Жанр: Электронное издание
CHONKIN
...очего класса нашей страны. Многим пришлось пережить мучительную ломку на пути
к политической зрелости, на пути к пониманию исторического значения Октябрьской
революции и ее ведущей силы - рабочего класса. Но каковы бы ни были наши прежние
взгляды, в этот грозный для отечества час каждый из нас осознал, что мы не
только бывшие дворяне и аристократы, мы русские люди, в этот час мы должны быть
со своим народом, вместе с ним сплотиться вокруг коммунистической партии
большевиков и лично товарища Сталина. Каким же надо быть отъявленным негодяем,
чтобы в это трудное для Родины время решиться на такое черное предательство!
Теперь, изобличенный с поличным, этот, с позволения сказать, князь будет лить
крокодиловы слезы и каяться. Всем известно, что наш строй самый гуманный
в мире. Но предательству у нас нет прощения, а предателям нет и не должно быть
места на нашей земле".
48
Читатели, пользующиеся доверием Тех Кому Надо, получив специальный допуск, могут
порыться в старых подшивках. Там они, вероятно, найдут бескомпромиссные, гневные
и принципиальные выступления академика Петина и писателя Вадима Шорникова,
заметки знатного забойщика скота Терентия Кныша ;• и прославленной колхозницы
Алевтины Мякишевой. Они в одних и тех же выражениях (как будто писала одна рука)
клеймят позором предателя-князя.
Говорят, что многие известные люди откликнулись на предложение газеты дать в
печати достойную отповедь этому отщепенцу. Надо сказать, что известные эти люди
откликались совершенно бескорыстно, потому что гонораров за их статьи и заметки
им никто не платил. Но, видимо, уж так совпало, что вскоре после откликов один
из них получил Сталинскую премию за научные достижения, у другого неожиданно
вышел роман, который до того ни одна редакция не принимала за серость.
Кто-то получил броню от фронта, кто-то - литер на дополнительное питание.
Благодарная Родина в лице Тех Кому Надо так или иначе отметила каждого.
Но в семье, как говорится, не без урода. Говорят, что один известный деятель в
неизвестной области позволил себе усомниться. Говорят, что это был молодой,
но очень растущий ученый. Несмотря на свою ученость, он не отдал должного Учению
нашего Вождя и Учителя о том, что незаменимых людей у нас нет. Он считал, что
не бывает правил без исключения, что хотя вообще-то незаменимых действительно
нет, но он лично
все-таки незаменим.
Так вот этому незаменимому позвонили утром из центральной газеты и вежливо
поинтересовались, читал ли он вышеупомянутое письмо бывших дворян.
- Да-да, - подтвердил он, - как раз вот вчера за ужином...
- Так вот, Юрий Сергеевич (кажется, его так звали), нашим читателям хотелось
бы узнать и ваше мнение по этому поводу.
- А почему, собственно говоря, мое мнение? - заявил Юрий Сергеевич. - Я ведь
вовсе не дворянин. У меня мать прачка, а отец...
Вежливый голос перебил, что для того, чтоб возмутиться предательством, вовсе не
обязательно быть дворянином. Все советские люди, так сказать, недвусмысленно
выражают свое отношение. Академики,
писатели, доярки...
Юрию Сергеевичу было крайне неловко противопоставлять себя другим советским
людям.
- Мне, право, очень не хочется вам отказывать, - сказал он, - но ведь я же
незнаком с этим делом, я ничего о нем не знаю.
- Но вы же читали нашу газету.
- Да-да, конечно, газету я читал, но чтобы выступать в печати против
какого-то человека, вина которого, насколько я понял, даже еще не совсем
доказана, ведь и суда над ним еще не было...
- Ну что ж, очень жаль, - сказал работник редакции и повесил трубку.
У Юрия Сергеевича в тот день даже испортилось настроение. У него и работа не
клеилась. "Наверное, я обидел этого редактора, - думал он. - Может быть, хороший
человек, позвонил мне от всей души, а я... Да, но не могу же я писать про
человека, о котором не имею ни малейшего представления..."
В тот же день Юрий Сергеевич был вызван к секретарю партийной организации, в
которой он не состоял, поскольку был беспартийным.
Секретарь усадил его в мягкое кресло и стал выражать ему свое недоумение, что он
не хочет откликнуться в печати по поводу какого-то князя.
- Ведь ты же советский человек? - спросил его секретарь, глядя прямо в
глаза своим улыбчивым
взглядом.
Юрий Сергеевич стал горячо утверждать, что да,
он советский писатель.
- Я лично тебе верю, - сказал секретарь, давая понять, что у многих уже эта
вера иссякла, но он все же еще надеется, что это так. - Тем более я
не могу понять, зачем тебе становиться на сторону этого князя. Что у тебя с ним
общего?
- То есть как? - растерялся ученый. - Почему у меня, собственно говоря, должно
быть с ним что-то общее?
- А как же прикажешь понимать твое поведение? Ведь в то время, когда вся наша
общественность решительно выступает против этого князя, ты
уклоняешься.
- Я не уклоняюсь, - сказал ученый, - я вполне готов, но я только хотел, прежде
чем выступать, ознакомиться с материалами дела.
- Не понимаю, - сказал парторг, уже несколько сердясь. - Этого тебе разве
недостаточно? - Он показал заготовленные заранее вырезки из газет. - Вот,
пожалуйста, пишут наши академики, писатели, передовые труженики. Ты им что же,
не веришь?
- У меня нет оснований им не верить, но мне, прежде чем откликнуться, надо бы
тоже ознакомиться лично. А то знаете, кто-нибудь спросит, в чем дело, а я даже
толком и не знаю.
- Ну что ж, - сказал парторг, - я вижу, мы не договорились. Я вижу, ты не
только авторам этих писем не доверяешь, ты и нашей партийной печати, а значит, и
партии нашей не доверяешь. С такими взглядами можно далеко докатиться.
И действительно, парторг как в воду глядел. Наш ученый вскоре докатился в
столыпинском вагоне до Колымы. В ином случае он мог бы попасть в ополчение, но
бронхиальная астма и сильная близорукость не позволили ему искупить свою вину
перед родиной именно таким способом. На Колыме он возил тачку и в этом качестве
некоторое время был действительно незаменим.
В начале октября 1941 года адмирал Канарис получил от своего личного агента
следующее донесение: "В Долгове органами НКВД раскрыт крупный заговор,
возглавлявшийся неким Иваном Голицыным, представителем одной из самых
аристократических фамилий старой России. Как я уже сообщал, за некоторое
время до этого на территории района действовала так называемая банда
Чонкина. Авторитетные источники полагают, что Чонкин и Голицын - одно и то же
лицо.
Местные власти и органы пропаганды пытаются приуменьшить масштабы заговора, но,
судя по проводимым мероприятиям, сами относятся к происшедшему с наивысшей
серьезностью.
Газеты полны многозначительных намеков, скрытых угроз, призывов к бдительности и
укреплению дисциплины, заклинаний в поголовном патриотизме и преданности
населения советскому строю.
В колхозах, совхозах, на предприятиях местной промышленности, в школах и детских
садах проводятся громкие митинги с истеричными требованиями расправы над
бунтовщиками.
Судя по циркулирующим среди населения слухам, волнениями охвачена большая часть
территории района. Власти принимают срочные меры по ликвидации последствий
заговора. В город введены не менее двух мотомеханизированных частей НКВД особого
назначения, а в ближайшем лесу расположилась танковая бригада. В городе идут
повальные аресты руководящей партийной верхушки во главе с первым секретарем
районного комитета ВКЩб) Андреем
Ревкиным.
Приняты решительные меры по усмирению мятежного населения. Так, например, жители
деревни Красное, где располагался штаб Голицына-Чонкина, депортированы в Долгов
и размещены в местной школе-семилетке, огороженной колючей проволокой и
превращенной во временную тюрьму (в дополнение к уже имеющейся постоянной). По
слухам, всех их, кроме детей моложе двенадцати лет, ждет самое суровое
наказание. (По советским законам дети от двенадцати лет несут ответственность
перед законом в полном объеме наравне со взрослыми.)
На одной из центральных площадей города выставлен для показа населению самолет
устаревшей советской конструкции с оторванным крылом, принадлежавший
заговорщикам.
Насколько мне удалось выяснить, князь Голицын является представителем
белоэмигрантских кругов и
находящейся в изгнании царской фамилии, действовавших по заданию Германского
верховного командования. Если это так, то я крайне удивлен, дорогой адмирал, что
полковник Пиккенброк не позаботился о том, чтобы связать меня своевременно с
Голицыным-Чонкиным, сообща мы могли бы действовать гораздо успешнее.
Судя по сообщениям газет, информации, почерпнутой из инструкций, рассылаемых
партийным агитаторам, и других источников, основной целью заговора являлось
широкое восстание местного населения против Советов (используя главным образом
недовольство колхозной системой), захват данной территории и удержание ее до
подхода германских войск.
Заговорщики были близки к цели, когда их постигла трагическая неудача. Однако,
как мне кажется, еще не все потеряно. Более того, я считаю, что в районе
сложилась весьма благоприятная обстановка для нанесения по нему решительного
удара наших войск. Эта обстановка обусловливается следующими факторами:
1. Линия фронта на данном участке сильно ослаблена тем, что Советы вынуждены
были оттянуть часть своих сил на подавление мятежа.
2. Население политически полностью подготовлено к смене власти.
3. Значительное число инициативных людей во главе с самим Голицыным,
находящихся сейчас под стражей, смогут составить крепкое ядро для создания
учреждений самоуправления, тыловых соединений и отрядов местной полиции. С их
помощью можно будет развить и закрепить успех, достигнутый нашими войсками".
В Долговском Доме культуры железнодорожников готовится театрализованное
представление - "Процесс князя Голицына". Суд открытый при закрытых дверях. Вход
свободный - по пропускам.
Действующие лица и исполнители:
Князь Голицын - Иван Чонкин
Государственный обвинитель - прокурор Евпраксеин
Председатель суда - полковник Добренький
Члены суда - майоры Целиков и Дубинин
Секретарь суда - пожилой толстый сержант без фамилии
Защитник - член областной коллегии адвокатов Проскурин
Участвуют лжесвидетели, лжеэксперты, лжезрители и прочие лжечеловеки.
Посреди просторной, хорошо освещенной сцены длинный стол, покрытый красной
материей, и три дубовых стула с высокими спинками. В левом углу сцены, за
деревянной перегородкой, на табуретке, исполняющей роль скамьи подсудимых, сидит
Иван Чонкин - исполнитель роли князя Голицына. Роль князя явно ему не подходит -
как был Чонкиным, так Чонкиным и остался. Маленький, щуплый, лопоухий, в старом
красноармейском обмундировании, он сидит, раскрыв рот, и крутит во все стороны
стриженой и шишковатой своей головой. А по бокам двое конвойных. Такие же
лопоухие, кривоногие, любого из них посади на место Чонкина, Чонкина поставь на
его место - ничего не изменится.
Между Чонкиным и длинным столом за столиком маленький прокурор Евпраксеин,
напялив на нос очки, перебирает лежащие перед ним бумаги.
На другой стороне сцены за такими же маленькими столиками - секретарь суда и
защитник.
Защитник, плюгавый человек в перелицованном костюме (пуговицы на левой стороне),
подслеповатый, весь скрючился, вывернул голову, как петух, и, касаясь левым ухом
крышки стола, что-то размашисто пишет на разрозненных тетрадных листах, и рука
его рывками движется по бумаге. Он, видимо, решил исполнить роль свою во всем
блеске, поразить публику красноречием, он, изображая из себя этакого Плевако в
местных масштабах, время от времени взглядывает на прокурора, дергает шеей и
даже как будто подмигивает, как бы давая противной стороне понять, что ей
следует заранее смириться со своим поражением. Пока защитник смотрит на
прокурора, рука его соскальзывает с бумаги и заканчивает фразу на крышке стола,
а иной раз соскальзывает и с крышки.
Не вполне понимая, для чего его сюда привели, Чонкин вертит головой, с
любопытством поглядывая на прокурора, на защитника, на конвойных и вниз, на
публику, которая тоже смотрит на него с любопытством.
Публика разочарована. Она ожидала увидеть князя, какого-нибудь усатого,
мордатого, может быть, даже свирепого, в черкеске какой-нибудь с газырями или в
белогвардейском мундире с невыгоревшими пятнами на месте сорванных погон и
крестов. Но перед нею не князь, а черт знает кто.
Если заглянуть за кулисы, то там, как и полагается перед премьерой, находятся
режиссеры: майор Фигу-рин, полковник Лужин и маленький, сухонький, с
подстриженными седыми усиками пожилой дядя в потертом пиджачке. Внешне дядя
похож на какого-нибудь, скажем, банщика или привратника при гостинице, но он чне
банщик и не привратник, он генерал, прибывший из Москвы для наблюдения за
процессом. Заложив руки за спину, тихим голосом, каким умеет говорить только
очень большое начальство, он дает последние указания трем еще не вышедшим на
сцену артистам: председателю и членам суда.
Тут же за кулисами болтается пока без дела детский писатель Алексей Мухин. Ему
поручено в образной форме рассказать в печати не только "нашей читающей
детворе", но и взрослым читателям о строгом, беспристрастном и справедливом суде
над подльш изменником родины, показать истинное лицо его приспешников.
Приезжий генерал, закончив инструктаж, посмотрел на Лужина, все ли готово, Лужин
посмотрел на майора, майор кивнул Лужину, Лужин кивнул генералу, генерал толкнул
в живот полковника Добренького:
- Ладно, идите.
Из-за кулис на сцену выходят трое. Первый - председатель выездной сессии
Военного трибунала полковник Добренький с папкой в руках. Лицо одутловатое, нос
фиолетовый, глазки маленькие. За ним два члена суда, два майора, два мрачных
типа - Целиков и Дубинин.
СЕКРЕТАРЬ (вскакивая, торжественно). Прошу встать! Суд идет!
Грохот откидываемых сидений, все встают. Вошедшие занимают места за длинным
столом: председатель посредине, члены - по бокам. Председатель кладет перед
собой папку и развязывает тесемки. СЕКРЕТАРЬ. Прошу садиться. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ
(после небольшой паузы, глядя в зал). Слушается дело по обвинению Голицына Ивана
Васильевича в измене родине, контрреволюционном саботаже, вооруженном разбое,
антисоветской агитации и других преступлениях. Подсудимый, встаньте!
Чонкин, думая, что обращаются к кому-то другому, сидит.
Подсудимый, я вам говорю. Встаньте! ЧОНКИН (тыча себя пальцем в грудь). Я?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (улыбаясь). Уж не я ж. (Строго.) Встаньте.
Чонкин встает, двумя руками держится за перила перегородки.
Подсудимый, назовите ваше имя, отчество и фамилию. ЧОНКИН. Мое?
Смех в зале.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (сердится). Подсудимый, здесь вам не цирк, а заседание Военного
трибунала. Я вам советую не валять дурака и четко отвечать на вопросы. Ваша
фамилия?
ЧОНКИН (неуверенно). Раньше был Чонкин. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. А теперь? ЧОНКИН
(подумав). Не знаю.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Что значит не знаете? На предварительном следствии вы показали,
что являетесь врагом народа князем Голицыным, ставленником белоэмигрантских
кругов и международного капитала. Вы подтверждаете свои показания? (Чонкин
молчит.) Подсудимый Голицын, у вас есть отводы к составу суда? Нет? Садитесь! (В
зал.) Суд приступает к слушанию обвинительного заключения.
Всякому спектаклю предшествуют репетиции. Может, потому, что Чонкин оказался
плохим артистом, его мучили долго. Особо важные следователи наехали из Москвы и
работали посменно. Они допрашивали его много суток подряд, не давая ни спать, ни
есть. При плотно зашторенных окнах ровным желтым раздражающим светом горела
лампочка, он не знал, когда день, когда ночь, всякое движение времени полностью
прекратилось.
Следователи долбили одно и то же: кем заслан? какое задание выполнял? с кем был
связан?
Чонкин, видя, что ни один из его ответов их устроить не может, совсем озверел и
на все вопросы отвечал одной фразой: "Кому надо, тот знает". За время следствия
он отощал, постарел, засыпал прямо на допросах, иной раз терял сознание. Его
хлопади по щекам, отливали водой, усаживали на стул и опять спрашивали: кто,
где, когда, шифры, пароли, явки и адреса. Он, еле ворочая сухим ошершавевшим
языком, тупо и бессмысленно повторял: "Кому надо, тот знает". Следователи
говорили "упорный очень", самые невозмутимые выходили из себя, кричали, топали
ногами, пускали в ход кулаки и даже плевались. Один из них, доведенный до ручки,
рухнул перед Чонкиным на колени: "Ты, ирод проклятый, себя не жалеешь, так хоть
меня пожалей, у меня же семья!"
Мучения Чонкина кончились, когда за дело снова взялся майор Фигурин.
Разобравшись в обстановке, Фигурин накормил Чонкина, напоил чаем, угощал
длинными папиросами, от которых сладко кружилась голова, и говорил по-хорошему,
как человек с человеком.
- К сожалению, Ваня, среди наших работников тоже не все святые. Служба такая,
что иной раз поневоле ожесточишься. К тому же люди, которые к нам попадают, не
всегда трезво оценивают обстановку, не всегда правильно могут оценить, что от
них требуется. Вот, скажем, мы берем человека и говорим ему: "Ты наш враг". Он
не соглашается, он возражает: "Нет, я не враг". Да как же это может быть? Если
мы арестовываем человека, он, естественно, нас ненавидит. А если он при этом
считает себя невиновным, то ненавидит вдвойне и втройне. А раз ненавидит,
значит, враг, значит, виновен. Поэтому, Ваня, я лично считаю злейшими
врагами именно невиновных.
Майор Фигурин не хотел возводить на Чонкина напраслину и приписывать ему то,
чего не было.
- Я не сторонник таких методов. Я пользуюсь в своей работе только фактами, а не
домыслами. Значит, в деревню Красное ты прибыл по заданию своего командования.
Так?
- Так, - согласился Чонкин.
- Тебе дали винтовку, патроны, посадили в самолет и отправили в Красное? Так?
- Так.
- Ну, значит, так и запишем: "Получив задание своего командования, я был
снабжен оружием, боеприпасами и воздушным путем заброшен в деревню Красное".
Правильно?
Чонкин пожал плечами: вроде правильно.
- Пойдем дальше. Тебя оставили одного, стоять скучно, ты стал смотреть тудасюда,
увидел Нюру, помог ей на огороде, выпили, остался ночевать, потом
познакомился с другими жителями, разговаривал с ними о том о сем,
интересовался, как живут... Я ничего не путаю?
- Нет.
- Хорошо, запишем: "По прибытии к месту своей будущей деятельности вел
визуальное наблюдение, заводил связи, устанавливал контакты, выяснял настроения,
вступил в незаконные отношения с Беляшовой..."
- Э, э! - всполошился Чонкинь чуя подвох, -
Как же это незаконные? Я ж не насильничал, Я ж по согласию.
- А я ничего такого и не говорю, - сказал майор. - Я имею только в виду, что ты
с ней не был расписан. Это же правда?
- А, это-то? - сообразил Чонкин. - Это-то да. Нет, что ни говори, понял Чонкин,
а следователь
следователю рознь. Майор Фигурин ото всех выгодно отличался тем, что не кричал,
не топал ногами, не замахивался и дурацких вопросов не задавал, писал все, как
есть, хотя, правду сказать, писал словами какими-то мудреными, приобретавшими
зловещий смысл. А то, что майор добавил насчет мировой буржуазии, эмигрантских
кругов, бывших помещиков и капиталистов, про это, Чонкин знал, ученые люди и в
газетах писали, на собраниях говорили, об этом и политрук Ярцев на политзанятиях
твердил постоянно. Майор с Чонкиным вел себя по-хорошему, и Чонкин с майором вел
себя по-хорошему и на каждом листе, который ему был предложен, аккуратнейшим
образом вывел: "Чонкин". Что-что, а это уж он умел, даже майор его похвалил:
"Здорово, - говорит, - у тебя получилось", - и фамилию Голицын всюду проставил в
скобках.
Спектакль на сцене разыгрывался, как и полагается, в полном соответствии с
заранее написанной пьесой.
Вызванные на сцену эксперты исследовали вещественные доказательства- винтовку
образца 1891/30 года и ордер на арест подсудимого. Зачитав результаты
дактилоскопической, баллистической и химической экспертиз, они неопровержимо
доказали, что отверстие в ордере является пулевым, произведено выстрелом из
данной винтовки, которой в момент выстрела пользовался подсудимый.
Экспертов сменили свидетели, доставленные в зал суда под конвоем.
Свидетель Гладышев показал, что подсудимый с первой минуты своего появления в
деревне Красное вел разнузданный образ жизни, покинул пост, вступил в
сожительство с почтальоном Беляшовой, пьянствовал,
вел провокационные разговоры, допустил потраву огорода, имеющего
неоценимое научное значение, оказал сопротивление властям. О том, что под
личиной рядового Чонкина скрывался князь Голицын, свидетель якобы не знал, но
поведение подсудимого вызвало в нем подозрение, что это не наш человек, наши
люди, а тем более воины Красной Армии, так вести себя не могут.
Особое возмущение зрителей вызвали показания Ревкина, который признал, что,
будучи участником тайной троцкистской группы, захватил пост секретаря райкома,
действовал под прямым руководством подсудимого, систематически занимался
избиением партийных кадров, прилагал все меры к развалу идейно-политической и
воспитательной работы среди населения. При помощи людей, поставленных им на
ключевые посты, искусственно вызывал постоянное падение урожайности, снижение
продуктивности животноводства, вел курс на обнищание колхозного крестьянства с
тем, чтобы настроить его против советской власти.
Свидетель Курт Филиппов, пробравшись по заданию германской разведки в органы
НКВД, осуществлял прямую связь между подсудимым и верховным командованием
Третьего рейха...
Во время допроса Филиппова майору Фигурину позвонили и сообщили, что прибыли
наконец скандинавы. Скандинавов ждали еще с утренним поездом, но поезд
задержался в пути, неизвестно было, придет или не придет, думали даже перенести
прения сторон, последнее слово и вынесение приговора на другой день, однако все
обошлось.
Майор доложил о звонке приезжему генералу, тот сказал:
- Очень хорошо, пойди проинструктируй.
В коридоре перед своей приемной Фигурин застал группу молодых людей, сидевших на
стульях вдоль стены. Опытный глаз сразу мог бы определить в молодых людях
столичных жителей, вели они себя чуть развязнее, чем обычно ведут себя люди в
учреждениях подобного типа, а впрочем, и во всяких других учреждениях тоже.
Приезжих было девять человек - восемь парней и одна девица в беретке набекрень.
В ярко накрашенных губах девица держала дешевую папироску и любезничала с сидящим
рядом с ней молодым человеком с бородкой, усиками и такими длинными волосами,
за которые по тем временам могли и посадить.
- Здравствуйте, товарищи, - поздоровался на ходу Фигурин, и весь этот сброд
нестройно ему ответил.
Фигурин поинтересовался, кто из них старший, поднялся тот самый с бородкой и
длинными волосами, Фигурин пригласил его к себе.
В кабинете бородач предъявил свои полномочия, Фигурин объяснил ему, что к чему,
затем позвонил директору Дома культуры железнодорожников, приказал: во время
перерыва в судебном заседании принять приезжую группу, дать возможность
ознакомиться с залом и оказать необходимое содействие в подготовке ими рабочего
места.
Директор, маленький суетливый человек, встретил приезжих почтительно, с
блокнотом в руках и с выражением готовности ко всяческим услугам на лице.
Бородач, пожав директору руку, представился, сказал, что его зовут Федор Шилкин,
про других сказал: "А это мои люди".
В зале, на время перерыва очищенном от публики, приезжие рассредоточились:
Шилкин сел в первом ряду, двое других на некотором расстоянии друг от друга в
четвертом, один в седьмом, опять двое в десятом, девица в беретке в тринадцатом
и последние двое в шестнадцатом.
- Так. - Шилкин встал и повернулся лицом к залу. - Все на местах? Хорошо.
Приготовились! Люся, перестань курить! Поехали. Три-четыре!
Все приезжие вскочили на ноги и, к большому удивлению директора (ему,
провинциалу, раньше такого видеть не приходилось), начали, хлопая в ладоши,
хором скандировать:
На-ша Ма-ша е-ла ка-шу! На-ша Ма-ша е-ла ка-шу!
Так они повторили несколько раз. Покинув свое место, Шилкин передвигался по залу
и с каждой новой позиции внимательно вслушивался в произносимые хором слова.
Затем замахал руками:
- Все, спасибо, молодцы. Вам, - повернулся он к директору, - тоже спасибо.
Акустика, конечно, не ахти, но ничего, работать можно. Эти места прошу
зарезервировать.
- Будет исполнено, - послушно сказал директор, отмечая что-то в блокноте.
Закончив репетицию, приезжие отправились в столовую ИТР отоваривать свои
рейсовые талоны.
В Москве, в Ленинграде, может быть, и в других больших городах, где
сосредоточено много зрелищных заведений, существует особая категория граждан,
которых - мужчин - называют сырами, а женщин - сырихами. Ни одно сколько-нибудь
заметное театральное представление, будь то опера, балет или драма, не обходится
без участия сыров и сырих. Они проникают на все премьеры, бурно реагируют на
удачные реплики, громко хлопают, кричат "браво" или скандируют фамилии своих
отличившихся на сцене кумиров. Сыры бывают универсальные, бывают приверженцы
какого-нибудь одного вида театрального искусства. По преданности кумирам они в
свое время делились на лемешистов, козловистов, качаловцев, яб-лочкинцев,
улановцев и так далее. Федя Шилкин был обуховцем. Это не значит, что других
артистов он вовсе не замечал, нет, будучи объективным знатоком оперы, он выделял
многих артистов, но сердце его принадлежало только одной Надежде Андреевне
Обуховой (меццо-сопрано). Федя гордился тем, что в Москве не пропустил ни одной
оперы, ни одного концерта с участием любимой певицы (а бывало, ездил за ней и в
другие города). И ни разу ни на один спектакль или концерт не пришел он без
цветов, которые при его мизерной зарплате (Федя работал в какой-то малозаметной
конторе на малозаметной должности) обходились ему не дешево. Ходил он в
стареньком, штопаном, всегда одном и том же костюмчике, иной раз обходился
без обеда, а то и без ужина, но на любом выступле
...Закладка в соц.сетях
