Жанр: Электронное издание
Semenval
...Далёк и тяжёл путь к вершине Древа, зиждущего
миры, не все долетят, не все вернутся назад... Не зря мы, как заповедано, каждый
год осенью погребали птичье крыло! Гусей было несметное множество. Ярун
хвастался как-то, будто его крепкую лодку однажды перевернул ветер, поднятый
согласным биением крыл...
Крик приближался, и наконец стая возникла из-за лесных вершин, начала
тяжело рушиться в озеро. Молчан подобрался, трепет прошёл по сильному телу.
Начни он вдруг лаять, даже и я не услышу. Я никогда не трогала вожака. Стрела с
двурогим наконечником выхватила из тучи кувыркающийся, теряющий перья комок, а я
прицелилась снова. Может быть, мать сразу сварит гусей, а может быть, обваляет в
сером крошеве соли, стянет верёвочкой и повесит высоко, под самую кровлю. То-то
вкусным станет к зиме плотное темно-красное мясо, облитое сытным жёлтым
жирком...
Подранков у меня не бывало. Не снился мне подбитый летун, горько плачущий в
камышах, звериные души не приходили казнить меня за причинённую муку. Вот и
теперь: сколько стрел, столько гусей, и Молчан осторожно вывалился через борт,
поплыл собирать.
Войдя в жильё, я сложила самого крупного гуся перед кузнечихой:
- Прими, хозяюшка, на здоровье.
Круглолицая женщина как раз выкладывала ложки на стол. Обрадовалась мне,
словно родной, усадила вместе со всеми. Принесла щи, дала горбушку свежего
хлеба. Я любила к ним приходить. Здесь меня по крайней мере ни за что не корили.
И никогда не отпускали без угощения. Мать говорила, просто я им не дочка, вот,
мол, сердце-то не болит.
Услышав про посиделки, Кузнецовы близняшки чуть не сорвались из-за стола
немедленно расправлять вышитые рубашонки, чистить древесным углём витые
серебряные колечки, прилаживать их к налобным венцам. Еле высидели, пока отец не
облизал и не положил ложку, нарочно медля и хмуря над смеющимися глазами густые
низкие брови. Тогда только кинулись к сундукам - с визгом, с писком, со смехом.
Славные всё же девчонки. Дал бы им повелитель Род хороших мужей...
Я посидела у них ещё немного. Другие люди редко шли сюда просто так, без
поломанных ножниц и выеденных работой серпов. Кузнецам много ведомо потаённого,
с кузнецом хлеб-соль водить, что с волхвом, дружба дружбой, а скажет словечко -
как раз на любимый нож налетишь! Так судили в нашем роду, да я уже говорила. Не
мне было оспаривать прадедовскую осторожную мудрость, но сама я здесь зла не
видала. Как и в лесу.
Пока собирались близняшки, зашла речь о варягах и о Яруне с друзьями. Вот
ещё почему я любила бывать у кузнецов: здесь со мной рассуждали как с умной,
никогда я не слышала - цыц, бестолковая девка, твоё дело молчать.
- Разума нет у Яруна, - сказал старший сын хозяина, и отец с братом
согласно кивнули. - В двадцать лет нет и уж не будет. Собрался петушок с
лебедями через море лететь. Слыханное ли дело?
Я смолчала, конечно. У кузнецов была своя правда. Правда неколебимо вросших
цепкими корнями в свой очаг и ремесло. Ни зависть, ни любопытство не выдернут
этих корней, только беда, а беда и дерево заставит шагать... Наверное, эти-то
корни пронизывают насквозь всю нашу жизнь, держат её, как землю, не позволяя
расплыться обрывистыми оврагами... Корни рода и племени, глубокие корни отчих
могил. Кажется, именно у кузнецов я впервые подумала так о людях и жизни и
огорчилась. Мои корешки подмывало больше и больше, ударит волна и опрокинет в
быструю речку, повлечёт незнамо куда. Когда я высадила из лодки близняшек, у
нашего тына уже стояли ребята и девушки, собравшиеся для посиделок. Веселились,
сыпали задорные прибаутки. Иных я хорошо знала, иных - едва по имени. Луна сияла
над лесом. Так ведётся: утром и днём хозяйничают старшие, ночью и вечером -
молодёжь. Был там и Ярун. Он поздоровался со мной, похвалил добычу. Я стала
показывать ему гусей и тут увидела: какой-то молодой Словении, отцовский сын,
вытащил ножик и, похваляясь перед девчонками, дважды с силой метнул его в Злую
Берёзу.
И помстилось внезапно: не кору - мою кожу проткнуло пущенное остриё! Так
глумятся над связанным пленником, за которого некому постоять. Видение нагого
израненного тела мелькнуло перед глазами... Я шагнула к парню, перехватила
занесённую руку:
- Что творишь! Вот тебе тын, столпие мёртвое в него кидай.
Я испортила ему третий бросок, и он разобиделся. Подобрал нож, фыркнул и
вновь повернулся к берёзе, нарочно у меня на глазах. Тогда я взяла его за локти
и приложила о дерево. Не сильно, так, чтобы на миг задохнулся. Вокруг нас мигом
замолкли, невозмутимый Молчан и тот поднял шерсть на загривке. Я подобрала гусей
и пообещала:
- Гляну потом, ещё попортишь - шею сверну. Он обрёл дыхание и закричал
вслед, когда я была уже в двадцати шагах. Я не помню, что именно он кричал. Чтото
срамное, скверное про меня и варягов. Нежату зачем-то приплёл и Славомира.
Да. От подобного я всегда будто глохну и не могу потом вспомнить обидевшие
слова, да и не для чего, если подумать. Что ковырять коровью лепёшку,
перешагнуть её или с дороги убрать.
Ярун метал глазами туда и сюда, от своих не хотел отбиваться и со мной
ссориться не хотел. Но когда я оглянулась, он кинулся к парню и сгрёб в охапку,
загораживая собой:
- Зимка, не тронь!..
Он говорил потом, ему показалось, я поднимала руку к ножнам. Это он зря. Не
так скора я была на расправу. Я умела драться и синяков, верно, наставила бы, но
уж ножом...
Дома мать взяла у меня дичину и немедленно захлопотала :
- Ешь, солнышко, да иди поскорее.
Она уже разложила на лавке новенькую рубаху, клетчатую понёву и весёлые
зелёные бусы. Я ответила с тяжёлым предчувствием ссоры:
- Не пойду... радости нет.
До света сидеть нос к носу с обидчиком - этак недолго и всю беседу
испортить. Но как объяснишь, как расскажешь, почему не пожалела кулаков за Злую
Берёзу?..
Я ждала крика, но мать тихо всплеснула руками и села на лавку. Сейчас
заплачет: за что, мол, наказание?.. Наверное, я покорилась бы. Мать ведь. И то
уже вон сколько седины в голове, зачем добавлять. Но не успела я раскрыть рот,
как передо мной злым леша-чонком встала Белёна, затопала:
- От сватов в лес бежишь, одного Молчана целуешь вонючего! Тебя зная, на
меня кто поглядит? Тебя по матери берут, по отцу, а нас по тебе!
- Что? - спросила я, собираясь дать подзатыльник, и тут мать закричала
тоже:
- Права Белёна! Права!..
Младшие сестрёнки дружно заревели, а мать продолжала:
- В доме живёшь, а о доме не думаешь! О себе об одной, бессовестная!..
Любимое у неё это было слово - бессовестная. Отвечать я не стала. Да что
отвечать. Безмерная усталость навалилась разом, сковала во рту язык. Я дёрнула с
гвоздя шубу и вышла за дверь. Шуба была когда-то взята у медведя, боровшегося в
малиннике с дедом Ломком. И когда я легла в клети и закуталась, показалось -
обнял дедушка, погладил по голове...
Другая моя сестрица, родившаяся Белене вослед, вовсю тянула за ней. Тоже
прикладывала бодягу к щекам, чтобы жарче горели. И тоже фыркала на меня, если
рот ничем не был занят. Морошка, впрочем, ей нравилась. И голубица, которую я
носила из леса. И земляника, выдержанная в меду. Самый пакостный возраст:
женское уже пробудилось, сил, как у годовалой телушки, а ума нет и в помине.
Меньшие были не таковы. Может, до времени. А может, не зря говорят люди -
доброй души на торгу не прикупишь. Я уже засыпала, когда рядом шевельнулся
Молчан и от двери дополз шепоток:
- Да спит она...
- Не спит, сопела бы, если б спала.
Они заспорили громче, и я подала голос:
- А ну, это кому там неймётся? Сестрёнки мышатами брызнули вон, потом
вернулись. Я села, раскрыла необъятную шубу:
- Ладно уж... Чего надобно, стрекозки?
А честно сказать, было мне тогда совсем не до них. Сидела всеми обижена и
перед всеми виновна, сама себе не мила. Одного хотела: заснуть, про всех
позабыть и меня чтоб все позабыли. И на вот тебе, бежит котёнок пушистый,
катится колобком, мурлычет, в ногах трётся доверчиво... не сапогом же его.
Малявки мои сперва хитро помалкивали, но я-то знала - не ночлежничать сюда
забрались.
- Ну? - встряхнула я обеих и пощекотала сквозь шубу. - Почто спать не
даёте?
Они залились, как два бубенца. Поняли, сестрица грозная не прогонит.
Маленькая выглянула из шубы, как из норы, глазёнки блестели:
- Баснь расскажи!..
Ну, так я и думала. Я ответила тем же таинственным шёпотом:
- Какую вам, луковки?
Они потолкали друг дружку, потом разом выдохнули:
- Страшную!
А сами на всякий случай прижались ко мне потеснее.
- Жила-была девка, - тихонечко повела я дедушкину любимую баснь. - Звали её
Пригляда. А была Пригляда красавица...
Младшая немедленно перебила:
- Как Белёна? Я отмахнулась:
- Куда Белене... Так вот. Пошла раз Пригляда с подружками сеять репу на
дальней пожоге... Зимой озоровали там лютые волки, а водил тех волков
зеленоглазый бирюк-одинец, а и не брали его меткие копья, не язвили стрелы
калёные. Даже заговором унять никто не умел. То-то Пригляда с девками страху
набрались, пока дошли! Одни шли, без парней. У них там репу тоже сеяли
раздевшись, затем чтобы земля приняла женскую силу и хорошо родила...
Сестрёнки крепко держались за меня в темноте. Только про волка к ночи и
говорить, да что поделаешь, начала, надобно кончить.
- Стали они сеять, а страх тем отгоняли, что завели песню погромче. И вдруг
смотрит Пригляда - идёт к ней из чащи добрый молодец и улыбается, а у самого на
плечах плащ серого меха и глаза зелёными искрами посверкивают!.. Подружки как
глянули, как завизжат, как наутёк порскнут!.. Пригляда за ними, да трёх шагов не
пробежала, обмерла с перепугу, ножки резвые подломились. Много ли времени
минуло, открыла глаза - лежит себе никем не обижена и даже рубашкой прикрыта, а
вокруг никого, а по всему-то полю волчьи следы... С той поры сделалась Пригляда
задумчива. Поняла - полюбил её одинец, свататься приходил...
Наверное, я долго молчала. Младшая подёргала за руку:
- Не томи, Зимушка! Дальше-то что?
- А вот что. Ушёл и как сгинул, не видел его больше никто и не слышал. А
санным путём заслал сватов жених богатый, Пригляду и сговорили, опомниться не
поспела. Привезли её во двор к жениху, и только вошла, глядь - лежит под забором
сер волчище, на шее цепь крепкая, а перед носом миска с помоями...
Старшенькая не выдержала, ойкнула. Младшая заползла мне на колени.
- Жених-то и говорит ей: потешимся, собак пущу на него. Смолчала Пригляда,
а сама в ту же ночь пробралась и ошейник с волка сняла, от жалости всю боязнь
растеряла. Он руку ей лизнул - и скок через тын. Утром хватились, ан метель
загуляла - какая ловля, какие следы! Добро, стали ладить свадебный пир. Пригляда
уже и косу оплакала. И вот тут...
Девоньки мои дышать забывали от страха и любопытства.
- И вот тут, только хотел было жених Пригляду поцеловать, завыло за
стенами, заплакало. Злые псы хвосты поджали, под лавками спрятались...
Оттолкнула Пригляда немилого и как кинется в дверь, в самую заметь, в одной
рубашечке браной, без рукавичек, без шапки...
Теперь носами хлюпали обе. Младшенькая всё же решилась:
- Ну, Зимушка, дальше-то что? Не замёрзла Пригляда?
- Мёрзнуть не больно, - сказала старшая рассудительно. - Как будто заснёшь.
Я покрепче прижала к себе сразу обеих, в точности так, как меня саму когдато
прижимал к груди дедушка, собой заслонял от страха и темноты.
- Бежала, бежала Пригляда... не стало ей моченьки, сапожки в снегу
потерялись, платьице об острые сучки изорвалось. Стала уже её метель укрывать
пуховой периной, как вдруг сквозь сон слышит Пригляда, окликает её голос
знакомый, отозваться велит. Собралась она с силами, крикнула, согнала смертную
дрёму... Глядь, а над нею зеленоглазый стоит. Наклоняется, на руки поднимает...
- Это ей во сне приблазнилось? - спросила старшая.
- Нет. Въяве было.
Тут я подхватила сестрёнок вместе с шубой и пошла через двор. Они поняли,
что басни конец, и дружно заныли:
- А потом что? Про свадьбу-то расскажи!
- Свадьбу вам, - я усмехнулась. - Я там не была, медов не пила. Знаю
только, он ей сказал: подле тебя сердце оттаяло. Так-то вот, а теперь шасть на
полати, да не топочите, негодные!
Даже не знаю, кто кого больше потешил, я сестрёнок или сестрёнки меня, кто
возле кого больше согрелся. Я вернулась в клеть и, помню, подумала: а может, не
так всё и плохо, не такая кругом печаль беспросветная? Я улеглась и сонно уже
подумала: кабы мать мне уши не оборвала за такие-то сказки. Скажет ведь - сама
вредоумствует, и малых туда же...
Молчан вскочил с низким ворчанием, когти скрипнули по берестяному полу. Я
открыла глаза и услышала:
- Зимка, спишь?
Ярун. Молчан тоже узнал его и улёгся, вздохнув. Я недовольно отмолвила:
- Сплю!
- Ты вот что, - сказал Ярун. - Тут при мне Соболек, ну... который лаял
тебя. Прощения просит. Я спросила во тьму:
- Сам выдумал или подсказал кто? За стеной завозились, кашлянули. Ярун и
вправду был не один. Я сказала злей, чем хотелось бы:
- Дадите, что ли, поспать!
Я лежала и думала. В детстве мне метилось - у каждого есть Тот, кого он
всегда ждёт. Потом подросла, поняла: не у каждого, лишь у немногих. Спроси
семерых, шестеро брови сведут - что ещё за диво неслыханное? Моё вешнее солнце
было бы им огоньком на болоте, ведущим в трясину с проторённой, надёжной тропы.
А мне их ясная жизнь была вовсе не жизнью - сном тяжким вроде того, что мучил
Злую Берёзу... Не могу лучше сказать.
И ещё. Хороша баснь, покуда баешь её впотьмах малым сестрёнкам. А наяву
поди так поживи! Моей, может, Пригляде всех меньше досталось. Зря, что ли, в
любой басни реки огненные вброд переходят, сапоги железные стаптывают, короваи
медные изгрызают?.. Так-то вот. Торной тропкой и легче оно, и много бесстрашней.
И пальцем в тебя не тычет никто.
Не таких, как я, гнули, смирят и меня. У самой разума недостанет - стрыябатюшку
призовут, чтобы сломал. Усовестят хоть вот за Соболька. Дому подпора
нужна, роду продление. И через двадцать лет, в серый пасмурный день, я с трудом
вспомню нынешнее: да было ли, вправду кого ждала? Радугу видела впереди?..
Что-то во мне восставало, отчаянно спрашивало - неужто вотще легла в душу
дедушкина давняя баснь, а нынче всплыла, сама излилась глупым сестрёнкам?
И, может, в них ещё когда прорастёт?.. Зачем живу, как не затем, чтоб
стереть пудовые железа и лесами, гиблыми топями пробиться к Тому, кого я всегда
жду?..
Мать бессовестной меня называла. Правильно называла. И Белёна права. Я за
баснью вздумала потянуться. А о доме, о сестрах, о матери родившей...
Бессовестная и есть.
Я обняла Молчана, и он лизнул меня в щёку, утирая бегущие слезы. Хваталось
деревце корнями за бережок, клонилось, остаться не могло и падать боялось, а
волны знай подтачивали, подтачивали...
Вот так кончилось лето. А потом чередой пошли туманные дни, когда трава ещё
зелена и свежа, но в воздухе реет предчувствие инея. Были, конечно,
ослепительные золотые рассветы, но редко. Осень выдалась дремучая, слякотная и
кромешная. Только ведь и тут у меня всё было не как у людей: мне нравился
заунывный осенний дождь. Нравилось сидеть у ласковой каменки, слушая шуршание и
топоток в пожухлой траве на крыше избы. Задумаешься, глядя в огонь, и покажется:
это собрались к теплу маленькие существа, которым мы оставляем краюшки у
родника, у скрещения троп, у края болота... Невольно помстятся озябшие лешачата,
жмущиеся напоследок к жилому углу. Тоже страшно небось засыпать на целую зиму.
Лесная сила крепче нас помнила времена мёртвого солнца, когда год за годом не
приходила весна... Сбудется ли на сей раз?
А всё-таки славно было возвращаться домой на исходе хмурого дня, чавкая
промокшими поршнями и неся отборную - ягодка к ягодке - красавицу клюкву. До
сего дня вижу тучи, мохнатые, плывущие по самой земле, по окутанным мглой
вершинам деревьев. Вижу взъерошенный загривок Молчана и чую, как медленно
крепнет вдали добрый запах натопленного жилья...
Злая Берёза проскрипит сорванным голосом, тяжко качаясь под ветром, дующим
с моря. Мать вскочит и заохает, порываясь снимать с меня неподъёмный кузов и на
ходу выговаривая: дитятко неразумное ведь надорвешься когда-нибудь, Род тебя
сохрани!..
А я молча спущу ношу на пол и не подам вида, хотя бы на плечах ещё с
прошлого раза чесались кровоподтёки. Вытащу неразлучный топорик, спрячу под
лавку. Отожму одежонку, натяну сухую рубашку да вязаные копытца и усмехнусь,
глядя, как лакомки-младшие подсаживаются к кузовку, запускают пальчики под
плетёную крышку...
Боги требовательно взирали на нас со своих мест в красном углу. Закопчённое
дерево хранило прикосновение прадедовских рук. Богам хорошо было в нашей избе,
подле честного печного огня. Грелся меж ними и мой Бог, доверчиво глянувший
когда-то в глаза мне из сухого сучка под обжитой ёлкой... Я только чуть помогла
ему, выпустила из наплывов коры. Теперь он сидел у печи, когда я была дома. А
если шла в лес - отправлялся со мной в кузовке, у правого плеча. Хоть за море с
ним.
В тот год всё было по-прежнему и всё-таки не вполне. Сказывала я про
спесивого молодца, в лужу споткнувшегося? Ведь нашёл в конце концов виноватого,
сыскал, на кого свалить неудачу. Удивительно было бы, если бы не сыскал. А ещё
удивительней, если бы виноватой вышла не я.
Стало быть, я пугала Мстивоя Ломаного пернатой стрелой по собственной дури,
а не по дядькину слову. А если по слову - могла бы сама прежде смекнуть, что с
того будет. А уж вторая-то моя стрела - в родные ворота!.. Что говорить. Всё
припомнили: гордость невмерную и то, что спуску никому не давала. И то, что
горазда была мечтать незнамо о чём, лишь о роде не думала, никак замуж не шла.
Созревший нарыв к худу ли, к добру, а должен был прорваться...
Наступила зима.
В один из морозных коротеньких дней, когда солнце едва раскрывало над
соснами красный заспанный глаз, мы с матерью и старшей дядькиной женой
растворили хлевы и вытолкали на устланный соломой двор всю живность: коров, коз
и свиней. Длиннорогий чёрный бык, сын свирепого тура, упёрся было, чуя мороз,
заревел, ударил копытом. Пришлось угостить его хлебцем, шепнуть в мохнатое ухо,
шлёпнуть легонечко, выпроваживая во двор. Кроткие бурёнки вышли доверчиво, зная
- никто не обидит. Белый пар пошёл из влажных ноздрей, заклубился над спинами.
Ускочив на малое время в избу, я вновь изникла чудовищем: в шубе мехом
наружу и с лицом, намазанным сажей. Я тихо, цепко пошла вкруг двора, посолонь
обходя сгрудившуюся скотину и пряча за спиной верный топорик. Я была рысью,
напрягшейся перед прыжком. Я смотрела зорко, как на охоте, и не сводила глаз с
туманного пара, тянувшегося струйками вверх. И, как на охоте, ничто не избегало
моих глаз. Я отчётливо видела гибкие серые тени, мелькавшие, тщетно пытавшиеся
ускользнуть. Это скотьи немочи и хворобы, те, что мухами вьются подле живого,
метались в испуге, вытянутые из хлева на ядрёный чистый мороз...
Мудрые пращуры знали неколебимо: нет спасения нечисти от топора в женской
руке. В обычные дни меня совсем не хвалили за то, что носила его, но когда
веселятся или свершают обряд - всё наизнанку. Я уже и не помнила, на котором
году впервые сподобилась оберегать скотину зимой, однако после того мне не было
смены. Не оплошаю ли ныне?
Я трижды обошла двор. Струйки пара густели, завиваясь колечками. Я
стискивала топорище до онемения, до боли в ладони. Я ждала наития, и Боги не
предали, сошли ко мне и взяли мои руки в свои... Так охотник целится в бегущего
зверя. Кто подсказывает ему, его пальцам на тетиве?
Топорик сам собою взлетел из руки и понёсся, вращаясь, сквозь облако пара,
сквозь самую гущу теней. Отчаянный крик, неслышимый обычному уху, перепугал
сонных Леших в ближнем лесу, навеял страшные сны. Просвистев над самыми
коровьими спинами, топор оставил в облаке рваный крутящийся след и со стуком
врубился в стену хлева. Я могла расколоть сучок в бревне за двадцать шагов, -
мать, правда, говорила, нечем тут хвастаться. Я сдвинула шапку и утёрла лицо
снегом, смывая жирную сажу. Белый пар всё так же вился над скотиной, но теперь
этот пар был светел и чист и легко поднимался кверху, прямо в морозную дымку
небес. Никто больше не прятался в нём не грозил нашим кормилицам, не разевал над
ними ядовитую пасть... Если уж захворает какая, то разве приблудной, пришлой
болезнью. Да и та не скоро проймёт.
Даждьбог немигающим глазом смотрел из-за вершин, а во мне играла смелая,
праздничная, задорная сила - как всегда, когда преодолен труд и мнится, будто
иначе быть не могло, и хочется посмеяться над собственными сомнениями и страхом,
и даже чуточку жаль, что испытание уже позади: повторится ли ещё раз такая
победа, такое ощущение крыл за спиной?
И столь было мне хорошо, что, пожалуй, я нисколько не удивилась бы, если бы
по снегу вдруг проскрипели незнакомые лыжи и вышел из леса-., через старое поле,
мимо Злой Берёзы...
- Я в баню с тобой идти застыжусь, - хихикнула Белёна, когда я лаской и
уговорами заводила в стойло быка. - У тебя борода вырастет скоро...
Румяные щёки и нос её были густо сдобрены топлёным гусиным жирком - не
приведи Рожаницы, прихватит морозом, вдруг шелушиться начнут. Мать не одёрнула
злоязычную, не шлёпнула по губам. Она опять была с ней согласна. Даже шагнула
вперёд, приготовилась защитить от лютой сестры. Бедное дитятко: ни тебе сватов
принимать, ни тебе на беседы, принарядившись, пойти, пока я, старшая, не
сговорена долой со двора...
Нет, не выйдет никто из лесу, через старое поле. А и выйдет, кабы не
случилось с ним здесь чего недоброго. Может, об этом и говорила мне Злая Берёза,
да я понять не умела. Крикни мне кто тогда - убегай, сейчас в дерево
превратишься! - я бы не пошевелилась.
С мужем-берёзой рядышком встала бы, протянула ветви, заплакала...
Вот так, а только что думалось - шагну шаг и полечу...
Мать потом меня отругала. Нечего нос воротить, когда все люди радуются, ну
и что, что Белёна, Белёна правду сказала. Или, мол, правда уж все глаза
исколола?..
Вечером собрали жертвенный пир, и я сидела на том пиру и молча жевала
коровай, который перед тем сама испекла. Пышный, ласковый коровай был горек во
рту, но Богов обижать не годилось. Нелегко без них людям, худо и Богам без
людей. Что голове без плеча, что телу без головы...
Потом я часто возвращалась мыслями к той вечере и припоминала, как
поглядывал на меня стрый-батюшка Ждан, сидевший во главе пира, на резном
прадедовском стольце. Моя ссора с Белёной не минула его глаз. Я ему была
братучадо, Белёна - рожоное детище. Он долго не смел меня поневолить, беда, коли
дедушка осерчает, приснится нахмуренным, а то замкнёт чрево новой жене... Но где
же было смекнуть, что именно тогда он решил: ох волю девка взяла, будет уж, пора
и крылья подрезать!
У каждого случаются дни, когда ну ничего не выходит. Срывается с крючка
красавица щука, почти уже вынутая из воды, клёкнет пышное тесто, из рук падает
любимый горшок, и хорошо, если не с горячими щами. Невольно покажется, будто
желают тебя не то чтобы сгубить - донять, довести до злых слез... предупредить?
В прежние времена, когда мир был моложе и краше теперешнего, люди лучше умели
разгадывать, о чём вещали им из-за черты.
Я сидела на пороге клети, сунув ноги в сапогах тёплому Молчану под бок, и
костяным стругом выглаживала древки для стрел, - это дело у меня никогда ещё меж
рук не валилось. Стружки лёгкими пушинками опадали на снег. Иногда я нарочно
роняла их на чёрный пёсий нос. Молчан утирался лапой, не просыпаясь.
Я думала о варягах и об их Варяжской земле... О ней у нас всегда говорили -
за морем, хотя туда можно было доехать горой, сухим путём. Не то что в Северные
Страны, про которые толком не ведал никто, остров или матёрая суша. За морем -
потому, что к варягам и от варягов всегда ездили на кораблях, минуя густые
береговые леса, болотные топи и жадных лихих людей... Море, конечно, тоже шутило
тяжкие шутки, но мореходы в Варяжской земле рождались отменные, умели с ним
сладить, мы сами в том убедились.
Племён там жило не меньше, чем в наших лесах. Вождь Мстивой, Славомир и
половина людей были вагиры, на их языке это значило - мужественные люди. Вагиры
сидели на западе Варяжской страны, рядом с датчанами, и люди рассказывали -
жестокие дела порою творились там, в сумежных лесах... не вдруг объяснишь. Ну,
как если бы весь стала резать корелов, а корелы - словен, и не разобраться уже,
кто первый обиделся. Там, в Старграде, был прежде Рюриков стол.
Как звали грозного князя, знали немногие побратимы, верные блйжники,
мешавшие кровь в серебряной чаше. Всем прочим хватало имени его рода. А род
восходил к яро-белому Соколу, да не простому - к самому Рарогу, Птице Огня!..
Сто лет назад ни один человек не смел сказать своё имя, чтобы не попасть в
лапы беде, мало ли кому случится подслушать. Теперь это касалось больше вождей,
не зря жаловались старые люди, мол, всё измельчало. Вот и варяг-воевода открыл
нам лишь прозвание - Мстящий Воин, Мстивой. Дознайся мы его тайного имени, чего
доброго, вздумали бы порчей испортить, да не его одного, он-то сам мало чего
боялся - дружине не было б худа...
...А ещё в Варяжской земле жило племя, рекшееся лютичи, или вильцы, - не
надобно толковать, и прозвали, скорее всего, напуганные враги. И ещё иные, не
тише. И от века ездили к нам, избы ставили в Ладоге и окресь... В Ладоге, если
не врали, у всех вятших людей была за морем родня, своя кровь. Кого же было
позвать князю Вадиму в подмогу на северных разбойников-мореходов, как не другого
славного морехода - князя варяжского... и притом самого слове-нина вполовину, по
матери...
Я вскинула голову, когда ко мне подошла мать. Накануне я принесла несколько
зайцев, а нынче на весь двор пахло печевом - не пирожка ли надумала поднести?
Успело, помню, мелькнуть: и впрямь скоро вырастет борода, девке место в избе, во
дворе - мужская работа...
- Беги, дитятко, - проговорила мать торопливо. - Стрый-батюшка ждёт, велит
поспешать.
Вот те и пирожки, подумала я, поднимаясь. Может, оди
...Поділитися у соцмережах
