Жанр: Электронное издание
Aleksandr_Suvorov
... Мороз стоял порядочный — градусов двадцать. Путь от
Стрельны до Петербурга не короткий. Все в карете, не исключая самого
Суворова, окоченели.
Во дворце Суворову пришлось отогреваться в покоях любимца Екатерины,
Платона Зубова, раньше чем представиться Екатерине. Суворов не преминул
отметить для себя, что Зубов встретил его не в парадной, а в обыкновенной
форме.
— Ничего, ничего! — бормотал Суворов. — Мы тут ведь все свои. Тут у
нас все свое. Ну-ка, свояк, — обратился он к Платону Зубову, — веди к
государыне!
На сей раз Екатерина встретила Суворова очень ласково.
Для житья Суворову определили потемкинский Таврический дворец.
Отправившись туда в придворной карете, Суворов не узнал тех мест, где
почти полвека назад среди сумрачных елей стоял дом дяди его, Александра
Ивановича. Все здесь перестроилось по-новому. Лес свели, мест нельзя
узнать, да и дяди нет давно в живых. Приехав во дворец, фельдмаршал со
свитой вступил через сени в ротонду — круглый зал с чудесно расписанным
сводом. Важный дворецкий, старый слуга Потемкина, встретил его
пренебрежительным поклоном. Камер-лакеи в красных с золотым нарядах стояли
шпалерами, встречая поклонами нового жильца. Из ротонды Суворов,
сопровождаемый Прошкой Великаном и свитой генералов, проследовал в
огромный овальный Екатерининский зал дворца, сумрачный, освещенный окнами
только с торцов, полукругами выходящих в сад. Здесь когда-то Потемкин
справлял свой последний праздник как герой Измаила, отослав Суворова
осматривать крепости в Финляндию.
Суворов отпустил свиту, прошел пустой зал из конца в конец, топая и
считая шаги. За ним, отступив на несколько шагов, маршировал Дубасов с
синим плащом фельдмаршала, переброшенным через левую руку. Двойные их шаги
отдавались под сводом гулом... Суворов остановился. Камер-лакеи распахнули
перед ним двери в зимний сад дворца. Из дверей пахнуло сырой прохладой
склепа и прелым ароматом оранжерейных цветов. В неподвижном воздухе сада
высились раскидистые латании, финиковые пальмы, бананы с бледными
разорванными листьями. Строгие греческие колонны подпирали плоский
потолок, усеянный, как в бане, крупными каплями. На одной из колонн,
видимо недавно, обвалилась штукатурка, и зияющая рана открыла, что тело
колонн — не из камня, а из схваченного железными обручами куста сосновых
свай: дворец сооружался с поспешностью театральной декорации.
— Изрядный гроб! — пробормотал Суворов.
Федьмаршала провели в приготовленную для него спальню. В углу высился
ворох сена, покрытый простыней. На полу стояли серебряные тазы и огромная
яшмовая чаша — произведение уральских гранильщиков — с невской водой. В
углу пылал камин. Зная вкусы постояльца, позаботились ему угодить.
Суворов опустился в кресла и закрыл глаза. Около него остались только
Дубасов и дворецкий. Два камер-лакея вытянулись у дверей. Суворов открыл
глаза и тихо сказал:
— Квасу!
На лице дворецкого исчезло выражение каменного равнодушия. Губы его
задрожали. Он метнулся к двери, вернулся и застыл...
— Квасу! — громко повторил Суворов.
— Ну, чего ты стал как пень! — прикрикнул на дворецкого Дубасов. —
Если вы для людей не варили, так вели сбегать в Преображенский полк,
принести артельного квасу... Далеко, что ли?
Дворецкий метнул на Дубасова злобный взгляд, низко поклонился
Суворову и выбежал из спальной. Лакеи вышли за ним и беззвучно затворили
дверь.
— Будет квас?
— А то нет? — ответил Дубасов. — Ну и живут! Экое вертикультянство
нагорожено, а квасу нет!..
Два камер-лакея внесли на подносе полное ведро с пенистым солдатским
квасом, а на другом — два высоких стакана, и дворецкий налил в них из
ведра через край квасу.
— Я квасу пить не буду! — сказал Дубасов дворецкому.
Суворов разделся и уселся в яшмовую чашу с ногами, расплескивая воду
на паркет. Дубасов начал лить ему на плечи из ковша ледяную воду.
Суворов выпил еще квасу и прыгнул на сено. Дубасов накрыл его
простыней и синим плащом.
— Ну, фельдмаршал, спи спокойно!.. А ты со мной ступай, — обратился
Дубасов к дворецкому. — Наверное, для нас с тобой и кроме квасу что
найдется?
— Как не найтись, найдется! Для вас все найдется, ваше... благородие!
На следующее утро в Таврический дворец начали съезжаться разные
персоны для представления фельдмаршалу. Одним из первых явился Платон
Зубов, на этот раз в полном блеске гвардейского мундира. Суворов, узнав о
приезде, поспешно разделся и встретил Платона Зубова в дверях спальной в
одном белье — в отместку за вчерашнее невнимание. Они перекинулись
немногими словами. Зубов обиделся и уехал.
Остальных гостей Суворов не принял, сделав исключение только для
Державина.
— Так-то! Так-то, сударь! — говорил он, одеваясь в присутствии
Державина. — Они хотят, чтобы я таскал для них каштаны из огня! Для кого?
Довольно я таскал их для Потемкина!.. А эти мальчишки Зубовы, которые
хотят всем управлять!..
— Государыня больна, — ответил Державин. — Вы обратили, граф,
внимание — она приняла вас в плисовых сапогах. У ней пухнут ноги.
Приближается конец.
— А цесаревич? Что он? — быстро спросил Суворов.
— Да все так же, Александр Васильевич: в своем унылом замке. Своя
маленькая гвардия. Свой двор. То мрачен, то весел. Сейчас ласков — сейчас
сердит... То играет, как мальчик, в ростопчинскую игрушку, то муштрует
свое войско...
— Что еще за игрушка? Не слыхал.
— Презабавная история, граф! В бытность свою в Берлине Федор
Васильевич Ростопчин обыграл в картишки одного прусского майора. Играли
крупно. Тому нечем платить. Позвал майор Ростопчина к себе на дом и
показывает чудесную коллекцию оружия и среди нее — стол с игрушечным
войском. Покрутишь ручку — солдаты маршируют, вздваивают ряды, заходят
плечом, — словом, делают все не хуже, чем живые у короля на потсдамском
разводе. «Платить вам, сударь, мне нечем, — сказал майор Ростопчину, —
возьмите мою коллекцию, я ее собирал всю жизнь». Ростопчин согласился, все
забрал. Вернулся в Россию домой, расставил, созвал друзей. Все дивятся.
Почитай, вся гвардия у Ростопчина перебывала. Дошло до его высочества. Он
попросил показать и ему чудесную игрушку. Конечно, Ростопчин с радостью
согласился. Цесаревич приехал. Смотрит, глаза горят. «Откуда же все это?»
Федор Васильевич, потупив долу очи, говорит: «Я собирал эту коллекцию всю
жизнь на последние деньги. А игрушка сделана по моему чертежу в
Берлине». — «Не продашь ли мне?» — «Ваше высочество, позвольте мне ее вам
поднести в подарок! Я это давно хотел сделать, но не смел!» Его высочество
обнял Ростопчина со слезами радости. И теперь, на горе себе, Федор
Васильевич слывет в Гатчине за первого знатока прусского военного
искусства. Ему, говорят, поручено составлять проект нового военного
устава. Что-то будет? Ведь государыня плоха...
— Мне должно видеть Павла Петровича! — сказал Суворов.
— Едва ли это будет приятно ее величеству, — заметил Державин. — И
Зубовы...
— Вздор, сударь! Я лучше знаю государыню, чем вы... А Зубовы... —
Суворов презрительно махнул рукой.
Державин умолк.
ГАТЧИНСКИЙ ЗАМОК
Павел Петрович предупредил намерение Суворова: в Таврический дворец
явился верхом гатчинский офицер с письмом от цесаревича: Павел приглашал
Суворова в Гатчину.
Суворов, прочитав письмо, тут же приказал оседлать коня. Гатчинец
удивился поспешности сборов: выехав немедленно, они поспеют в Гатчину
только к ночи; но возражать посланец Павла не осмелился. Фельдмаршал
обрядился в «потемкинский» мундир из солдатского сукна, надев на шею
только один анненский орден, любимый Павла. Накинув поверх мундира свой
синий плащ, Суворов вскочил на коня. Гатчинскому офицеру заседлали вместо
его усталого коня другого.
Суворов, не спрашивая спутника, как ехать, выбрал самый короткий
путь — по лесовозным дорогам, минуя Загородную перспективу.
В сумерки они достигли Гатчины.
Среди темного елового бора на поляне взору Суворова предстал в снегах
мрачный замок с башнями по углам. На фоне пламенного январского заката
дворец Павла, серый днем, теперь казался совершенно черным. Окруженный
рвом и валом, с пушками и часовыми на мосту, замок являлся прямым
контрастом веселому и светлому, беспечно раскинутому Таврическому дворцу.
У рогатки на мосту офицер сказал пароль. Рогатка сдвинулась. Под
копытами коней застучал настил моста. Часовой у гауптвахты ударил в
колокол. Из караульни проворно выбежали солдаты в прусской форме,
выстроились и сделали все как один на караул. Отворились стрельчатые
ворота. Суворов с офицером въехал во внутренний двор замка, замощенный
квадратами путиловского камня, очищенными от снега догола. Рейткнехт
принял коней. Спутник ввел Суворова через небольшую одностворчатую,
окованную железом дверь в мрачные сени. Появился какой-то человек в
гражданском платье, молча поклонился и исчез. Через минуту тот же человек
появился снова и пригласил Суворова в приемную, куда сейчас изволит
пожаловать его высочество.
В приемной Суворов оставался несколько минут один. Комната,
освещенная канделябром о пяти свечах, своим простым убранством и узкими
окнами, белой штукатуркой стен и низким сводом напоминала кордегардию.
Послышался громкий, раздраженный голос. На пороге двери во внутренние
покои замка появился Павел. Он мгновение стоял в дверях, как в раме, и
неподвижностью натянутой позы показался Суворову похожим на портрет.
Суворов отвесил цесаревичу земной поклон. Павел быстро подошел к нему
и, поднимая, сказал раздраженно:
— Оставь это! Мы хорошо понимаем один другого.
Суворов выпрямился. Павел положил ему руку на плечо:
— Я рад, что ты тотчас приехал. Ничего, что ночь. Садись.
Он указал Суворову на кресла, обитые темной кожей, сам сел по другую
сторону стола и беспокойно оглянулся на дверь, через которую вошел: дверь
была уже плотно затворена невидимой рукой.
— Боже! Что творится! — воскликнул Павел, прижав пальцы к вискам. —
Этого нельзя вынести!
Он опять взглянул на дверь, на окна, вскочил с места и начал ходить
перед Суворовым из конца в конец приемной, бросая отрывистые фразы то
по-немецки, то по-русски, то по-французски.
— Вы с Потемкиным, сударь, распустили войска. Гвардия? Читал, что
пишут берлинские газеты: «Знамена гвардии скроены из юбок императрицы».
Война с Персией? Азиатские лавры! Легкие победы над дикими ордами...
Карманьольцы* не могут удержаться без войны. Они могут простереть свой шаг
до Вислы. Мы в Персии, и вдруг — республиканские орлы в Варшаве! Турки...
Поляки!.. Пруссия — нам образец! В Пруссии не могло бы быть Пугачева!..
Россию надо покрыть сотнями, тысячами рыцарских замков! Эту сволочь надо
держать руками в железных перчатках!..
_______________
* Французы.
Очевидно, Павел продолжал разговор свой, начатый с кем-то другим и
прерванный приездом Суворова.
Павел остановился и потряс сжатым кулаком. Суворов тихо рассмеялся.
Павел нахмурился, вспыхнув, погас. Кулак его разжался, он махнул рукой и в
молчании начал ходить из конца в конец приемной, топая по каменному полу
сапогами и звеня шпорами: не ожидая так скоро гостя, он собрался на
вечернюю верховую прогулку и был сообразно с этим одет.
— Рядиться нам с тобой не к чему, — заговорил Суворов добродушно, как
старик говорит с пылким мальчиком. — Ты вот думаешь: нарядишь русского
солдата в прусский мундир, так он тоже немец будет? Нашел образец!
Пруссию, государь мой, я лучше тебя знаю. В Берлине был. В Потсдаме
гвардию видел. Нет вшивее пруссаков! Плащ их так и зовется «лаузер» —
сиречь «вшивень». Головы их от прически с клеем прокисли: хоть в обморок
падай. А русский мужик каждую субботу в баню! На полок! Поддай пару! Вот
мы от гадины и чисты. Ты своих гатчинцев в казармах держишь. Будешь
царем — и всех солдат в казармы запрешь. На ночь своих запираешь? Тюрьма!
Так ведь у прусского короля солдаты нанятые. Вербовщики сулят рекруту
офицерский чин, а приведут — пожалуй в строй. Как их не запирать? А наш
солдат хоть из крепостных, а вольный. Я в семеновских с в е т л и ц а х
вырос! В походе, в строю, в сражении — солдат. А дома в светлице —
житель... Ты нашел опыт военного искусства в руинах древнего замка, на
пергаменте, объеденном мышами, и переводишь на немецко-российский язык...
Павел остановился и застыл перед Суворовым в гневном изумлении.
— Фельдмаршал! — воскликнул он.
— Да, ваше высочество, фельдмаршал! Выслужил наконец... Не стой,
ходи, ходи! Тебе же легче!
Лицо Павла озарилось быстрой, как молния, улыбкой, и он снова начал
мерить приемную преувеличенно широкими шагами.
— Строгость — великое слово! — продолжал Суворов. — При строгости и
милость! Милосердие покрывает строгость. А строгость по прихоти —
тиранство. Я строг. В чем истинное искусство благонравия: милая солдатская
строгость, а за сим общее братство! Валленштейн* строг был, не давал себе
времени размыслить, скор и краток: «Вели бестию повесить!» А солдат не
бестия, а человек...
_______________
* В а л л е н ш т е й н А. (1583 — 1634) — немецкий полководец,
имперский главнокомандующий в Тридцатилетнюю войну.
Павел молча продолжал шагать, звеня шпорами. Казалось, что странная
беседа его с фельдмаршалом, не имев начала, и оборвется без конца. Суворов
встал, чтобы откланяться. Павел его удержал, сделав знак рукой. Суворов
начал ходить рядом с Павлом, но скоро их шаги разошлись, и они уже ходили
навстречу один другому из разных концов зала. Глядя в глаза друг другу,
посредине комнаты они встречались, и Павел бросал несколько отрывистых
слов:
— Фельдмаршал?.. Туртукай! Рымник! Измаил! Всё — счастье!
Суворов ответил:
— Раз — счастье. Два — счастье. Надо же когда-нибудь немного и
уменья!
— Варварское искусство — против дикой орды!
— Мы и Фридриха с нашей простотой бивали, да и как! — ответил
Суворов.
— Что вы с вашим натурализмом! Фридрих — светоч мира...
— И гнилушка светит.
Несколько раз они встречались молча, затем их шаги совпали, подобно
качаниям двух маятников, мало отличимых по длине.
Павел сказал:
— Ты можешь у меня заночевать. А завтра я тебе покажу своих солдат...
— Благодарю, ваше высочество. Хотел бы очень, да не могу посмотреть
вашу игрушку. Прикажите седлать моего коня, ваше высочество. Думаю, он
выстоялся.
— Как хочешь. Я провожу тебя. Я все равно собирался проехаться...
Павел вышел и вернулся в плаще, подбитом собольим мехом. В сенях он
поспешно сорвал с вешалки плащ Суворова и накинул ему на плечи.
Им подали коней. Они выехали из замка. Эскорт из взвода конных егерей
сопровождал их в отдалении.
Вызвездило. Стояла тишь. Мороз крепчал. Павел ехал шагом, поникнув
головой, не думая о том, что с ним рядом едет старик шестидесяти пяти лет,
в легоньком суконном плаще и ему предстоит еще скакать тридцать верст до
Петербурга...
— До чего хорошо! — воскликнул Суворов, любуясь небом. — Велика слава
звездная!
Поднял голову и Павел. Чиркнула по Млечному Пути падучая звезда...
— Чья-то звезда скатилась! — задумчиво проговорил Павел. — А
чья-нибудь звезда восходит! Ты слышал, граф?.. Да нет, не мог слышать...
Ведь курьер из Парижа с депешами только что прибыл. В Париже загорелось
было восстание сторонников короля. Какой-то молодой генерал, звать его
Бонапарт, выставил против роялистов артиллерию и смёл их в один час
картечью.
— Отменно! — похвалил Суворов.
— Как, фельдмаршал? Вы говорите «отменно»? Ведь это был
республиканский генерал!
— Да. Но он знает, чего хочет, умеет хотеть. А те знают, да не умеют.
С такими генералами республика выстоит!
Павел оглянулся назад и поднял коня рысью, но тут же опустил поводья.
И всадники снова поехали голова в голову, шагом...
— Да вы не якобинец ли, фельдмаршал? — насмешливо спросил Павел.
— Суворов — слуга отечества, ваше высочество. России французы не
страшны — наша судьба высока!
Суворов поднял руку, указывая ввысь. Павел, приняв это за прощальный
жест, приложил руку к полю шляпы. Суворов поднял коня в галоп. Павел
остановил своего, посмотрел вслед Суворову и повернул обратно.
На скаку Суворову сделалось еще холодней. Ветер, поддувая плащ,
забирался под куртку. Руки без перчаток коченели. Стыли ноги. Заныли
старые раны. Суворов вскрикивал, поощряя коня...
Г Л А В А С Е М Н А Д Ц А Т А Я
«НАУКА ПОБЕЖДАТЬ»
Триумф Суворова занял не много дней... Фельдмаршал скоро прискучил
Екатерине своими выходками, а главное, своей неумолчной критикой военных
порядков, и Екатерина послала его опять в Финляндию, под предлогом осмотра
крепостей.
Когда Суворов оттуда возвратился, заговорили о том, что Россия готова
присоединиться к военному союзу европейских государств против Франции.
Суворова послали устраивать войска на юге, в чем он увидел знак, что не
кого другого, а именно его назначат главнокомандующим армии, когда
настанет время. Петербург фельдмаршал покинул охотно, а на месте с
увлечением и страстью принялся за обучение войск «науке побеждать», избрав
своей штаб-квартирой Тульчин на Днестре.
Одних восхищала, других приводила в ярость та неистовая горячность, с
какой новый фельдмаршал принялся искоренять в своей армии зло, к которому
все притерпелись. Суворов заставил привести в порядок провиантские
магазины, угрожая интендантам виселицей. Еще до приезда Суворова в Тульчин
были разосланы им приказы готовить сено и овес для конницы. По-своему
повернув солдатский быт, Суворов быстро добился понижения смертности в
войсках. «Мертвые солдаты» перестали быть доходной статьей ротных и
полковых командиров. Среди штаб-офицеров в южных войсках нашлось немало
людей, прошедших в младших чинах суворовскую школу или обязанных своей
карьерой суворовским победам. Среди солдат находились если не тысячи, то
сотни старых служак, сделавших с Суворовым не одну кампанию. Их пример, их
вера в Суворова, их рассказы облегчали обучение молодых солдат. В Тульчине
Суворов написал небольшую книгу, озаглавив ее «Наука побеждать —
деятельное военное искусство». В 1796 году «Наука побеждать» была
объявлена по войскам как обязательное руководство. Военное искусство
Суворова и его гений полководца достигли полной зрелости. Его победы
подтверждали верность его учения. В основе «Науки побеждать» лежало
«Суздальское учреждение». И то, что, исходя от молодого полковника, тогда
многим представлялось чудачеством, теперь стало веским и обязательным, как
приказ фельдмаршала, отданный для исполнения.
«Наука побеждать» сохранилась в нескольких списках. При жизни
Суворова она не издавалась, а при переписке некоторые командиры вводили в
нее изменения. Но суворовская «Наука побеждать» в общем и целом осталась в
том виде, как она была написана рукой полководца. Об этом убедительно
говорит ее неподражаемый язык.
В «Науке побеждать» две части. Первая: «Вахт-парад», или «Учение
перед разводом». В этой части заключены не только основные положения
суворовской тактики, но дана полная программа нового учения с
перечислением команд, какие следует подавать.
«Исправься! Бей сбор! Ученье будет!»
«Атакуй первую неприятельскую линию в штыки! Ура!»
«Неприятельская кавалерия скачет на выручку своей пехоты: атакуй!»
«Атакуй вторую неприятельскую линию или — атакуй неприятельские
резервы! Марш!»
«Ступай! Ступай! В штыки!»
«Стрелки вперед! Стрелки в ранжире плутонгами! За мной!»
«Докалывай, достреливай, бери в полон!»
«Ступай на прежнее место! Строй фронт!»
По окончании учения (после «Вахт-парада») читалась вторая часть
«Науки побеждать» — «Разговор с солдатами их языком», или иначе:
«Словесное поучение солдатам о знании, для них необходимом». Эта часть
имеет примерный характер, указывая, о чем надо говорить солдатам и какими
словами.
Затем излагались «Три воинские искусства». Первое — глазомер,
второе — быстрота, третье — натиск.
Г л а з о м е р Суворов ценил очень высоко. Под «глазомером» он
понимал способность быстро схватывать при обзоре местности, удобна ли она
для боя, умение быстро выбрать выгодную позицию, дорогу для марша,
направление атаки.
Б ы с т р о т а необходима прежде всего в походе. Чтобы напасть на
противника или чтобы его преследовать, необходимо быстро передвигаться.
Поэтому Суворов учил солдат и войсковые части быстрым, стремительным
маршам во всякую погоду, зимой и летом, по хорошим и плохим дорогам, в
знакомых и незнакомых местах, днем и особенно ночью. Суворова обвиняли,
что он этими учебными маршами изнуряет солдат. Он отвечал на это: «Легко в
учении — трудно в походе (на войне); тяжело в учении — легко в походе». Он
с неумолимой строгостью требовал, чтобы командиры принимали все меры для
облегчения солдатам быстрых маршей. Кашевары должны быть всегда впереди,
чтобы солдаты приходили к готовым котлам; палатки должны быть поставлены к
приходу солдат на ночлег. Обувь, одежда, амуниция — все приспособлялось к
тому, чтобы обеспечить войскам быстроту передвижения.
Суворов очень высоко ценил и берег время. До Суворова русская конница
ходила в атаку на рысях. Суворов научил конницу свою бурным атакам
«марш-маршем», то есть на полном скаку.
Н а т и с к — в этом слове Суворов соединял все, что относится к
успешному наступлению. В атаке надо принимать решения быстро, без
колебаний и выполнять их упорно и настойчиво, одним дыханием. Суворов учил
пехоту не только атаковать пехоту неприятеля, но и кавалерию, что было
новостью.
Глазомер, быстрота, натиск, взятые вместе, означали на языке
Суворова, что нужно правильно разбираться в обстановке, умело выбирать
направление главного удара и стремиться к полному уничтожению врага.
Суворов, создавая новое военное искусство, решительно боролся с
устаревшей прусской системой военного обучения. «Русские прусских всегда
бивали, — говаривал он, — что же тут перенять».
Суворовская «Наука побеждать» отразила в себе лучшие черты русского
национального характера: отважность, проницательность, быстроту, натиск,
человечность.
Суворовское военное искусство основывалось на глубочайшем патриотизме
и безграничной вере в силу и непобедимость русских войск.
«Мне солдат дороже себя», — говорил Суворов.
Всей душой любил он русского солдата, и солдат отвечал ему такой же
любовью.
И крепостные русские крестьяне быстро превращались под начальством
Суворова в отлично обученных «чудо-богатырей».
Суворов изобретал новые приемы боя, каких не знал противник. Так, он
учил войска не только ночным походам, но и ночным боям. Суворовские войска
не раз одерживали победы, нападая на противника неожиданно, ночью.
«Пуля — дура, штык — молодец», — говорила суворовская «Наука
побеждать». Это значит, что Суворов придавал большее значение атаке «белым
оружием», то есть штыками пехоты и саблями конницы, чем ружейному огню. И
понятно: ружья того времени заряжались очень медленно, одной пулей, с
дула; в пылу боя зарядить второй раз было некогда, а первый выстрел часто
пропадал даром. Это не значит, однако, что Суворов пренебрегал ружейным
огнем совсем. Он требовал, чтобы не стреляли зря, берегли пулю и стреляли
не «в вольный свет», а прицельно, выбирая целью командиров противника.
От каждого подчиненного, начиная с главных командиров и кончая
рядовыми, Суворов требовал быстрого соображения, умения сразу находить
ответ и принимать решение в трудных случаях. Он требовал, чтобы все знали,
от рядовых до генералов, «деятельное военное искусство». Ответа «не могу
знать» он не терпел и ненавидел «немогузнаек».
Чтобы развить смекалку в солдатах, Суворов иногда задавал неожиданные
вопросы, требуя быстрых ответов. Бывалые суворовские солдаты повторяли его
вопросы молодым. У бивачных костров, в перерыве строевых занятий, в
передышку на работах разговоры солдат вертелись около того, как надо
отвечать Суворову. Однажды такой разговор начался во время «раскурки» у
огня.
— «Полевой полк, говорит Суворов, каждую минуту похода должен ждать.
А солдат должен дело знать не хуже офицера»... Понял? — строго глядя в
глаза молодому солдату, сказал старый капрал.
— Понять можно! Да знать-то это нам откуда? Из деревни мы, мужики
вить; не могу я знать-то.
— Ну, хлопчик, если ты ему скажешь: «Не могу знать», от тебя клочья
полетят. Ты думаешь, солдаты — это «сто мужицких голов одной шапкой
накрыто»? Раз ты должен знать, то можешь!
— Да как же я ему скажу, если и подлинно чего не знаю?
— А уж вывертывайся, как знаешь. Ну, отвечай мне, будто я сам
Суворов.
— Ладно.
— Чего «ладно»? Вишь, развалился! Раз я — Суворов, встряхнись, стань
стрелкой, гляди весело! Во-во, так. Не пальцами шевели, а мозгами...
Ваньтя!
— Есть такой!
— Где вода дорога?
— Вода в ведре, а рога у коровы. Я это, дедушка, еще в деревне
слыхал.
— Так. Молодец, чудо-богатырь! Ну-ка еще... Ваньтя! Долга ли дорога
до месяца?
Солдат прищелкнул языком, сдвинул шапку на глаза, посмотрел в небо и
почесал в затылке. Капрал повторил вопрос, обращаясь к старому солдату:
— Капрал!
— Здесь!
— Долга ль дорога до месяца?
— Два суворовских перехода, госродин капрал!
Ваньтя сорвал шапку с головы и уд
...Закладка в соц.сетях
