Жанр: Электронное издание
CHONKIN
... слезами, впадая в отчаяние, Нюра шла все дальше и дальше и, попав
однажды в редакцию газеты "Большевистские темпы", постучалась в дверь, где
висела табличка "Ответственный редактор т. Ермолкин Б.Е.".
Борис Евгеньевич Ермолкин был замечательный в своем роде человек. Это был старый
газетный волк, как он сам себя с гордостью называл. Но не из тех волков,
которые, высунув язык, гоняются за свежими новостями. Нет, от новостей он как
раз всегда шарахался в панике. И если в городе или районе случалось что-нибудь
достойное внимания, то есть действительно какая-нибудь новость, Ермолкин делал
все, чтобы именно она никак не попала на страницы его газеты. Бывало, читая гденибудь,
что даже какая-то буржуазная газета не могла скрыть чего-то, Ермолкии
только руками разводил. Да что ж это в буржуазной газете редактор такой, если
чего-то скрыть не может.
Ничем не примечательный с виду человек, обладал Ермолкин испепеляющей страстью -
любую статью или заметку выправить от начала до конца так, чтобы читать ее было
совсем невозможно. С утра до позднего вечера, не замечая ни дождя, ни солнца, ни
времени суток, ни смены времен года, не зная радости любви или выпивки, забыв о
собственной семье, проводил он время в своем кабинете за чтением верстки. Ему
приносили эти сырые листы, шершавые от вдавленного в них шрифта с кривыми
строками. Эти листы и в руки-то взять было б противно, а он вцеплялся в них, как
наркоман, дрожа от нетерпения, расстилал на столе, и начиналось
священнодействие.
Нацелив на верстку острый свой карандаш, Ермолкин пристально вглядывался в
напечатанные слова и ястребом кидался, если попадалось среди них хоть одно
живое. Все обыкновенные слова казались ему недостойными нашей необыкновенной
эпохи, и он тут же выправлял слово "дом" на "здание" или "строение",
"красноармеец" на "красный воин". Не было у него в газете ни крестьян, ни
лошадей, ни верблюдов, а были труженики полей, конское поголовье и корабли
пустыни. Люди, упомянутые в газете, не говорили, а заявляли, не спрашивали,
а обращали свой вопрос.
Немецких летчиков Ермолкин называл фашистскими стервятниками, советских летчиков
- сталинскими соколами, а небо - воздушным бассейном или пятым океаном. Особое
место занимало у него в словаре слово "золото". Золотом называлось все, что
возможно. Уголь и нефть - черное золото. Хлопок - белое золото. Газ - голубое
золото. Говорят, однажды ему попала заметка о старателях, добытчиках золота, он
вернул заметку ответственному секретарю с вопросом, какое именно золото имеется
в виду. Тот ответил - обыкновенное. Так потом и было написано в газете:
добытчики золота обыкновенного.
Глядя на Ермолкина, трудно было поверить, что родила его обыкновенная женщина, и
что пела ему на русском языке колыбельные песни, и что слышал он своими ушами
уличные голоса, и что читал он хоть когда-нибудь Пушкина, Гоголя или Толстого.
Глядя на Ермолкина, казалось, что родила его типографская машина и завертывала
вместо пеленок вот в эти самые гранки и верстки, и, как в эту серую бумагу,
навсегда впечатались в его сознание и в каждую его клетку несъедобные и мертвые
слова.
Вот к этому удивительному человеку и попала Нюра однажды. Постучав в дверь и
услышав "войдите", застала она в кабинете самого редактора, иссохшего на своей
работе, и другого, полного, но подвижного и резкого в движениях. Этот другой был
некто Константин Цыпин, называвший себя фенологом. Этот фенолог бегал из угла в
угол по кабинету и заламывал руки.
- Борис Евгеньевич, - взывал он к редактору. - Я вас очень прошу, не правьте
мою заметку, ведь она такая маленькая.
- Ишь чего захотел, - ответил редактор, помешивая ложечкой остывший в стакане
чай, - как не править, когда вы пишете: "Наступила пора бабьего лета". У нас, в
нашем обществе баб нет. У нас женщины, труженицы, они стоят у станков, они
водят трактора и комбайны, они заменили своих мужей, ушедших на фронт, а вы
их оскорбительно называете бабами.
- Я не их, а лето называю бабьим, так говорят в народе.
- Если все слова, что в народе говорят, да в газету... - редактор покачал
облысевшей своей головой.
- Но ведь не писать женское лето, - сказал фенолог.
- Именно женское.
- А может быть, дамское?
- Нет, дамское нам не подходит. А женское - в самый раз.
- Борис Евгеньевич, - завопил фенолог, - вы меня убиваете. Спросите у любого
человека, хотя бы у этой посетительницы... Девушка, - обратился он к Нюре, - вы
вот, я вижу, из народа. У вас такое время, когда осень и когда тепло, когда
солнышко светит, как называется?
- Кто как хочет, так и называет, - сказала Нюра уклончиво. Ей не хотелось
идти против редактора.
- Вот видите, - оживился редактор. - А у нас газета. Мы не можем называть кто
как хочет. Вы по какому делу? - благосклонно спросил он у Нюры.
- Да я насчет мужика свово, насчет Чонкина.
Услышав эту фамилию, редактор отодвинул в сторону стакан с чаем, выпрямился и
одеревеневшими губами сказал:
- Слушаю вас.
Фенолог Цыпин тут же исчез, словно его и не было.
- Слушаю вас, - повторил редактор.
- Так я вот насчет того же, что как же мне быть, - сказала Нюра,
приближаясь к столу. - Чонкин-то мой мужик, а прокурор говорит, отказаться
надо.
- Ну, раз прокурор говорит, значит, так и надо сделать, - сказал Ермолкин.
- Как же, - сказала Нюра, покачав головой, - я ведь беременная.
- Беременная? - удивился Ермолкин. - Это меняет дело. Подождите, я должен
подумать.
Он обхватил голову двумя руками, закрыл глаза, и похоже было, что действительно
погрузился в глубокое размышление. Нюра смотрела на него с интересом, к которому
примешивался и испуг, и уважение. Так, обхватив голову руками, Ермолкин
просидел, может быть, несколько секунд, но Нюрё! показалось, что счет шел на
минуты. Ермолкин вдруг тряхнул головой и, как бы приходя в себя, долго смотрел
на Нюру. Достал из ящика чистый лист бумаги, подсунул Нюре и сказал тихо:
- Вот здесь внизу распишитесь.
- Зачем? - поинтересовалась Нюра,
- Мы здесь напишем заметку от вашего имени, нужна ваша подпись.
- Какую еще заметку? - насторожилась Нюра.
- Мы напишем, что вы как будущая мать от себя и от имени вашего ребенка
решительно отмежевываетесь от так называемого Чонкина и заверяете, что будущего
сына своего или дочь воспитаете истинным патриотом, преданным идеалам
партии Ленина-Сталина.
- Вона чего, - сникла Нюра. - Везде одно и то же.
- А что вам не нравится? - искренне спросил Ермолкин. - Это же все делается для
вашего блага. Неужели вам хочется, чтобы ваш будущий ребенок носил фамилию
преступника, всю жизнь носил на себе это несмываемое пятно?
- Ладно, пойду, - сказала Нюра, поднимаясь.
- Ну, как знаете. Люди для вас стараются, хотят сделать, как лучше, а вы... Вы
знаете, может быть, вам ваше упрямство кажется правильным, может ; быть, вы даже
хотите выглядеть в глазах людей этакой героиней, но я считаю, что поведение ваше
продиктовано трусостью и только ею. Если бы вы действительно были искренни, вы
бы сказали: "Да, я ошиблась". Вы бы отреклись от этого Чонкина и заклеймили его
навсегда позором. Я понимаю, такое решение трудно принять, но если вы настожцая
советская женщина, вы должны выбрать, кто вам дороже - Чонкин или советская
власть.
Нюра смотрела не него полными слез глазами. Она не знала, почему обязательно
выбирать, почему в крайнем случае нельзя совместить то и другое.
- Да, - помолчав, грустно сказал Ермолкин, - вы, я вижу, и в самом деле
упорствуете. Мне это, честно говоря, не очень понятно. Может быть, у меня, с
вашей точки зрения, несколько устарелые взгляды, но я ко всему отношусь иначе. -
Он встал из-за стола и - руки в брюки - прошелся по комнате. -
- Вот у меня есть сын, - продолжал он на более нервной ноте. - Он маленький. Ему
всего лишь три с половиной года. Я его очень люблю. Но если партия прикажет мне
зарезать его, я не спрошу за что. Я - он посмотрел на Нюру, и взгляд его как
бы остекленел. - Я...
- Мама! - не своим голосом завопила Нюра и кинулась вон из кабинета. Почти до
самого Красного она бежала бегом, не оглядываясь. Почти до самого Красного ей
казалось, что за ней с ножом в зубах гонится редактор Ермолкин.
12
Почему-то встреча с Нюрой подействовала на Ер-молкина странным образом. Может
быть, потому, что вспомнил о сыне. Такой белокурый, с большим лбом мальчик,
похожий на маленького Володю Ульянова. Вот ведь все люди как-то заботятся о
своей семье, чего-то друг о друге хлопочут, а он все о работе, все о работе,
сидит здесь день и ночь, пожелтел от табачного дыма, а когда был последний раз
дома - напрягся, вспомнить не мог. Нет, хватит, сказал он себе самому, пора
подумать и о семье. Сегодня он решил уйти с работы раньше обычного, то есть не
просто раньше на час или два, а уйти по окончании рабочего дня, как все простые
служащие. В конце концов, сформулировал он свою мысль, я человек и имею право на
отдых и на личную жизнь.
Все же перед уходом он еще раз просмотрел оттиск газеты, который ему принесли
для окончательной проверки.
Начал, как обычно, с передовой. В передовой его всегда интересовали не тема, не13
Выбравшись из толпы, Ермолкин сразу прибавил шагу. Девица отстала. Но в ушах его
все еще звучал ее визгливый голос: "Коммунист ср..." Нет, он даже мысленно не
мог прибавить к этому, по существу, священному слову, такого неподходящего и
кощунственного даже эпитета. "Какой ужас, - думал Ермолкин. - Откуда взялись эти
люди? И куда смотрят власти? А этот старик с его дурацким предсказанием?
Остерегайтесь лошадей... Какая несусветная чушь!"
Размышляя так, он не заметил по дороге ни деревянных мостков, ни плетня, ни
голубой скамейки, но все же каким-то образом очутился перед своим домом и сразу
узнал его. "Как же я его нашел? - удивился Ермолкин и сам же себе ответил: -
Так, вероятно, лошадь находит дорогу домой. Идет, ни о чем не думая, и ноги сами
ее приводят к месту. Тьфу! - в сердцах сплюнул Ермолкин. - Дались мне эти
лошади".
Войдя в дом, увидел он сидевшую за столом, покрытым цветастой скатертью,
немолодую, изможденного вида женщину в темном ситцевом платье. Отставив в
сторону чашку с чаем, женщина смотрела на вошедшего удивленно и растерянно.
Женщина эта была похожа на жену Ермолкина, но она была значительно старше, чем
он предполагал. Он даже подумал, что, может быть, это вовсе и не жена, а теща
приехала из Сибири, но женщина кинулась к Ермол-кину, вскрикнула "Ббрис!" (он
вспомнил, что именно она, его жена, всегда произносила его имя с ударением на
первом слоге) и повисла на шее, как тещи обычно не виснут. Уткнувшись в его
грудь лицом, она плакала и бормотала что-то невнятное, из чего он понял, что она
упрекает его в слишком долгом отсутствии.
- Ну-ну, - успокаивал он, похлопывая ее по
костлявой спине, - ты же знаешь, у меня было в последнее время много работы.
- Последнее время, - всхлипывала она, - последнее время, за это время я могла
умереть.
- Ну зачем же уж так? - Мягко отстранив жену, он заглянул в соседнюю комнату,
которая была, как ему помнилось, детской. Но ничего детского, то есть ни
кроватки, ни игрушек, ни самого ребенка, он не увидел. Борис Евгеньевич
обернулся к жене.
- А где же наш... - пытаясь вспомнить имя сына, он пожевал губами, - а где
же наш... карапуз?
Жена утерла слезы воротником платья, посмотрела на Бориса Евгеньевича долгим
испытующим взглядом и вдруг, догадавшись о чем-то, спросила:
- А как ты думаешь, сколько лет нашему карапузу?
- Три с половиной, - сказал Ермолкин, но тут же засомневался. - Разве нет?
- Нашего карапуза, - медленно проговорила жена, - вчера... - она сделала
глотательное движение, - ...взяли на фронт. - И снова заплакала.
- Ерунда какая-то, - пробормотал Ермолкин. - Таких маленьких в армию...
Он хотел сказать, что таких маленьких в армию не берут, но спохватился, стал
считать и высчитал, что сын его родился в год смерти Ленина, почему и получил
имя Ленж, что означало Ленин Жив (дома его звали ласково Ленжик). Значит, сейчас
Ленжи-ку... Ермолкин отнял от сорока одного двадцать четыре... Семнадцать... Да,
семнадцать лет...
Да как же это так получилось? Ермолкин машинально сунул руку в карман и нащупал
что-то липкое. Он это липкое вынул. Два купленных им на рынке леденцовых петушка
слиплись с глиняным петушком. Ермолкин бросил их к печке. Но откуда он взял, что
Ленжику три с половиной? Именно столько было ему, когда они приехали в Долгов и
когда Борис Евгеньевич занял пост ответственного редактора "Большевистских
темпов". Тогда он был и редактором, и корректором, и наборщиком. А потом
организация типографии, работа с селькорами, коллективизация и прочие интересные
события. И надо было держать ухо востро, чтобы не допустить политической ошибки.
Ермолкин все больше и больше времени проводил в редакции, сидел за столом, курил
дешевые папиросы, пил чай
вприкуску и водил своим бдительным карандашиком по корявым строчкам, превращая
верблюдов в корабли пустыни, а леса - в лесные массивы или в зеленое золото.
Поначалу он приходил домой поздно ночью или даже перед рассветом с блудливым
видом, словно от любовницы, и уходил поздно, когда жена была уже на работе, а
сын - в детском саду. Но приходы его становились все более символическими, все
чаще ночевал он прямо в кабинете, скрючившись на неуютном кожаном диване, чтобы
утром, наспех промыв глаза, снова засесть за обычное свое занятие, которое
постепенно из обязанностей превратилось в неуемную страсть. Теперь казалось,
оторви его от этой шершавой бумаги, от этих неровно, как кривые зубы,
составленных букв, он затосковал бы, как тоскуют по любимой женщине и по Родине
или по чему-нибудь еще столь же возвышенному и умер бы от этой безысходной
тоски. Конечно, если б его спросить, он сказал бы, и, наверное, искренне, что
служит Отечеству, Сталину или партии, но на самом деле служил он вот этой самой
своей мелкой страсти калечить и уродовать слова до неузнаваемости, а также
выискивать и предугадывать возможные политические ошибки.
Сейчас в душе Ермолкина что-то перевернулось, и он, может быть, впервые
забеспокоился: на что потрачено четырнадцать лет единственной и неповторимой его
жизни на этой земле? Нет, сказал он самому себе, так дальше продолжаться не
может, работа работой, служение высоким идеалам тоже дело хорошее, но надо же
хоть немножко времени оставить и для себя.
- Вот что, милая... - обратился он к жене.
- Меня зовут Катя, - сказала она.
- Да, конечно, я помню, - слукавил Ермолкин. - Вот что, милая Катя, я полагаю,
что нам надо переменить образ жизни. Я слишком заработался. Давай сегодня же
что-нибудь предпримем.
- Что предпримем? - спросила Катя.
- Ну как вообще люди проводят свободное время?
- Как? Ну, например, в кино ходят, - сказала она с готовностью.
- В кино? - оживился Ермолкин. - Хорошо, Идем в кино.
В Доме культуры железнодорожников было душно. Было много военных и
эвакуированных. Показывали лучший фильм всех времен и народов - "Броненосец
"Потемкин"". Лента была старая, шипела и рвалась. Показывали одним аппаратом,
после каждой части включали свет. После третьей части появились две контролерши
и стали проверять билеты. После четвертой части Ермолкин заснул - сказалась
многолетняя усталость. Время от времени он просыпался и таращил глаза на экран,
на котором кого-то бросали за борт. Засыпал и опять просыпался, и опять кого-то
бросали за борт.
Потом уже дома, в постели, он опять засыпал и просыпался и слушал бесконечный
рассказ жены, как она жила все эти годы, как растила Ленжика, как у него
прорезались первые зубки, как он болел корью и скарлатиной, как пошел в первый
класс и принес первые отметки, как вступил в пионеры и в комсомол. И, вновь
засыпая, Ермолкин думал, как хорошо, что он у себя дома и лежит не один, а с
женой и не на голом диване, а на пуховой перине, на хрустящей от крахмала
простыне. И он благодарно думал о жене, что она его за эти годы не бросила, и
благодарно думал о себе, что он вовремя опомнился и вернулся к-ней.
Но долгая привычка спать на казенном диване не прошла даром, и утром Ермолкин,
открыв глаза, долго не мог понять, где находится и кто лежит рядом с ним. Потом
вспомнил все и улыбнулся.
Позже он встал, надел полосатую пижаму (с вечера приготовленная женой, она
висела на спинке стула), шлепанцы, пошел к почтовому ящику и вынул из него все
газеты, на которые был подписан, в том числе и свои родные "Большевистские
темпы".
Собственно говоря, он начал свой день как обычно, как начинал его все
четырнадцать лет своей журналистской деятельности. Но принципиальная разница
состояла в том, что сегодня он взял читать свою газету не как редактор, а как
обыкновенный благополучный человек, который имеет привычку по утрам, прежде чем
приступить к исполнению своих повседневных обязанностей, в спокойной домашней
обстановке, за чашкой чая, поскользить по строчкам рассеянным взглядом и принять
к сведению, что в мире происходят такие-то и такие события.
Итак, он начал скользить глазами по строчкам и начал с передовой. Но не долго
ему удалось изображать из себя обыкновенного читателя. Постепенно над читателем
взял верх редактор. Сказалась многолетняя привычка, и, отвлекшись от чая, он
стал ложечкой водить по строчкам, автоматически отмечая, сколько раз попадается
слово "Сталин", правильно ли расставлены запятые и точки, тем ли статья набрана
шрифтом и вообще все ли в порядке,
и вдруг - Право, не хочется дальше писать, рука не поднимается, и перо выпадает
из рук.
"Указания товарища Сталина, - прочел Ермолкин, - для всего народа нашего стали
мерином мудрости и глубочайшего постижения объективных законов развития".
Ермолкин ничего не понял и снова прочел. Опять не понял. Слово "мерином" чем-то
ему не понравилось. Он отбросил ложечку и взял карандаш и, поставив на полях
газеты специальные значки, означающие вставку, заменил это слово "тягловой
единицей конского поголовья". Прочел всю фразу в новой редакции: "Указания
товарища Сталина для всех советских людей стали тягловой единицей конского
поголовья мудрости и глубочайшего постижения объективных законов развития
общества". В новом виде фраза понятней не стала.
Восстановил "мерином", еще раз прочел и... Катя гладила на кухне мужу белую
рубашку, когда услышала нечеловеческий вопль. Вбежав в комнату, она увидела мужа
в неестественной позе. Медленно сползая на пол, он сучил ногами, бился головой о
спинку стула и, выпучив глаза, кричал так, как будто два десятка скорпионов
впились в него с разных сторон.
- Борис! - воскликнула Катя, кидаясь к мужу и тряся его за плечи. - Что с
тобой?
Борис орал, продолжая сползать. Она ухватила его под мышки и тянула к себе,
пытаясь удержать на стуле. При всей своей внешней тщедушности он оказался очень
тяжелым. Наконец ей удалось придать его телу состояние неустойчивого равновесия.
- Ты посиди, - сказала она, прижимая его плечи к спинке стула, - я сейчас. Она
принесла кружку воды. Борис Евгеньевич жадно схватил кружку и, ударяясь о ее края
зубами, расплескивая воду на грудь, сделал несколько судорожных глотков и отчасти,
кажется, успокоился, откинул голову на спинку стула, словно готовился к тому, что
его будут брить, открыл рот и закатил глаза.
- Борис, - ласково сказала Катя. - Скажи мне, что с тобой?
- Там... - Не меняя позы, Ермолкин согнутым пальцем показал на газету. - Там...
Прочти сама... то, что подчеркнуто.
- "Указания товарища Сталина, - прочла Катя, - для всех советских людей..."
Ермолкин слушал, прикрыв глаза, словно от яркого света. Он с трепетом ждал этого
злосчастного слова, надеясь, что Катя прочтет его так, как оно должно звучать на
самом деле.
- ...стали мерином мудрости и глубочайшего...
- Хватит! - Ермолкин вскочил и с не свойственной ему энергией забегал по
комнате.
Она следила за ним растерянно.
- Ты же сам просил...
- Я ничего не просил! - продолжая бегать, он заткнул пальцами уши. - Я ничего
не хочу даже слушать.
Она снова взяла газету, прочла не только подчеркнутые, но несколько строк до и
после. Она читала медленно, шевеля губами. Он подбежал к ней и вырвал газету.
- Борис! - закричала она. - Я не понимаю, чем ты так взволнован?
Он остановился как вкопанный.
- Как не понимаешь? - повернулся к печке. - Она не понимает! - Повернулся
опять к жене и спросил по складам:
- Что-ты-не-по-ни-ма-ешь? Ты видишь, что здесь написано? Это же полная чушь.
Указания стали мерином. Мерином, мерином, мерином...
Он бросил на пол газету и схватился за голову.
Катя смотрела на него с сочувствием и растерянно. Она действительно не понимала.
Делая скидку на недостатки своего женского ума, она думала, что фраза,
возбудившая такую бурю в душе ее мужа, не большая чушь, чем все остальное.
- Но, Борис, - сказала она мягко, - мне кажется...
- Тебе кажется! - закричал он. - Ей кажется! Что тебе кажется?
- Мне кажется, - сказала она тихо, стараясь не возбуждать его гнев, - может
быть, это не так глупо. Ты помнишь, в физике единица мощности измеряется
лошадиной силой. А мудрость товарища Сталина, может быть, измеряется...
- Мерином? - подсказал Ермолкин.
- Ну да, - кивнула она с улыбкой. - Ну, может быть, не одним, а двумя-тремя.
- Ха-ха-ха-ха, - громко рассмеялся Ермолкин. Он смеялся истерически и
неуправляемо, так же, как только что плакал. И вдруг остановился и выпучил
глаза.
- Дура! - сказал он тихо. Она отшатнулась, как от удара.
- Как?
- Дура! Дура набитая. В твоем курином мозгу сто меринов глупости.
- Борис, - сказала она с упреком, - я ждала тебя столько лет.
- И напрасно! - завизжал он. - Все из-за тебя, из-за твоего великовозрастного
сыночка!
- Борис!
- Что Борис? Один раз за все годы позволил себе и вот... Нет, надо что-то
предпринимать.
Он скинул с себя пижаму, расшвыряв в разные стороны верхнюю и нижнюю ее
половины. Надел свой обычный костюм. И, обозвав еще раз жену дурой, проклиная
себя за то, что поддался слабости и решил навестить семью, бросился прочь из
дому.
В единственном на весь город газетном киоске "Большевистские темпы" были уже
распроданы. На всякий случай Ермолкин заглянул на почту и там узнал, что
подписчикам разосланы все экземпляры, а один, как обычно, послан в Москву, в
библиотеку имени Ленина.
Что было дальше, разные люди рассказывают по-разному.
Согласно одной версии, Ермолкин предпринял отчаянную и беспримерную в своем роде
попытку изъять и уничтожить весь тираж со злополучным
"мерином". С этой целью он якобы обошел всех подписчиков, живущих в пределах
города Долгова, и объехал всех, живущих за пределами. Он посетил также районную
библиотеку, кабинет партийного просвещения, все красные уголки колхозов,
совхозов и предприятий местной промышленности. Некоторые экземпляры он скупил
(иногда за большие деньги. В одном случае называют даже сумму в сто рублей),
некоторые выпросил за так, а некоторые украл. В результате ему удалось собрать
весь тираж, кроме одного экземпляра, как раз того, который был отправлен в
библиотеку имени Ленина. После этого Ермолкина, говорят, стали мучить кошмары.
Он представлял себе, что там, в библиотеке, этот номер немедленно прочтут и
сразу дадут знать Куда Надо, а Оттуда (в Москве все близко) может дойти и до
самого Сталина. И говорят, что Ермолкину будто бы каждую ночь снился один и тот
же сон: Сталину приносят газету с "мерином", подчеркнутым красным карандашом.
Сталин читает написанное, Сталин курит трубку, Сталин спокойно спрашивает:
- Кто совершил это вредительство, эту идеологическую диверсию?
И кто-нибудь из ближайших сотрудников указывает Сталину на последнюю страницу
газеты, где обозначено: "ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР Б. ЕРМОЛКИН".
Тогда товарищ Сталин отдает короткое распоряжение, которое быстро спускается по
инстанциям, достигает местных органов, ночью из ворот выезжает крытый автомобиль
под названием "черный ворон", останавливается перед входом в редакцию, и вот уже
кованые сапоги топают по коридору.
- А-а-а! - кричал во сне Ермолкин и просыпался от собственного же крика в
холодном поту.
По другой версии, Ермолкин не добрал двух экземпляров: кроме отправленного в
библиотеку имени Ленина, еще и того, который выписывало местное Учреждение, и
инициатива посылки "черного ворона" исходила не от Сталина, а от самого этого
Учреждения, то есть не сверху, а снизу.
По версии номер три, Ермолкину не удалось собрать ни одного экземпляра, весь
тираж сразу же был пущен в дело - на самокрутки, на растопку,
на завертывание селедок (которые как раз тогда выдавали по карточкам вместо
мяса) и по своему главному назначению, для чего, собственно говоря, люди их и
выписывают. По этой версии, "мерина" читатели просто-напросто не заметили,
потому что газету "Большевистские темпы" в Долгове не читал никто никогда.
Четвертая версия утверждает, что все читали, все заметили "мерина", но, как и
жена Ермолкина, решили, что теперь так и полагается. И только два Мыслителя три
дня ожесточенно спорили, пытаясь понять, что бы это значило, и строили по этому
поводу самые фантастические догадки.
Итак, версии различны. Но все они кончаются ночными кошмарами Ермолкина,
приездом "черного ворона" и сдавленным криком "А-а-а!".
Доподлинно известно, что со временем Ермолкин успокоился. И может быть, даже
решил, что все обойдется. И как раз в это время попалась ему присланная в газету
заметка анонимного автора.
"МОЖЕТ ЛИ МЕРИН СТАТЬ ЧЕЛОВЕКОМ?"
На заданный им вопрос автор отвечал утвердительно. Он приводил уже известные
читателю доводы о беспримерной работоспособности лошади. "А что у нее нет
пальцев, - опровергал он возможные возражения, - так это говорит только о том,
что она не сможет, конечно, стрелять из винтовки или играть на музыкальных
инструментах, но на способностях ее к абстрактному мышлению этот недостаток ее
отразиться не должен". На этом автор не остановился. Он шел дальше. Он ставил
вопрос острее: в какого человека может превратиться трудолюбивая лошадь - в
нашего или не нашего? И утверждал,
...Поділитися у соцмережах
