Жанр: Электронное издание
CHONKIN
... что, если лошадь трудится в условиях нашей
системы, то и в человека она превратится, несомненно, в нашего же.
Автор заключал свою заметку опасениями, что его смелые в научном отношении мысли
могут быть превратно истолкованы консерваторами и бюрократами, и писал, что
именно поэтому он пока не может открыть своего имени широкой читающей публике.
Прочтя эту заметку, Ермолкин пришел в ярость. Он топал ногами и требовал ответа
на вопрос, кто посмел подсунуть ему эту дрянь. Выяснилось, что
дрянь подсунул все тот же Лившиц, вышедший как раз из запоя. Ермолкин призвал к
себе Лившица, накричал на него и пригрозил не только уволить, но и отдать под
суд за прогулы и опоздания. Потом, однако, сник и стал думать и решил, что эта
заметка не просто бред какого-то неизвестного графомана, а намек на то, что ему
не надо дожидаться, когда за ним, как за барином, приедут на "черном вороне" и
возьмут под белы руки, а пойти самому и во всем повиниться.
15
Ну, а теперь перейдем к лейтенанту Филиппову. Он никак не может избавиться от
Чонкина. Он все подготовил как нужно, оформил надлежащим образом и отправил в
военный трибунал дело Чонкина. И стал ждать, когда же этого проклятого Чонкина
заберут. А его не берут. И вот лейтенант звонит в этот самый военный трибунал.
Ему повезло.
- Полковник Добренький слушает, - отозвалась трубка.
Лейтенант ужасно рад. Как раз именно полковник Добренький, которого никогда не
бывает на месте, ему и нужен. А не бывает полковника на месте, потому что он
является председателем выездной тройки трибунала и всегда находится в
командировках. Лейтенант сжато излагает суть вопроса. Дело Чонкина производством
закончено и передано в распоряжение военного трибунала. Так нельзя ли забрать
туда и самого Чонкина? Потому что, находясь в тюрьме, он уклоняется от
заслуженного наказания и, более того, разлагающе влияет на местный контингент
заключенных.
- Все понял и разъясняю, - дребезжит трубка, - мы этого вашего Чонкина в
настоящий момент до себя взять не можем, местов нету. Гарнизонная гауптвахта -
под завязку. Кроме того, есть указание: дезертиров, самострельщиков, паникеров
и прочую мелочь судить показательно на местах, что будет иметь огромное
воспитательное значение для всего местного населения. Понйл, лейтенант?
- Понял, - отвечает лейтенант Филиппов. - А ждать вас когда же?
- А ждать нас не нужно. Таких Чонкиных по области вагон и маленькая тележка,
а тройка у нас одна. Когда очередь дойдет, тогда и приедем.
Лейтенант кладет трубку и думает: "Ну ладно, ну пусть. В конце концов не я буду
ждать, а Чонкин. А у меня и без Чонкина дел полно. Вон человек какой-то стоит,
ему тоже от меня что-то нужно. А что, собственно, за человек и как он здесь
очутился?"
Лейтенант очнулся, вздрогнул, посмотрел на человека, стоявшего в позе просителя
у дверей.
- Вы по какому вопросу? - спросил лейтенант.
- Вы меня? - спросил человек и ткнул себя пальцем в грудь.
- Ну а кого же? Здесь, по-моему, кроме нас двоих, никого нету.
- Да-да, - печально согласился человек и приблизился к лейтенанту. - Я понимаю,
что вам все известно. Но прошу учесть, что я сам явился с повинной.
- О чем это вы? - спросил лейтенант устало.
- Я относительно мерина...
- Мерина? - лейтенант придвинул себе настольный календарь и записал слово
"Мерин" с большой буквы, думая, что это фамилия.
- Имя-отчество? - спросил он.
- Борис Евгеньевич.
- Так, - кивнул лейтенант, записывая. - И что же он сделал?
- Кто?
- Ну, этот ваш... - лейтенант сверился с записью, - Мерин Борис Евгеньевич.
- Вы меня не так поняли - Борис Евгеньевич это я. - И он опять ткнул себя
пальцем в грудь, словно объяснял глухонемому.
- Понятно, - сказал лейтенант, - и что же вам нужно, гражданин Мерин?
- Простите, - улыбнулся посетитель, - вы опять меня не так поняли.
Мерин - это всего лишь опечатка. Жуткая, нелепая, удивительно глупая опечатка.
Должно было быть "мерилом", но наборщик взял из кассы не ту букву. Ужасная
ошибка. Трагическое недоразумение. И вы понимаете, я всегда следил за всем
лично, но в этот день как раз пришла жена этого Чонкина... И вот в
результате такая ошибка... - Ермолкин схватился за голову и заскрежетал зубами.
Лейтенант нахмурился. Из всего сказанного посетителем он услышал только два
слова: "Чонкин" и "ошибка".
- Гражданин Мерин, - сказал он сурово. - Что вы мелете? Я вам первый и
последний раз советую понять и запомнить, что у нас ошибок вообще не бывает.
- Уверяю вас, вы ошибаетесь, - живо возразил Борис Евгеньевич, - я не мерин,
я...
- Я, я, я, - скорчив рожу, передразнил лейтенант, - я вижу, что вы не мерин, я
вижу, что вы осел.
Ермолкин изменился в лице.
- Как? Что? Что вы сказали? Как вы посмели меня, старого партийца... Да если
бы был жив Дзержинский... Он даже с идейными врагами не позволял...
- Ага, - поймал его на слове Филиппов, - значит, вы признаете, что вы
идейный враг?
- Что? - Ермолкин побледнел от несправедливой обиды. - Я - идейный враг? Да,
конечно, я понимаю, что совершил ошибку. Но я коммунист. Я член партии с
тысяча девятьсот двадцать... - Он пошевелил губами, но не вспомнил года. - Я
понимаю. - Он возбудился и замахал руками, как крыльями. - Вы
не хотите принять во внимание, что я явился с повинной. Но вам скрыть этот
факт никак не удастся. Я не допущу...
- Не допустишь? - Филиппов, выйдя совершенно из себя, послал Ермолкина к матери
и даже указал, к какой именно.
- Сопляк! - закричал Ермолкин, позабыв, где находится. - Сам иди туда, куда ты
меня посылаешь.
Он был несносен. Филиппов нажал кнопку, и на сцене появился сержант Клим
Свинцов. Свинцов сделал несколько энергичных движений, и Ермолкин с оторванным
воротником вновь оказался на свободе.
- Я этого дела так не оставлю, - сказал он, потирая ушибленное колено, и
отправился в областной город искать справедливости, то есть требовать, чтобы его
посадили, но отметили в деле, что он явился добровольно, а не приведен был под
белы руки.
Тут некоторые читатели могут спросить, а что же в это время, когда Ермолкин
справедливости добивался, газета "Большевистские темпы", выходила ли? А если
выходила, то кто ее
подписывал? Признаться, автор этим совершенно не интересовался и ничего
определенного по этому поводу сказать не может. О Ермолкине же известно, что в
областной город он попал, ночевал на вокзале, а утром следующего дня был первым
посетителем Романа Гавриловича Лужина.
Трудно себе представить, как это в нем сочеталось, но Ермолкин, с одной стороны,
верил в то, что органы наши состоят сплошь из кристально чистых людей, немного,
может, таинственных, с другой стороны, представлял себе областного начальника
чем-то вроде вурдалака с волчьей пастью и огромными волосатыми ручищами. Вместо
этого он увидел за широким столом не человека, а голову. Бритая голова с
большими ушами лежала подбородком на столе и смотрела на Ермолкина маленькими
глазами сквозь роговые очки с толстыми стеклами. Ермолкин растерялся и
остановился посреди кабинета. Голова качнулась в сторону, и вдруг маленький
человек, чуть ли не карлик, в военной форме появился из-за стола и на коротких
ножках, как на колесиках, быстро подкатился к Ермолкину.
- Борис Евгеньевич! - воскликнул человек и вцепился в руку Ермолкина двумя
своими. - Чудовищно рад. Видеть. У себя, - сказал он, как бы ставя после каждого
слова точку, и защелкал зубами, которые у него были большие, но нисколько не
походили на волчьи.
- Вы меня знаете, - не удивился, а отметил Ермолкин.
- Как же, как же, - сказал Лужин. - Было бы странно. Если бы не. - Он во весь
рот улыбнулся и опять защелкал зубами.
- Значит, вам все известно?
- Да. Разумеется. Все. Абсолютно.
- Я так и думал, - потряс головой Ермолкин. - Но прошу вас отметить, что я сам
явился с повинной.
- Да, - сказал Лужин. - Конечно. Отметим. Всенепременно. Где заявление ваше?
- Заявление? - растерялся Ермолкин. - Я. Собственно. Думал. Что.
Устно. - Он не заметил, как тут же заразился лужинской манерой говорить.
- Увы, - сказал Роман Гаврилович. - Мы Любим. Чтобы все. На бумаге. Поэтому. Я
вас прошу. - Он схватил Ермолкина за локоть и повел к выходу. - Там. Девушка.
Секретарь. Возьмите. У нее. Лист бумаги и изложите все коротко, но подробно. Как
сказал пролетарский великий. Человеческих душ инженер. Чтоб словам было тесно, а
мыслям... Как?
- Просторно, - подсказал Ермолкин.
- Вот именно, - засмеялся и защелкал зубами Лужин. - Просторно чтоб было. А
потом заходите. А пока. Извините. Дела. Чудовищно занят. - И,
распахнув перед Ермолкиным тяжелую дверь, сделал ручкой. - Прошу.
Ошеломленный Ермолкин вышел в приемную. Тут нос к носу столкнулся он с женщиной
деревенского вида и в ней сразу узнал ту самую посетительницу, после визита
которой и начались у него все неприятности. "Вот оно что! - поразился Ермолкин.
- Значит, все было подстроено. Как тонко! И как хитро!"
- Здравствуйте, - улыбнулся ей Ермолкин. - Вы меня помните?
- Помню, - сказала Нюра, насупившись.
Она поняла, что этот убийца маленьких детей пришел сюда не случайно. Очевидно,
он уже предупредил о ее появлении. Она даже попятилась к дверям, но тут из
своего кабинета выглянул Лужин и, увидев Нюру, спросил:
- Вы ко мне?
- К вам, - ответила Нюра.
- Войдите.
И Нюра вслед за Лужиным скрылась за дверью. Ермолкин долго смотрел на дверь,
затем, опомнившись, подошел к секретарше, грудастой женщине в форме с двумя
треугольниками в петлицах и со значком "Ворошиловский стрелок". Ермолкин
попросил у нее бумаги, сел к стоявшему в дальнем углу столу для посетителей,
вынул из кармана самописку, потряс ею, пока чернила не брызнули на пол, и так
начал свое печальное повествование:
"С большим трудовым подъемом встретили труженики нашего района..." - Тут
Ермолкин остановился. "Что я пишу? - подумал он. - С каким
трудовым? Какие труженики? Что встретили?"
За долгие годы службы в печати все свои статьи, заметки, передовые и фельетоны
начинал он этой фразой и никогда не ошибался. И всегда фраза эта была к месту,
от нее легко было переходить к развитию основной мысли, но в данном случае...
Старый газетный волк, шевеля толстыми, как лепешки, губами, смотрел он на
начальную строку и постепенно сознавал, что он, умеющий писать что угодно на
любую заданную тему - о трудовом почине, о соцсоревновании, о стрижке овец и
идеологическом единоборстве, - совершенно не находит никаких слов для описания
действительного происшествия, свидетелем, или участником, или, точнее,
виновником которого ему довелось быть.
Зачеркнув написанное, Ермолкин стал обдумывать новое начало, когда в коридоре
послышался приближающийся грохот сапог и в приемную вошли три человека - двое
военных и между ними один штатский в темно-синем костюме.
- Роман Гаврилович у себя? - спросил один из военных у секретарши.
- Он занят, - сказала она.
- Подождем.
Они сели на стулья вдоль стены - штатский посредине, а военные по бокам. Военные
застыли с неподвижными лицами, штатский же, наоборот, проявлял ко всему, что он
здесь видел, живейшее любопытство. Он с интересом разглядывал приемную,
секретаршу и Ермолкина. Ермолкин в свою очередь тоже исподтишка поглядывал на
штатского. Это был высокий, средних лет человек начальственного вида. Держался
он так, словно хотел показать, что попал сюда случайно, по недоразумению,
которое вот-вот разъяснится, и те, кто привел его сюда, будут строго наказаны.
Следует отметить, что Ермолкин и Нюра попали к подполковнику Лужину в самое
неподходящее, а может, наоборот, в самое подходящее время - Лужину было в общемто
не до них. Только что из Центра поступила депеша, смысла которой Лужин не мог
понять даже после расшифровки.
"Рамзай, - говорилось в депеше, - ссылаясь на сведения, полученные от немецкого
посла Отто, сообщает из Токио, что в районе Долгова приступил к активным
действиям личный агент адмирала Ка-нариса2 по кличке Курт, прежде
законсервированный3. Судя по косвенным показателям, имеет доступ к секретам
государственной важности. Уточняющих данных пока не имеется.
Учитывая стратегическое положение Долгова и тот вред, который может быть нанесен
в результате утечки важнейшей информации, тов. Лаврентьев4 приказал принять все
необходимые меры и в семидневный срок выявить и обезвредить шпиона.
Ответственность за исполнение приказа возложена на вас лично".
Лужин был ошарашен.
На подведомственной ему территории и раньше попадались шпионы, но всех их либо
придумывал сам Лужин, либо его подчиненные. Можно было предположить, что этого
Курта выдумали там, в Центре, но ведь не спросишь, выдумали они его или он
настоящий. Несведущему человеку может показаться: какая разница? А разница
существенная. Потому что выдуманного Курта можно найти в две минуты: хватай
любого, назови его Куртом и - в кутузку. А если он настоящий... Вот с настоящим
работать было труднее. Опыта не хватало.
Лужин много раз перечитывал шифровку, вдумывался в каждое слово, но ничего
понять не мог. Кто такой этот Рамзай5 и почему он сообщает из Токио? Как можно
отдавать такие приказы, не имея хотя бы приблизительных данных, что это за Курт?
Ну ладно, допустим, неизвестны фамилия, место жительства или работы, но должны
же быть хоть какие приметы. Рост, возраст, цвет волос
или глаз, к каким именно секретам имеет доступ.
1 Рамзай - судя по уточненным данным, кличка известного советского
разведчика Рихарда Зорге. (Все примеч. автора.)
2 Каиарис - шеф абвера (немецкой военной разведки).
3 Законсервированный - очевидно, специальный термин. Трудно предположить, чтобы
личный агент адмирала Канариса был законсервирован в буквальном смысле, то есть
запечатан в жестяную банку. Впрочем, некоторые агенты, я слышал, бывают
весьма неприхотливы.
4 Тов. Лаврентьев - кличка Л.П.Берии.
5 Имя Рихарда Зорге в то время было известно весьма узкому кругу лиц, в число
которых Лужин, видимо, не входил.
Как всякий человек на своем месте, как подчиненные его самого, Лужин ругал
высшее начальство, считая, что там сидят дураки, бюрократы, самодуры, которые
отдают приказы, совершенно не считаясь с их практической выполнимостью. Однако
по виду Лужина трудно было догадаться, что он чем-нибудь озабочен. Нюру, во
всяком случае, он встретил так же приветливо, как и Ермолкина. Он усадил ее в
мягкое кресло, а сам, болтая ногами, забрался в другое. Сел, сложил руки на
груди и улыбнулся:
- Готов слушать вас с чудовищным интересом. Нюра, не ожидавшая такого
ласкового приема,
растерялась и сказала:
- Я беременная.
- Что вы говорите? - Лужин хлопнул в ладоши. - Надо же! - Скатившись с кресла,
он подбежал к Нюре и стал трясти ее руку. - Поздравляю. От души. Всей. Как
говорится. - Вернулся в кресло. - И куда же вы хотите его определить?
- Кого? - не поняла Нюра.
- Его. - Лужин показал на ее живот. - Ребенка надо устроить. А отдайте его
нам, а? Мы из него сделаем. Человека. Настоящего. А впрочем, это я так, - Лужин
защелкал зубами, - шучу. Да.
Нюра смущенно потупилась и улыбнулась.
Помолчали. Лужин спросил Нюру, может ли он ей чем-нибудь помочь. Она заплакала и
стала объяснять, что у нее мужика посадили, она за него хлопочет, ей везде
отказывают, как посторонней, а она не посторонняя, потому что она с ним жила.
Лужин попросил рассказать все по порядку, и она, видя, что ему это действительно
интересно, стала рассказывать. Как прилетели оба самолета, как появился Чонкин,
как они познакомились, как стали жить вместе. Рассказала, как он все время
рвался на фронт, а его не брали, как напали на него какие-то люди и он вынужден
был защищать свой пост. И вот теперь за то, что действовал он строго по уставу,
его же забрали, а ее гоняют от одного начальника к другому, а правды нигде не
добьешься. Свиданья не дали, передачи не принимают и везде говорят: посторонняя.
Лужин слушал внимательно. Иногда спрыгивал с кресла и начинал в волнении бегать
по кабинету, потом опять возвращался на место и опять слушал. А когда Нюра
кончила рассказывать, он подошел к ней, погладил ее по голове и с чувством
сказал:
- Бедная женщина!
Нюра посмотрела на Лужина, подалась вперед, уткнулась головой ему в плечо и
разревелась. Много ей за последнее время приходилось плакать, но так она еще не
рыдала. Она пыталась остановиться, но не могла.
Лужин гладил ее по голове и бормотал:
- Бедная! Сколько пришлось пережить! Ну ничего. Ничего. Ничего. Ну.
Потом она успокоилась, а он опять забегал по кабинету, потирал руки и щелкал
зубами.
- Безобразие! - восклицал он и щелкал зубами. - Сколько еще на свете людей
бездушных. Бюрократы и формалисты. Сколько с ними ни боремся, а они... Ну
ничего. Мы... - Он подбежал к Нюре и ткнул себя пальцем в грудь. - Вам
поможем. Да. Мы. Поможем.
Тут он забормотал какие-то слова, из которых Нюра поняла, что он, Лужин,
приложит все усилия и что, если не удастся вернуть Чонкина:
- Мы. Вам. Подберем. Кого-то. Другого. Еще лучше. Мы. Вам. Поможем. Но и
вы. Нам. Помогите. Прошу. Очень! - Лужин закрыл глаза и приложил руку к груди.
Нюра не поняла, как и кого могут ей подобрать вместо Чонкина, она хотела
сказать, что никого лучше ей не надо, что Чонкина ей вполне достаточно. Но Лужин
своей просьбой о помощи сбил ее с толку, и она сказала, что конечно, что если
она может...
- Можете, - перебил Лужин. - Вы в Красном живете?
- В Красном, - кивнула Нюра.
- Ну как там? Как народ? Какие настроения преобладают?
Нюра посмотрела на него вопросительно.
- Не поняли? - улыбнулся Лужин. - Я, помоему. Говорю. Ясно вполне. Я спрашиваю:
в вашей деревне у людей какой настроение? Грустное?
Нюре вопрос не понравился. Она стала выгораживать своих односельчан, уверяя, что
настроение у всех, напротив, весьма хорошее.
- Хорошее? - обрадовался Лужин и отпрыгнул от Нюры.
- Хорошее, - подтвердила Нюра.
- Чудовищно любопытно. Война идет. Люди гибнут. А у них хорошее. Отчего же?
Может, ждут? Немцев? - он подмигнул Нюре и улыбнулся.
- Нет.! - Нюра испугалась, что сказала что-то не то. - Немцев не ждут.
- А кого ждут?
- Никого не ждут.
- А откуда же настроение такое хорошее?
Нюра решила тут же исправить ошибку и сказала, что она не совсем правильно
выразилась и что настроение у людей иногда бывает хорошее, но чаще совсем
плохое.
- Плохое? - переспросил Лужин. - Подавленное? Не верят в победу нашу?
- Верят! Верят! - сказала Нюра поспешно.
- Но настроение плохое?
- Оно не плохое, - сказала Нюра и поняла, что запуталась.
- А какое же? - спросил Лужин.
- Не знаю, - сказала Нюра.
- Ну вот, - помрачнел Лужин. - Видите. Я к вам всей душой. Хотел помочь. Я
откровенно. А вы не откровенно. То хорошее. То плохое. То не знаете. Значит,
помочь нам не хотите?
- Почему же? - сказала Нюра, насупясь.
- Почему, я не знаю. Я вижу, что не хотите. Нам, конечно, и так известно
все, но мне от вас услышать хотелось. Чем люди живут? Что говорят? Некоторые
неправильно думают. Хотелось бы их вовремя выявить, поправить и удержать. Они
потом. Сами. Спасибо скажут. Между прочим, что говорит ваш председатель?
- Наш председатель? - переспросила Нюра. - Об чем?
- Ну вообще.
- Вообще?
- Вообще.
- Матюкается, - сказала Нюра.
- Матюкается? - оживился Лужин. - И как именно? Нет, я не к тому, чтобы вы
повторяли, я спрашиваю: Матюкается с акцентом политическим или так просто?
- Просто так, - сказала Нюра.
- Хм! - ответами ее Лужин явно был недоволен. Казалось, он не только не верил,
но и не хотел верить, что в деревне Красное все обстоит столь благополучно.
- Ну что же. - Заложив руки за спину, он прошелся по кабинету. - Вы всетаки.
Откровенно со мной не хотите. Ну что ж. Мил насильно. Не будешь. Как
говорится. Мы вам помочь. А вы нам не хотите. Да. А между прочим, Курта случайно
не знаете, а?
- Кур-то? - удивилась Нюра.
- Ну да, Курта.
- Да кто ж кур-то не знает? - Нюра пожала плечами. - Да как же это можно в
деревне без кур-то?
- Нельзя? - быстро переспросил Лужин. - Да. Конечно. В деревне без Курта.
Никак. Нельзя. Невозможно. - Он придвинул к себе настольный календарь и взял
ручку. - Как фамилия?
- Беляшова, - сообщила Нюра охотно.
- Беля... Нет. Не это. Мне нужна фамилия не ваша, а Курта. Что? - насупился
Лужин. - И это не хотите сказать?
Нюра посмотрела на Лужина, не понимая. Губы ее дрожали, на глазах опять
появились слезы.
- Не понимаю, - сказала она медленно. - Какие же могут быть у кур фамилии?
- У кур? - переспросил Лужин. - Что? У кур? А? - Он вдруг все понял и, спрыгнув
на пол, затопал ногами. - Вон! Вон отсюда.
Нюра тоже поднялась и отступила, оглядываясь.
- Вон! - кричал Лужин, толкая ее в спину. - Вон, мерзавка!
- Так а насчет Чонкина как же? - спросила она, упираясь.
- Вон! - пыхтел Лужин, толкая. - Вон! Я тебе покажу Чонкина! Хочешь быть женой,
будешь! Это мы можем. Это мы устроим. Всенепременно.
Вытолкав Нюру, он вернулся к столу, промокнул платочком пот и отдышался. Нажал
кнопку звонка. Вошла секретарша.
- Вот что, - сказал он ей, - дело этого Чонкина меня смущает чудовищно. Почему
этот дезертир оказал сопротивление такое упорное? Тут что-то не так. И еще
какой-то Курт. Запросите Филиппова, не связан ли этот Чонкин с каким-нибудь
Куртом. Пошлите шифровку по месту прежнего жительства Чонкина. Пусть соберут
данные. Кто такой? Чем занимался до армии? Все. Кто там еще ко мне? Зовите!
Ермолкин еще писал свои показания, когда из кабинета Лужина выскочила Нюра, вся
красная и в слезах.
Ермолкин подумал, что сейчас позовут и его, и заторопился. Но раздался звонок,
секретарша, расправив гимнастерку, вошла к Лужину. Вернувшись, сказала одному из
военных:
- Роман Гаврилович ждет.
Военные вскочили, подняли штатского, и все трое скрылись за дверью кабинета.
Пробыли они там минуты две-три, вдруг из-за двери донесся нечеловеческий вопль,
и тут же дверь распахнулась и те же военные повели своего штатского через
приемную, но был он совсем не похож на того самоуверенного человека, который
совсем недавно пересек порог лужинского кабинета. Он был уже без пиджака, в
нижней, разорванной на спине рубахе, он шел, низко наклонив голову и вяло
перебирая полусогнутыми ногами, а военные держали его с двух сторон, чтобы не
упал.
Затем появился Лужин. Без улыбки, но возбужденный, следом за посетителями
выскочил он в коридор, и оттуда Ермолкин услышал его громкий голос:
- Ведите его вниз и там поговорите. Постарайтесь его убедить!
Лужин вернулся, побежал к своему кабинету, но у порога обернулся, увидев
Ермолкина:
- Ну как у вас? Все готово?
- Почти, - сказал Ермолкин, переживая разнообразные чувства. - Я сейчас. Еще немного.
- Чудовищно сожалею, - улыбнулся Лужин. - Но времени нет. Совершенно. Давайте
что есть.
Он побежал впереди Ермолкина по кабинету. Изящным движением ноги зашвырнул
валявшийся на полу темно-синий пиджак, сел за свой стол, и голова его во все
зубы улыбнулась Ермолкину.
- Прошу. - И маленькая ручка перекинулась
через стол.
Дрожа от страха, Ермолкин протянул написанное.
- Так, - сказал Роман Гаврилович, поднеся бумагу к глазам. - "С большим
трудовым подъемом встретили..." Это статья?
- Нет, - потупился Ермолкин. - Это мои признания.
- Оригинально, - поощрил Лужин. - Очень даже. Но как-то. Все же. Издалека.
- Я ведь все-таки журналист, - скромно улыбнулся Ермолкин.
- А-а, ну да. Понятно. Свой стиль. Очень неповторимый. Вообще-то говоря, другие
у нас пишут проще. Некоторые прямо начинают: я, такой и сякой, сделал то-то и
то-то. Но обычно. Это. Не журналисты. Впрочем. Попадаются и... Ну что ж, -
сказал он, выдвигая ящик стола и кладя в него сочинение Ермолкина. - Почитаем.
С удовольствием. Превеликим. Чудовищное наслаждение заранее предвкушаю.
Он задвинул ящик и улыбнулся Ермолкину.
- А скажите, пожалуйста, - волнуясь, спросил Ермолкин, - что мне за это будет?
- За что? - переспросил Лужин. Он понятия не имел, за что "за это". - Ну
вообще меру наказания определяем не мы, а суд. Однако. Если. Иметь в виду.
Законы времени военного...
- Но я прошу учесть, что я с повинной, - поспешно перебил Ермолкин.
- Ах, да, - спохватился Лужин. - Чуть было не упустил. Значит, так. Если
учесть, что, с одной стороны. Действуют законы военного. А с другой стороны, тот
факт, что вы явились сами, а не то, что мы вас разыскивали, то... учтите, я за
суд решать не берусь... это мое частное мнение... но я думаю. Так лет. Может
быть, десять.
— Десять лет! - в ужасе закричал Ермолкин. - я же это сделал не нарочно!
- Именно это вас и спасет, - объяснил Лужин, -
если бы вы сделали это нарочно, мы бы вас расстреляли.
У Ермолкина голова пошла кругом. Он обмяк. Он закрыл лицо руками. И так сидел
очень долго. Отнял руки от лица и опять увидел перед собой доброжелательное лицо
Лужина.
- У вас еще есть вопросы? - спросил Лужин любезно.
- Нет, нет, у меня все.
- Так, а чего же вы, собственно, ждете?
- Да я жду... ну, когда меня... это самое... уведут, - нашел нужное слово
Ермолкин.
- А-а, - кивнул Лужин, - понятно. Чудовищно огорчен. Но пока. Не можем. Никак.
Так что езжайте к себе. Работайте. Пишите про трудовой подъем. И
ждите. За нами не пропадет. Как только понадобитесь, так я за вами
сразу кого-нибудь подошлю. А пока всего хорошего. Впрочем, одну минуточку.
Вас случайно Куртом? Не звали никогда? Нет?
- Меня? Куртом? - Ермолкин пожевал губами. -
Ваш этот... назвал меня мерином. А Куртом...
- Нет? - спросил Лужин.
- Нет.
- Очень жаль, - улыбнулся Лужин. - Позвольте ваш пропуск. Я подпишу.
Говорят, потом в компании своих друзей Лужин рассказывал о несчастном редакторе
и ужасно смеялся. Говорят, что он собирался как-нибудь на досуге почитать
написанное Ермолкиным, но то забывал, то руки не доходили, а потом, при
отступлении наших войск, часть архива была уничтожена, а вместе с ней и рукопись
Ермолкина. Чудовищно жаль.
...Поділитися у соцмережах
