Жанр: Электронное издание
Aleksandr_Suvorov
...оровской пехоты.
_______________
* Ш а н е ц — временное полевое укрепление, окоп.
** М и л о р а д о в и ч А н д р е й М и х а й л о в и ч —
отец сподвижника Суворова в Италии и Швейцарии, Михаила Андреевича
Милорадовича, впоследствии героя войны 1812 года.
Не выдержав натиска, турки дрогнули и побежали, бросая оружие и
амуницию. Пехота Суворова не могла за ними угнаться, конница преследовала
их до полного изнеможения своих коней.
Турецкий обоз и все пушки достались победителям. Турки потеряли
только убитыми, не считая пленных, больше тысячи человек. А у Суворова из
трех тысяч бойцов было убито и ранено около двухсот человек.
Генерал-фельдмаршал Румянцев, довольный победой, приказал во всей
армии отслужить благодарственные молебны, а Суворову прислал полное
изысканных комплиментов письмо.
ЖЕНИТЬБА
На боевом фронте снова наступило затишье. Василий Иванович нашел, что
пора возобновить разговор о женитьбе. Он жаловался сыну в письмах, что
стареет и ему все труднее вести хозяйство. Имения Василия Ивановича
умножались, раскинувшись в разных отдаленных местах. Из дальних деревень
являются ходоки, жалуются на притеснения старост и управителей,
докладывают, что приказчики обворовывают хозяина, а те, воры и мошенники,
со своей стороны докладывают, что мужики разленились, бегают, рубят
хозяйский лес.
И о продлении рода Александр должен подумать. «Спустить еще лет
десять, какой из тебя будет муж, хоть бы и генерал-аншеф». Василий
Иванович писал, что еще надеется подержать на руках внука и уж тогда
сказать: «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по глаголу твоему с миром».
Последнего своего разговора с сыном о женитьбе Василий Иванович не
забыл и напомнил его обещание жениться, когда дослужится до генеральского
чина. И невесту ему отец уже нашел. «Не понравится — другую найдем, нынче
в Москве невест достаточно: повыбило на войнах женихов». Василий Иванович
заклинал сына памятью матери не откладывать дольше. В заключение письма
отец сообщил, что «для молодых» он поновил усадьбу в Елохове* и обставил
ее на нынешний манер. Даже посаженую мать рачительный отец присмотрел для
сына, «а кто она, сам увидишь». Все слажено — хоть завтра свадьбу
играть...
_______________
* Это московское домовладение Суворовых открыто в 1941 году
кружком юных историков Бауманского детского дома культуры.
Суворов взял месячный отпуск из армии для поездки в Москву с
намерением жениться, чем и была обоснована просьба об отпуске. В ноябре
жених выехал в Москву. Раз все там слажено до мелочей, генерал считал, что
месячного отпуска вдосталь хватит и на дорогу туда и обратно и на самое
дело.
В Москве все незамысловатые загадки отца быстро разгадались. Первым
делом отец повез ему показывать поновленный дом в Елохове. Там их
встретила высокая, статная старуха с голубыми, как яхонт, глазами.
— Вот твоя посаженая мать. Не узнаешь Прасковью Тимофеевну?
Суворов, досадуя на себя, внезапно оробел.
— Не мудрено и не узнать! Почитай, двадцать годков не видались.
Забыл? Ну, вспомни же, как яблоко по столу покатил... — спрашивала
генерала старуха, мерцая синими глазами.
По этому чудесному мерцанию Суворов все вдруг вспомнил: и старый
уютный головинский дом близ Влахернской, приткнутый к новому, пустому
дворцу, и кота Ваньку, и пытку за обедом, и жаркий покой боярыни, где
расхаживал, щелкая клювом, ручной журавль, павлин распускал свой сказочно
великолепный хвост, гусляр настраивал струны... И только-только веселые и
нарядные девушки, все в лентах, собрались величать гостей, как в покой
вошел с зажженным канделябром в руке важный дворецкий и возгласил: «Боярин
просит Александра Васильевича Суворова-сына к себе...»
Генерал-майор Суворов кинулся к посаженой матери. Она тотчас
подхватила его, как малого ребенка, — обняла и принялась целовать в губы,
глаза, щеки, прижала к груди. И Суворов услышал, что сердце боярыни стучит
хоть неровно, но крепко.
В глазах Прасковьи Тимофеевны блеснули слезы:
— Ну вот, ну вот, узнал-таки старую «птичницу». Меня теперь так вся
Москва честит: только тем и занимаюсь — всем гнезда вью, устраиваю, учу
птенчиков выводить. Ведь я давно вдовею: Василий-то Васильевич волею
божиею помре... Ну, пойдем, погляди, какое я тебе гнездо свила.
Она повела Суворова по комнатам, взяв за руку, как ребенка. Василий
Иванович следовал за ними, счастливо улыбаясь.
Все покои были вытоплены, но на окнах не виднелось слезливых потоков,
и в воздухе не было запаха холодной гари, какой всегда бывает, если пустой
дом истопили лишь только к приезду хозяина.
— Ну что, нравится? — спрашивала Суворова посаженая мать.
— Да... Уж очень много всего...
Головина рассмеялась:
— Тебе всего много, а невесте мало покажется.
— Кому, матушка, кто она?
— Не сказал Василий Иванович? — попрекнула отца посаженая мать. — Ну,
ин так, будем в загадки играть. Приезжай завтра с отцом в мой
п т и ч н и к. Так и быть, покажу тебе невесту. Вот и смотрины будут...
На другой день Суворовы приехали в усадьбу Головиной над Яузой. Дом
Головиной стоял на откосе реки, в большом, десятин на двадцать, саду.
Чернели среди сугробов стволами старые яблони. Щетка ольх, стриженых
кустов жимолости окаймляла разметенные дорожки. Выше, в полугоре,
стеклянно стучали оледенелыми ветвями белые березы. Двухэтажный дом, весь
в лепных завитках, был весел и наряден. В саду всюду порхали, чирикая и
посвистывая, снегири, чижики, синицы и воробьи. Из голубятни, поднятой от
кошек высоко на одном столбе, высыпали на приполок разномастные голуби и
на солнцепеке ворковали по-весеннему. Стая галок на белых березах
напоминала крупную черную листву. Белобокая сорока восторженно
застрекотала, извещая о появлении гостей, и, перелетывая с куста на куст,
проводила Суворовых до самого крыльца.
«Птичница» ждала гостей. Василий Иванович церемонно поцеловал ей
руку. Александра она, как вчера, расцеловала и, взяв за руку, повела:
— Идем, я покажу тебе твою птицу. Да не упирайся, чего ты?
— Вы очень скоро идете, — пожаловался Суворов.
— Поди-ка! — удивилась хозяйка.
Она вела его какими-то темными переходами и внезапно распахнула
дверь. Оттуда хлынул вместе с ярким январским солнцем разноголосый птичий
гам. Александр зажмурился и уперся на пороге. Посаженая мать потянула его
за руку, остановилась:
— Раскрой очи. Смотри, да не ослепни...
Александр послушно открыл глаза. Перед ним стояла, смущенно улыбаясь,
высокая девушка. Русая коса, перекинутая на грудь через плечо, тяжело
свисала до пояса. Девушка от смущения зарделась, а глаза ее, глубокие и
темные, смотрели спокойно и строго. Видимо, она не знала о встрече. Обе
руки у нее были заняты. Она зачерпнула перед внезапным появлением гостей
из кадушки пригоршню воды и поила из лодочки своих маленьких цепких рук
египетского голубка. Другой голубок сидел у девушки на плече и старался
выклевать камушек из серьги. Девушка разжала руки, вода пролилась на пол,
голуби испуганно вспорхнули.
— Остолбенели оба! — сердито молвила Головина. — Да хоть поклонитесь
друг другу!
Девушка низко, по-старинному, поклонилась. Александр ответил таким же
поклоном и, поднимая голову, ощутил легкое щекотанье: пушистые волосы
чуть-чуть коснулись его лица.
— Ну вот, чуть лбами не стукнулись! — проворчала посаженая мать. — Да
поцелуйтесь, что ли.
Суворов осторожно коснулся сухими губами жарких губ девушки.
— Приложился! — сердито молвила Головина.
Невеста рассмеялась глубоким, бархатным смехом. И Суворов поймал себя
на том, что ничуть не обиделся и даже сейчас готов выкинуть нарочно
что-нибудь забавное, чтобы вызвать еще раз смех невесты.
Птицы перелетывали в высокой вольере перед стеклянной стеной,
защищенной частой рыбачьей сетью и повитой изумрудным на просвет диким
виноградом. Где-то заливались серебряным колокольчиком канарейки; раздувая
хохол, верещал какаду, качаясь на огромном листе раскидистой пальмы. А
рядом с этой великолепной пальмой подымалась из зеленой кадки стройная
елочка, и на ее вершине какая-то невзрачная русская птичка неведомой
породы неустанно повторяла коротенькую руладу из пяти меланхолических нот.
Дело порешили быстро. 10 декабря был сговор, 18-го генерал-майор
Суворов помолвился с княжною Прозоровской Варварой Ивановной, дочерью
отставного генерал-аншефа; 22 декабря — обручение, 16 января нового года
играли свадьбу.
Все время до свадьбы Александр Васильевич прожил в тихом, почти
умиленном состоянии. Был необычайно серьезен. Даже походка его стала более
плавной, как будто он неосторожным, резким движением боялся расплескать
свое чувство. Все обычаи и обряды, сопряженные с браком, он исполнял с
такой серьезностью, что окружающие, едва сдерживая смех, улыбались.
Как-то ненароком Василий Иванович поглядел, что сын смотрится в
зеркало, изучая свое лицо. Старик отошел на цыпочках и, улучив минутку,
решил в последний раз поговорить с Александром. Дело еще стояло на той
черте, когда и жених мог, не пороча девушки, отказаться и невеста —
указать «от ворот поворот», не срамя жениха.
— Что-то ты, сынок, стал очень задумчив, — начал Василий Иванович. —
Мальчишник, что ли, устроить? Погуляй напоследях.
— Зачем людей смешить, батюшка! Я не мальчишка. Я не о том думаю.
— Правду сказать, молода она для тебя.
— Зачем молода? Засиделась в девках. Молодой майор ее не возьмет.
— Красавица...
— А что же? И я не урод.
— Верно: «молод, да смород, а и стар, да басок»*. Больше пяти тысяч в
приданое, кроме рухляди, из старика не выжать. Разорились они.
_______________
* С м о р о д — урод; б а с о к — красив.
— Зато мы, батюшка, богаты...
— Кабы не стала транжирить. Покупать она любит. Вещи любит.
— Все в дом, а не из дома...
Александр повторял все прежние доводы отца, когда тот думал, что сын
колеблется.
— Стало, так: «Жребий брошен»... А ты знаешь, ведь я у Головиной —
помнишь Пелагею? — так я ее вам купил. Триста рублей дал.
— Какую Пелагею, батюшка?
— Вот на! И Пелагею забыл! Да помнишь, у Василия Васильевича
домоправительница была, все его причуды до тонкости знала. Всем домом
вертела, проныра баба.
— Та старушонка, серая и юркая, как мышь?
— Она. Пелагея. Не мудрено: если Прасковью Тимофеевну не сразу
признал, то Пелагею и подавно.
Суворов поежился. Бывая с отцом в новом доме, он приметил Пелагею,
хотя и не узнал. Низко кланялась и исчезала, не проронив ни слова. Вот
она-то, оказывается, и вертела новым домом, а казалось, что он вертится
сам собой.
КУБОК ВЕНЕРЫ ФЛОРЕНТИЙСКОЙ
На третий день после свадьбы молодые, по обычаю, делали визиты.
Маршрут составляли Василий Иванович с Прасковьей Тимофеевной так, чтобы,
не делая лишних концов, управиться к вечеру: предстояло объехать
пол-Москвы. Последний визит — в усадьбу посаженой матери.
Стоял крепкий морозный день. Карету, поставленную на полозья,
запрягли шестерней с выносными и форейтором на первой паре. «Молодые едут
собирать подарки» — так во дворе определили главную цель визитов. По
дедовскому обычаю, в каждом доме, посещенном молодыми, им что-нибудь
дарили.
Дарили иногда и ценные вещи, а то отделывались и пустяками. Старались
не дарить новокупленных вещей, хотя иногда покупали вещи нарочно для
свадебного подарка. Смысл обычая заключался в том, что подаренные вещи,
переходя «из дома в дом», роднили людей между собой.
К концу дня зазябли кони, форейтор, кучер и выездные казаки. Зазябли
и сами молодые: визиты были по необходимости краткие, и Суворов с Варварой
Ивановной, выслушав поздравления, пожелания, поймав в них иной раз тонкую
насмешку, перекинувшись двумя-тремя словами о том, что настали лютые
морозы — «да тепло ль у вас в новом-то дому?» — не успев оттаять,
прощались и торопились одеваться: Варвара Ивановна в соболью шубку,
Александр Васильевич в генеральский плащ с бобрами. Казачок выносил за
ними новый подарок. «Пошел!» Карета, визжа полозьями по снегу, грузно
катилась дальше. И люди Суворовых не успевали отогреться на кухне или в
ближнем кабаке и, коченея, проклинали все на свете.
В карете стало тесно от подарков. В ногах у молодых горою высились
ларцы, ящики, пестрядинные мешки, рогожные кулечки, узелки в шелковых
платках, узлы, тюки и даже целый цибик, с китайским чаем, зашитый в
телячью шкуру шерстью внутрь. На ухабах подарки дребезжали. На поворотах
гора их оплывала, распадалась. Рискуя заморозить пальцы, молодая
поправляла вещи и вслух повторяла:
— В голубой ширинке — от Шихматовых. Кулечек — от Долгоруких. Это —
от Голицыных. А от батюшки — знаю, что...
И она возвращала в который уже раз на самый верх пирамиды небольшой
узкий полированный ящик, похожий на футляр для флейты, — подарок тестя
молодому. Но ящик упорно сползал к ногам молодой. Что в нем? Не все дарили
открыто, затем чтобы дома молодые могли ахнуть от изумления или
посмеяться...
— Оставь, пожалуйста, ты заморозишь руку! — сердито молвил наконец
молодой.
Предпоследний визит по маршруту — к свекру, в старый дом у Никитских
ворот, и последний — к «птичнице», названой свекрови, на Яузу, и оттуда
наконец домой.
Василий Иванович, вручив Варваре Ивановне небольшой футляр (наверное,
бриллианты!), предложил молодым отогреться и выпить чаю. Оба отказались —
«дома отогреемся». Скорей домой!
В прихожей Василий Иванович снял с вешалки и накинул на плечи
Александра новую доху из пыжиков — свадебный подарок сыну.
— А что тестюшка подарил милому зятю? — спросил старик.
Молодая весело засмеялась:
— Что спрашиваете, батюшка! Сами знаете — нашу знаменитую родовую...
Василий Иванович покачал головой.
Храпя и дыша морозным стылым паром, поводя опавшими заиндевелыми
боками, кони едва влекли тяжелую карету к дому «птичницы»...
— Не скидывайтесь, идите прямо в шубах! — крикнула Головина молодым с
верху лестницы.
Молодых ввели в прохладную столовую. В камине жарко пылали березовые
поленья. На столе кипел самовар. Вокруг молодых суетились сенные девушки
Головиной.
— Шубы на лежанку! — командовала Прасковья Тимофеевна. — Девки,
давайте сюда горячие валенки. Варюша, скидай свои заячьи полусапожки, и
туфли долой. Девки, стащите сапоги с генерала... Ногу давай. Ну? В
валенках бы и визиты делать. К огню не подходите. Садитесь к столу.
Главное, ноги согреть, а руки что...
Согревая руки о горячий стакан с чаем, Суворов слушал веселое
щебетанье женщин. Названая свекровь выспрашивала, как где принимали, кто и
что подарил. Молодая перечисляла подарки, сделанные открыто.
— Репнины — цибик чаю.
Головина всплеснула руками.
— Долгорукие — кулек, наверное с венгерским из своего погреба.
— Та-ак! А тесть что?
— Ну, само собой: нашу прозоровскую родовую...
И молодая и названая свекровь обе расхохотались.
— А что же это за «прозоровская родовая»? — спросил молодой,
отхлебывая с блюдца чай.
— Плеточка, сынок, жену учить, — нараспев ответила Прасковья
Тимофеевна. — Да ты не хмурься: один символ. Уже сто лет, пожалуй,
прозоровская родовая ничьей спины не обжигала... Да, выпустил Прозоровский
нагаечку из рук, чует, что род угасает... Ну, а старуха Олсуфьева что?
— Куклу. Такая прелесть! Глаза закрывает, — похвасталась молодая.
— Мальчик?
— Нет, девочка.
— Надо бы мальчика. Ну, а Голицыны?
— Голицыны, — раздельно и торжественно произнесла Варвара Ивановна, —
подарили нам кубок Венеры Флорентийской...
Прасковья Тимофеевна даже ахнула.
Чеканный серебряный кубок Венеры Флорентийской попал в Россию в
начале XVI века. Его приписывали знаменитому мастеру Бенвенуто Челлини.
Уже больше двух столетий кубок обращался среди московской знати, переходя
«из дома в дом», из рода в род в качестве свадебного подарка. И если
случалось, что кубок попадал в руки молодоженов из рода, до сей поры
незнатного, это означало, что тем самым владельцы кубка включаются в круг
знатнейших семейств Москвы.
— Цени это, Сашенька, — смахивая набежавшую слезу, говорила Прасковья
Тимофеевна. — Да, и я вам приготовила подарок. Коли отогрелись, домой
поезжайте подарки смотреть... Я сейчас...
Хозяйка проворно ушла. И Суворов и Варвара Ивановна, переглядываясь,
улыбались друг другу. Они ждали последнего подарка с терпеливым
любопытством.
Прошло минут десять. Из дверей показалась Головина с большой круглой
золоченой клеткой. В ней бились, испуганно стрекоча, два маленьких
красногрудых попугайчика с большими черными выпуклыми глазами.
— Неразлучники, — объяснила «птичница», — вечно вместе. Вы мне их не
застудите, они холода не любят... Везите домой скорее, — заторопила гостей
хозяйка. — А валенки не в счет, не надо переобуваться. Домой! Домой!
Молодые поспешно облачились. Варвара Ивановна жарко целовала
Прасковью Тимофеевну. Та передавала поцелуи названому сыну, обнимая их
сразу обоих: молодую правой, Суворова левой рукой. Клетку, обернутую
темной тафтой, казачок вынес вслед молодым в карету.
Как на грех, форейтор куда-то отлучился. Суворов сунул клетку в руки
молодой, скинул доху и плащ, выскочил из кареты, захлопнул дверцу, взлетел
в форейторское седло и зычно крикнул:
— Пошел!
Шестерка рванула. Выносные гикнули. Кучер стегнул коней. Испуганные
галки посыпались с берез — казалось, что внезапный вихрь сорвал с ветвей и
развеял черную листву.
Дома первым делом внесли в тепло клетку с попугайчиками и налили им в
пойку воды. Челядь перетаскала в зал подарки и разместила по столам.
Молодые остались одни, лицом друг к другу. Варвара Ивановна, блистая
взглядом, говорила:
— Вот ведь какой! Говорили — озорник, а он был все смирный-смирный.
Наконец сорвался — созоровал.
Лицо Суворова засветилось изнутри и сделалось прекрасным. Он
освободил свои руки от рук молодой, преклонил колено и, не отрывая глаз от
лица жены, сказал, повторяя слова знаменитого рыцаря из Ла-Манча:
— Прекрасная дама, я свершу тысячу сумасбродств, чтобы доказать вам
мою любовь.
Варвара Ивановна не имела ни малейшего понятия о Дон-Кихоте, но она,
величаво коснувшись плеча Суворова, ласково сказала:
— Встаньте, кавалер. Я недостойна, чтобы вы стояли передо мной на
коленях.
О форейторе забыли. А он, не догнав кареты, прибежал в диком испуге
домой — в слезах и взмокший. В людской поварне кучер, выездные казаки и
выносные, товарищи форейтора-мальчишки, выпив вина, хлебали щи. Прямо с
разбегу форейтор повалился в ноги Пелагее и завопил:
— Пелагеюшка! Матушка! Петровнушка! Смилуйся...
Пелагея пнула его ногой:
— Встань, срамник! Пойду доложу, спрошу, что с тобой делать.
Она вышла, постояла в темном переходе, затем вернулась и сказала:
— Боярыня приказала — дать ему вина. Садись обедай!
Форейтор вытер мокрое лицо шапкой и сказал, ухмыляясь:
— Премного благодарим.
Стряпка налила ему вина. Пелагея ворчала:
— Срам какой! Завтра вся Москва будет говорить: «Прозоровская-то
какова! Сразу муженька обротала: посадила в одном мундире, в орденах да
еще в валенках форейтором!»
Г Л А В А О Д И Н Н А Д Ц А Т А Я
УКРАДЕННАЯ ПОБЕДА
— Поздравляю!
— Позвольте вас поздравить!
— От души поздравляем и желаем...
— Имею честь поздравить, ваше превосходительство, — сказал смотритель
калужской заставы, возвращая Суворову подорожную, где было прописано, что
генерал возвращается к действующей армии.
— С чем? — сердито спросил Суворов, думая, что и сюда достигла весть
о его «вступлении в законный брак».
— С возвращением к действующей армии, ваше превосходительство, —
ответил смотритель, пристукнув деревяшкой отнятой ноги.
Суворов просиял:
— Вот спасибо!.. Где ногу потерял?
— Под Франкфуртом, ваше превосходительство.
— Дай мне тебя обнять, братец.
Смотритель почтительно позволил себя обнять и крикнул:
— Раздвинь!
Рогатка раздвинулась. Тройка поскакала. Хорошее настроение овладело
Суворовым: впереди до самых Ясс никто не знает и никому нет дела до того,
что генерал-майор Суворов женился на княжне Прозоровской. Поток
поздравлений, сопровождаемых глуповатыми, на что-то намекающими улыбками,
оборвался.
Суворов убедил себя, что женитьба его вовсе не означает такого
крутого перелома в его жизни, как ему это казалось в ночных размышлениях
перед поездкой в Москву. Отец доволен тем, что он устроил судьбу
наследника-сына. Тесть доволен тем, что устроил дочь почти без приданого.
Варвара Ивановна тоже должна быть довольна тем, что не осталась в старых
девах. Сам Суворов доволен потому, что исполнил по желанию отца «закон».
Все обошлось как нельзя лучше. И то, что он скачет теперь из Москвы, вовсе
не похоже на бегство с поля одержанной победы. Просто кончился отпуск — о
том, что отпуск краткий, что генерал-майору Суворову недолго придется
тешиться с молодой женой, знали и отец, и тесть, и новобрачная. Прощаясь с
мужем, Варвара Ивановна, как положено, обливалась слезами. Теперь — в этом
Суворов не сомневался — слезы уже все высохли и Пелагея гадает молодой на
червонного короля, как раньше гадала на бубнового. И выпадает дорога —
червонная шестерка, — вот и он скачет, «червонный король», на тройке
почтовых. И червонный туз на сердце червонной дамы — это значит, что
венчанный супруг Варвары Ивановны получит чин или крест, чему она весьма
обрадуется. Но «в глазах» у червонной дамы нет восьмерки той же масти —
значит, ей не предстоит скорого свидания с червонным королем. Варвара
Ивановна грустно вздохнет да вдруг и скажет: «А погадай-ка мне на
бубнового короля». — «Что ты, матушка, в уме ли? Ведь ты замужем, забыла?»
И Варвара Ивановна рассмеется своим глубоким смехом. И на расстоянии
тысячи верст бархатный смех жены нет-нет и прозвучит у Суворова в ушах и
сладко и больно царапнет сердце.
Суворов торопился — от встречных он узнавал, что турки вот-вот
запросят мира, осталось только их к этому поощрить.
— Дать хорошего раза, да и край! — так выразился ямщик на последнем
этапе.
Этот словоохотливый старик чуть было не испортил Суворову настроение.
Ямщик слыхал, что Румянцев повел всю армию на Шумлу — чтобы разом кончить
войну, «а то, слышь, Екатерина угрозила его сместить да на его место
посадить Гришу Потемкина...»
— Гони! — оборвал ямщика Суворов.
Старик для видимости шевельнул вожжами, махнул кнутом и снова
повернулся на козлах лицом к Суворову:
— Чего гнать-то? Почитай, приехали. Не к милой едешь... А поди жалко
было, что кинул...
— Кого? Чего жалко? — сердито спросил Суворов.
— Да расставаться жалко с ней. В такую-то пору...
— С кем «с ней»?
— Да с армией. Вдруг без тебя все там и порешат.
— Гони!
— Ничего, сынок, успеешь. Без нас, стариков, дело не обойдется.
Суворов приказал ямщику, никуда не заворачивая, ехать прямо в главную
квартиру.
В штабе Румянцева не удивились, увидя, что Суворов, запорошенный
пылью, вышел из возка и резво взбежал по лестнице дворца. Казаки
подхватили скинутый генералом пыльник. Мальчишка-казачок с двумя сапожными
щетками в руках пал на колени перед Суворовым, с невероятной быстротой
привел ботфорты Суворова в блестящий вид и проворно заиграл щетками по
паркету фельдмарш, в то время как старик дневальный обмахивал мундир
Суворова жестким веничком, приговаривая: «Со счастливым прибытием,
заждались вас, батюшка Александр Васильевич».
Перед Суворовым распахнулись двери. Румянцев прервал разговор с
генералом Каменским. Генерал-фельдмаршал пошел навстречу Суворову с
раскрытыми объятиями. Они обнялись и расцеловались.
— Поздравляю! — сказал генерал-фельдмаршал.
Суворов отпрянул:
— С чем?
Румянцев улыбнулся:
— С производством. Поздравляю вас с чином генерал-поручика!
Суворов просветлел:
— Благодарю, граф! Спасибо, батюшка. Заслужу вашу милость...
— Садитесь, господа. Вы прибыли, Александр Васильевич, как раз. Мы с
Михаилом Федоровичем вас только что поминали...
— Поздравляю! — протягивая руку Суворову, сказал Каменский.
Суворов взглянул в глаза генералу и сразу понял, что Каменский только
сейчас, когда Румянцев поздравил его с чином генерал-поручика, узнал об
этом и что Каменскому это неприятно именно сейчас. Почему — тотчас
объяснилось.
— Благодарю, Михаил Федорович, — сказал Суворов, пожимая руку
Каменскому, — вот мы с вами и сравнялись.
— Однако я годом старше! — сварливо отозвался Каменский, грузно
опускаясь в кресла.
Румянцев поморщился и, взвесив что-то в уме, заговорил:
— Так вот что, Александр Васильевич: мы решили предпринять на Шумлу.
Императрица нас торопит. Надо привести дело к благополучному концу.
Оттоманы мнутся — им еще невнятно, что они проиграли войну. Надо им
втолковать. Михаил Федорович стоит, как вам известно, угрожая на
Базарджик. Михаил Федорович прямо за минуту до вашего появления говорил —
ну как в воду глядел: «Если бы Суворов был здесь, ему следовало бы отдать
опять Гирсово, не допускать переправы турок у Силистрии. Тогда я буду
спокоен за свое правое крыло»...
— Хорошо! — поспешил Суворов, перебивая фельдмаршала. — Я согласен.
Дальше!
Румянцев, не обижаясь, что его перебили, продолжал:
— Весьма рад, что вы сразу согласились... Михаил Федорович
сомневался... а я ничуть. Оба вы генералы опытные, прив
...Закладка в соц.сетях
