Жанр: Электронное издание
Aleksandr_Suvorov
...удущая столица объединенной немецкой
земли.
_______________
* На языке западных славян «Берлин» — «пустое место».
Пока Пруссия вооружалась, ею были пущены в ход испытанные средства
наступательной политики: прямой и косвенный подкуп, династические браки,
интриги и заговоры в столицах соседей, предательские договоры и соглашения
о разделе плохо защищаемых земель.
Так шло до тех пор, пока прусским королем оставался Вильгельм. Его
сын и наследник Фридрих Второй с детства мечтал о великих завоеваниях.
Отец его, находя, что время раскрыть карты еще не настало, держал сына в
ежовых рукавицах, сурово охлаждал его пыл и даже запретил ему произносить
самое слово «война». Фридрих молчал, думал о войне и смотрел на отца
волком. Король сослал строптивого сына в Кюстрин на должность лесничего в
своем имении. Наследник престола, обреченный на жалкую, почти голодную
жизнь мелкого чиновника, на досуге думал все о том же. Он понял, чего
страшится отец: если Пруссия раньше времени прибегнет к оружию, ей
придется столкнуться с Англией. Британцы ревниво следят за ростом
прусского могущества, угадывая в объединенной Германии опасного соперника
для своей промышленности и торговли. А за Рейном и Альпами кипела и
бурлила Франция, готовясь сбросить оковы феодализма. Если власть окажется
там в руках торговцев, промышленников и банкиров, то еще раньше, чем с
немцами, английским купцам придется столкнуться с Францией — она станет
искать новых рынков для своих товаров и новых торговых путей.
АГРЕССОР
«Нужно заставить себе служить ад и небо, — откровенно говорил Фридрих
Второй. — Раз должно произойти надувательство, то ш е л ь м а м и должны
быть мы». И правда, такого откровенного до бесстыдства политика не
видывала Европа давно.
В 1756 году прусские войска вторглись в Саксонию без объявления
войны. Затем Фридрих Второй, также не объявляя войны, вторгся в Чехию и
занял Прагу. Курфюрст Саксонский был вместе с тем и королем польским. Он
бежал в Варшаву. Его армия, не готовая к походу, сдалась в плен. Не теряя
времени, Фридрих переодел саксонские войска в прусскую военную форму и
включил их в свою армию. Сделать это было не трудно: и у Фридриха и у
курфюрста Саксонского армия состояла из наемных солдат — звонкие талеры
заставляли служить тому, у кого их больше.
Европейские политики ахнули в изумлении перед дерзостью прусского
короля. Оправдывая себя, Фридрих писал: «Что касается имени столь
страшного — а г р е с с о р, то это пустое пугало, которое может
воздействовать лишь на робких духом... Истинный агрессор, кто вынуждает
другого вооружаться и начинать предварительную войну, чтобы тем избегнуть
более опасной, ибо из двух зол следует выбирать меньшее». Этими словами он
бросил вызов всем своим возможным противникам.
Король-агрессор предвидел, что против Пруссии образуется коалиция.
Она и возникла в виде союза Австрии, Франции, Швеции и России.
Король-агрессор считал наименее опасным противником Россию, которой
он не знал и не понимал.
Прошло более пяти веков с той поры, как Александр Невский разбил
рыцарей Тевтонского ордена в тех местах, где Петр I в первые годы XVIII
столетия основал Петербург. На льду Чудского озера Александр Невский
вторично разгромил рыцарей, надолго отбив у немцев охоту к походам на
восток. К XVIII веку в сознании немцев затуманились эти уроки. Они забыли,
что Россия, грудью заслонив европейские народы от нашествия кочевых орд,
нашла в себе еще довольно мощи, чтобы защитить свою самобытность от
натиска с запада. Свежие в памяти успехи Петра I могли бы вызвать тревогу
даже в головах самых тупых немецких политиков. Но Фридрих этим не
тревожился — его успокаивала уверенность, что Россия, как он полагал,
начала онемечиваться. Династические браки между отпрысками немецких
князьков и лицами русского царствующего дома усиливали самоуверенность
людей, окружающих короля. Захудалый голштинец под именем Петра Федоровича
сделался наследником русского престола. «Dummer Kerl», — думал о нем
прусский король. Зато он высоко ценил ум и хитрость жены наследника
престола, Екатерины. От Петербурга через Кенигсберг в Потсдам тянулись
нити тонкой, но прочной паутины. Попросту говоря, у Фридриха Второго в
Петербурге были очень осведомленные шпионы в лице людей, льнувших ко двору
цесаревича.
О русской армии Фридрих Второй заносчиво говорил: «Москвитяне суть
дикие орды, они никак не могут сопротивляться благоустроенным войскам». В
том, что его собственные войска благоустроены, Фридрих не сомневался.
Находились даже серьезные люди, разделявшие с прусским королем эту
уверенность и считавшие прусскую армию лучшей в Европе. Противники же
Фридриха Второго могли радоваться, что его благоустроенная армия
невелика — при нападении на Саксонию она насчитывала едва тридцать тысяч
солдат. «Потсдамский развод!*» — усмехались в Европе. Однако не все было
глупо и в том, что небольшие по численности войска Фридриха прошли
муштровку на Потсдамском плацу: они искусно и быстро перестраивались,
ходили скоро, заряжали ружья с автоматической сноровкой и, владея
улучшенными мушкетами (с железным шомполом), могли заряжать и стрелять
чаще, отвечая на каждые десять выстрелов пятнадцатью. Пехота прусская,
скованная немецкой дисциплиной, являлась бы очень серьезной силой в поле,
если бы в самой силе своей не таила слабости. Связанные только одной
дисциплиной, лишенные чувства долга и воинской чести, люди без отечества и
национальной гордости, будучи разбиты, потеряв стройность, солдаты
Фридриха рассыпались, превращались в стадо, охваченное единственным
чувством страха за свою шкуру, и бежали, не считая бегство с поля битвы
постыдным. Если же они одерживали верх над менее стойким противником, то
проявляли истинно звериную жестокость к поверженному врагу.
_______________
* Р а з в о д — ежедневный смотр дворцовых караульных частей;
здесь в значении: сама караульная часть при потсдамском дворце
прусских королей.
Конницей своей Фридрих Второй гордился еще более, чем пехотой.
Вынужденный наносить быстрые удары из центра к разным точкам окружности,
король-агрессор нуждался в легких войсках, способных в короткий срок
покрывать расстояние из края в край страны, к счастью для полководца не
очень большой. Он не мог обходиться без конницы. Драгуны — «ездящая
пехота» — и конные гренадеры, не являясь изобретением Фридриха, занимали
видное место в его войсках.
Фридрих Второй мечтал воевать конной армией, соединив в ней
достоинства пехоты и кавалерии. Но мечта эта так и осталась мечтой. Ни
вооружить, ни обучить достаточное количество кавалеристов у
короля-агрессора не было возможности: не хватало времени, не хватало и
коней.
Тем не менее он извлек из конницы все, что мог, стараясь подавлять
пехоту противника быстротой и массой конной атаки.
Наименьшее значение король придавал артиллерии, хотя и знал, что в
России усиленно занимаются улучшением пушек и готовят нечто новое и
неожиданное.
Фридрих Второй ввел в тактику некоторые новые, остроумные приемы.
Построение его войск уже не было прежним — «линейным». Вместо атаки лицом
к лицу Фридрих изобрел «косвенный порядок» боевого построения для удара
под углом на избранный фланг противника; это вело к обходу неприятеля и
разрушению всего его фронта. Вначале, пользуясь этим приемом, пруссаки
одержали несколько побед.
От генералов своих Фридрих не требовал самостоятельных решений, даже
когда это вызывалось необходимостью. Офицеры же должны были слепо
подчиняться высшему начальству и поддерживать строй суровой дисциплиной
даже во время боя, когда успех часто зависит от инициативы и находчивости
отдельных солдат.
ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЙ ТРИУМФ
Саксония, стремясь тоже к первенству в Германии, видела в Пруссии
соперника. Поляки имели основание ждать, что Пруссия, недавно еще покорный
вассал Польши, не остановится перед захватом западных польских областей.
Швеция с тревогой следила за Фридрихом, который мечтал получить
естественные богатства Скандинавии. Французы опасались появления пруссаков
на Рейне близ своих восточных границ. Эти опасения объединили против
Пруссии почти всю Европу.
В 1756 году против Пруссии объединились Австрия, Франция, Польша,
Саксония и Швеция. Россия вступила в этот союз.
Русская армия собиралась и обучалась в Лифляндии и Курляндии. В 1757
году военные приготовления закончились. Главнокомандующим русской армии
Елизавета Петровна назначила командира Семеновского полка Степана
Федоровича Апраксина, возведенного в фельдмаршалы. Это назначение сильно
огорчило Суворовых: они надеялись, что главнокомандующим будет Фермор.
Апраксин отправился к армии. Она сосредоточилась под Ригой. Все поля
вокруг города белели палатками полков. Прибывали артиллерия и обозы.
Скакали по всем направлениям казаки и ординарцы. Играли трубы, били
барабаны. Армии предстояло переправиться за Двину, чтобы через союзную
Польшу вторгнуться в Пруссию.
Переправа совершалась в конце апреля. Перед мостом на берегу Двины
поставили два великолепных шатра, расписанных и раззолоченных. Под одним
шатром находился фельдмаршал Апраксин, окруженный блестящей свитой и
генералами. Другой шатер назначался для дам и знатных гостей, которые во
множестве съехались в ставку главнокомандующего: одни — чтобы проводить
мужей и сыновей в поход, другие — просто полюбоваться пышной церемонией.
Городские валы близ моста, дома, обочины дороги — все было усеяно народом.
По церемониалу шествие войск открылось маршем бригадных фурьеров,
которым предстояло за рекой разбить для армии первый походный лагерь.
Фурьеры шли с распущенными цветными значками.
За фурьерами следовали полковые штапы на выхоленных скакунах. В
шляпах офицеров с новыми цветными кокардами зеленели листья лавровых
ветвей, добытых в оранжереях Риги.
Далее конюхи вели сменных коней бригадного генерала, прикрытых
попонами, размалеванными под парчу. На попонах красовались золотые вензеля
и гербы генерала.
За генеральскими конями везли пушки с зарядными ящиками. За
артиллерией ехал на боевом коне бригадный командир, открывая шествие своих
полков. С развернутыми знаменами, с барабанным боем, под музыку полковых
оркестров старательно маршировали солдаты. У каждого из них за лентой на
шляпе были воткнуты зеленые ветви: знак побед, которые еще предстояло
совершить.
Фельдмаршал Апраксин стоял у своего шатра, пропуская войска. Перед
ним склонялись знамена, опускались шпаги командиров. Войска переходили по
мосту Двины и становились лагерем за рекой.
На следующий день фельдмаршал Апраксин в золотой карете, запряженной
восьмеркой белых коней с султанами из страусовых перьев, отправился к
армии, предшествуемый конными гренадерами в лаврах. По бокам кареты
скакали ординарцы. Эскорт из генералов, полковников и штабных офицеров
следовал за каретой фельдмаршала во всем блеске парадных мундиров, в
орденах и лентах. Пышный выезд фельдмаршала напоминал не отправление в
поход, а возвращение и встречу триумфатора после победной войны...
Затерянный в толпе зевак, наблюдал пышное шествие фельдмаршала
обер-провиантмейстер полевых войск премьер-майор Александр Суворов,
прибывший накануне в Ригу с транспортом продовольствия.
В запыленном, порыжелом мундире, в измятой шляпе, грязных сапогах,
усталый от ночи, проведенной на коне, осипший от руготни с извозчиками,
Суворов оставил коня на заезжем дворе и прямо с дороги явился к генералу
Фермору.
Фермор был уже на выходе, в парадной форме, готовый присоединиться к
шествию Апраксина, когда ему доложили о прибытии Суворова. Суворов
остановился у двери и отчеканил кратко и сухо, что транспорт
продовольствия для корпуса, назначенного идти на Мемель, прибыл
благополучно.
Фермор протянул руки к Суворову, не сгибая стана:
— Помилуй бог, Александр Васильевич, зачем так сурово? Дай мне тебя
обнять.
— Боюсь, сударь, замарать ваш мундир.
— Полно шутить. Подойди, я тебя расцелую...
Александр кинулся к Фермору, они обнялись и расцеловались.
— Вижу, ты, Александр Васильевич, едва на ногах стоишь, — сказал
Фермор, — но усаживать в кресла не стану: мне пора. Я говорил Апраксину,
что Суворов просится в армию. «Который Суворов — старик или молодой?» —
«Александр». — «У места был бы больше Василий», — ответил он мне.
— Он отказал? Я не ждал иного...
— Не совсем. «Так молодой Суворов хочет в армию? Добро! — сказал
он. — Я прикажу записать его в армию. Ну, хоть для начала пускай он будет
при запасных батальонах в Курляндии. Чем успешнее он их приведет в должный
вид, тем скорее попадет в Пруссию». Больше ничего я не мог от него
добиться. Надо выждать время.
— Василий Васильевич, вы мне второй отец! Возьмите меня к себе...
— Не могу, сударь, ты знаешь Апраксина: он упрям. Мне пора. Не
унывай. Не вешай головы.
Суворов встрепенулся.
— Вот так-то лучше. Ручаюсь тебе, друг мой, что при первом случае ты
будешь в армии... Прощай. Назначаю тебе рандеву* в Мемеле...
_______________
* Р а н д е в у (франц.) — свидание.
Он еще раз обнял Александра, и они расстались. Посмотрев на
триумфальный выезд фельдмаршала, Суворов вернулся на постоялый двор,
оседлал Шермака и выехал обратно на ту мызу, где оставил Прохора Дубасова
с повозкой и поклажей.
Ехать пришлось глубоко вспаханной целиной, так как дорогу занимали
бесконечной вереницей армейские обозы. Шермак то и дело спотыкался на
глыбах земли, поднятой тяжелыми немецкими плугами...
— Состарились мы с тобой, дружище, — трепля по шее Шермака, сказал
Суворов и повернул коня от большой дороги на боковую, к мызе.
Шермак тяжко водил тощими боками, кашлял, задыхаясь. Он давно страдал
астмой от необузданных скачек в молодости.
Суворов не «посылал» коня, но Шермак вдруг сам пошел крупной рысью, а
затем вскачь, храпя и потряхивая головой на скаку.
Напрасно уговаривал его седок — Шермак скакал все быстрей. Суворов
дал ему волю. Внезапно Шермак свернул с дороги, перемахнул через дорожную
канаву и упал на колени.
Суворов перелетел через голову коня, вскочил на ноги и повернулся к
Шермаку. Конь повалился на бок. Из оскаленного рта коня клубилась розовая
пена. Он бил и передними и задними ногами. Подойти к нему, чтобы
расстегнуть подпругу, было опасно. Суворов видел, что Шермак издыхает...
Конь опрокинулся на спину, перевалился на другой бок и вытянул ноги.
Окруженные седыми волосами губы Шермака перестали вздрагивать. Суворов
снял шляпу и, склонив голову, стоял над конем, с грустью наблюдая, как
постепенно тускнеют его большие добрые глаза.
Г Л А В А В О С Ь М А Я
ИЗМЕНА
Армия выступила в поход с некомплектными полками. Медлить с
пополнением не приходилось и часа. Суворов отправился в Смоленск и там
сразу с головой окунулся в дело формирования третьих батальонов, не думая
более ни о чем.
На это ушло все лето. Суворов скакал между Ригой и Смоленском, между
Смоленском и Новгородом. Пополнения приходили пестрые, частью из плохо
обученных солдат, частью из рекрутов. Офицерами назначали недорослей из
гвардии. Большинство из них ничего не смыслило в военной службе. Они не
только не могли учить солдат, но сами не умели стрелять, а многие даже
боялись взять в руки ружье, а от холостого выстрела из пушки приходили в
трепет. Суворов требовал присылки старых солдат, чтобы их поставить в
батальон учителями. Военная коллегия отказала, ссылаясь на то, что старые
солдаты нужнее в действующей армии. К отзыву этому член Военной коллегии
генерал Василий Иванович Суворов присоединил в письме к сыну свой совет:
«Сделай из них хоть видимость войска. А там понюхают пороха — неволей
станут солдаты». Но немало забот требовалось и на то, чтобы придать
запасным батальонам хоть видимость войска: для этого надлежало по крайней
мере обуть солдат в сапоги и одеть в мундиры, а сапог и солдатского сукна
не хватало и для действующей армии.
С театра войны шли дурные вести. Русские войска под командой
Апраксина двигались медленно, к выгоде прусского короля, который,
обороняясь, наносил короткие удары каждой из союзных армий в отдельности.
Русская армия вступила в пределы Прусского королевства. Фермор взял
Мемель, оставил там гарнизон и присоединился к главным силам русской
армии. Первая большая битва с пруссаками произошла на Гросс-Егерсдорфском
поле, куда вывел свою армию Апраксин, встревоженный налетом гусарского
разъезда пруссаков. Поле было обширно. Армия русская выстроилась, словно
на большой парад. Сам Апраксин выехал перед войсками почти с той же
пышностью, с какой покидал Ригу. Впрочем, на этот раз он был не в карете,
а на боевом коне; за ним вели еще несколько запасных коней в расписных
попонах, ибо предполагалось, что под фельдмаршалом может быть в сражении
убит не один, а два или три коня...
Позиция, выбранная по совету Фермора при Гросс-Егерсдорфе, была
удобна для боя.
Казаки выскочили вперед и завязали с пруссаками перестрелку. Те
отвечали из леса редкими выстрелами. День склонялся к вечеру. Неприятель
не показывался. Наконец Апраксин убедился, что противник не хочет принять
бой, и приказал армии отступить в лагерь.
— Мы кое-чего достигли, Василий Васильевич: враг нас боится, — сказал
Апраксин Фермору.
— Да, — согласился тот, — но и они тоже кое-чего добились: они нас
сосчитали точно до одного. А знаем ли мы, кто перед нами и сколько их? И
где они очутятся утром?
В сумерках русские войска уже находились в палатках. Из-за леса
грохнула пушка и послышались барабаны: в прусском лагере били зорю.
Очевидно, король расположился на ночь, находя, что место для него удобно.
К темну неожиданно отдали приказ: вывести солдат на фронт, снабдить
провиантом на три дня, полками ночевать в ружье.
Намерение фельдмаршала знали и понимали не многие. Наутро оказалось,
что он решил обойти пруссаков, укрытых за лесом, и принудить их к бою.
Движение началось по узкой дороге и частью прямо лесом. Предполагали, что
немцы остаются в своем вчерашнем положении, но, к удивлению, выйдя в поле,
убедились, что пруссаки, покинув лагерь, заняли те самые удобные позиции,
на которых русская армия стояла вчера. Немцы провели Апраксина. Завязался
бой и продолжался до вечера. Русский фельдмаршал не мог ввести в сражение
и половину своих сил. Победа склонялась на сторону пруссаков. Потери
русской стороны возрастали от меткого огня прусской пехоты и атак
кавалерии. Солдаты русские гибли, но не пятились. Бой решили два русских
пехотных полка. Они шли по задуманному Апраксиным плану — в обход леса.
Фермор вернул их и повел прямо густым лесом к полю битвы. Выйдя из леса,
полки построились и без выстрелов ударили в штыки. Внезапная атака с
фланга смешала ряды пруссаков. Первая их линия отступила поспешно. За
дымом и пылью во второй линии пруссаки своих приняли за русских и открыли
огонь. Все смешалось. Пруссаки отступали, бросая пушки и зарядные ящики.
Апраксину советовали продолжать преследование врага, что было
возможно сделать, введя в бой свежие войска. Фельдмаршал приказал
остановиться. Прусский главнокомандующий Левальд отошел с остатками
разбитого своего корпуса к Велаве, в укрепленный лагерь.
После победы при Гросс-Егерсдорфе русской армии открылась дорога к
главному и богатейшему городу Восточной Пруссии — Кенигсбергу. Идти туда
настаивал на военном совете Фермор, но Апраксин на это не решился.
В Петербург поскакал курьер с донесением о победе. Похоронив убитых,
русская армия через несколько дней услыхала на заре, что бьют не зорю, а
генерал-марш. И солдаты и офицерская молодежь обрадовались: они рвались
вперед. Но, пройдя не более пяти верст, Апраксин приказал остановиться.
Такими черепашьими переходами русская армия достигла реки Лань, за которой
открылся прусский лагерь при Велаве. И лагерь и город пруссаки успели
защитить редутами и батареями.
Прошло несколько дней в поисках переправ. 29 августа Апраксин
внезапно отдал приказ отступать. Известие это всех поразило. Солдаты и
офицерская молодежь открыто роптали. Говорили об измене генералов.
Началось отступление. Оно велось с поспешностью, всех изумлявшей.
Дисциплина в армии пошатнулась. Войска расстроились. Артиллерия и конница
не вмещались на дорогах, топтали и уничтожали посевы. Армию останавливали
лишь для служения по разным поводам торжественных молебнов, после чего
производили пальбу из пушек и ружей, не жалея пороха.
Наступила осенняя распутица, а затем первые холода. Армия
остановилась на зимние квартиры в Курляндии. Из Петербурга прискакал
курьер с повелением Апраксину сдать команду генерал-аншефу Фермору и
самому со всем поспешением ехать в Петербург, чтобы лично дать объяснения
своим поступкам.
От курьера разгласилась в армии причина столь разительной перемены в
судьбе надменного фельдмаршала, и поспешное отступление русской армии из
Прусского королевства сделалось понятным.
После сражения при Гросс-Егерсдорфе Апраксин получил тайное известие
о том, что Елизавета Петровна опасно заболела. Полагали, что она не
выживет. После нее русским царем должен был стать Петр Федорович, принц
Гольштейн-Готторпский. Наследник русского трона и его жена Екатерина были
против войны с Пруссией. Поэтому-то Апраксин и поспешил загладить
гросс-егерсдорфскую победу отступлением.
Петербургские политики ошиблись, Елизавета Петровна выздоровела.
От Апраксина в армии все отшатнулись. Фельдмаршал сдал командование
Фермору. Провожаемый молчаливой кучкой штабных офицеров, Апраксин сел в
простую ямскую кибитку, запряженную тройкой почтовых: его венская
золоченая карета не могла бы выдержать далекого и скверного пути.
Прощаясь со своим штабом, Апраксин невнятно лепетал:
— Простите, судари, простите!
В кибитку с фельдмаршалом сел его адъютант Сергей Юсупов. На второй
тройке вслед Апраксину поскакали его медик-итальянец и денщик.
Ехал Апраксин, почти скрываясь, избегая дорожных разговоров.
Навстречу ему из столицы катилась волна новых тревожных слухов.
Апраксин от этих слухов занемог, понимая, что едет навстречу гибели.
В Нарву фельдмаршал прибыл больным. Здесь Апраксину объявили
повеление не допускать его до Петербурга и, арестовав, судить в Нарве.
Следственная комиссия столицы находилась тут же. Она не могла приступить к
следствию — Апраксин впал в беспамятство.
Суд не успел вынести никакого приговора — через несколько дней
Апраксин умер.
ПЕРЕЛОМ
Война продолжалась. Фермор, выждав, когда замерзнет Куриш-гаф, по
льду перешел залив и подступил к столице Восточной Пруссии — Кенигсбергу.
Гарнизон крепости мог сопротивляться, и кенигсбергское купечество,
предвидя близкий конец царствования Елизаветы Петровны, а с тем и конец
войны, согласилось с прусскими помещиками, и кенигсбергское правительство
изъявило полную покорность русскому командованию, боясь в противном случае
разгрома столицы. Русские войска торжественно вступили в Кенигсберг. Во
всех немецких кирках звонили колокола, на башнях города играли оркестры
трубачей. Главнокомандующий занял королевский замок. Население присягнуло
Елизавете Петровне. В Кенигсберг назначили русского генерал-губернатора,
однако же немца, барона Корфа. Пруссия была присоединена к России.
Фридрих ничего не предпринимал для освобождения Кенигсберга.
Прусского короля более заботила судьба Бранденбурга, и особенно главного
города — Берлина, где находились военные промышленные заведения, пороховые
заводы, фабрика солдатского сукна и большие склады амуниции. Сюда союзники
могли направить решительные, сосредоточенные удары.
Фермор вынес ставку русской армии из стен Кенигсберга, чтобы скрыть
от пруссаков свои намерения: Кенигсберг наполняли шпионы. Сам барон Корф,
сторонник великого князя Петра Федоровича, взял на себя обязанности
почтальона между наследником царицы и прусским королем, пересылая с
доверенными лицами письма в обоих направлениях: из Петербурга — прусскому
королю и от Фридриха — великому князю. Большой охотник весело пожить, к
тому же человек богатый, Корф пленился женой одного из прусских магнатов,
графиней Кайзерлинг, и стал игрушкой в ее руках. Корф задавал балы,
устраивал маскарады, спектакли, гулянья. Помещики с семьями съезжались со
всей Пруссии веселиться. Около пышного двора русского генерал-губернатора
кишели шпионы. Графиня Кайзерлинг искусно выпытывала у Корфа военные
секреты.
Если к этому прибавить, что вся переписка между Военной коллегией в
Петербурге и штабом главнокомандующего Фермора шла через канцелярию барона
Корфа, то неудивительно, что не только общие замыслы русских, но и все
подробности о русской армии делались достоянием штаба прусского короля.
Фридрих имел достаточно оснований не считать Россию главным своим
противником. И вдруг, находясь при армии в Богемии и намереваясь идти на
Прагу, он получил извес
...Закладка в соц.сетях
