Жанр: Электронное издание
SPACEMAS
...не загораживало дорогу к роковому шкафу.
Раб, который еще оставался в живых, вошел в каютку добровольно, захваты
сомкнулись, и я поспешил затворить дверь.
Марсианин с бичом окинул нас с девушкой внимательным взглядом и, по-видимому
решив, что мы способны покончить с
собой без его надзора, неожиданно вернулся к себе в кабину.
Сообразив, что обстоятельства дают мне пусть крохотную, но все же надежду
на спасение, я взглянул на девушку:
безучастная ко всему, она опустилась на пол, прислонившись спиной к переборке.
Наконец-то мне предоставилась
возможность думать и действовать самостоятельно, и я лихорадочно обвел отсек
глазами. Насколько удавалось судить, выйти
отсюда можно было только одним способом - через люк возле самой пилотской
кабины. Изогнутый потолок и пол были
абсолютно гладкими, если не считать замков, к которым крепились прозрачные
камеры.
Подойдя на цыпочках к переборке, я полюбопытствовал, что делают марсиане в
черном. Они повернулись ко мне спиной,
занятые каким-то прибором на пульте управления. В двух шагах от себя я видел
колесо с рукоятью - это устройство открывало
и закрывало люк, - но отомкнуть его, не привлекая внимания пилотов, нечего было
и думать.
Дверь смертоносного шкафа вновь распахнулась настежь, выбросив очередную
жертву; бескровная рука мертвого раба
задела девушку и упала ей на колени. Заслышав шум, марсиане отвернулись от
пульта, и я едва успел спрятать голову за
переборкой. Девушка посмотрела на меня в упор, и я на миг растерялся - такой
отчаянный страх исказил ее черты. Тем не менее
она, не произнеся ни звука, ступила в каютку, оставив меня наедине с тремя
трупами.
Я затворил за ней дверь, не заглядывая внутрь, потом отошел в уголок
отсека, где еще не было мертвецов, и меня вырвало.
2
Нет, я положительно не мог дольше оставаться в этом зловещем отсеке, где
все дышало смертью. Не помня себя, я
перешагнул через груду тел и кинулся за переборку с одним намерением -
расправиться с теми, кто содействовал этой
чудовищной бойне.
Никогда прежде я не испытывал такой ослепляющей, всепоглощающей ярости и
такого омерзения. Движимый ненавистью,
я буквально перелетел через кабину и изо всех сил нанес удар по затылку тому из
марсиан, который оказался ближе ко мне. Он
сложился пополам и тут же рухнул, раскроив себе лоб об острый угол какого-то
инструмента. Электрический бич выпал у него
из рук и покатился по полу; я немедля схватил оружие.
Второй марсианин сидел па полу и за две-три секунды, прошедшие с момента
моего появления, успел лишь повернуть ко
мне недоумевающее лицо. Я свирепо взмахнул бичом и хлестнул его по ключице; он
послушно согнулся и осел на бок.
Неторопливо и хладнокровно я подошел к нему вплотную и прижал бич ему к виску.
Он судорожно дернулся раз, другой,
потом затих. Я взглянул на его сообщника, распростертого в полубессознательном
состоянии на полу.
Не довольствуясь кровоточащей раной во лбу, я еще попотчевал его бичом,
потом отшвырнул ужасное оружие и отвернулся.
Внезапно мною вновь овладела дурнота, и я потерял сознание. Последнее, что я еще
помню, - стук безжизненного тела рабыни,
которое выпало из шкафа у меня за спиной.
Великая битва
Мой обморок, по-видимому, сам собой перешел в сон, так как несколько
последующих часов совершенно выпали у меня из
памяти. Когда же я наконец очнулся, то голова была ясная, только в течение
первых минут отказывалась припоминать ужасные
события, свидетелем которых мне довелось стать. Впрочем, едва, я приподнялся,
как увидел трупы двух марсиан в черном и
происшедшее всплыло в памяти во всех подробностях.
Я бросил взгляд на часы. Я по-прежнему заводил их, поскольку обнаружил, что
длина марсианского дня почти совпадает с
земным, и, хотя знать точное время мне было ни к чему, часы оставались полезным
инструментом для измерения его отрезков.
Не сохрани я часов, я бы и не узнал, что пробыл на борту снаряда более
двенадцати часов. Теперь каждая минута, проведенная в
заточении, служила болезненным напоминанием о том, что я видел и сделал, потому
я без промедления подошел к люку и
попытался открыть его. Я же внимательно следил за тем, как его закрывали, вот и
решил, что довольно будет повторить
действия пилотов в обратном порядке. Однако обнаружилось, что это не так; колесо
повернулась на дюйм-другой и
заклинилось. Я силился сдвинуть его с мертвой точки добрые пять минут, прежде
чем оставил свои потуги за полной их
несостоятельностью.
Тогда я стал озираться по сторонам, впервые реально осознав, что могу и не
найти отсюда выхода. При этой страшной
мысли я на мгновение поддался панике и заметался в тесном пространстве кабины,
как загнанный зверь. Но, к счастью,
здравый смысл все же возобладал, и я принялся за тщательный и систематический
осмотр своей тюрьмы.
Прежде всего я осмотрел пульт управления в надежде, что сумею разобраться,
как включается панель с экранами, и выясню,
где же мы очутились после посадки. Не добившись в этом успеха (вероятно,
сотрясение при посадке повредило приборы), я
переключил свое внимание на те рычаги и кнопки, которые использовались во время
полета.
Хотя на непросвещенный взгляд пульт управления представлялся хаотическим
нагромождением разного рода рукоятей и
штурвалов, я вскоре подметил, что определенные инструменты вынесены внутрь
прозрачного противоперегрузочного кокона.
А так как в полете марсианские пилоты находились именно здесь, логика
подсказывала, что отсюда они могли и управлять
траекторией снаряда.
Раздвинув ткань руками (сейчас, когда полет закончился, она свисала
свободными складками), я принялся изучать
инструменты один за другим. Они были сконструированы очень прочными - наверное,
чтобы могли выдержать большие
нагрузки при выстреле и финальном падении, - и устроены несложно. Располагались
они на своеобразном возвышении,
укрепленном на полу кабины. О назначении приборов со стрелками я не взялся бы и
гадать, но главное место занимали две
металлические рукояти. Одна из них поразительно напоминала рукоять на машине
времени сэра Уильяма: она была укреплена
на шарнирах и могла двигаться вперед, назад и в обе стороны. Пробы ради я
коснулся ее пальцами, потом отвел немного от
себя. Тотчас же в дальнем конце корпуса послышался гул, и снаряд слегка
задрожал.
Вторую рукоять венчал набалдашник из ярко-зеленого вещества. Эта, повидимому,
могла перемещаться лишь в одном
направлении - вниз; но едва я тронул ее рукой, снаружи раздался сильнейший
взрыв, снаряд внезапно резко покачнулся, и я не
устоял на ногах.
Поднимаясь с пола, я вдруг понял, что обнаружил устройство, вызывающее
зеленые вспышки, те, которые регулировали
нашу скорость при посадке. Только теперь до меня наконец дошло, что механизмы на
борту по-прежнему действуют, просто на
время выключены, и я решил, что гораздо разумнее и безопаснее будет не
баловаться с ними, а сосредоточить усилия на
собственном спасении.
Вернувшись к люку, я возобновил попытки пошевельнуть колесо. К немалому
моему удивлению, оно пошло гораздо
свободнее, и люк даже приоткрылся на несколько дюймов, прежде чем заклинился
опять. При этом сквозь щель на пол потекла
струйка мелких камешков и сухого песка. Сперва я пришел в искреннее недоумение,
но потом понял, что при ударе во время
посадки большая часть снаряда, и в первую очередь нос, могла зарыться глубоко в
грунт.
Обдумав все хорошенько, я тщательно закрыл люк, вновь направился к пульту
управления и, пересилив страх, вновь нажал
на рукоять с зеленой верхушкой. Через несколько секунд, слегка оглохнув и не
слишком твердо держась на ногах, я вторично
приблизился к люку; его опять заело, но зазор стал шире, чем в первый раз.
Потребовалось еще четыре толчка, прежде чем люк открылся настолько, чтобы в
кабину хлынула целая лавина камней и
песка, а следом поток дневного света. Я не стал медлить, лишь подхватил ридикюль
Амелии и протиснулся сквозь
образовавшуюся щель на свободу.
После долгого карабканья по рыхлому песку, отталкиваясь от махины снаряда
как от опоры, я наконец вылез на верх
грунтового вала.
Моему взору предстала такая картина: снаряд при падении вырыл огромную яму,
в которой теперь и покоился. Вокруг ямы
вздымалась крутая насыпь выброшенной в стороны почвы, и над всем этим плавал
едкий зеленый дым, - по всей вероятности,
итог моих собственных усилий. Мне трудно было судить о том, глубоко ли засел
снаряд в песке при первоначальном ударе,
однако я все же мог догадаться, что изрядно сдвинул его с места, пока выбирался
на волю.
Обойдя насыпь по бровке, я очутился возле кормовой части снаряда, которая
не только не ушла в грунт, но, напротив,
нависала над нетронутой почвой. Чудовища оставили нараспашку громадный люк,
занимавший все дно снаряда, и главный
отсек - как я теперь убедился, он занимал две трети корпуса - был совершенно
пуст: ни самих чудовищ, ни созданных ими
машин. Нижняя кромка люка отстояла от песка всего на фут-полтора, так что
попасть внутрь оказалось легче легкого. Надо ли
говорить, что именно это я и сделал.
Всего пять-десять минут понадобилось на то, чтобы обойти отсек, похожий на
пещеру, и полюбопытствовать, какие следы
пребывания чудовищ он сохранил, - и тем не менее миновал почти час, прежде чем я
окончательно простился со снарядом.
Как выяснилось, мой предварительный подсчет оказался точным: в отсеке
помещалось действительно пять чудовищ. Кроме
того, на борту находилось несколько экипажей - я обнаружил множество перемычек и
захватов, которые крепили их во время
полета.
В глубине отсека, у стены, разделяющей снаряд надвое, я натолкнулся на
обширный полог, размер и форма которого со всей
несомненностью свидетельствовали о том, что чудовища кроили его для себя. Не без
внутреннего трепета я заглянул под
полог.., и тут же отпрянул. Да, именно отсюда управляли высасывающим кровь
шкафом в отсеке для рабов: мне бросился в
глаза набор игл, ланцетов и пипеток, соединенных прозрачными трубками с большим
стеклянным резервуаром, где все еще
плескалось целое озеро крови. Именно здесь, при посредстве этого механизма
чудовища-вампиры отнимали жизнь у
человеческих существ!
Отбежав к разверстому краю отсека, я выдохнул из легких скопившееся там
зловоние. Я был до глубины души потрясен
увиденным и буквально дрожал от отвращения.
И все-таки чуть позже пришлось добровольно вернуться в утробу снаряда. Надо
было осмотреть разнообразное
оборудование, оставленное чудовищами, - и тут, в процессе обследования, я сделал
открытие, что все усилия, приложенные
мною к освобождению, были затрачены попусту. Оказывается, стенки снаряда были
двойными, и от главного отсека начинался
лабиринт узких проходов, прорезавших корпус почти во всю его длину. Карабкаясь
по этим проходам, я в конце концов попал
через люк в полу, которого раньше почему-то не заметил, в кабину управления.
Трупы двух марсиан служили достаточным напоминанием о том, что мне довелось
пережить на борту снаряда, и я
поторопился вернуться в главный отсек. И совсем было собрался спрыгнуть на почву
пустыни, когда меня осенило, что в этом
полном опасностей мире не худо бы иметь в руках хоть какое-нибудь оружие. Я
обыскал весь отсек в поисках любого предмета,
который отвечал бы этой цели; выбирать было, в общем, не из чего, поскольку все
переносное имущество чудовища забрали с
собой... Но, по счастью, я вовремя вспомнил о ланцетах за пологом.
Наполнив легкие свежим воздухом, я поспешил к зловещей занавеси. Как
оказалось, ланцеты удерживаются на своих местах
простыми зажимами; мой выбор остановился на лезвии примерно девяти дюймов
длиной. Отвернув зажим, я вытер его досуха
о ткань ближайшего противоперегрузочного кокона и бережно уложил в ридикюль
Амелии.
И вот наконец я покинул транспортный снаряд марсиан и вышел на просторы
пустыни.
Куда же теперь податься, где найти укрытие? Мне было известно, что
неподалеку расположен другой город - я видел его на
экране во время посадки, - но в каком направлении вести поиски, я не имел ни
малейшего представления.
Прежде всего я взглянул на солнце. Оно стояло почти в зените. Сначала это
озадачило меня: снаряд запустили в середине
дня, да я еще проспал несколько часов. И только потом до меня дошло, что мы
улетели очень далеко от места старта. Летели мы
на запад, следовательно, я попал в тот же самый день, но на противоположной
стороне планеты!
Однако всего важнее было то, что в моем распоряжении еще оставалось часов
пять-шесть до заката.
От снаряда я направился прямиком к обнажению скальных пород, отстоящему от
ямы ярдов на пятьсот. Это была самая
высокая точка, какую я сумел высмотреть, и мне подумалось, что с нее можно будет
обозреть весь район.
Признаться, я не обращал особого внимания на то, что меня окружает, мои
глаза были прикованы к почве у меня под
ногами. Чудесное спасение не придало мне бодрости, я был вновь охвачен унынием -
чувством, давно мне знакомым: оно
владело мной с того самого дня в Городе Запустения, когда у меня похитили
Амелию. Трезво рассуждая, не произошло
никаких событий, которые бы прямо напомнили мне о ней. Но всякий раз, когда
обстоятельства позволяли мне отвлечься от
каких-то неотложных бед, мысли мои неминуемо обращались к горестной утрате.
Вот почему я прошел, наверное, полпути к скалам, прежде чем заметил, что
творится вокруг. Не составляло большого труда
понять, что здесь совершили посадку не один, а много снарядов. В моем поле
зрения их насчитывался добрый десяток, а
немного поодаль стояли в ряд три многоногих наземных экипажа. Самих чудовищ,
равно как и тех марсиан, которые их сюда
доставили, видно не было, хотя я прекрасно понимал, что чудовища, вероятно,
успели укрыться за броневыми панцирями
своих экипажей.
В полном одиночестве тащился я по бурому песку, не привлекая ничьего
интереса. Чудовища, как правило, не вникали в
дела людей, а меня нимало не беспокоили их заботы. Мною руководила надежда
установить местонахождение города, и я
ничтоже сумняшеся продолжал свой путь в сторону скал. Достигнув их, я на
мгновение задержался и еще раз огляделся.
Камень, из которого были сложены скалы, отличался хрупкостью, и, едва я наступил
на него, из-под ног так и брызнули
осколочки и чешуйки.
Я удвоил осторожность и, пока взбирался, помогал себе удерживать
равновесие, балансируя ридикюлем. Футах в двадцати
над поверхностью пустыни мне встретился широкий уступ, и я немного передохнул.
Осмотрелся по сторонам - пустыня была
испещрена безобразными кратерами, выкопанными снарядами при посадке, и из
каждого кратера торчали тупо срезанные,
распахнутые настежь днища. Но, как я ни напрягал зрение, нигде не вырисовывалось
и подобия города. Подхватив ридикюль, я
стал карабкаться выше, стремясь обогнуть скалу и выйти на ее противоположный
склон.
Каменная гряда оказалась гораздо обширнее, чем думалось поначалу, и, чтобы
добиться поставленной цели, потребовалось
минут пять, если не шесть. Здесь скала выветрилась еще более, и каждое движение
было связано с риском. Я обогнул большой
скальный выступ, пробираясь буквально на ощупь по узкой полочке, - и, миновав
препятствие, замер в недоумении.
Прямо передо мной, полностью заслонив от меня пустыню, выросла верхняя
платформа наблюдательной башни!
Я пришел в такое изумление, увидев ее здесь, что даже не подумал о
возможной опасности. Башня стояла неподвижно;
темное овальное окно смотрело в противоположную от меня сторону, так что
чудовище, если оно сидело внутри, заметить меня
не могло.
Немного дальше, в том направлении, куда я лез, скалу прорезала глубокая
расщелина. Я наклонился над ней, опираясь на
руку, и взглянул вниз; от поверхности пустыни меня отделяло теперь не менее
пятидесяти футов, а расщелина шла отвесно.
Спуститься я мог только тем же путем, каким забрался сюда. Я застыл в
нерешительности, не зная, что предпринять.
В сущности, у меня не было и тени сомнения в том, что там, в недрах
платформы, затаилось живое чудовище; но почему оно
очутилось в этом укромном месте, под сенью скалы, я не мог догадаться. Я
припомнил все, что узнал о башнях в городе: в
обычное, мирное время их нередко оставляли без присмотра, и тогда они
действовали автоматически. А что, если и с этой
башней случилось так же? Безусловно, неподвижность платформы уже
свидетельствовала в пользу предположения, что
водителя там нет. Но главное - самим своим присутствием она сводила на нет смысл
моего многотрудного подъема. Мне во что
бы то ни стало нужно было выяснить, где расположен город, а в той единственной
точке, откуда я мог его увидеть, перспективу
загородила невесть откуда взявшаяся башня.
И вдруг, взглянув на платформу еще раз, я подумал: а нельзя ли обратить это
досадное препятствие себе на пользу?
Мне никогда раньше не приходилось бывать в такой близости от башни, и я с
любопытством рассматривал детали ее
конструкции. У основания платформы шла площадка - вернее, выступ - дюймов
двадцати или немного больше в глубину; на
этом выступе вполне мог держаться человек, причем держаться увереннее, чем я в
своем нынешнем положении. Над выступом
поднимался корпус самой платформы - широкий плоский цилиндр с покатой крышей;
насколько я мог судить, высота
цилиндра возрастала с семи футов сзади до десяти впереди. Крыша была слегка
выпуклой и в тыльной своей части увенчана
перильцами футов трех высотой. На задней стенке цилиндра выступали три
металлические скобы - по всей вероятности, с их
помощью чудовища забирались внутрь платформы и вылезали наружу, так как в крыше
был вырезан огромный люк, сейчас
закрытый.
Не долго думая я схватился за скобу и, подтянувшись, влез на крышу, а
ридикюль закинул туда же перед собой. Потом встал
и, осторожно шагнув к перильцам, сжал их рукой. Теперь, наконец, ничто не
заслоняло мне вид на пустыню.
Передо мной развернулась картина, какой никогда еще не видели глаза
человека.
Я уже писал, что большая часть поверхности Марса - плоская равнина,
подобная пустыне; правда, с борта снаряда во время
полета мне случилось наблюдать и горные районы. Но я и представить себе не мог,
что кое-где в пустыне, нарушая однообразие
унылой равнины, вздымаются одинокие горы такой высоты и мощи, что на Земле их
просто не с чем сравнить.
Именно такая громада предстала перед моим удивленным взором.
Теперь, чтобы не сбить вас с толку, необходимо сразу же уточнить: первое
мое впечатление от этой горы было куда
скромнее, ее размеры вообще показались мне не стоящими внимания. Весь мой
интерес был сосредоточен на том, что я искал, -
город лежал от меня примерно в пяти милях. В кристально чистом марсианском
воздухе он просматривался как на ладони, и я
сразу отметил, что по своим масштабам он во много раз превосходит Город
Запустения.
Только тогда, когда я твердо усвоил, в каком направлении мне двигаться и
какое расстояние придется преодолеть, я
устремил взгляд за пределы города, в сторону гор, у подножия которых он
раскинулся.
Сперва мне, признаться, померещилось, что это даже не отдельная гора, а
округлое плоскогорье: его вершина не
прорисовывалась с полной четкостью, а становилась в выси еще более расплывчатой
и туманной. Лишь когда глаза немного
приспособились к расстоянию, я догадался: ощущение нечеткости вызвано тем, что я
смотрю параллельно склону. В
действительности же гора настолько грандиозна, что большая ее часть уходит за
горизонт, а высота соперничает с изгибом
поверхности планеты. Где-то далеко-далеко, на самой границе видимости, я едва
различал выпуклость, которая, вероятно, и
была вершиной, - белый конус с облаком дыма над вулканическим кратером.
По первому впечатлению казалось, что высота горы не превышает двух-трех
тысяч футов; но если принять в расчет
кривизну поверхности планеты, то смею заверить, что точнее будет взять цифру
совершенно иного порядка: от десяти до
пятнадцати миль над уровнем пустыни! Подобные масштабы, можно прямо сказать,
лежали за гранью восприятия человека с
Земли, и прошло минут десять, не менее, прежде чем я смог окончательно поверить
в то, что вижу.
Я уже собирался перелезть обратно на скалу и спуститься вниз, когда краем
глаза уловил по левую от себя руку какое-то
движение. По пустыне в направлении города медленно вышагивал один из многоногих
экипажей. Чуть позже обнаружилось,
что экипаж не один, их несколько десятков, - вероятно, те самые, которые были
доставлены сюда в снарядах, разбросанных там
и сям по пустыне. Мало того, кроме экипажей я различил многие десятки
наблюдательных башен: иные стояли подле
экипажей, иные укрылись в тени скал наподобие той башни, которую оседлал я, - а
скальных обнажении между мною и
городом было немало.
Я давно уже понял, что полет, в котором мне поневоле пришлось участвовать,
являлся предприятием военного характера,
ответной вылазкой в отместку за нашествие на Город Запустения. Только мне
представлялось, что объектом вылазки станет
какой-либо второстепенный неприятель: исходя из силы агрессора, я никак не
думал, что потерпевшие поражение дерзнут на
прямое контрнаступление. Однако я ошибался. Город, на который нацелились
экипажи, был огромен, и довольно было еще раз
пристально взглянуть в его сторону, чтобы уяснить себе, до какой степени он
защищен. Внешние его границы, к примеру,
прикрывал настоящий лес наблюдательных башен; местами они ограждали купол так
густо, словно вокруг него возвели
частокол. А пустыня близ города так и кишела боевыми экипажами; они
выстраивались в четкие порядки, как черные железные
солдаты перед парадом.
И всему этому воинству противостоял жалкий отряд атакующих, в чей лагерь
забросил меня случай! Я насчитал во всем
отряде каких-нибудь шестьдесят многоногих наземных экипажей и около пятидесяти
башен.
Картина предстоящей битвы настолько заворожила меня, что я на миг
совершенно запамятовал, где нахожусь. В самом деле,
я позволил себе гадать о том, какова боевая роль наблюдательных башен,
совершенно выпустив из виду то обстоятельство, что
теперь мне надо лишь оставаться на месте - и все прояснится. Наиболее логичной
представлялась мне догадка, что многоногие
экипажи устремятся в атаку на город, в то время как башни останутся охранять
снаряды, в которых мы прилетели.
До поры казалось, что так оно и есть. Экипажи медленно, но неуклонно
продвигались к городу, а башни - те, что не
прятались вблизи скал, - одна за другой поднимали свои платформы до полных
шестидесяти футов над почвой.
Я решил, что мне лично следует отступить на исходные позиции, и повернулся
к скалам, впрочем, не отпуская перилец. И
тут случилось нечто, чего я при всем желании предвидеть не мог. Справа от меня
послышался легкий шум, и я оглянулся в
недоумении. Из-за отвесной стены скал на простор пустыни вынырнула еще одна
наблюдательная башня.
Башня шла. Три ее опоры служили ногами, и эти ноги, сверхъестественно
сгибаясь, переступали под платформой!
Я и ахнуть не успел, как башня, на которой я находился, вдруг накренилась и
словно упала вперед. Все башни, сколько их ни
было вокруг, выдернули ноги-опоры из песка и устремились следом за наземными
экипажами.
Спрыгивать с платформы и искать безопасности на скалах было уже поздно: от
скал меня отделяли добрых двадцать футов
пустоты; Я сжал перильца изо всех сил, а шагающая наблюдательная башня уносила
меня все дальше навстречу битве.
Что толку было теперь упрекать себя за непредусмотрительность:
фантастическая машина уже шагала со скоростью
двадцать миль в час и разгонялась все более. Ветер свистел в ушах, волосы
развевались, глаза слезились.
Наблюдательная башня, которая прошла у скал рядом с моей, держалась на
несколько ярдов впереди, но ход мы сохраняли
равный. Благодаря этому я сумел рассмотреть, как треножники ухитряются
переставлять свои внешне неуклюжие ноги-опоры.
В сущности, они были всего-навсего увеличенной копией суставчатых ног наземных
экипажей, но в данном случае
впечатление достигало в своей чужеродности ошеломляющей силы. Когда башня шла
полным ходом, то в любой отдельно
взятый момент почвы касались одновременно лишь две ноги, и то на самый короткий
срок. Вес башни постоянно перемещался
с одной ноги на другую, а две ненагруженные ноги, освободившись, взмывали вверх
и вперед. Верхняя платформа на ходу
слегка наклонялась вправо, но из самой равномерности ее движения вытекало, что
под платформой скрыто какое-то
устройство, гасящее мелкие толчки на неровностях почвы. Конечно же, на своем
ненадежном насесте я чувствовал себя далеко
не безопасно, но покамест перильца, сжатые мертвой хваткой, давали мне
достаточную уверенность, что простая качка меня
вниз не сбросит.
Тем не менее, пока острота момента не миновала, я клял себя за
недогадливость: следовало сообразить, что башни должны
быть маневренными. Правда, до сих пор мне ни разу не доводилось видеть их в
движении, но ведь все мои прошлые домыслы
о назначении этих башен просто не выдерживали критики!
Между тем скорость башен все нарастала. Они широкой дугой приближались к
вражескому городу.
В авангарде развернутым строем шли экипажи. С обеих сторон их шеренгу
замыкали четверки башен. Позади, второй
шеренгой протяженностью около полумили, двигались еще десять наземных экипажей,
а за ними врассыпную - все остальные
башни, включая и ту, на которой съежился я в страхе за свою драгоценную жизнь.
Мы неслись с такой скоростью, что ноги
машин вздымали тучи песка и пыли, и укусы песчинок, поднятых шагающими впереди,
жгли мне лицо. Моя башня мчалась
безостановочно и ровно, двигатель мощно гудел.
Прошло, наверное, не более минуты, а мы уже достигли наивысшей скорости,
какую в состоянии развить паровой
локомотив, и движение стало равномерным. О том, чтобы слезть с платформы,
спастись бегством, не могло быть теперь и речи;
оставалось лишь держаться и надеяться, что "лошадь" не сбросит.
Если я и избегнул падения, то чудом: неожиданно у самых моих ног
разверзлась широченная брешь. Я едва успел отскочить
в сторону, благословляя суд
...Поділитися у соцмережах
