Жанр: Электронное издание
Semenval
...алость ко мне!..
Я проваливалась и застревала в снегу, сердце надсаживалось, выламываясь из
рёбер. И кто-то другой всё вспоминал: это не наяву. Уговаривал пощадить себя. Я
и вправду почти уже умерла, не знаю, вживе или в мечте... когда мрак всё-таки
отступил, и снова хлынуло солнце, и я... то ли обняла, то ли подхватить успела
Того, кого я всегда жду... Заплакала и проснулась.
Я сидела скрючившись у стены, всё тело затекло, а щёки действительно были
мокрые. Что-то люди подумали, если кто слышал. Морщась, я разогнулась, потом
прошлась из угла в угол, поглядывая на светлую щель по верху двери. Растёрла
руками лицо, чтобы не выглядеть заспанной, когда придут отпирать... подумала об
утре и девяти копьях и поймала себя на том, что сужу почти равнодушно, ведь всё
это не шло ни в какое сравнение с пережитым во сне. Ну убьют. Ну велят сидеть
между кметями. Какая разница, ведь я всё-таки успела к Тому, кого я всегда жду.
И когда молчаливые воины отперли двери, он незримо шагнул со мной через
залитый утренним светом порог. Я чувствовала его руку у себя на плече. Я
спустилась в яму и была по пояс засыпана холодной землёй. Взяла палку и щит...
Велета потом говорила, вид у меня был ужасно далёкий и безразличный, они
волновались со Славомиром, решили - это от страха. Они не посмели вмешаться. Сам
вождь не посмел бы, даже если бы захотел, потому что моя жизнь или смерть
зависела не от него и не от девятерых избранных, шедших меня убивать... Шёл с
ними Перун. А со мною был Тот, кого я всегда жду.
Стоит ли подробно рассказывать, как они один за другим вскидывали тяжёлые
копья, метя меня пригвоздить?.. Я, во всяком случае, не много запомнила. Я
извивалась и перехватывала свистящие наконечники окраиной щита, Отбивала их
палкой и уворачивалась. Кажется, воевода и в самом деле не зря кормил меня целых
полгода. Девятому воину я прямо подставила щит, а когда он ударил, добавив свой
вес к силе размаха, - вывернула руки и наклонилась, и копьё глубоко ушло в землю
рядом со мной, а кметь начал падать и успел себя подхватить лишь потому, что
воевода кормил его гораздо дольше, чем меня.
Смотревшие закричали. Я узнала голос Велеты. Кажется, мои глаза бестолково
метались по лицам, не мешкая ни на одном. Может быть, я надеялась увидеть Того,
кого я всегда жду. Я увидела воеводу. Он не смотрел на меня. Опустив голову, он
разглядывал серую пыль у себя под ногами.
Я снова подумала, а надо ли лезть туда, куда меня не пускали... и надо ли
радоваться, что сравнялась с Яруном и остальными парнями. Я решила вылезти и
стала разбрасывать горстями песок. Два воина, что отпирали-запирали двери в
клети, подошли и вытащили меня из ямы.
Всё, что ни делают добрые люди, вершится именно так по завету Богов,
впервые сделавших это на самой заре времён, когда не было горя и смерти и мир не
точили слепые черви вражды. Боги научили пращуров, а пращуры уже нас. Этим
заветом мир держится, им он крепок, вечен и свят. Им он будет стоять, пока дети
не разучатся поступать, как поступали отцы - по-Божески...
Хочешь поставить под небесами просторный бревенчатый дом - помни, как Боги
уряжали когда-то вселенную: о четырёх сторонах, с верхом и низом.
Хочешь верной любви - помни, вы двое лишь отражение Неба с Землёй, вечно
вглядывающихся друг в друга.
А хочешь быть воином, выдержи поединок, который судьба подарит в тёмном
лесу. Затем что самый первый поединок свершился между Перуном и Змеем Волосом.
Побеждённый Змей пал в сырые пещеры и стал зваться хозяином всех подземных
богатств. Говорят, он по-прежнему не разумеет зла и добра, но, однажды крепко
напуганный, побаивается вновь принимать своё чудовищное обличье и больше ходит
на двух ногах и в одежде, как человек. Говорят также, сто лет назад молодым
воинам в Посвящении попадались навстречу всякие страшные дива и бились не на
живот. И лишь того осеняло знамя Перуна, кто смел повторить его подвиг, кто сам
становился Перуном в священном бою - хотя бы на миг...
Нынче не то. И нас, нынешних, вряд ли кто вспомнит - были, мол, люди. Нас
посылали не в тридевятую землю, не за головами страшилища - всего-то оружие в
крови омочить...
Я сидела в клети ещё полных три дня и три ночи, и всё это время меня ничем
не кормили. А рядом со мной на полу лежал меч. Совсем не плохой меч, с длинным
железным лезвием, окованным сталью. Прежде, отроками, мы брали мечи из одного
сундука, кому какой попадётся. Этот будет моим собственным, если смогу его
заслужить.
Когда опояшут меня, Яруна да и других, наших добрых мечей ещё долго никто
не увидит отдельно от нас. Это пыл молодости, пыл вновь посвящённых, жаждущих
поскорей себя показать именно оттого, что крепкой веры в себя ещё нет. Старшие
воины держались много спокойней. Они отшучивались от насмешек, способных
взъярить любого из молодых. И оружие надевали только для дела. Когда ещё мы
станем такими.
Мой меч защитит меня в битве, а понадобится, и в суде, если снова вздумают
оговорить. Ночами он будет висеть надо мной на стене, отгоняя тяжкие сны. А от
меня потребуется одно - чтобы не ржавел он от сырости, от небрежения или
бесчестья.
...Кто не слыхал о страшных мечах, способных разить по собственной воле? О
тех, что вещают человеческим голосом, предвидя близкую рать и гибель хозяина, и
отказываются уходить в ножны, пока не отведают крови?
Их закапывают в курганы, но даже из-под земли они продолжают тянуть к себе
отчаянных, готовых на всё...
Мечи рождаются в кузницах. Иногда сразу - заклятыми. Наверное, страшно
ковать такие мечи. Всё равно что рожать и растить сыновей нарочно для мести. Мне
об этом рассказывали, но сама бы я не смогла. А впрочем, всё без толку
рассуждать, смогла, не смогла бы, ведь это смотря какая обида, может, меня ещё
толком-то не обижали...
У всякого меча своя повадка, свой нрав. Мой был чистым младенцем, он не
помнил и не знал ничего. В нём ещё не поселилась душа, не завелась та особенная
холодная жизнь, присущая старым мечам. Душа вникнет в него с кровью, которую мне
удастся пролить. Мой меч станет таким, каким я его сделаю. А можно ли доискаться
чести оружием, принявшим кровь и недоуменную муку безвинного?..
Я разыщу озеро во впадине между лесными холмами, круглое озеро с зелёной
водой. Я раздвину шепчущие камыши и войду в воду по пояс, и шёлковые пиявки
заснуют у голых лодыжек. Не спущу тебе, - шёпотом скажу я своему отражению в
чёрной торфяной глубине. Ударю его несколько раз, и оно будет обороняться. Матьвода
запомнит, как я обагряла свой меч. Она не станет болтать, хоть потому, что
и ей перепадёт несколько капель. А руку или ногу не обязательно кому-то
показывать.
Иногда я брала меч и принималась скакать по клети рубя невидимого врага...
В три дня от голода не ослабнешь, но если всё время лежать или сидеть, а потом
сразу вскочить - ни рук, ни ног не найдёшь.
...Мне развязали глаза далеко от крепости, в хорошем сосновом лесу. И
сразу, на расстоянии в одно древко копья, я увидела кметей, всё тех же
девятерых, избранных по жребию, вооружённых мечами. Они не дали мне осмотреться:
шагнули вперёд, дружно замахиваясь, и я кинулась прочь. Я летела босиком по
мягкой летней земле, слыша сзади дыхание и топот и стремясь скорей оторваться,
исчезнуть в лесу. Я бегала быстро. Уж всяко быстрее этих мужей, налитых негибкой
зрелой могутой. И я могла бежать так хоть полдня. То в горку, то вниз. Если
только я не споткнусь, они меня не поймают. А я не споткнусь.
Сперва от волнения я почти не разбирала дороги, потом стала оглядываться. Я
увидела море, блеснувшее между деревьями, и уразумела по солнцу, что гнали меня
не к Нета-дуну, а прочь. Этого только следовало ждать. Я прибавила шагу, избирая
подлесок погуще, потом несколькими прыжками ушла в сторону и юркнула в сырую
мшистую щель между двух валунов. Дедушкина наука. Бежала, бежала - и нет меня. И
чтобы листик не дрогнул.
Девять воинов прошли мимо. Я слышала их, а одного даже видела. Он озирался.
Я перестала дышать... Старый Хаген, ворча о былом, однажды обмолвился: в прежние
времена погоня длилась до вечера, и новому воину ещё особым образом плели русые
кудри и строго следили, чтобы не выбилось ни волоска. Хотя бы пришлось
проползать под ветвями, повисшими ниже колена, и прыгать через валежники выше
макушки... Я заправила за ухо прядь и подумала, что по тем, истинным меркам в
воины я уже не гожусь, что Хаген был прав и теперь всё измельчало. А может, не
время было виновно, оно, время, ещё всё-таки рождало таких, как Славомир и
воевода, таких, как Ярун. Может, всё дело в упрямых девках вроде меня, которые
лезут, куда их не пускают, творят, что хотят, и не слушают старых, много живших
людей, и оттого каждый год гаснет старый огонь и возжигается новый, но мир не
может очиститься, не может вновь стать прекрасным и юным...
Я наклонила голову и прислушалась, не идут ли назад мои девятеро. И уже не
торопясь, рысцой побежала туда, где, по моему понятию, остался наш городок.
Бегать с мечом, это тоже наука. Неумелый изо всех сил напрягает кисть,
удерживая тяжёлый клинок. Проку чуть, только натрудишь руку до времени. Хаген
втолковывал: меч должен всё время падать вперёд, а рука - ловить его снизу.
Тогда он как будто сам летит впереди, блестя и ныряя в пятнах лесного солнца,
ладонь ведёт его, и не надо всё время думать о ней.
Я теперь знала, где нахожусь. Самый прямой путь отсюда до крепости был
берегом моря, но к морю я не пошла, ожидая подвоха. Уж, верно, там грелись на
тёплых камушках два-три могучих кметя, против которых мне - как воробьишке
против орлов... Нет уж! Я поразмыслила и двинулась кривохожим путём между болот.
Когда-то, очень давно, когда Сварог не успел ещё пропахать Невское Устье,
подкравшаяся вода разлилась позади сосновых холмов, легла озером. Теперь там
стояли мрачные ельники-корбы, вросшие корнями прямо в чёрную воду. Хорошего про
них не рассказывали. Мало радости соваться в такие места, особенно в одиночку.
Как раз встретишь неподпоясанного мужика без бровей, оседлавшего гнилой пенёк -
левая нога сверху правой... Врать не хочу, мне было страшно, но деваться некуда
- шла. Я знала наверняка, что в корбах сумею избегнуть главного страха: не
встречу никого из деревни.
Между тем день стоял безоблачный и безветренный. Даждьбог пристально глядел
наземь, и от нагретых стволов волнами исходил смоляной жар. Я бежала верховым
бором, устланным сухими белыми мхами, горячий воздух жёг горло, не достигая
груди. Рубаха давно промокла от пота, по лицу текло, не спасала и тканая полоска
на лбу. Если вернусь жива в крепость - выпью весь квас, какой попадётся. Я не
одолела ещё половины пути. Я была терпелива.
Потом ноги вынесли меня на поляну, полную весёлых цветов. В другой день
вокруг пёстрой тучей взвились бы бабочки, обиженно прогудели шмели, а в босую
ступню непременно впилась бы рассерженная пчела... Послушать старого Хагена, в
былые доблестные времена посвящаемый должен был на ходу вынимать из пятки занозу
или вот жало, и чтобы ни один шаг из-за этого не оказался короче...
На поляне стояла почти безжизненная тишина. Я всполошилась, уж не засада
ли. Потом смекнула: моя еловая ветка, с зимы висевшая в горнице, наверняка
смотрела гибким концом прямёхонько в пол. Будет гроза. Где-то совсем уже
недалече катила небесным путём тяжёлая колесница Перуна... Уж если попрятались
пчёлы, значит, мимо не пронесёт.
Вон оно как, подумала я и вздрогнула, захолодев на жаркой поляне. Сам
жалует присмотреть, всё ли будет честь честью. Стало быть, отразиться в лесном
озере мне не дадут. Перуну воевода любимец, не я, ну и что, что при мне дедушкин
оберег, громовое колесо... Басни баснями про воинов-девок, а въяве-то... А не
затем ли вставала с моря гроза, чтобы меня истребить за великое святотатство,
избавить Мстивоя Ломаного от кметя, которого он в отроках-то еле терпел...
Никогда прежде я не боялась грозы.
Немного попозже, когда я торопливо спускалась вниз, к болотистым корбам, в
густой синеве над деревьями поднялась белоснежная кудрявая голова. Я
прищурилась: солнце заливало её нестерпимыми половодьями света, но блеск был
морозным. В сияющей вышине стояла зима. Когда загремит, там можно будет заметить
Перуна, правящего вороными конями. Смертному человеку было бы неуютно с ним в
облаках, человек привык к ласковой зелёной земле, к доброму избяному теплу...
Может быть, лишь вожди, ходящие между людьми и Богами... вожди горды и грозны, а
ведь им и самим бывает, поди, холодно и одиноко... Это мелькнуло мгновенно и
позабылось. Не о чем беспокоиться, кроме как о вождях!
Последние сосны расступились передо мной, открывая заросшие склоны, где
наверняка изобильно водились жирные грузди. Дальше стояли, как лезвия, угрюмые
ели. Справа и слева к ним вплотную подступали моховые болота, но ели непреклонно
держались, подпирая друг друга - упавших деревьев совсем не было видно. Мне
всегда нравилось смотреть на рослый лес сверху, глазами птицы. Может, я даже
теперь остановилась бы полюбоваться, но сзади глухо пророкотало, на потную спину
легла тень, тяжёлая, как рука. Я оглянулась. Солнце спряталось и бросало косые
лучи, светлые над синими крыльями тучи... Неотвратимо летело ко мне клубящееся,
бесформенное, страшное - змей не змей, колесница не колесница, и слово-то не
вдруг подберёшь...
Пока я смотрела, сверху вниз рогатым копьём ударила молния, и, почти не
отстав, долетел торжествующий громовой раскат. Я втянула голову в плечи и
опрометью кинулась вниз.
Грозу толкуют по-разному. Одни говорят, это Перун ратится против Змея,
вновь выползшего на разбой. Молния - золотой блеск секиры, разящей без промаха.
Гром - эхо ударов. Другим гроза кажется свадьбой Неба с Землёй. Быстрые молнии
пронзают большое тело Земли, порождая ликующую, бессмертную жизнь. И стонет,
гремит смятый воздух от сладкой муки любви...
О грозе хорошо рассуждать тихим вечером, а лучше всего зимой у печи. Но не
в бурю, когда разражается над головой то ли свадебный пир, то ли смертная битва,
а ты только ждёшь, чтобы пала на виноватую голову десница гневного Бога...
Я всё-таки выискала сухое местечко под елью, отвоевавшей у мхов немного
крепкой земли. Ель была вроде той, что осталась ждать меня дома. С таким же
шатром у корней и плотными лапами, непроницаемыми для дождя. Я заползла под них,
словно в пещеру, и села возле ствола, положив меч рядом с собой. Вся вселенная
выстроена Богами вокруг могучего Древа, и неспроста на рассвете времён люди
получше нас именно так уряжали дома... И если верно, будто у каждого есть свой
собственный мир - мой мир тоже стоял деревом, и дерево это была ель. Никогда-то
она меня не подводила...
Ту, прежнюю ёлку я числила своею кровной сестрой. Было дело однажды -
скользнула рука с ножом, резавшим сало, и нож воткнулся в кору, извлёк малую
каплю смолы. Как же я перепугалась тогда!.. Не чаяла загладить обиды. Мигом
смахнула кусочек собственной кожи, прикрыла дереву ранку. И ёлочка не затаила
тёмного зла, ещё ласковее с тех пор меня принимала...
Я молча смотрела во влажные зелёные сумерки, стискивая ладонью громовое
колесо и прижимаясь к стволу, сохранявшему смолистое утреннее тепло. Необъятный
ствол гудел и стонал: высоко надо мною его раскачивала и гнула гроза. Вниз, на
дно густой корбы, слетали глухие отзвуки бури, удары тяжкого грома и всполохи
лилово-белых зарниц... Перун меня всё-таки пощадил. Его колесница ломала
величественные деревья, медленно удаляясь. Моё осталось нетронутым.
Золотобородый Бог не хотел моей гибели... а может, предупреждал?
Я покосилась на меч, мутновато мерцавший в потёмках. Сколько мечтала я
слушать безудержную грозу, обнявшись под ёлкою с Тем, кого я всегда жду!.. Но не
шёл и не шёл ко мне суровый мой одинец, ведать не ведал, что ради него я из дому
сбежала, воином стать решилась ради него... Вот с кем за все муки выпало
коротать лесное ненастье - с железным мечом!
Я погладила длинное лезвие, ничем не заслужившее обиды. И отвернулась.
Комары садились мне на руки и на босые ступни, лезли в лицо, совали носики между
нитей одежды. Без толку всё время нянчить разные победушки, но иногда нельзя
удержаться. Я закрыла глаза и вспомнила дом.
Меня редко радовали такие воспоминания, по смерти деда там вправду
случалось немного весёлого. Но тут откуда-то поднялось, встало перед внутренним
оком, как я была маленькой и болела, лежала простуженная с жестоко саднящим
горлом и ледяными почему-то ногами. И мать, напуганная, кутала меня в одеяло,
варила с травами молоко, шептала над ним. Ласковый кот приходил меня согревать,
сворачивался то у шеи, то на животе. Дедушка мазал мне между ключицами
растопленным воском, чтобы не кашляла, а однажды, к ужасу матери, взял и
рассказал ту самую баснь...
Как же мы все тогда любили друг друга, подумала я, сдувая с себя и убивая
на себе комаров. А сестрёнки, хоть и Белёна! Дом!.. он и есть дом, ничто его не
заменит. Почему-то вблизи этого не разглядеть, только издалека. Когда утратишь.
И наверняка самому заскорузлому кметю, давно потерявшему счёт убитым врагам,
даже ему нет-нет да и вспомнится родная изба, нет-нет да и выплывет из-под
других памятей - о дружинных домах, о знаменитой добыче...
Я насторожилась, склонила голову, слушая затихающий дождь. Показалось,
будто в шуршание капель вплелись чьи-то шаги. Шорох не повторился, я снова
откинулась к дереву и тут обнаружила: моя рука сама, без отдельной на то мысли,
успела схватиться за меч. Вот так. Скоро я безоружная сама себе голой буду
казаться. Не того ли хотела?
...а может, покуда не поздно, всё бросить и кинуться обратно домой? Зачем
бы мне это, подумала я с изумлением, - оружие, воинский пояс и черепа датчан над
воротами?
Покуда цела голова на плечах, покуда сама ничего ещё не натворила такого,
чтоб вскрикивать по ночам... Дома своё, дома дедушкина могила, дома Водяные с
Омутниками и те за меня встанут, дома всё уж как-нибудь обойдётся...
Дождь кончился. Тяжёлые капли ещё срывались с вершин, звонко плюхались в
болотную воду, а под ёлкой что рассвело: снаружи глянуло из-за туч умытое
солнце. Я ещё раз прислушалась. Нет, никого. Я осторожно раздвинула мокрые лапы
и вылезла.
- Спасибо, добрая, - поклонилась я ёлке. Дерево кивнуло и вылило мне за
шиворот пригорошню чистой воды пахнувшей молодой хвоей и свежестью. Я взяла меч
и пошла дальше по мягкому зелёному мху, обнимавшему ноги до щиколоток.
Пасмурным днём, особенно осенью, в болотистой корбе хоть удавиться.
Походишь-походишь между осклизлыми, позеленевшими, голыми снизу стволами, по
каким-то гнилым жердям, проваливающимся под ногой... и покажется, будто Лешие в
сотый раз вывели к тому же самому дереву, и завертится над головой косматое
серое небо, ни света, ни радости - лишь сиплая перебранка ворон!
Совсем иначе летом после грозы. Стояло вокруг нарядное войско в блестящезелёных
кольчугах, на кончике каждой хвоинки висело по капле, и каждая капля
хранила в себе опрокинутый мир. Между вершинами ещё летели сизые клочья, и по
лесному ковру проносились в стремительной пляске пятна и полосы неугасимого
света. Пернатая жизнь в тысячу голосов гремела вокруг, прославляя воскресший
солнечный праздник. И если бы встретился Леший, наверное, он бы спросил, далеко
ли иду, и ласково проводил...
В корбе не очень побегаешь. Я шла, оступаясь, хватаясь за ветки и держа меч
наготове. В изумрудной мякоти за мной оставались глубоко впечатанные следы.
Кто сказал, что Перун всегда был воинским Богом? В начале времён его гром
ликовал и славил новую жизнь, зарождавшуюся под тёплыми ливнями... И стал
страшен только тогда, когда выполз чешуйчатый ворог и погубил, похитил любовь...
Пиявки что, пиявки полдела. Пиявок боятся малые дети. А ну подплывёт,
извиваясь в чёрной воде, живой волос, шерстинка, оброненная зверем у водопоя и
кем-то подобранная, наделённая злой, бессмысленной жизнью?.. Кольнёт и всосётся
под кожу, и станет грызть меня изнутри? Мой Бог был не из самых могучих. Но если
привёл меня сюда невредимо, неужто не сладит с мерзким червём... Да и Перун
навряд ли допустит, злобная нечисть подолгу не смеет вздохнуть после грозы...
Озеро лежало в чаше, как зелёная драгоценность. Лес окружал его зубчатой
тёмной стеной, а дальше земля вновь холмилась, и начинались сухие сосновые боры.
А там и крепость.
Я подошла к озеру со стороны прогалины. Молния выжгла на этом месте
деревья, и расторопные молодые берёзки ещё не успели заполонить гарь. Там, куда
падало солнце, теснились доверчивые незабудки. Ближе к озеру ели опять смыкались
вершинами, и в непроглядной тени не велось ничего, кроме кислицы. Из воды
вырастали лёгкие пряди тумана и тянулись в посвежевшем воздухе к прибрежным
кустам.
По счастью, я здесь была не впервые. В самый первый раз я забралась сюда на
лыжах зимой, прибежала весёлая в хороший морозный денёк... и едва не упала от
страха при виде коряги, с которой от моего движения внезапно осыпался снег.
Давнее пламя превратило мёртвое дерево в страшнейшее чудище, и оно поднималось
из белых сугробов, протягивая сожжённые пятерни... Теперь было лето, и
выворотень больше не мог меня напугать.
...Клянусь, если я и отвела глаза от берега, то только на миг. Ветку ли
убрала от лица, под ноги ли скосилась, переступая оконце воды в сплетении
замшелых корней... но когда я глянула снова, между мною и озером стоял человек.
Я не знаю, когда я струсила больше, - тогда зимой или нынче, солнечным летом.
Наверное, всё-таки нынче. Потому что человек этот был наш воевода.
Миг назад я себя понимала уверенным кметем, только боящимся, кого бы зря не
обидеть... Но стоило поглядеть на истинного бойца, и всё вернулось на место. Я
снова была простой напуганной девкой, той самой, что шла из ворот со стрелой,
дрожавшей на тетиве... худой поганкой рядом с белым грибом...
Мстивой Ломаный, видно, не прятался от дождя. Красно-бурая ношеная рубаха
промокла насквозь и облепила его по пояс, кожаные штаны блестели. Он смотрел на
меня безо всякого выражения и молчал, не двигаясь с места. Страшная Спата висела
у него на боку - по давнему галатскому обыкновению он носил её справа... Он не
спешил её вынимать, и кто-то другой посмотрел на эту спокойную руку и тихонько
присвистнул: всё!.. Квэнно! Он и без Спаты в один миг мне шею сломает, мой
жалкий меч ему не помеха. Ему не было двадцати лет, когда он задушил волка,
свалившего девушку. Потом та девушка женой ему стала, сынков родила...
...А отдохнувшие ноги меж тем сяжисто несли меня через поляну, навстречу
погибели. Кинься я наутёк, воевода не стал бы догонять. Я подумала об этом один
раз и больше не вспоминала. Он молча смотрел, как я приближалась. Славомир ещё
мог меня пожалеть. Мстивой не миловал никого. О том довольно рассказывали. Он и
стоял-то в тени, а я на свету. Я подошла и остановилась.
- Не спущу тебе... - сказала я жалобно. И добавила:
- Можешь, так защищайся!
И обдала внезапная мысль: а ну не вынет оружия?.. Предпочтёт прутиком
отстегать?.. Вождь усмехнулся еле заметно. Отступил на полшага и вытащил Спату.
Блеснула на лезвии узкая золотая полоска. Знаменитый меч был в полтора раза
длинней моего. Не говоря уж про то, насколько сам варяг превосходил меня ростом.
И силой. И длиной рук. И опытом, и возрастом, и мастерством... Квэнно. Больше
одного раза он всё равно меня не убьёт. Я закусила губы и размахнулась. Как
всегда, когда Славомир ставил нас, отроков, по двое и был мой черёд нападать.
Я до сих пор думаю - воевода рубился со мной едва ли в четверть умения. Уж,
наверное, мог загнать в кусты и крапиву, окунуть по уши в грязь. Он не сходил с
места и только оборонялся, но Спата была повсюду, как щит. Куда мне, за этот щит
не проникли бы ни Плотица, ни Славомир. Он знал все приёмы, которыми я пыталась
его уязвить, видел насквозь все обманные движения, которые я вспоминала или
придумывала на ходу. Высохшая под ёлкой, я взмокла опять, проклятая косища
мешала. Я всё ждала, когда он начнёт насмехаться, но воевода молчал.
Порыв резкого ветра - быть может, последний вздох ушедшей грозы - до самых
корней потряс высокие ели, сорвал с ветвей стеклянные бусы, потоком ринул их
вниз. Мне пришлось по спине, воеводу хлестнуло прямо в лицо. И Спата в его руках
дрогнула. Полмига промедлила. Упустила мой меч, летевший вперёд, к его плечу,
облепленному мокрой рубахой...
Мне поблазнилось, я чуть-чуть задела рукав. И тут же полетела прочь
кувырком. Мстивой так и не пожелал марать славную Спату, обошёлся ладонью.
Удар меня не ушиб, лишь откатил, как тряпочную, под дерево. Каким-то чудом
я не выпустила меча и немедленно подхватилась, зная, что встаю на расправу... Я
поднялась только на четвереньки и замерла. Воевода разглядывал свой левый рукав,
продранный у плеча. По влажной ткани плыло пятно.
Я метнула неверящими глазами на свой побитый клинок, запутавшийся в
траве... по лезвию и правда тянулась почти стёртая полоса. Нет. Не могло быть.
- Достала, - сказал вождь удивлённо. Теперь я думаю, что удивился он уж
очень старательно. Но тогда мне не показалось. Я поднялась на ломкие ноги,
чувствуя немоту и боль во всём теле, и поняла, что вот сейчас разревусь.
Варяг убрал Спату в ножны и неторопливо пошёл, огибая озеро, - в крепость,
домой. Он ничего мне не сказал, но я утёрла хлюпавший нос и побежала за ним. Я
старалась не отставать и лишь думала, не обернулся бы да не увидел, как я
раскисла. Вождь не обернулся. А что ему оборачиваться.
В поле между лесом и воротами нас ожидали. Небо опять было ясным, и земля,
промоченная доброй грозой, уже подсыхала, исходя медовыми запахами. Когда парни
увидели воеводу, потом меня, хромавшую сзади, лица их стали вытягиваться.
Каждому, как мне после рассказывали, пришлось немало помучиться и попотеть,
неожиданно встретив в лесу матёрого кметя... Но воеводу?
Варяг без лишних слов показал оцарапанное плечо. И тогда-то Плотица едва не
убил меня радостным подзатыльником, а Блуд и Ярун завопили в две глотки и разом
облапили, и отпустили только для
...Поділитися у соцмережах
