Жанр: Электронное издание
luriew
...у" и сводящиеся к значительным стеснениям монашества.
Приведем некоторые из них: "Не принимать в монахи ниже тридесятого
года возраста. Женщин моложе пятидесяти не постригать. Скитов
пустынных строить не попускать. Монахам никаких писем, как и выписок
из книг, не писать, чернил и бумаги не держать". По поводу этого последнего
Гиляров-Платонов говорит: "Когда Петр 1 издал указ, запрещавший
монаху держать у себя в келье перо и чернила, духовенство должно
было почувствовать, что отселе государственная власть становится между
ним и народом и старается разрушить то взаимное доверие, которое
было между пастырями и паствой".
В дополнение к постановлению о монашестве, был издан в 1723 г.
следующий указ: "Во всех монастырях учинить ведомость, колико в них
монахов и монахинь обретаются, и впредь отнюдь никого не постригать,
а на убылые места определять отставных солдат".
Двумя указами управление монастырскими вотчинами было передано
особому Приказу, а монахам было поведено выдавать жалованье.
"Указы Петра 1 (П.С.З. т. VII 4455, 4456, 4572), Анны Иоанновны (П.С.З. т. 1
Х 6585) и Екатерины II (П.С.З. т. XVI 12060) ограничивали число поступающих
в монашество. Монастыри обезлюдили с отнятием земель и
вотчин. Богатые обители обеднели до крайности, а средние закрылись.
Во многих монастырях церкви обычно стояли без глав и крестов, крыши
их порастали мхом, кельи, подкосившись в сторону, стояли на под370
порах, ограды были полуразрушены. Отсутствовали иеромонахи и приходилось
приглашать белого священника. В монастырях доживали престарелые
и больные, а иногда все "разбродились розно" и монастырь
закрывался.
Теперь монастырь переставал являться идеалом общества, как было
в Древней Руси, когда оно привлекало к себе одухотворенные элементы.
Высшие слои общества увлеклись идеями, принесенными с Запада, среди
простонародья распространились всевозможные секты. Монашество же,
обескровленное и обездоленное, в большинстве являло собой картину
распада"^.
В 1764 г. был издан указ о штатах монастырей, и из России было
вынуждено удалиться большое число монахов, принадлежавших к исихатской,
истинно православной традиции.
Так, в какой-то мере было приостановлено воспроизводство личностного
сознания в среде крестьян - духовных детей этих монахов. Между
тем гарантией существования традиционного общества является наличие
внутри его достаточного количества носителей личностного сознания,
доминанты которого сопряжены с установками данного традиционного.
Они и поддерживают доброкачественность и целостность структуры
традиционного сознания, питают традиционное сознание изнутри.
В течение всего XIX в. религиозность в крестьянской среде падает
быстрыми темпами. Проанализировав исповедальные ведомости, историк
Б. Г. Литвак, замечает, что "процент не бывших у исповеди "по нерадению"
в 1842 г. составил 8,2 % среди мужчин и около 7,0 % среди
женщин. Через пять лет, в 1852 г., 9,1 % и 8,05 %"". Но массовый отказ
от исповеди наблюдается немного позднее. В 1869 г. в своем очередном
отчете священник села Дмитровское Звенигородского уезда Московской
губернии Иоанн Цветков сообщал: "Из числа 1085 человек мужского и
женского пола прихожан находится только по исповедальной записи исповедовавшихся
и святых Христовых Тайн приобщившихся 214 человек,
не бывших у исповеди остается 871 человек"", причем записных раскольников
он числил только 45 мужчин и 72 женщины.
По свидетельству этнографов, нравственное состояние русских крестьян
в начале XIX в. было много выше их нравственного состояния в
конце XIX в. Весь XIX в. гораздо более языческий, чем века XVII и XVIII.
Тех, кто в действительности мог выполнять в обществе функцию советчиков,
становилось все меньше и меньше. Исчезает "народная интеллигенция",
по выражению Г. Успенского.
Эти события подготовили внутренние предпосылки для распада русской
крестьянской общины. Именно они и сыграли роковую роль в период
коллективизации. К этому времени крестьянская община уже не имела
ресурсов для внутреннего сопротивления.
Коллективизация. Процесс коллективизации русских крестьян -
явление очень странное. Все сходятся на том, что коллективизация была
насильственной. Это верно в том смысле, что крестьяне не сами на свою
голову решили объединиться в колхозы и делали они это без особой
радости. Идея была чужая и осуществлялась она чужими руками. Но каков
объективно был потенциал этого насилия и какова была мера сопротивления
ему?
Потенциал был невелик. Часто говорят о том, что к концу 20-х гг.
24' 371
XX в. деревня была расколота на различные имущественные слои, которые
ненавидели друг друга, а большевистская власть поддерживала беднейшее
крестьянство и притесняла зажиточное - на этой конфронтации
оно и смогло сыграть в годы коллективизации. Разумеется, различные
слои деревни всегда находятся в определенном несогласии друг с другом.
Но в конце 20-х гг. конфронтация не была сколько-нибудь значительной.
Во всяком случае, "к разочарованию партии, более бедные крестьяне
отнюдь не всегда относились с подобающей классовой ненавистью
к более богатым. Крестьянские делегаты Пятого съезда говорили,
что провал государственных кредитных обществ подорвал коммунистические
возможности отношения к массам, тогда как кулак и подкулачник,
помогая односельчанам кредитом, затрагивают у тех самые чувствительные
струны в душах"^.
Что касается опоры большевиков на бедноту, то даже в "партийной
литературе отмечалось, что активисты из бедных крестьян, которые иногда
вступали в партию, не оставались надолго лояльными по отношению к
режиму и с легкостью переходили на враждебные позиции"".
Кроме того, опора на бедняка осуществлялась только в самый первый
послереволюционный период и затем только в самом конце 20-х гг.
В интервале между этими временными точками поощрялось среднее крестьянство
и даже "вышесреднее", т.е. те, кто впоследствии безоговорочно
пошел под раскулачивание: "старательные" (термин той эпохи. - С.Л.)
крестьяне ставятся другим в пример. В литературе той поры указывалось,
что "при выборе в селькоме нужно чрезвычайно осторожно относиться к
понятию "кулак" и отнюдь не подводить под это понятие хозяйственного,
крепкого, работящего крестьянина, сплошь и рядом и живущего-то состоятельнее
других только благодаря своему трудолюбию и внимательному
ведению своего хозяйства. Одной революционности и преданности
Советской власти, которой безусловно у деревенской бедноты более,
чем у зажиточных крестьян, для членов сельсоветов недостаточно - главное
тут практическое знание дела, для которого человек избран"^.
Власть большевиков в деревне была далеко не всеохватывающей.
Число коммунистов было невелико. Так, в Волоколамском уезде на март
1925 г. "имелось 14 сельячеек- в каждой волости по одной... Имелось
291 член и кандидат; в среднем на одну ячейку 21 член и на одно селение
- полтора коммуниста; из этого числа более половины приходилось
на волостной центр, остальные коммунисты разбросаны большей частью
поодиночке (реже по 2-3 человека) по отдельным селениям. Достаточно
сказать, что в 75% селений вовсе нет членов партии"^. И это вблизи
Москвы. Даже "в середине 1929 г. в сельской местности насчитывалось
23 458 партячеек, объединявших 339 179 членов и кандидатов партии"".
И это на весь Советский Союз. На три сельсовета числилась одна ячейка,
но часто и те были фиктивными, поскольку многие "партийные работники
на селе являлись мелкими хозяйчиками-собственниками"^. Они
не годились в организаторы поголовной коллективизации. "В некоторых
случаях были распущены целые райкомы"^.
Комсомольские ячейки также не представляли собой прочной опоры
власти. Так, в одну из сельских ячеек было принято 38 человек, из которых
"часть ушла в Красную Армию, часть учится, часть выбыла из-за
браков в церкви, неподчинения союзной дисциплине. Часть была убита
372
бандитами, один-два сами ушли в бандиты, двое торгуют табаком"^.
Для огромного количества бывших красноармейцев, приходивших из
армии убежденными атеистами, комсомольская юность заканчивалась
тем, что невесту не просватывали за них без церковного оформления
брака, да вскоре "атеист" и сам обвыкался в своей привычной среде и
не пытался выделиться".
Эффективность засылки городских эмиссаров в деревню также представляется
проблематичной. Двадцатипятитысячники (да если их было и
много больше)-что они могли сделать в необъятной России? В пунктах,
касающихся шефства города над деревней, встречается масса приписок.
Так, в одном официальном отчете сообщалось, что "в Ельне (РСФСР)
крайком принял в августе решение о мобилизации 50 коммунистов на
работу в село. Мобилизовано было всего 20, и лишь четверо отправились
в деревню... В октябре было отдано распоряжение о мобилизации
15 комсомольцев. Направились в деревню всего четверо, причем двое
были выгнаны за пьянку и некомпетентность"".
Некоторые авторы, анализируя эти факты, приходят к выводу, что
коллективизация была проведена местными уголовниками и полууголовными
элементами. Удивительный вывод! И что самое поразительное,
правдоподобный. Но, что еще удивительнее, этих подонков заранее-то
никто не готовил, иначе были бы о том хотя бы какие-то упоминания в
предколлективизационной литературе. Нет же, описывая моральные качества
активистов на селе, их оценивали с общепринятой точки зрения,
никакой сволочизм им в заслугу не ставился. За умение вникнуть в крестьянские
проблемы (дров для школы нарубить, мост починить) их обычно
хвалили.
Получается, что Россия добровольно покорилась всякой сволочи и
даже особенно ее и не завозили ниоткуда. Покорилась местной сволочи,
которая зачастую до того и в коммунистах-то не ходила.
Почему? Аргумент, что крестьянское восстание непременно было бы
потоплено в крови, не представляется абсолютно убедительным. Ведь
известны случаи, когда армейские командиры, направленные на подавление
восстания, вместо того чтобы открыть огонь по восставшим, вступали
с ними в переговоры^.
Если бы восстание охватило хотя бы несколько областей России, то
большой вопрос, смогло бы правительство справиться с ним, при том
что в армии в этом случае очень вероятны были бы факты массового
неповиновения. Возможно, вспыхнула бы гражданская война. А она у
всех была еще на памяти. Однако власти скорее всего просто отступились
бы от своих планов, как то произошло в 1921 г. именно в результате
крестьянских массовых восстаний. И продармия (т.е. фактически незамаскированное
военное насилие над деревней) правительству тогда
не помогла.
Объяснить отсутствие сопротивления кажется столь невероятно трудным,
что легче убедить себя, что оно было. Оно действительно было, и в
широких масштабах - на Украине, на Северном Кавказе (казаки), в Закавказье,
в Сибири (где к тому времени еще не стихли залпы гражданской
войны). Но Великороссия вся молчала. Было сопротивление отдельных
людей, но статистически оно незначимо. Массовые формы подавления
применялись на Украине (жуткий голод 1932-1933 гг. - так
карали непокорных, ломали всякое моральное сопротивление). Россию
же, главным образом, уговаривали, то строго, то с лаской в голосе.
Что происходило в это время в русской деревне? Она вся, кажется,
находилась в состоянии замутнения сознания. "Вопросы устава, организация
колхозов и т. д. обсуждались и каждый раз ставились по-иному.
Во многих селениях, где все село в целом приняло устав артели, происходит
дальнейшее обсуждение этого устава. Причем устав принимается
несколько раз. Сначала принимается с оговорками (или безоговорочно),
а на другой день колхозники приходят к выводу, что эти пункты неприемлемы...
Один и тот же крестьянин выступает и за, и против по одному и
тому же вопросу"". В деревне происходит какое-то беспорядочное роение.
"Деревня заседает, деревня дискутирует, деревня обсуждает. Политические
вопросы обсуждают всюду: на мельнице, на базаре, в сельсовете,
в школе и на бесконечных собраниях и сходах"^. "Народ ошалел,
ничего не делает, слоняется по улице"^.
Свидетельства о жизни деревни того времени очень-очень противоречивы.
И кажется, за правду можно принять любые факты. Был и террор:
"Официальные данные всего за 9 месяцев 1929 г. дают огромную
цифру - 1002 террористических акта, из которых 384 убийства, и это
только по центральным губерниям"^. Был массовый забой скота. Так,
было потеряно 42,6% всего имеющегося в стране поголовья скота"".
Однако достоверными кажутся и свидетельства такого рода: "Надо сказать,
и меня это поразило, что в деревне сплошь и рядом говорят: "Мы
построили социализм" и "Мы плохие строители социализма" и т. д.""°.
Причем, как это ни кажется парадоксальным, и то и другое могло
существовать одновременно. Чаще всего крестьяне всем "миром" покорно
записывались в колхоз - без радости и ликования, с чувством
опустошенности. Можно даже заметить такую тенденцию, что сопротивление
возникало как ответная мера на прямое насилие со стороны властей.
Если же такого прямого насилия (с рукоприкладством) со стороны
властей не было, если крестьян уговаривали "по-хорошему", они "похорошему"
и сдавались.
Новый колхозный порядок сплошь и рядом сравнивали со вторым
крепостным правом. "Коллективизация воспринимается на селе болезненно.
Многие крестьяне думают, что получится как бы новое крепостное
право""". Слово "крепостной" вошло в обиход. "Аббревиатуру ВКП
(Всесоюзная коммунистическая партия) крестьянство расшифровало на
свой лад: "второе крепостное право"*". Свои настроения крестьяне высказывали
довольно открыто. По деревням пели частушки типа: "Дорогой
товарищ Сталин,/без штанов ты нас оставил" или: "Сталин едет на
корове./у коровы один рог,/ты куда, товарищ Сталин./раскулачивать народ".
Собиратель фольклора В. Бахтин утверждает, что эти частушки
были широко распространены и крестьяне пели их во весь голос. "Крестьян,
конечно, тоже и сажали, и раскулачивали. Но все же не в каждой
деревне находился секретный сотрудник. Такие частушки распевали:
"Самолет летит,/под ним проталина./убили Кирова./убьют и Сталина"^.
Все это показывает, что мощная система контроля над крестьянством,
которую хотело создать правительство через политотделы МТС,
через кружки безбожников, через отправку на село коммунистических
работников, была не слишком эффективна. Деревня сдалась самостоя374
тельно, и сдалась почти без сопротивления, сама признала свое поражение.
Сдалась, не видя в будущем никаких перспектив, сдалась тем, в
ком видела своих врагов. "Местных партийных работников величали помещиками"^.
Далее наступила полная апатия. Из отчета ОГПУ за 1932 г.: "В колхозе
"Сталин" Марковеловского сельсовета Красноярского района, в который
вошло 40 крестьянских дворов, царит полный развал. Часть членов
правления систематически устраивают пьяные кутежи. Председатель, в
прошлом середняк, почти постоянно пьян и совсем не ведет колхозное
дело... Около 20 гектаров овса скошено, но не убрано, и урожай почти
полностью сгнил на корню. Озимую пшеницу сжали вовремя, но оставили
на полях, и она сгнила. Почти весь лен тоже лежит на полях и гниет, а
льняное семя почти все испортилось"^. То, что произошло, и апатией
назвать трудно. "До коллективизации атеистами в деревнях были мужчины
среднего возраста, участники гражданской войны, осуществлявшие
Декрет о земле... Но массовый отход от религии женщин-крестьянок
начался позднее - уже при колхозном строе"^.
Это был уже очевидный психологический слом.
Многочисленные описания коллективизации, авторы которых ставят
своей целью найти причину произошедшего, обычно предлагают версии,
противоречащие фактам. Они исходят из представления о том, как
любые нормальные люди должны были вести себя в таких условиях (даже
без учета того, что русский крестьянин вообще был горазд бунтовать),
Точно так же различные версии политических процессов с добровольными
покаяниями все казались неубедительными, кроме той, которую дал
А. Кестлер, почувствовав правду своим художественным чутьем: за событиями
стояла особая психологическая подоплека, которая и определяла
поведение людей. Коллективизацию также можно понять, только
если исследователь даст себе труд разобраться в ее психологической
подоплеке. То, что происходило в период коллективизации, определялось
чем-то другим, произошедшим гораздо раньше, и если удастся ответить
на вопрос о том, чем были для крестьян годы коллективизации,
то, может быть, раскроется и причина покорной сдачи себя в плен врагам.
Срыв наверняка произошел раньше, но только с опозданием дал о
себе знать.
...Уже говорилось, что сами по себе дореволюционные события (и
Кровавое воскресенье, и революция 1905 г., и столыпинское наступление
на общину) могли бы остаться для русской истории не более чем
эпизодами. Даже моменты, касающиеся явного флирта крестьян с революционерами,
могли бы отойти в глубь времен и забыться. Большинство
крестьянской массы они не затронули вовсе. Эсеры играли на "мирской"
альтернативе русского крестьянства. Но на этой же альтернативе
играли и до эсеров, в конце концов участие в разинском и пугачевском
бунтах были событиями из той же серии. Тогда и уровень провокационности
в поведении народа был не ниже. И на лошадях в церкви заезжали,
и по иконам стреляли. Но замутненность сознания как-то прояснялась,
напряжение спадало, система вновь возвращалась на круги своя.
Бунт давал возможность сбросить напряжение, за ним следовала определенная
социальная апатия, усталость. Новое же поколение продолжало
жить как и прежде, жизнь входила в свое русло. Может быть, времена
государственной опеки были для общин в каком-то отношении худшими
временами. В период отсутствия противостояния общинные связи както
размякали, община начинала мало-помалу деградировать.
В конце XIX в, деревня переживала период нестабильности. Это и
неудивительно. События накатывались как лавина: голод, социальные
потрясения, японская война, непонятная народу, все увеличивающийся
поток революционной пропаганды, быстрый рост капитализма и связанных
с ним отношений, наконец. И не мудрено, что люди отчасти теряли
ориентацию в мире. Это можно назвать смутой, можно - кризисом самоидентификации.
Такие кризисы опасны тем, что в момент, когда люди
сами не в состоянии определить, дать название явлениям, происходящим
вокруг них, когда они не могут маркировать опасность и вписать ее
в структуру бытия, как она присутствует в их традиционном сознании,
они, не терпя неопределенности, становятся восприимчивыми к тем названиям,
которые даются извне. Обычно носители личностного сознания,
сопряженного с традиционным, в периоды смуты эти "названия"
напоминают. Но напоминать уже было некому. Божьих угодников в народе
оставалось немного. Чужие названия усваивались, разрушая структуры
традиционного сознания. Появилась возможность подмены традиционных
установок иными, внешне схожими с ними. Все более и более
акцентируются "мирские" парадигмы в сознании крестьян, "мирская"
альтернатива со всем комплексом связанных с ней понятий... за исключением
одного нюанса. Община перестала быть приходом. Христианские
ценности отступили на задний план.
Возрождалось все: трудовое право крестьянской общины, ее самоуправление,
ее внутренняя структура связей, но при этом община теряла
свой смысл. Что бы ни случалось раньше в русской истории, народ всегда
продолжал чувствовать себя хранителем истинного благочестия, и
все, что он совершал (ошибался он или нет, но субъективно всегда было
так), он совершал не только и не столько ради своего биологического
выживания, а для сохранения Православия. Теперь же "мирская" альтернатива
превратилась в самоцель.
Община стала лишаться своего смысла.
А внешне, казалось, наступил ее расцвет. Сбылась вековая мечта:
"черный передел", всероссийское поравнение. Революционеры вроде
бы выполнили то, что обещали: дали землю тем, кто ее обрабатывал. В
той программе, что шла от социалистов-революционеров, было все от
"мирской" альтернативы, и все было ухвачено довольно точно, - только
Православию в ней не было места.
Точнее, церкви продолжали существовать. От начала нэпа и до коллективизации
случаи насильственного закрытия церквей исчислялись
единицами. Идеолог безбожия Ем. Ярославский писал, что "совершенно
напрасно некоторые представляют себе, что вопросы религии есть самые
главные вопросы, они являются второстепенными и даже третьестепенными
во всей нашей борьбе"". И действительно, антирелигиозная
пропаганда в деревне ведется довольно вяло: так, "в Волоколамском
уезде в марте 1928 г. имелись отделения общества "Безбожник"
при 5 сельских ячейках. Занятия сколько-нибудь регулярно ведутся только
в двух кружках (34 слушателя). Ввиду отсутствия руководителей работа
развивается слабо; литературы очень мало, мало распространяется и
журнал "Безбожник". Диспуты единичны""". Свидетельства о религиозном
состоянии деревни того времени почти все абсолютно единогласны.
"Сохраняется форма, быт, привычка. По привычке ходят, когда есть во
что одеться, в церкви, а если нет, то и не ходят... Вместо ходивших до
революции 600-700, ходят 150-200. И все же от наплевательского отношения
к попу и нехождения в церковь до неверия в Бога - дистанция
подлинно огромного размера... Настоящие безбожники - безбожники
убежденные - редки. Их наперечет знают крестьяне: один в Тикине, двое
в Знаменке"*". Но наблюдатель-коммунист заблуждается. Дистанция не
огромного размера, она минимальна. Православие вне Церкви невозможно,
и постепенное разрушение местного сельского церковного прихода
неизбежно вело к безбожию в крестьянской среде.
Если проанализировать все многочисленные методички по "безбожной"
работе в деревне, их рекомендации сводятся к одному очень простому
совету: "Прежде всего антирелигиозная работа в деревне - это
агропропаганда, борьба за улучшение крестьянского хозяйства... Антирелигиозник
пропагандирует сельскохозяйственные знания, оказывает
соответствующую поддержку участковому агроному, рассказывая о новых
приемах в земледелии, о значении мелиорации в наших условиях
и т.д. Затем идет объяснение тех явлений природы, от которых зависит
хозяйство крестьянина, - откуда происходит гром, гроза, град"^. Это
кажется невероятным, но такая пропаганда действовала.
Русские крестьяне получили землю от безбожного правительства и
были довольны. Отношение к советской власти на глазах улучшалось. В
1925 г. наблюдатели в деревне отмечали: "Какие крестьяне в прошлом,
еще в 1924 г. мне в глаза ругали и проклинали Советскую власть, к
моему удивлению, нынешний год благодарят... Товарищ Н. из Петроградского
района пишет: "Надо отметить большое изменение в среде
крестьян и перемену мнения о деятельности и положении страны и власти
по сравнению с 1922 г., когда мне лично приходилось работать в
деревне"^.
Интерес к государственной жизни в этот период у народа очень велик
(впрочем, он традиционен для русского крестьянства). "Крестьянин
редко видит газету. Но зато, как только он получает газету, так от первого
до последнего слова прочитывает ее. Если не усваивает всего прочитанного,
то еще раз прочтет и прочитанную газету знает как "Отче наш".Противостояние же государству (т.е. "этатистской" альтернативе) не
исчезает вполне (как не исчезало никогда), а выражается, в частности, в
противостоянии "мирского" схода и сельсовета как формы, навязанной
государством. С точки зрения властей, "община в ряде существенных
отношений прямо противостояла задачам социальных преобразований"^.
Поэтому существование общин как бы игнорировалось государством -
но это было так и на протяжении целых столетий. В свою очередь, крестьяне,
насколько могли, игнорировали сельсовет. Сплошь и рядом "сельсовет
как таковой не работал... Зато земельное общество (читай: вся
деревня) почти каждое воскресенье обсуждает свои дела. Это, в своем
роде, вече разбирает не только свои земельные дела, но и вообще все
дела своего общества, и решение вече является обязательным для всех
граждан деревни... При выборах же работников сельсовета не считаются
с тем, может ли данное лицо хорошо и честно выполнять свою работу...
Выбирают как раз того, на кого больше сердятся, кто причинил какое-либо
зло избирателю. При выборах таких органов мстят"^.
Со стороны общины противодействие правительству до эпохи коллективизации
этим ограничивалось. Крестьянство до поры до времени
не ощущало, что власть ведет против него систематическую войну. По
мнению же советской власти, "крестьяне представляют собой людей,
которые... хозяйничают на себя и своими излишками хлеба могут обратить
в рабство рабочих, в силу разрухи промышленности не имеющих
возможности дать им эквивалент за хлеб. Поэтому наше отношение к
этим мелкобуржуазным собственникам, число которых миллионы, есть
отношение войны. Это мы заявляем прямо, и это лежит в основе диктатуры
пролетариата" - эти слова принадлежат главе советской власти
В.И. Ленину. Многочисленное крестьянство, главная основа хозяйственной
жизни страны, было объявлено на положении внутреннего врага,
очутилось "вне закона"^.
Война шла поэтапно. Тогдашний идеолог партии Ю. Ларин делит ее
на ряд периодов, исходя из стратегических задач. На первом этапе до
весны 1918 г. власть вынуждена еще считаться с интересами крестьянства.
Крестьянское давление приводит к изданию декретов о социализации
земли, и, таким образом, земля переходит в общественную собственность.
Это и есть период "черного передела". В конце весны - начале
лета 1918 г. большевики переходят в наступление. Их главная цель
состоит в том, чтобы "политически расслоить выступавшую до тех пор
плотной стеной крестьянскую массу"^. Создаются комбеды. "Пролетариат
городов опирается на полупролетарскую бедноту деревни для насильственного
разрушения хозяйственной мощи деревенских верхов и
для принудительного отчуждения хлебных "излишков"^. Народ отвечает
мощным восст
...Закладка в соц.сетях
