Жанр: Электронное издание
Tochin4
...шлемофоне обрывки команд.
Стена впереди рушится. Кто-то в камуфляже выскакивает прямо под гусеницы - руки
раскинуты, лицо - кровавая маска. Свой? Чужой? Уже неважно, многотонная громада не
чувствует, как плющится под ней хрупкое тело. Сквозь помутневшую оптику ничего не
видно. Пушка грохочет. Двигатель ревет, захлебываясь.
Взрыв. Боль. Темнота. Тишина...
Потом все исчезло...
...Он выползал из темной пропасти медленно, словно по частям. Первой вернулась
боль - в боку и в правой ноге. Болело у Сашки и многое другое - но эта боль заглушала все.
Вернулись звуки, странно ослабленные, как будто голову завернули в ком ваты, но вполне
опознаваемые - взрывы, и выстрелы, и грохот рушащихся зданий, и рев стальных птиц,
рвущих небо. Бой не закончен, понял Сашка, надо встать, надо открыть глаза, - и не смог ни
того и ни другого, а может и смог, но не понял этого, и снова для него все кончилось...
...Потом были руки, что-то делающие с ним, сильные и осторожные руки, и был голос,
хриплый, сорванный, говоривший странные слова: "Ты будешь жить, Лягушонок!", и Сашка
как-то понял, что Лягушонок - это он, но не это главное, а что главное, он не успел понять,
потому что снова умер...
Сашка пришел в себя на третий день. Последствия контузии помаленьку проходили, а
раны оказались несерьезными - для госпиталя. Но вокруг был не госпиталь. Вокруг - со всех
сторон - громоздилась вздыбленная земля, и изломанный бетон, и искореженное железо.
Подвал, раскуроченный парой прямых попаданий. Вернее, уцелевшая часть засыпанного
подвала. Дрожащий огонек слаженной на скорую руку коптилки освещал все это - и
человека в камуфляже, чем-то занятого в углу.
Было больно.
Было холодно.
Сашка застонал.
Человек в камуфляже оказался рядом. И - оказался женщиной.
- Жив, Лягушонок?
Он узнал ее - Багира, командовавшая взводом десантников, еще в Моздоке он
попытался подбить к ней клинья, до тех пор синеглазый шатен Сашка знал мало отказов от
женщин... тогда получилось смешно, тогда получилось стыдно, но сейчас это не имело
значения. "Хреновые дела, - сказала Багира, - надо выбираться, Лягушонок..." Отзвуки боя
здесь едва слышались. Штурм провалился. Они остались вдвоем - в окружении. Надо
выбираться. Сашка не мог. Слишком много крови потерял он до тех пор, пока Багира -
последняя уцелевшая из десанта - оттащила его в эту берлогу и перевязала. Надо было
выбираться - неизвестно сколько времени пришлось бы сидеть тут, в холоде и без
продуктов. Он поднялся с ее помощью на ноги, и сделал два шага, и оплыл на земляной пол,
и сказал, чтобы она шла одна. Багира молчала, сидела рядом, без всякого выражения
рассматривала нашивку на сашкином комбезе. Группа крови. Его крови, которой осталось
так мало. Под вечер она ушла, сказав, что вернется. И не вернулась - ни ночью, ни утром. Он
понял, что остался один - ненадолго, до самой смерти. Боли не было. Сил тоже. Холод
Сашка не чувствовал - лишь легкую приятную прохладу. Он надеялся, что умрет легко. И
надеялся, что Багира дошла.
Она вернулась.
Багира пришла через сутки, и она пришла не одна, - первым в щель между
изломанными плитами проскользнул человечек с испуганным лицом. Человечек тащил ящик
защитного цвета. Доктор. Лягушонок до сих пор не знал, как Багира умудрилась умыкнуть
его из госпиталя дудаевцев. Увидев, где и как ему предлагают делать переливание,
эскулап-сепаратист протестовал долго и бурно, мешая русские и чеченские слова. Но
десантный нож Багиры хорошо умел убеждать... Потом - побледневшая, потерявшая
восемьсот кубиков - она сказала ему: мы теперь одной крови, ты и я. Шли, пошатываясь от
слабости, поддерживая друг друга. На окраине, у завода ЖБИ, шел бой, снаряды залетали и
сюда, осколки раздирали стылый воздух...
Они вышли.
Бандитский доктор навсегда остался в холодном подвале.
3
С тех пор они были рядом - все семь лет необъявленных войн.
Она учила его всему, что умела - а умела Багира в основном убивать и не дать убить
себя. Он оказался способным учеником. И смешное, немного детское прозвище
"Лягушонок" стало звучать для тех, кто знал Сашу Фирсова, вовсе не смешно.
С тех пор они были рядом - но не вместе.
XII. Путч
И многочисленные авантюрно-исторические романы, и вполне серьезные историки
утверждают, что дворцовые и иные перевороты лучше всего производить под покровом
ночной тьмы.
Романы, понятное дело, воспевают романтическую таинственность: загадочных
посланцев, закутанных в плащи до пят, и кинжалы, сверкающие под луной, и заговорщиков,
бесшумными тенями врывающихся в монаршие покои, и вспоротые штыком, во избежание
тревоги, барабаны...
Историки оперируют фактами и в качестве самого весомого приводят события
семнадцатого года в городе трех революций. Отчего большевики опозорились при июльском
своем выступлении и взяли блистательный реванш в октябре? Причина одна: питерское лето
со знаменитыми белыми ночами. Короче: темнота друг заговорщика, - учат в один голос
ученые и романисты.
Не совсем так.
Лучшее время для переворота в маленьких, затерянных в степи военных городках -
шестой час вечера.
Оппоненты заговорщиков тоже ведь читали романы и научные исследования, поэтому
ночью: а) усиливают наряды, посты, караулы; б) включают всевозможные системы
сигнализации в местах, где днем они отключены; в) активно используют для подсветки
ключевых объектов фонари, прожектора и т. д., сводя на нет преимущества ночной тьмы.
Кроме того, ночью личный состав по большей части спит в казарме - вскочить, одеться
недолго, натренированы учебными тревогами, большей частью ночными... Опять же
оружейная комната в двух шагах. А офицеры (кроме дежурных и гусарствующей молодежи)
спят по домам и могут быть быстро оповещены по телефону или посыльными...
В шестом же часу вечера офицеры недавно отправились со службы по домам - и
многие не дошли. Кто где, кто в магазин зашел, кто еще куда... А у дежурных наступает
некая расслабленность, самая напряженная часть дежурства прошла - впереди ночь, когда
можно и подремать. Если, конечно, дежуришь не на периметре и хочешь при этом
проснуться...
С бойцами та же картина. У старослужащих (а они, что о дедовщине не думай, самые
боеспособные солдаты) - личное время. И быть они могут где угодно, по тревоге не в один
момент соберутся. У черпаков личное время бывает лишь в теории - но и они с теми или
другими заданиями могут пребывать в самых отдаленных местах... Нет, что бы ни писали в
романах, лучшее время для путча в военных городках - шестой час вечера.
"Орлята" назначили выступление на 17.30.
17.14. Крыша сорок пятого дома.
Он не волновался - старший сержант Шугарев по кличке Щука - словно всю свою
двадцатилетнюю жизнь регулярно принимал участие в военных переворотах. На самом деле,
конечно, этот стал для него первым - но кое в чем, порой весьма в серьезном, старший
сержант успел поучаствовать на гражданке. В шахтерском поселке под Карагандой, откуда
Шугарева призвали, и сейчас, наверное, парни вспоминали его имя с уважительным страхом
(или будут вспоминать - неспособный к абстракциям Щука не разбирался в проблеме
хроносдвигов).
Загремело железо пожарной лестницы - кто-то поднимался. Щука для порядка высунул
голову над краем крыши, хотя именно сейчас ждал конкретного человека... Так и есть,
лейтенант Старченко. Одолел восемь громыхающих под ногами пролетов, шагнул на крышу.
Весь потный - не то упарился, не то бздит по-черному. Щука презрительно сплюнул под
ноги, не сделав даже попытки встать и поприветствовать начальство. Глянул вопросительно.
- Все в порядке, - зачем-то шепотом сказал Старченко. - Начинаем в расчетное время.
"Бздит, мудила", - подумал Щука. Здесь, на сорок пятом, хоть вопи во всю мочь -
никто снизу не расслышит, самый высокий домина в поселке...
На деле сорок пятый самым высоким зданием городка не был - имелись и другие
пятиэтажки. А выше пяти этажей не строили - сейсмозона (исключением стала "двойка",
возведенная по заимствованной у строителей калифорнийских небоскребов технологии). Но
дом номер сорок пять стоял в самой высокой точке скалистого полуострова - установленная
на его крыше пулеметная точка господствовала над всем городком.
Сейчас дежурство на этом посту велось уже для проформы - противник так ни разу в
городок и не прорвался, а периметр и прибрежные воды Девятки не попадали в зону
обстрела. Зато отлично простреливались все входы и выходы в Отдел.
- Кто такой? Не припоминаю... - кивнул лейтенант на фигуру, посапывающую в
тенечке.
Щука ответил не то что панибратски - с явно выраженным превосходством:
- Черпак с шестнадцатой... Распоряжение комендатуры - на все боевые посты
смешанные дежурства, с обоих частей, со среды началось... Я с утра его погонял малость -
ну и задрых черпачина. Умаялся. Будить не стал специально... Ну что, приступим?
С этими словами старший сержант кивнул на черпака и чиркнул ногтем по своему
горлу. Но это был не интернациональный жест, известный как предложение выпить.
...На обещания "орлята" не скупились. В случае победы Щуке пообещали офицерское
звание, многокомнатную квартиру в двадцатом доме, лучшем на Девятке, и возможность
накупить в степи столько девчонок, сколько пожелают физические потребности и позволят
материальные возможности.
Потребностей у старшего сержанта за два года накопилось изрядно, а в возможностях
составить приличный гаремчик он не сомневался. Если на дочек здешних больших людей не
замахиваться - то легко. Многодетный небогатый степняк за пару десятков барашков дочку
рад пристроить, совсем как в том кино, даже без финского холодильника. А барана, к
примеру, на привозе можно взять за лимонадную двухлитровую пластиковую бутылку. За
пустую бутылку...
Ради открывшихся перспектив Щука перерезал бы всех черпаков Девятки. И не только
их.
Губы Старченко подергивались. "Сейчас сблюет", - брезгливо подумал Щука,
нащупывая рукоять ножа.
- Н-н-нет, - выдавил наконец лейтенант. - Вдруг сигнал припоздает? А сюда кто
поднимется? Операцию ведь сорвем... Ушли его куда-нибудь.
Секунду поразмыслив, Щука кивнул - с сожалением.
Хреновый был из Старченко заговорщик. Командиром в их паре только что, после
жалкого лепета лейтенанта, окончательно и бесповоротно стал Щука. Можно рассуждать о
смене руководства Девятки способом, не предусмотренным уставом. Можно логично
убеждать себя и других, что Таманцев узурпатор, что раз вышестоящее начальство
недоступно - то важные вопросы надо решать коллегиально. Можно даже успокоить себя
тезисом, что всеобщее счастье стоит пролитой за него малой крови. Можно. Но если надо
резануть по горлу спящего - а не можешь, то в путчисты лучше не идти, а заняться
чем-нибудь спокойным. Капусту, к примеру, выращивать.
Старченко резать спящих не мог.
Щука легонько пнул черпака под ребра. Тот не проснулся. Щука пнул сильно,
нетерпеливо - секунды капали.
Поднявшийся черпак тупо моргал глазенками, пока Щука излагал ему нарочито
путаное поручение. Мешковатая форма, сапожищи-говнодавы, пилотка велика, топырит уши
- видать, и в шестнадцатой части "афганки" тоже со второго года службы полагаются... И
конечно, ничегошеньки из задания не понял, стал переспрашивать.
- Бегом, бля! - гаркнул Щука. Сапожищи загрохотали по лестнице. До темноты
проходит, мудрила. И ладно, затем и послан.
Время тикало обратным отсчетом. Оставалось перетащиться на другой край крыши -
оттуда открывался шикарный вид на Отдел. Нештатная тренога была сварена из толстенных
труб. Щука приподнял ее с удобного, широкого конца - на узком, неухватистом пыхтел
лейтенант. Тяжелая, зараза. Зря черпака так рано отпустили. "Вернуть, может?" - успел
подумать Щука - сапоги все еще гремели железом. Больше Щука не успел ничего.
Неясная тень, уловленная боковым зрением - нагретый металл ствола, втиснутый в
висок - голос, щекочущий ухо: ну вот дернись, сука!
А на крышу уже выскакивали, по крыше уже рассыпались - камуфляж, броники,
сферы... Направленные в живот стволы. Отдел. Лейтенанту и Щуке с хрустом заломили
руки, впечатали лицами в липкий битум крыши. Потом рывком поставили на ноги. Подошел
черпак - походка кошачья, шпалер в руке, дурацкая пилотка куда-то делась. И глаза не
черпаковские - цепкие, жестокие.
Не пошел никуда, догадался Щука. А по лестнице те грохотали... Лже-черпак опустил
глаза и переложил пистолет в левую руку. Щука машинально проследил направление его
взгляда. Тот упирался в щегольские, гармошкой, сапожки старшего сержанта - которые
"черпак" сегодня старательно чистил, а потом, получив пару раз в рыло, - перечищал.
Удара Щука не увидел. Что-то жесткое, тонкое, казалось, пробило его брюшину и
вошло внутрь, и оказалось раскаленным добела, и внутренности вспыхнули
выворачивающим наизнанку пламенем. Обезумевшие от боли мышцы пытались согнуть
Щуку пополам, но держали его крепко - он сблевал стоя, выпрямленный, с заломленными
назад руками. Жижа подозрительно красноватого цвета стекала с х/б и капала вниз.
Прямо на сверкающие сапоги.
17.21. Коммутатор.
Прибрать к рукам телефонную связь в Девятке представлялось "орлятам" задачей
простой и легкой.
Через два дня на третий (в день мятежа - тоже) сменой телефонисток руководила жена
капитана Рустамбаева, несущая службу по контракту в чине ефрейтора. Рустамбаев,
подвизавшийся в продовольственном ведомстве Радкевича, имел обыкновение заезжать к
ней после службы. А в последнее время появилась у него и другая привычка - привозил с
собой и отоваривал на коммутаторе продукты по удивительно смешным ценам. То мешок
сахарного песку, то коробку сгущенки - и все без карточек. Телефонистки моментом
привезенное расхватывали и завидовали сумевшей хорошо устроиться Розе - жене капитана.
Охрана коммутатора привыкла, пропускала.
Сегодня капитан, похоже, превзошел сам себя - зашел в коммутатор налегке, но следом
три здоровенных лба тащили, низко согнувшись, немалый ящик. Судя по надписи - с
развесным шоколадом, ставшим ныне большим дефицитом Рустамбаев махнул рукой
скучающим внизу охранникам: со мной. Охранники не возражали, размеры и вес ящика
оставляли и им надежду поживиться по дешевке сладеньким...
Надежда оказалась тщетной. На дне ящика, отнюдь не такого тяжелого, как
представлялось по согнутым спинам носильщиков, лежал не шоколад. Четыре автомата с
боезапасом и гранаты. Впрочем, надеждам и планам владельцев оружия тоже не пришлось
воплотиться в жизнь. Сидя на вращающихся стульчиках, вошедших ждали не телефонистки
- парни из Отдела с оружием наизготовку. А за пультом начальницы смены вместо Розы
Рустамбаевой возвышалась плечистая фигура мичмана Российского Военно-Морского Флота
Ткачика.
- Заходите, - радушно приветствовал он пришельцев. - А то мы уж заждались. Что там
у вас? Шоколад? Сейчас чайку поставим...
17.00- 17.30. Гауптвахта.
Здесь тщательно просчитанная Гамаюном процедура бескровного разоружения
мятежников не сработала. Да и не могла сработать.
Все пошло не так еще до начала выступления "орлят". В 17.00 прибыл майор Стасов -
заместитель начальника недавно созданной службы оперативного реагирования (не
подчинявшаяся ни Гамаюну, ни Сирину, служба по сути стала личной гвардией Таманцева).
Прибыл с приказом генерала сменить Васю Скоробогатова, поджидавшего прибытия
"орлят". Васе немедленно предписывалось прибыть в штаб, оставив своих ребят в
распоряжении Стасова. Таманцев по телефону приказ подтвердил. Причем лично. Тон и
голос ничего хорошего в случае неисполнения или промедления не сулили.
Скоробогатов попытался срочно связаться с Гамаюном - безуспешно. Пришлось
исполнять приказ вышестоящего начальства, понадеявшись, что Лягушонок не позволит
Стасову провалить хорошо продуманную операцию.
Как и многие надежды сегодня, эта тоже не сбылась. Первым делом Стасов отозвал
Лягушонка в сторону и в подробностях расписал новую партитуру. Лягушонок слушал,
недоверчиво хмурясь. Потом все понял, кивнул, улыбнулся хищно. Излишком гуманизма к
врагам, пусть даже бывшим вчера друзьями, Лягушонок не страдал.
17.31. Гауптвахта.
Подъехали две машины - "уазик" и ГАЗ-фургон. Офицер в сопровождении пяти
автоматчиков уверенно прошел к дежурному, уверенно протянул приказ за подписью
Таманцева. Список из семи арестованных - их надлежало немедленно представить в штаб,
пред светлы очи расширенного заседания.
Дежурный изучал бумагу дотошно, подозрительно рассматривал печать и подпись.
Офицер (подполковник Боровец, битый волк, за плечами Афган, два ранения и контузия)
ждал спокойно, даже чуть лениво. Автоматчики за дверьми дежурки переминались с ноги на
ногу. Приказ сомнений не вызывал. Хотя мастеров по изготовлению очень похожих на
настоящие бумажек у "орлят" не водилось, но оснащенный сканером компьютер нашелся.
- Забирайте, - решился дежурный. - Но я позвоню генералу, служба есть служба...
- Звони. Но приказ срочный, - равнодушно сказал Боровец. А как еще говорить с
трупом? Если на коммутаторе что-то не сложилось, жить дежурному осталось несколько
секунд.
- Ч-черт... - дежурный потряс аппарат, подул зачем-то в трубку. - Опять связь
накрылась... Ладно, выводите пока, я с другого телефона попробую...
- Попробуй, - сказал Боровец, дозволяя мертвецу пожить.
Аппарат был исправен, лишь отключен от линии, тоже вполне работоспособной -
дежурный бутафорил.
...Тринадцать человек - шестерка Боровца и семеро арестованных - почти пересекла
двор гауптвахты, почти дошла до машин (не зная, что оставленного в фургоне резерва уже
там нет, а есть совсем другие люди). До машин оставалось три десятка шагов, когда ожил
динамик: "Стой! Бросай оружие! Лицом в землю!"
Этот объект и эта задача считались у "орлят" важнейшими. Здесь были лучшие. И,
оказавшись в полушаге от успеха, пошли на прорыв. Тишину прошили очереди - первые
выстрелы путча.
Закончилось все быстро, затевать из такой позиции скоротечные огневые контакты
стоило с гауптвахтовскими вертухаями - но не с бойцами Отдела...
...Раненый в обе ноги Боровец рванул чеку прижатой к животу гранаты - когда увидел,
что даже плен не светит, что их хладнокровно расстреливают, что даже прихватить с собой
никого не удастся. Двоих его бойцов (не считая повязанных в машинах) взяли - но оба были
тяжелые. Из освобожденных арестантов не уцелел ни один - помимо перекрестного
автоматного огня, персонально по ним работал Лягушонок из своей старой, но надежной
СВД.
Тогда же. Ставка Нурали-хана.
Байнар катался по земле, бешено грыз зубами сыромятные ремни, стянувшие руки и
грудь. Ремни были крепчайшие, но на них оставались глубокие следы - окровавленные.
Нурали казалось, что дважды он слышал треск ломающихся зубов.
Хан подумал, что беседовали с сыном вовсе не онгоны, не духи битвы. И вселились в
него, и завладели душой - тоже не они. Больше похоже на всегда голодных и всегда
вредящих людям демонов земли, что сродни Драконам Карахара. И значит, когда Байнар
самовольно поднял всех воинов левой руки и попытался начать запрещенную отцом атаку -
кто выиграл бы, не успей вмешаться верные люди, включенные отцом в свиту молодого
углана? Кто? Карахар? Или демоны, пьющие проливаемую на землю кровь - и не способные
насытиться?
Нурали не знал ответ.
Но почти одновременно с выбранным Байнаром (нашептанным демонами?) моментом
атаки что-то происходило внутри крепости пришлых аскеров. Нурали слышал слабые
отголоски Стрел Грома. Демоны и Карахар гневались, что хитрость их не удалась? Что
лучших воинов хана вырвали из их хищной пасти?
Это хорошо. Гнев лишает разума всех - и людей, и демонов. Нурали не верил, что
чужаки высунутся в степь, под кончары и дротики-джериды . Но, скорее всего, уже
оттянули силы от не сработавшей ловушки, от водозабора (Нурали называл его Шумящим и
Пьющим Воду). Оттянули, когда поняли, что тело Байнара связано и не подчиняется
плененному ими, демонами, разуму.
А хан исполнит свой прежний план - ударит именно туда. Силами пяти сотен. Готовый
ввести в прорыв всю орду - если таковой наметится. Если нет - есть другой способ попасть в
крепость. По озеру, по мелководью Соленой Воды. Для подобного случая доставлен
издалека, из предгорий старик-отшельник. Годы одиночества научили его языку чешуйчатых
гадов - Нурали сам вчера видел, как свежепойманные в степи змеи исполняли команды
хитрого старца... Ни один айдахар, послушный отшельнику, не должен тронуть воинов
Нурали, если ночью, неслышными тенями они обойдут вброд стену...
Но хан и сам пока не знал, отдаст ли приказ на ночную атаку. Проба сил будет вечером.
Но - чуть позже. А сейчас...
- Унесите его в шатер, - сказал хан. - Не развязывайте. Призовите жрецов Тенгри-Ла,
пусть попробуют освободить душу Байнара от демонов.
Лицом углан левой руки на человека уже не походил - глаза закатились, слепые белки
смотрели в никуда со страшной маски из грязи и кровавой пены.
Жрецы не помогли - Байнар умер. Очень скоро после того, как не смог исполнить
приказ не то онгонов, не то демонов земли. Умер просто - перестал дышать.
Пальба на гауптвахте эхом прокатилась по Девятке - почуяв неладное, заговорщики,
ломая хитроумные планы, экспромтом перешли к активной фазе.
Многого натворить не успели, прикрывали их плотно. Но жертвы были - и не только
среди мятежников. Кончилось все и везде быстро, затянувшись надолго лишь в одном месте
- десяток путчистов пробился к котельной. Укрывшись за толстенными стенами,
отстреливались и угрожали взорвать опреснитель (не имея, впрочем, взрывчатки). Через два
часа сдались под гарантии жизни.
Что интересно, капитан Каюмов, обязавшийся повести самую боеспособную роту
девяносто пятой части на штаб - на бэтээрах, с оружием, под предлогом защиты от
мятежников, капитан Каюмов от участия в путче уклонился. Не явился, как князь Трубецкой
на Сенатскую. В этот день его не могли отыскать ни соратники-путчисты, ни, позже,
Отдел... Как выяснилось, окопался горе-декабрист у свежеснятой подруги - буфетчицы
офицерского кафе, мало кому отказывающей. У нее Каюмов и провел весь путч. В
состоянии, именуемом в протоколах "сильным алкогольным опьянением".
Прав был Гамаюн - оперетка.
17.38. Крыша сорок пятого дома.
- Колись, - сказал лже-черпак лейтенанту Старченко. Сказал равнодушно и спокойно,
без надрыва, без истерики - иногда экстренное потрошение проводят именно в такой, сухой
манере. И добавил, кивнув головой в сторону края крыши:
- Слышишь? Твоих дружков кончают. Вещай быстрее, кто из ваших в штабе, при
генерале отирается. Если мне сейчас сообщат, что кто другой раскололся... С крыши тогда
пойдешь не ногами по лестнице. Напрямую, головой вниз.
Лейтенант, судя по жестам и дергающимся губам, горел желанием рассказать всё и
немедленно. Но не мог. Речевой аппарат заклинило. Словесный запор. А запах и растущее на
брюках пятно свидетельствовали, что с лейтенантскими сфинктерами процесс произошел
обратный.
Зато не молчал Щука.
За несколько минут у него прошел шок и рассосалась боль от удара. На гражданке ему
приходилось попадать за разные грешки в кутузку и он свято следовал кодексу блатной
чести: от всего отпираться и никого никогда не закладывать.
К тому же что, собственно, им могли предъявить? Попытку выбрать более удобную
точку для пулемета? Несколько плюх, выданных черпаку и пару раз приданное ему же
ускорение ударом ноги под копчик?
Понятно, конечно, что черпак совсем не черпак, просто выглядит моложаво. А сам из
тех, кто с формой Отдела даже в жару не снимает чеченку с прорезями - и врет домашним,
что перекладывает бумажки при штабе... Ну и что? По всей форме ведь не представлялся.
Назвался черпаком - получай, что положено.
Все это Щука и озвучил - весьма экспансивно, на матерном диалекте живого
великорусского языка. Заодно настоятельно посоветовал лейтенанту Старченко засунуть
язык в задницу - и держать там до полного выяснения обстановки. На Старченко его речь
возымела некоторое действие - за бегающими глазами начала читаться работа мысли. В
самом деле, не на таком уж горячем их прихватили...
Склонившийся над лейтенантом лже-черпак даже не повернул голову на яростную
тираду второго пленника. Пистолет в руке дернулся словно сам собой. Неприцельный,
казалось, выстрел раздробил Щуке коленную чашечку. Пуля в ПМ оказалась непростая - или
залитая ртутью, или надпиленная крест-накрест. Далеко в стороны полетели клочки ткани,
осколки кости, кровь и что-то еще мерзко-красное.
Матерные выкрики Щуки сменились истошным воем. Старший сержант извивался
всем телом, не то стараясь дотянуться до рваной раны скованными за спиной руками, не то
пытаясь найти и принять наиболее безболезненное положение.
На него не обращали внимания. Никто. Парни из Отдела деловито устанавливали
пулемет в прежнее положение, и спешно оборудовали две дополнительных огневых точки -
из притащенных наверх новеньких, не бывавших в деле пулеметов.
Лже-черпак ободряюще похлопал Старченко по щеке пистолетом: говори, говори, не
тушуйся. От ствола кисло пахнуло смертью.
Лейтенанта прорвало - торопливой скороговоркой сдавал всех: завербовавших его и
завербованных им, и встреченных на тайных собраниях активных "орлят", и пассивно
сочувствующих движению...
Но самое главное - имя крысы, что завелась при штабе, Старченко не назвал. Сам не
знал. Проведенные в других местах блиц-допросы дали аналогичный результат.
Отрицательный.
Мятеж закончился, толком не начавшись. Сообщения, поступавшие отовсюду к
дежурившей в Отделе Багире, не оставляли сомнения: выступившие "орлята" везде
разгромлены - с минимальными потерями Отдела.
Но тревожное чувство не оставляло Багиру. Она не могла связаться с Гамаюном.
Никак. На все звонки дежурный по штабу отвечал однообразно: идет крайне важное
совещание, вызвать с него подполковника нет никакой возможности. Вот так. Полное
впечатление, что загадочное совещание идет на обратной стороне Луны, в безвоздушном
пространстве - и имевшая место в Девятке пальба его участников не ин
...Закладка в соц.сетях
