Жанр: Электронное издание
luriew
...ных торгов, но без употребления молотка"^.
Община лишалась малейшей правовой защиты. Кроме того, если
действия властей на первых порах, с известной долей натяжки, могли
быть объяснены стремлением к унификации государственной жизни, гипертрофированным
этатизмом, то при Екатерине II и это слабое оправдание
существующего режима отпадало. Если раньше крестьянами могли
владеть только служилые дворяне, поскольку они сами являлись винтиками
в государственной машине, то дарованием вольностей дворянству
"крепостная зависимость крестьянина перестает обусловливаться обязательной
службой его владельца и тем самым утрачивает свое публично-правовое
основание... В сознании самой крестьянской массы
вызревает убеждение в том, что крепостное право утратило прежнее государственное
назначение и потому подлежит немедленному упразднению.
Освобождение дворянства от обязательной царской службы
рассматривалось крепостными крестьянами как явная предпосылка и к
уничтожению крепостного права на крестьян. И вот каждая новая мера,
направленная на расширение дворянских привилегий в течение всего
XVIII в., сопровождается взрывом волнений крепостных крестьян"^.
С этого момента бунты на Руси не затихают. Крестьяне ни на один
миг не смиряются со своим крепостным состоянием. В этом контексте
даже идея о народной "вере в царя" оказывается почти только фантомом.
В документах о крестьянских волнениях можно встретить достаточно
много доказательств недоверия крестьян к личности правящего императора.
Однако, при всем том, крестьяне абсолютно убеждены, что
государство на их стороне. "Скажем, когда крестьянам, отказавшимся
подчиниться помещику, удавалось лично вручить царю прошение с изложением
их просьб и объяснением мотивов своих действий, а царь принимал
это прошение из рук крестьян"^, они никогда не сомневались в
324
положительном решении их вопроса и отказывались верить доводимому
до их сведения отрицательному решению, считая его подложным.
Таким образом, крестьяне внутри себя хранили некий аутентичный
образ государства или как бы сами себя считали государством. Во всяком
случае, царь выступал при этом в качестве экстериоризации собственного
образа. Как писал Л. Тихомиров, "монархия уцелела только благодаря
народу, продолжавшему считать законным не то, что приказывал
Петр, а то, что было в умах и совести монархического сознания народа"^.
И в этот период, как заметил некий жандармский офицер из Пензенской
губернии, "весьма замечательное значение приобретает у крестьян
слово "мир". Они ссылаются на него как на законную опору даже в
противозаконных своих действиях"". В народе живо непоколебимое убеждение,
что, "как скажут крестьяне на сходах, так царь и решит"". Это
ощущение было постоянно актуализировано в эпоху крепостного права.
Поэтому в этот период общинное сознание обострено, община оказывается,
по существу, для крестьянина единственной властью - их собственная
крестьянская община и Россия-община, существующая в их сознании.
Любой крестьянский бунт - это бунт общины и бунт за общину.
Можно сказать, что это и бунт за Россию-общину, за государство. Русский
бунт нельзя назвать бессмысленным.
Алгоритм крестьянского бунта. Как мотивы, так и характер протекания
русских крестьянских бунтов не отличались многообразием. В эпоху
Пугачевщины "народ поднялся по царскому кличу прежде всего для того,
чтобы помочь взойти на царство государю, радеющему о черни и потому
истинному... Царь и народ - вот политическая проблема Пугачевщины"'".
Каждый мало-мальски знакомый с русской историей может сказать,
что "царь и народ" - центральная проблема любого крестьянского
восстания. Так, в революцию 1905 г. губернатор Могилевской губернии
Клинберг докладывал министру внутренних дел, что, по мнению народа,
"если живется крестьянам плохо, то потому, что между царем и народом
стоят правящие классы и интеллигенция"". А губернатор Полтавской
губернии князь Урусов, подчеркивая верность народа царю, указывал,
что сама "эта вера и это убеждение могут явиться причиной весьма нежелательных
явлений, подать повод к беспорядкам"'^. Значительно позднее
проблему царя и народа сформулировал Л. Троцкий: "Если бы
белогвардейцы догадались выбросить лозунг "кулацкого" (т.е. крестьянского.
- С.Л.) Царя, - мы не удержались бы и двух недель"'^.
Между тем центральная проблема крестьянского бунта может быть
представлена как противопоставление "мира" и государственной власти.
Царь и народ, царь и "мир" - общее "мы". Так, "Московское восстание
1648 г. было описано по живым следам свидетелем, который отождествлял
в своем рассказе московскую мятежную толпу с миром-народом,
со всей землей. По его представлению, государю били челом на
Плещеева, от которого миру великий налог и напрасные наговоры, и
Государь выдал Плещеева "всей земле". "Мир" же возмутился на заступников
и единомышленников Плещеева. Царь прикладывался к Спасову
образу на своих уступках земле, и миром и всею землею положили
на его Государеву волю"'". Возмущение народа обращено на "сильных
людей", среди которых находятся и агенты государства, или же непосредственно
против государственных агентов. "Когда "земским людям"
кажется, что они одержали победу над "сильными", эта победа рисуется
им в виде единения милостивого царя с землею, в виде договора царя с
землею о том, чтобы вывести из царства "сильных людей". Словом, государственный
строй (в его идеальном виде) воплощается для населения
в личности царя"".
Таким образом, русский бунт всегда был выражением конфликтности
между двумя внутренними альтернативами русского народа: мирской
и государственной. Его функциональное значение состояло в том, что с
его помощью отчасти сбрасывалось накапливающееся между ними напряжение.
Бунт всегда представлял собой мирское действие. Бунтовал "мир" в
полном составе, и главным объяснительным мотивом действия крестьян
было: куда "мир", туда и я, мне от "мира" нельзя. Любые индивидуальные
увещевания участников волнений со стороны властей были абсолютно
неэффективны.
Что обычно служило поводом для бунта? Практически всегда одно и
то же-докатывающийся до крестьян слух о нарушении "сильными людьми"
- помещиками - воли царя. Воля же эта всегда была одна - раздать
крестьянам землю, т.е. совершить "черный передел" - всероссийское
поравнение. Слух этот мог являться в самой разнообразной форме.
На протяжении веков можно встретиться с проявлениями легенды о скрывающемся
царе: или, что тот или иной царь не умер, а ждет своего часа
возглавить народ в защиту законной монархии, или, что тот или иной
законный претендент был смещен помещиками и также ждет своего часа.
Причем образы эти были порой довольно фантастичны. Так, в период
революции 1905 г. "крестьяне Волковского уезда Харьковской губернии
говорили, что идет великий князь Михаил, раздает земли и разрешает
грабежи. Князь облачается крестьянским воображением в особенную
одежду. Он сияет. Ему приписываются сверхъестественные силы"^.
Любое слово, исходящее от властей, могло истолковываться как указание
на всероссийское поравнение. "Еще чаще слухи об отобрании
помещичьих земель не имели острого характера, а являлись спокойным
и твердым убеждением большей части местного крестьянства"^. Причем
крестьяне считали своим долгом перед царем добиться осуществления
его воли, и тогда причиной волнения могло стать любое событие
местного масштаба, как-то: сомнения в законности наследования какихлибо
земельных угодий или действий каких-либо чиновников.
При этом все крестьянские бунты происходили почти по одному сценарию.
На первой стадии они имели подчеркнутый характер легитимности.
"Крестьяне являлись в имение во главе со своим старостой, который
с бляхой на груди следил за правильностью распределения хлеба.
На первых порах крестьяне брали в имениях только зерновые, пищевые
и кормовые продукты, а кроме того, не разрешали друг другу
брать ничего, говоря: "Не по закону, нельзя"^. Корреспондент газеты
"Русские ведомости" описывал действия крестьян так: "Сначала они
тщательно высчитывали, что нужно для трудового существования и хозяйствования
самому помещику, выделяли ему соответствующее количество
хлеба, сена и скота и только после этого все остальное забирали
и увозили домой. Но, когда помещики начали оказывать сопротивление,
крестьяне стали собираться огромными толпами с большим ко326
личеством подвод и начинали, как они выражались, "бастовать", т.е. грабить
одно имение за другим. В деревнях, охваченных движением, не оставалось
ни одного взрослого человека, который не принимал бы участие
в погромах"^.
По мере разгорания восстания крестьяне переходили к прямому насилию,
а затем, если дело заходило еще дальше, следовали жестокости
и зверства. Так, в Курской губернии была подожжена усадьба князей
Бебутовых, крестьяне окружили горевший дом "и не позволили никому
из них спастись, все сгорели заживо"^. По мере разрастания бунта таких
случаев становилось все больше и больше. Возникало ощущение,
что "пришло время черни, что теперь она все себе может позволить...
Само ощущение такой свободы действий вызывало в народных массах
чувство радости жизни и желание взять все от нее, что она может дать в
настоящий миг воли. Так, когда толпа зажигала на площади кучу конторских
бумаг и, кидая в огонь расчетные книги, хохоча, кричала: "Горите
наши долги", - она несомненно наслаждалась тем же ощущением, как
наслаждается колодник, разбивший свои кандалы и ушедший от погони.
В таком состоянии духа толпе обыкновенно хочется развернуться, загулять
и, таким образом, согласно со своими вкусами, отпраздновать свою
свободу... Пьяная толпа звереет окончательно, теряет всякую сдержку и
совершает страшные жестокости, всячески истребляя "злодеев", насилуя
их жен и дочерей, не щадя и детей, разгромляя и сжигая усадьбы,
заводы и целые города"^. Это картина народного бунта в его последней
стадии. Затем следуют спад, апатия и усталость.
Можно видеть, что в начале бунта крестьяне действуют в рамках определенных
парадигм своего традиционного сознания. При этом равновесие
между различными альтернативами этнического сознания, которое
позволяет функционировать обществу как целому, нарушается, и одна
из них как бы вырывается из общего контекста и существует автономно.
Некоторые ее характерные черты выступают особенно резко и тоже вырываются
из общего контекста. Так, бросается в глаза утрированное
стремление к "законности" в явно противозаконных действиях: желание
при грабежах соблюсти принцип уравнительности, выделяя долю и прежнему
владельцу имущества. Очевидная невозможность соблюдения этих
принципов порождает дальнейшие смысловые разрывы в сознании участников
бунта. Их действия становятся все более хаотичными.
Характерной особенностью русского бунта является именно противоборство
внутриэтнических альтернатив. Одна из них впитывает определенные
признаки другой, как бы пародирует их. Так, в период Пугачевского
бунта вокруг самозванного императора теснились назначенные
им генералы и чиновники - государственная иерархия. Так, и в
период первой русской революции в крестьянской среде встречалось
множество студентов-провокаторов, должных занять место "упраздненного
начальства"". Причем некоторые молодые крестьяне "называли
сами себя студентами"", т.е. крестьянская масса в пародийной форме
выдвигала из своей среды новую бюрократию. В тот же период крестьяне
предъявляли помещикам революционные прокламации в качестве
подтверждения того, что "они действуют на законных основаниях.
Прокламации имели для крестьян особое значение. Они рассматривали
их как распоряжения, исходящие из вышестоящих органов власти"^.
В действиях восставшего народа отчетливо заметны черты провокационности.
Народ сознательно провоцирует власти на ответные действия,
на проявление силы и жестокости. На своей верхней точке эти
действия выливаются в самопровоцирование, ярчайшим примером чего
могут служить события Кровавого воскресенья 9 января. Народ по сути
решил опытным путем проверить, есть ли у него царь и есть ли у него
Бог. Причем, как показывают свидетельства очевидцев, народ был внутренне
готов к отрицательному ответу. Во время рабочих собраний Гапон
"забрасывал слова о возможности нападения, о предстоящей опасности,
о том, что их, может быть, не допустят к царю и царь может отказаться
выслушать свой народ. Эти речи он кончал словами: "...и тогда нет у
нас царя!" "И тогда нет у нас царя", - единодушно подхватывало собрание
и в восторженном экстазе готово было идти за Гапоном до конца"".
Складывается впечатление, что народ где-то бессознательно желал именно
отрицательного ответа - ответа, который развязывал бы ему руки. И
после расстрела толпы: "Нет больше Бога! Нет больше царя! - прохрипел
Гапон, срывая с себя шубу и рясу. - Нет Бога! Нет царя! - подтвердили
окружающие грозным эхом""".
Этой же народной провокационностью можно объяснить то, что народ
несколько раз за свою историю собирался идти и шел брать Москву.
Это понятно, если вспомнить замечание немецкого путешественника
А. фон Гакстгаузена, что "Москва имеет для русского народа значение,
которое ни один город ни в одной стране мира не имеет для своего
народа. Она средоточие национальных и религиозных чувств русского
народа... Наполеон не знал и не предчувствовал этого. Если бы он направил
свои армии в Петербург или в Южную Россию, он не возбудил бы
до такой степени народного чувства Русского, и как знать: результат мог
бы быть иным"".
Так, по точному замечанию исследователя психологии русского крестьянства
Н.Н. Фирсова, "под термином Разинщина можно разуметь не
только определенную политическую и социальную борьбу, но и определенный
комплекс чувств, стремлений"^. Разинщина оставила в народе
"яркое и любимое воспоминание"", или, как писал поэт и критик А. Григорьев,
"Стеньку Разина из мира эпических сказаний народа не выкинешь"^.
Более того, в своей песенной поэзии народ поставил "батюшку Степана
Тимофеевича высоко, выше даже любимого своего древнего богатыря
Ильи Муромца, сам матерый старый казак оказался у Степанушки
только в есаулах, хотя при этом Разина и при жизни народ считал колдуном
и чародеем, и эта репутация так и осталась за ним в народных песнях
и преданиях. Народ знал, что Разин был великий грешник, и думал,
что за грехи его земля не приняла и что он придет снова, когда на Руси
грехи умножатся"^. Здесь чувствуется что-то вроде упоения на краю
мрачной бездны. И это ощущение в качестве навязчивой идеи проходит
через всю русскую историю и имеет огромное множество воплощений.
Если у народа есть что-то светлое, святое, то появляется желание проверить
его на прочность, тряхнуть им. Здесь можно отметить и еще один
очень существенный момент: народ чувствовал, что "черный передел"
придет, когда грехи на Руси умножатся.
Однако ничего сверхнеобычного для русской истории в день Крова328
вого воскресенья не было. В царствование Алексея Михайловича народ
также направился в царскую резиденцию в Коломенское, дабы указать
царю на виновников своих бед и изменщиков и просить управы. Тогда
"перебили да забрали 700 человек, да потонули при бегстве в реке более
100 человек; 150 человек было повешено около села Коломенское в
тот же день"".
Русский крестьянский мир и церковный приход. Слова "мир" и
"приход" по отношению к XV-XVII вв., на Севере до XVIII в., синонимичны.
Так, согласно утверждению исследователя древних рукописей
П.П. Соколова, в Устюжских актах XVII в. "мы видим прежде всего тесную
связь между приходом и волостью, как единицею мирского самоуправления.
Трудно подчас решить, где кончается приход и где начинается
волость, и не суть ли это два разных названия одной и той же административной
единицы"^.
Если строилась новая церковь, то приход делился, автоматически
делилась и волость. "Мирской" сход, по сути, являлся и органом религиозной
общины. Дела поземельной общины и прихода никак не разграничивались.
"Община выбирала причт, т.е. священно- и церковно-служителей"^.
Церковная казна являлась кредитным учреждением, которое выделяло
ссуды членам прихода. Около церкви отводились места, на которых селились
нищие, питавшиеся "от церкви Божьей на средства благотворительности...
Само место, где жили церковные нищие, называлось "монастырем",
дома, в которых они жили, нищенскими кельями"^.
Если миряне-прихожане имели огромное влияние в церковно-общественных
делах, то и "приходской клир, в свою очередь, участвовал в
мирских выборах земельных старост, старшин или судей, и священники,
с ведома и разрешения высших властей, участвовали в самом суде, в
качестве членов, при разборе разных судебных дел своих прихожан, дьячок
носил обязанности сельского секретаря и нотариуса"^.
По словам историка северного русского "мира" С. В. Юшкова, такой
"приходской строй мирской церкви, с его автономией, был для мирских
людей - идеален. И мало-помалу стал развиваться взгляд, что приходская
автономия есть часть земского самоуправления... Этот взгляд был
логичен и вытекал из инстинктивного представления о мире, как публичном
правовом союзе, направленном на удовлетворение всех потребностей,
в том числе и религиозных, и отступление от этого принципа было
невозможным для северных мирских людей по своей инициативе: отделение
религиозной общины от "мира" могло произойти только под воздействием
церковной и государственной власти"^.
Безусловно, идеализация древнего русского прихода, характерная
для литературы XIX в., преувеличена. "Братчины" - пиры, устраивающиеся
по церковным праздникам, порой превращались в крупные попойки
с мордобоем, духовенство находилось во всецелой зависимости
от прихожан и в подавляющем большинстве своем было не образованно,
а только грамотно.
Но при всем том "в древнерусском приходе - "мире" - нельзя не
видеть своеобразное, подчас наивное выражение набожности народа.
Как в избе есть большой угол, так есть он и в деревне в виде часовни
или церкви, к которой приурочена вся жизнь окрестного населения"^, И
в конечном счете, при всем своем несовершенстве приход был "обществом,
где люди собирались у одной церкви, чтобы слушать Слово Божие,
вместе учиться, спасаться, чтобы не погибла душа брата"^.
Кроме того, приходы состояли в прочном и постоянном взаимодействии
с монастырями. Монастыри же были центрами просветительной и
благотворительной деятельности.
В это время авторитет церковных людей на деревне очень высок,
они, в случае смуты, способны оказать на крестьянскую общину умиротворяющее
воздействие, способствовать ее возвращению в свои исходные
рамки, покаянию в творимых бесчинствах.
Вплоть до второй половины XIX в., когда ситуация в русском обществе
начинает в корне меняться (об этом будет говориться ниже в
главе 17), "мир" существовал в двух своих ипостасях - как поземельная
община, т.е. в качестве особой социальной институции, и как
церковный приход, т.е. в качестве духовного сообщества. В периоды
смут социальные связи нарушались. Нарушалось также и единство
духовного сообщества. В первом случае (т.е. внутри общины как поземельного
союза) нарушения носили сложный характер: крестьяне
не выпадали из общины - их действия и в период смуты продолжали
носить "мирской" характер; однако сама община извращалась, нарушалась
ее внутренняя структура, менялась иерархия авторитетов, нормы
отношений, значимые понятия, символы. Во втором случае (т.е. внутри
общины как прихода) никаких сложных нарушений не происходило.
Часть крестьян (иногда - подавляющее большинство) просто
переставало быть членами прихода, поскольку их поведение в период
смуты ставило их вне Церкви. Меньшинство продолжало составлять
собой приход, внутренняя структура которого, будучи в принципе предельно
простой, оставалась неизменной.
Этот "остаток" сохранял те ценностные доминанты, которые и
были присущи общине как приходу. Даже незначительное число людей,
сохранивших эти доминанты, делали возможным для остальных
возврат к прежним формам. Раскаяние в совершенном во время смуты
возвращало человека в приход и делало его вновь носителем прежних
ценностных доминант. Резкое противоречие между этими доминантами
(а они ведь в огромном большинстве случаев и не были отброшены
сознательно, а только замутились, отошли на периферию
сознания) и теми действиями, которые совершались в период смуты
(а они также не были результатом сознательного выбора, а скорее
инерцией, следованием порочному кругу событий), подталкивало человека
к возвращению в обычную систему ценностей. Ему не требовалось
переосмыслять свой собственный опыт, искать приемлемые
доминанты взамен "замутненных". В обществе оставались те, кто мог
ему напомнить его собственные ценностные доминанты.
Поскольку "опьянение" смутного времени проходило, постольку
люди возвращались в приход. Приход же, будучи достаточно тесно сли330
тым с общиной, своим социальным носителем, сохранял память и о
нормальной иерархии общинных отношений. Через приход восстанавливался
"мир". Такие люди, как странник (исторический очерк из главы
12), не будучи специально хранителями общинных традиций, имея
прежде всего аскетически-мистические, а не социальные интересы, в
реальной жизни оказывались столпами своего социального строя.
Дело здесь было не в том, что те или иные социальные институции
интересовали людей того типа, к которому принадлежал странник.
То, что община была приходом, не превращало ее саму в сакральную
сущность. Но это была форма стабильного существования,
достаточно адаптированная к внешней социокультурной среде и достаточно
внутренне упорядоченная, чтобы удерживать людей в рамках
определенных религиозных и ценностных доминант. Община была,
таким образом, охранительной институцией и в качестве таковой
поддерживалась церковными людьми. И эта поддержка долгое время
обеспечивала регенерацию структуры общинных отношений и авторитетов
после периодов смут.
Это было тем более важно, что, как было показано выше, русский
"мир" существовал в дискомфортных для себя обстоятельствах. Это
служило причиной накопления в системе напряжения, а поводов для
срывов было достаточно. Начиная с XVIII в. даже в те периоды, которые
не отмечены крупными крестьянскими волнениями, не было ни
одного года, который бы обошелся без локальной смуты. И если бы
не происходило этих локальных сбросов напряжения, начался бы глобальный
распад структур традиционного общества, который в силу
своего обвального характера мог бы захватить и глубинные слои менталитета.
Под угрозу ставилась бы уже не только конкретная картина
мира. Разрушение картины мира русских крестьян влекло за собой и
разрушение устоявшейся за столетия структуры взаимоотношения внутриэтнических
групп русского народа, на которой зиждилось функционирование
Российского государства. Но в каждом случае система
возвращалась к равновесию, поскольку оставалась приходом. И кризисное
состояние крестьянского "мира" долгие десятилетия не вело к
глобальной катастрофе.
Необходимо, чтобы не возникло недопонимания, сделать оговорку.
Личностное сознание никак не может быть связано с принадлежностью
к тому или иному сословию, и нельзя утверждать, что носителями
личностного сознания в крестьянской среде были представители
духовенства. Костяк прихода составляли именно сами крестьяне.
Другое дело, что рассматривается русская крестьянская община как
институция, существующая в рамках единой религиозно-государственной
культурной темы, которая проявлялась в самых различных областях
жизни народа. И те носители личностного сознания, чьи доминанты
были сопряжены с данным традиционным сознанием (в нашем
случае, с сознанием русской крестьянской общины), были носи331
телями именно этих доминант. Деревенские церкви обеспечивали
жизненность традиции и ее передачу новым поколениям. Разрушение
прихода вело к нарушению воспроизводства этих доминант, а следовательно,
традиционный социум оказывался без носителей личностного
сознания. Последнее не означает, что личностное сознание как
таковое переставало формироваться у выходцев из крестьянской среды,
но оно по своим доминантам было чуждым для своего традиционного
социума и не могло вести к его поддержанию.
В историческом очерке в главе 17 еще раз обратимся к данной
теме, чтобы увидеть, как ослабление значения "мира" в качестве прихода
вылилось в гибель общины в качестве социальной институции.
Вернемся к вопросу о смуте как о функциональном явлении в
жизни традиционного социума. Смута, кроме того, что она служит
инструментом сброса накопившегося напряжения в этнокультурной
системе, является и функционально необходимым элементом механизма
трансформации этнической картины мира.
Изменение этнической картины мира (и сопряженного с нею
традиционного сознания этноса) происходит, или если имеющаяся
картина мира утрачивает свои адаптивные свойства, или если общество
меняет свои ценностные доминанты. (Последний случай также
может рассматриваться как адаптивный процесс, поскольку с точки
зрения системы этнических констант как основного механизма адаптации
этнической системы к окружающему миру ценностные доминанты
представляются внешним объектом, к которым система должна
адаптироваться - или адаптировать их к себе - так же, как объекты
природного и социополитического окружения.) При изменении
этнической картины мира происходит новый трансфер этнических
констант на реальные объекты и кристаллизация нового традиционного
сознания этноса вокруг новых значимых объектов. Однако неизменными
остаются общие характеристики этнических констант, модус
их взаимосвязи и баланс между "источниками добра" и "источниками
зла", а также основные парадигмы "образа себя", включающие
представления о коллективе, способном совершать действия, и о принципе
действия людей в мире.
Механизм такой трансформации может быть различным. Однако
в каждом случае он связан с прохождением периода смуты. Кроме
того, он всегда связан с деятельностью носителей личностного сознания.
Выше
...Закладка в соц.сетях
