Жанр: Электронное издание
Semenval
...чего? В лодье грести, они все там гребцы... То не служба, полслужбы, забава
после трудов, её ли я испугаюсь! Стану носить шлем и щит с соколиным знаменем
посередине. Домой покажусь на парусном корабле, подарки всем привезу и столько
рассказов, что сам дядька заслушается и позавидует...
...а дошло до дела, и вот уже холодная рука стискивала живот. Темно было
передо мною. Вовсе темно.
Потом Велета оглянулась и прибавила шагу, и я сглотнула, крепко сжимая
копьё: путь наш был почти кончен.
Берег моря здесь обрывался высоченным голым откосом. Мы покинули лес, и
непомерная ширь ослепила нас неживым серебряным блеском. У берега расположилось
селение: видны были репища, укрытые снегом, текли в морозное небо розовые
дымы... А над обрывом, объятая холодным солнечным пламенем, стояла знаменитая
крепость. Совсем такая, как говорили.
Варяги рассказывали, что за славный тын окружал их городок: островерхий,
сработанный из могучих кре-кноватых стволов. Он был снабжён даже кровлей -
деревянной, двускатной - и не боялся гнилых осенних дождей, а защитники крепости
могли стрелять во врага не показываясь сами... А у ворот, на столбах, блестели
насаженные черепа. Знаки побед, грозная и страшная слава...
К открытым воротам медленно шли парень и девушка, длинные тени вились за
ними по снегу. Девушка несла коромысло, парень что-то говорил ей, весело
размахивая руками. Я смотрела, пока слезы не потекли из глаз от яркого света.
Где-то там, в крепких стенах, были они все. И Славомир, и Нежата, и сам вождь.
Ой, щур, спаси меня, щур!.. Дедушка любимый, не выдай!
Я задыхалась от волнения и слышала, как покашливал рядом Ярун. Мы задами
миновали деревню, оставив её по левую руку, и нагнали девушку с парнем.
- "Якко!.. - издали окликнула его раскрасневшаяся Велета. - Якко, эй!
Он обернулся, и я узнала Славомира.
- Быстренько ты, - по-словенски сказал он Велете, стараясь больше для нас.
- Да с добычей!..
Мы поздоровались. Ярун принялся неуклюже объяснять, зачем мы пришли. Помоему,
он был очень доволен, что нарвался не на вождя.
Молодой варяг слушал вполуха, щуря смеющиеся глаза и. поглядывая на меня, и
я боялась всё больше. Наверняка он давно забыл обещание, в шутку брошенное
когда-то, и ему не терпелось узнать, какая нелёгкая принесла меня в Нета-дун. Но
он был здесь хозяин, а вежливые хозяева приступают с расспросами к гостю не
прежде, чем гость оттает с мороза, оживёт и сытно поест.
Его спутнице скоро наскучило ждать; она недовольно дёрнула плечом под
вышитой свитой и пошла дальше одна. Славомир и не заметил.
- А где Бренн? - спросила Велета.
Бренн!.. Меня как толкнули. За ворот хлынули муравьи. Я слышала уже это
имя... И мне было страшно, когда я его слышала прошлый раз. Я это помнила точно.
Славомир ответил беспечно:
- У Бренна Марах опять застоялся. Да вон он, на льду... Сейчас здесь будет.
Бренн, лез ва, наконец припомнила я. Голос Славомира помог. А я-то гадала,
как на самом деле звали вождя. Ой, щур, спаси меня, щур!..
Я вгляделась, заслоня глаза рукавицей. У берега были сделаны лунки;
согнувшись, сидели над ними терпеливые рыболовы - мальчишки, удившие рыбу на
ужин. Я увидела всадника, подъехавшего к лункам. Мальчишки тотчас окружили его,
наперебой принялись хвалиться уловом, гладить коня. Всадник не гнал их. Я робко
понадеялась, вдруг к добру?
Потом он тронул коня и рысью пустил его к берегу. Я напрягла зрение... это
в самом деле ехал Мстивой, и спасения не было. Ни спасения, ни отсрочки.
Он заметил нас, ждавших его, шлёпнул ладонью по сытому крупу, и жеребец
взнял наверх сяжисто и легко, точно и не сидел на нём человек в меховых сапогах
и зимнем плаще. У копыт шерсть коня была почти чёрной, а выше светлела круглыми
пятнами, блестевшими, как старое серебро. Разумные добрые глаза оглядели нас и
запомнили. Конь налетел, Мстивой соскочил наземь и перекинул поводья через луку
седла. Жеребец зафыркал и прыгнул в сторону, как играющий хорь - спинка дугой.
Подбежал к Велете, упёрся лбом и начал тереться. Велета наступила лыжей на лыжу
и обняла баловника за шею:
- Марах, бедненький! Совсем тебя Бренн загонял...
...Но всё это я замечала каким-то краем сознания, ибо рука уже комкала
шапку, и спина сама гнулась перед вождём.
- Здрав будь, воевода... - выговорили мы с Яру-ном тряскими голосами. Меж
тем из ворот друг за другом выглядывали любопытные воины; косища моя
разостлалась поверх кузовка, и кто-то раскрыл рот в изумлении:
- Девка!
- Ну вот!.. - захохотал Славомир. - Кому сказывали - придёт?
Тут посыпались шуточки из тех, какими всегда полон рот почти у каждого
парня. Сам вождь молчал, не оказывая ни радости, ни гнева, но мне что-то
подсказывало - он был бы рад пришибить веселившихся о брёвна забрала. Да,
кажется, и меня заодно. Вот повернулся к Яруну, и воины мгновенно затихли.
- С чем пожаловал, удалец?
- В дружину... в отроки... тебе хочу послужить, - вконец оробев, сипло
выдавил мой отчаянный побратим. Он поверить не смел, что мечта была готова
исполниться, боялся спугнуть легкокрылую из самой ладони... но я-то видела, как
потеплели глаза вождя.
- Дашь ли, - спросил он, - копьё парню носить, Славомир?
Ярун обернулся, с отчаянием и надеждой закусывая губу. И мы услышали:
- Как не дать! Да с топором наконец выучу обращаться!..
Вокруг опять засмеялись, а Ярун даже шагнул к Славомиру в благодарном
нетерпении следовать за ним, нося обещанное копьё... Кажется, наступал мой
черёд.
Шея чесалась оглянуться и загадать в наставники кого подобрее. Но в это
время Мстивой тяжело посмотрел на меня и спросил:
- А ты, девка глупая, здесь что потеряла? - Как будто крепким снежком
пустили в лицо! Вот и рухнуло, и оказалось вотще. От одного берега я сама
оттолкнулась, от другого жестоко отталкивали. В ноги броситься - кашу хоть
оставьте варить? Я угрюмо ответила:
- Я тебя первой не лаяла. И ты меня не бесчести!
- Хорошо сказано, - вполголоса похвалил Славомир. Громко при вожде хвалить
не посмел. Мстивой как-то устало посмотрел на него, потом на меня и приговорил,
кивнув в сторону изб:
- Переночуешь - и ступай, откуда пришла. Наверное, я шатнулась. Ярун подпёр
сильным плечом:
- Она из рода извергнулась. А я с ней оберегами поменялся, погонишь прочь,
гони и меня. Вождь ответил без всякого выражения:
- И погоню.
Вот сейчас обратится спиной и уйдёт. И что же тогда?
Но отчаяние сгорело в бешеной ярости вроде той, что когда-то впервые меня
разбудила. Я сплеча швырнула шапку на снег и выпрямилась, стряхивая кузов.
- Погоди, воевода, - сказала я громко. И переговаривавшиеся кмети почему-то
снова умолкли. - Яруну ты летось велел силу пытать. Невелика твоя правда, если
мне в этом откажешь!
Мне потом говорили - глаза у меня были дикие и голос звенел. Может быть.
Сама я видела только, что красное яблочко всё-таки покатилось мне в руки: воины
одобрительно зашумели и вождь вроде поколебался. Не мог же он, в самом деле,
совсем ни с кем не считаться.
- Или боишься? - добавила я наудачу, не зная, чем ещё его зацепить.
- Бояться тебя, - усмехнулся варяг. И покосился через плечо на мохнатые от
инея брёвна:
- Ну, пробуй.
Я была почти готова к тому, чтобы он снова указал на Славомира, но он
ничего не добавил, и я поняла: он ждал меня сам. Тогда я не глядя вытащила топор
и стала подкрадываться к нему на лыжах, пригибаясь и понемногу отводя руку
назад... Воины молча смотрели на нас, уважая таинство поединка.
Я бросила топор шагов с десяти. Бросила снизу вверх, почти без замаха,
одним движением кисти - дедушкина наука. Отточенное лезвие вспыхнуло, с тонким
звоном пронзая морозный светящийся воздух. Вождь почти не увидел броска, потому
что я позаботилась зайти против солнца. Но слишком опытен был этот воин, не по
моим зубам. Он успел отшатнуться, поворачиваясь на пятках и вскидывая правую
руку. Топор скользнул по его груди и гулко ударил в мёрзлую стену, пригвоздив
метнувшийся плащ. Прозрачной пеленой отплыла прочь невесомая снежная пыль...
Кмети выдохнули все разом. Или мне так показалось. Наверное, зима была
скучной, забава перепадала нечасто.
- Бери девку, Бренн!.. - первым закричал Славомир. - Не пожалеешь, бери!
Не отвечая, вождь выдернул топор из бревна, бросил его мне под ноги и
растянул безнадёжно испорченный плащ, любуясь дырой. И вдруг улыбнулся. Умел,
оказывается, улыбаться.
- Девка глупая... - сказал он почти весело. - Вам, девкам, что-нибудь
разреши...
- Сам виноват!.. - крикнула я, и голос сорвался. Я нагнулась за топором, но
левая лыжа поехала, и я неуклюже, больно села на гладкий утоптанный снег. И тем
было исчерпано моё небогатое мужество: я горько расплакалась. Я сжала зубами
рукавицу вместе с рукой - не помогло. Умом я понимала, что воеводе стало как
будто нечего возражать, что теперь соколиное знамя и впрямь, глядишь, осенит мой
тул и пряжку ремня... но унять себя не могла и знай размазывала слезы,
беспомощно ожидая, чтобы жестокий Мстивой отстегал ранящими словами... Он ничего
мне не сказал.
- А где она спать будет? - радовались весёлые кмети.
- Если в дружинной избе, чур, рядом со мной!
- И в баню с нами?
- А за кем щит да копьё станет носить? Кто её усыновит?
- Удочерит, бестолковый...
Ни дать ни взять прилюдно стаскивали одежду. И сил не было постоять за себя
во второй раз. Ярун сопел рядом, хотел ответить обидчикам и не решался.
- А ну-ка, где эта девонька?.. - послышался вдруг густой голос. На мой
затылок легла большая рука. - Вы-то через одного мне пасынки, а внучки ещё не
бывало... - И уже мне:
- Пойдём, дитятко. Хватит слушать их, болтунов.
Я вскинула голову. Надо мной стоял могучий старик в длинной шубе и шапке.
Когда смотришь на человека, особенно незнакомого, всегда первым делом ищешь
глаза. Так вот, вместо глаз у него были две глубокие ямы. Кмети, однако, слушали
старика с уважением. Даже вождь.
Славомир легонько толкнул меня коленом в плечо:
- Земно кланяйся, девка. Хаген плохому не выучит. Мне некогда было
раздумывать об именах, что они все тут носили. Бренн, Велета, теперь ещё Хаген.
Я взяла руку деда, прижалась щекой... Ярун отряхнул и нахлобучил на меня шапку.
- ???д жить со мной можно, - вдруг сказала Велета, о которой, честно
сказать, я почти позабыла. И добавила, кивнув на Мстивоя:
- Брат разрешил.
Брат!.. У меня опять запрыгали губы: да поняла ли, беспечная, что я кидала
топор совсем не ради игры?.. Отколь же было мне знать - Велета посечённый
братнин щит под голову клала, кукол прятала в его старом туле... И ведала куда
получше меня, легко ли было обидеть его один на один.
Тогда я не узрела толком ни крепости, ни деревни: с испуга да от волнения
много ли разглядишь! Но поведать надобно ныне, а то будет некогда, да и не
всякий поймёт потом, про что говорю.
За воротами обнаружился широкий, утоптанный двор и немалый дом, словно
спряженный из многих срубов поменьше, и каждый малый сруб далеко превосходил не
то что нашу избу - даже и дядькину. Таких домов не я одна, никто у нас не видал.
Была здесь долгая храмина с рядом светлых окон, разделённых затейливыми
резными столбами, - честная гридница. Там они сходились на пир, на беседу и на
совет: седые бояре, отчаянные кмети, иначе рекомые гриднями, юные отроки и сам
воевода. Плечом к плечу с гридницей высился тёплый сруб под толстой заснеженной
крышей - дружинная изба. Здесь они Жили, и ворчливые старцы скорбели о временах,
когда сквозь такие дома проходила вся молодость племени, а не та малая часть,
что решалась совсем подарить себя воинской службе. Былые мужские дома ставились
в потаённой крепи лесов; Нета-дун далеко глядел в Море и был бесстрашен и
знаменит...
Поглядишь и задумаешься, крепость выросла при Деревне или наоборот. Уже
ныне текла сюда семья за семьёй: корел-погорелец, Словении, весин с брюхатой
женой и малыми детками - поближе к варяжскому соколу, подалее от разбойного
ворона, от полосатых северных парусов... Ещё минует времечко - нынешние безусые
парни поведут пригожих девчонок вокруг священных ракит. А там обоймут выселки
новым забралом - вот и встал на крутом берегу новорожденный град, которому сам
Нета-дун станет детинцем...
Говорю, ибо мне суждено было это увидеть. Но тогда ничто не вставало из
небытия, не блазнилось под радужным солнцем, в густом морозном дыму.
Велета повела меня к дружинной избе, прямо во влазню. Яруну сказали обмести
сапоги и дали войти внутрь. Изнутри дышало добрым теплом; после залитого солнцем
двора я с трудом различила широкие лавки, полати над ними - верхние и нижние
ложа, как здесь говорили, - да вроде оружие, мерцавшее на стенах. Я намерилась
войти следом за побратимом, но Велета свернула в сторону, ко всходу, о который я
немедленно стукнулась впотьмах головой. Позже я выучилась взбегать по крутым
узким ступеням, не глядя под ноги и не спотыкаясь. Наверху были двери в две
разные горницы.
- Вот здесь, - сказала Велета и потянула левую дверь. И добавила, похлопав
по правой:
- А тут братья живут, Якко и Бренн.
Вошла, разожгла одну от другой две лучины и вставила в железный светец.
Дома только у дядьки да у женившихся братьев были особые ложницы... Я для
себя ни о чём подобном даже не помышляла. Сколько помнила, пищали рядом
сестрёнки, сбрасывали одеяло и плакали, не умея укрыться. А то забывались во
сне, и кому бежать с ними во двор? Теперь возросли, и я ночевала в клети от
снега до снега. В клети никто не толкался, не норовил привязать косу к полену...
Здесь была почти такая же клеть, только стены не промерзали. И спала Велета
не на полу, а на мягко устланной лавке. У меня громоздились кадки с припасами,
стояли старые лыжи, копья, остроги, висели свёрнутые сети и жилы для новых
тетив. У Велеты стоял против лавки круглый сундук, наверное, с приданым.
Сторожила сундук роскошная шкура зимнего волка, а поверх лежала забытая прялка.
С прялкой Велета была навряд ли проворней, чем с лыжами.
Я повела глазами, ища, где бы в этой ухоженной горнице приткнуть свой
замызганный кузовок... Велета с состраданием озирала мои меховые штаны, с
которых уже опадали на чистый пол капли оттаявшей влаги.
- Вечерять позовут... - молвила она нерешительно. - Ты погоди, я чернавушек
кликну... платье тебе подберём какое ни есть...
Я не знаю, бросилась мне кровь к щекам или нет. Славная девочка определённо
решила, что я учёна была только метать топоры, что меня, из лесу пришедшую, надо
будет учить вдевать нитку в иголку... если не ложку в руке держать...
Я торопливо склонилась над кузовом, скрыв от Велеты, какой он был страшный
внутри, черным-чёрный от ягод, грибов и просто от времени. Размотала холстину и
бросила на сундук два вышитых платья. Те самые.
- О-ой... - задохнулась Велета. Подхватила светец, стала рассматривать. Я
вдруг взволновалась и тоже как будто впервые, с ревнивым вниманием впилась
глазами в собственную работу. Велета отряхивала и гладила то одну, то другую
крашеную рубаху, расстилала пёстрые понёвы, расправляла пушистые кисточки
поясков, а я только видела где кривоватый стежок, где разошедшийся узел, да и
узор был невнятным, пустым, рождённым без выдумки и настоящей любви...
Велета подняла наконец голову:
- Это кто тебе такую радость спроворил? Я отвернулась и буркнула, пряча
досаду:
- Макошь ткала, пока я на полатях спала. Велета потянула меня за рукав:
- Макошь есть ваша великая Богиня, я знаю. Она любит искусниц... Ты научишь
меня так вышивать?
Кмети рассаживались на дубовых скамьях. Вождь оглядел стол и разломил хлеб,
начиная вечерю. Всё как в роду, где меньшие смирно ждут, пока возьмёт ложку
отец. Чему удивляться! Род будет всегда. Всегда будут сыновья и отцы, хотя бы
звали их кметями и воеводой. Или как-то ещё.
А позади верхнего стола была в стене узкая дверь, и её с обеих сторон
стерегли непреклонные лики Богов. Были они чем-то схожи с самим воеводой,
наверное, он их привёз из Варяжской земли, из прежнего дома. Мы знали, на его
родине старшим Богом был Святовит, зорко глядевший на все четыре стороны света.
Однако кмети-варяги чтили того же Перуна, что кмети-словене. И это его священная
храмина сокрывалась за спиной воеводы, и воевода хранил её крепче всех вкупе
грозных личин. А звалось святилище диковинным именем - неметон...
Мы, молодшая чадь, расторопно сновали за спинами, наполняли рога, подавали
мясо и хлеб. Вот она, служба отроческая, желанная!.. Что же: браного полотна с
наскоку не выткешь, учись сперва на рогожке...
Ярун оказался поблизости от меня, потому что наши наставники сидели рядом с
вождём.
В гриднице совсем не было женщин - я да Велета. Я всё поглядывала на неё и
дивилась. Её-то, нежную, что увело с беззаботных девичьих посиделок, пировать
усадило меж бородатых мужей?.. Вот обратилась к старому Хагену, передала мисочку
со сметаной. Вот Славомир толкнул её в бок, хитрым глазом повёл на запыхавшегося
Яруна - Велета прыснула в кулачок... Брат-ровесник, способный вовлечь
несмышлёную в мальчишескую забаву, повести в лес за мёдом, не вспомнив про
жестоко жалящих пчёл. Потом она повернулась к Мстивою. По летам он мог быть ей
отцом. И смотрел, как отец на единственное дитя, порождённое, выношенное,
вскормленное, - и не догадай судьба потерять... Мне казалось, я вот-вот что-то
пойму, но тут Хаген позвал:
- Сядь, дитятко. Будет уж бегать, да и проголодалась поди.
Я решила: расслышал урчание в моём животе и пожалел несчастную девку. Яруна
небось никто не ясалел, взялся за гуж - тяни, пришёл служить в отроках, ну и
служи. Ещё я испугалась, не загордился бы кто, не погнал из-за стола... откуда
знать, может, Хаген испытывал, знаю ли обхождение, чту ли старшинство... Я
перелезла через скамью. Осторожно взяла хлеба, взяла жареной вепревины.
Разрезала луковку. Начала есть.
- Ну вот!.. - неожиданно засмеялся старик. - Теперь ты совсем наша, теперь
тебя даже Бренн не прогонит. Слышишь, Бренн?
Вождь посмотрел на нас мельком и ничего не сказал, а я с испугу закашляла,
подавившись куском. Я поняла, что премудрый дед меня спас.
Даже дух, вылетевший из тела, ещё может вернуться, пока не вкусит пищи в
Кромешной Стране: лишь тогда он по-настоящему принадлежит ей. Я села с воинами
за стол и отведала хлеба. Теперь мне осмелятся показать путь, только если я
совершу что-нибудь страшное, стыдное... запятнаю великим бесчестьем саму себя и
дружину!
Кмети вокруг пили и ели невозмутимо. Экая важность девка, чтобы из-за неё
всё забывать. Ели - ни дать ни взять как у нас после дня на корчёвке. Не
поднимутся, пока стоит на столе пища и живот не отказывается принимать. Я
задумалась: неужто они тоже вскакивали чуть свет доить мычащих коров, тянуть из
речной глуби самоловы-мерёжи? Нет. Они правили только своё ремесло и ели, знать,
впрок, припасали силу к летним походам...
Широкие окна гридницы были забраны на зиму красивыми резными досками. Очага
в хоромине не теплили - сидели в шубах и шапках, грелись питьём. Славомиру был
по душе красноватый густой мёд, который усердно подливал ему мой побратим. Он
пригубил его не однажды и стал было шумен, но встретился глазами с вождём и
сразу затих, даже нахмурился, отложил рог. Мстивоя слушались беспрекословно.
Иногда Даже прежде, чем он что-нибудь говорил.
Я решилась вновь посмотреть на Велету... Она давно кончила есть и вертела в
руках зеленоватую стеклянную чашу. Всё равно в поход её не возьмут. Да она и не
попросится.
Я метила в воины, но девичье неистребимо сидело внутри. Я сравнила себя с
Велетой и ужаснулась обжорству. Поспешно догрызла кусок и не потянулась за
новым.
- Плохо ешь, внученька, - сказал немедленно Хаген. - Что так?
Сколь внятны были ему малые приметы и шорохи, таящиеся от зрячих.
- Да так... - буркнула я смущённо. - Хватит уж, сыта...
- Налегай крепче, - посоветовал старец. И добавил с усмешкой:
- У Бренна пищами не утолстеешь.
Близко к вождю сидели степенные седоусые кмети: старградские вагиры,
вышедшие из-за моря, и наши словене - поровну. Против меня оказался как раз один
из таких, обветренный, муж, которому я сгодилась бы в дочки. Звали его Плотица.
Он был у нас летом и теперь смотрел с незлым любопытством, теплившимся в
маленьких зорких глазах. Он подмигнул мне, когда я отважилась поднять взгляд.
Правая нога у Плотицы была деревянная от самой середины бедра. Когда он стоял,
подбоченившись, во дворе или у корабельного борта, - увечья нельзя было
заподозрить; неведомый мастер гораздо вытесал ногу и спрятал её в хороший сапог.
Шагая, Плотица сильно хромал, когда же садился - негнущаяся нога смешно торчала
вперёд. Поговаривали, однако, будто немногие одолевали его в поединке, с мечом
или без меча. Он ходил кормщиком на корабле воеводы - вождь берёг верную лодью и
мало кому позволял брать в руки правило. Плотице он верил без разговора.
- Эй, Плотица! - услышала я весёлый смех Славомира. - Отстёгивал бы ты, что
ли, свою кочерыжку! Небось уже все коленки девке оббил...
Надо ли говорить, как я перетрусила. Стол между нами был шире не надо,
коленок моих, понятно, ничто не касалось, но я приросла к дубовой скамье и,
помню, только подумала - отчего вождь не прикрикнул на брата, как он один только
и мог? Между тем вся длинная гридница повернулась к Плотице, предвкушая ответ.
Хромой воин не торопясь дожевал мясо... запил его, тщательно расправил усы... и
наконец произнес:
- Твоя правда, живой ногой тут бы сподручней... А впрочем, болячка тебе, я,
кроме ноги, ничего ещё не отстёгиваю. И меня с моей деревяшкой ещё не метало
через борта, как тебя тогда по весне!
Обвалившийся хохот едва не смахнул меня со скамьи. Матёрые кмети ложились
грудью на стол, заскорузлыми ладонями тёрли глаза. В том числе Славомир, и было
похоже, досталось ему поделом. Наверное, вправду забавно летел он в студёную
воду, обманутый коварной волной...
Потом я не раз ещё слышала за этим столом, как могучие воины - размахнутся,
дубовую дверь пробьют кулаком! - словно бы ни с того ни с сего принимались
безудержно хвастаться, бросая чуть ли не вызов друг другу. Или, как нынче,
пускали в ход поношения и подначки, которые у мелких людей тотчас выдернули бы
ножи из ножен. Сравнение мужей - вот как звалась такая игра. Гордые и умевшие
мстить без всякой пощады, они состязались в умении отражать шуткой ранящие
слова... и всё только затем, чтобы дать друзьям позабавиться, похохотать от
души. Попробовал бы кто напомнить стрыю-батюшке Ждану, как он лебезил перед
грозным вождём!
Когда воины ушли спать в дружинную избу, а мы соскоблили мясо с костей и
убрали столы, я отправилась знакомым путём в горницу, что так щедро решила
делить со мной сестрёнка вождя. Осторожно открыла дверь - мало ли, спит! - и
едва не ступила на девку-подлёточку, угнездившуюся при пороге.
Сестра воеводы ждала меня со светцом, и я изумлённо спросила:
- Это кто тут у тебя?
- Чернавушка, - отвечала она, изумившись не менее моего.
А девчоночка высунулась из-под овчины и вразумила меня, недогадливую:
- А водички подать, яблочко сушёное поднести? А баснь рассказать, чтобы
спалось?
Я промолчала. Всяк домостройничай, покуда живёшь у себя, а в чужой избе
хозяина не учи. Велета через голову стянула рубашку, нырнула в нежный мех одеял
и указала на постель рядом с собой:
- Ложись!
Она и тут делилась охотно и радостно. Всякая ли так щедра даже с роднёй?
Всякая ли позовёт - не на один ночлег, на житьё! - незнакомую девку на голову
выше себя?..
Я забралась под одеяло, и чернавка, привстав, задула светец.
Мне приснился зимний ночной лес. На лыжах, но почему-то с кузовом клюквы, я
шла меж громадных заснеженных елей, едва озарённых дрожащей зелёной звездой... С
моря надвигалась метель.
Я шла домой. Я знала это во сне, хотя лес был незнакомый. Скоро увижу
старое поле, наш тын и Злую Берёзу, ищущую что-то обледенелой рукой.
Тут загорелись во тьме янтарные волчьи глаза...
- Молчанушка! - окликнула я мохнатого зверя. - Молчан!..
Протянула руки навстречу, ждала - ринется, увязая в рыхлом снегу, вскинет
лапы на плечи, задумает опрокинуть. Но Молчан только поднял шерсть на загривке,
оскалил страшную пасть и попятился, растворяясь в позёмке...
- Молчан! - крикнула я ещё раз. И пробудилась. Во сне раскрывается око души
и зрит невидимое наяву. Крепкое тело до срока прячет недуг, а заснёшь - и
помстится, что заболел. Бывает, во сне громким кличем кличет беда, прихватившая
кого-то в чужом далеко. Разгадаешь увиденное - быть может, узнаешь судьбу. Или
задумаешься, в себя глянешь поглубже. Не ведаю, что и важней.
Чего ради я не взяла Молчана с собой?.. Хромоту его пожалела? О себе
пеклась, о себе! Обиды копила.
На дядьку, на мать, на злую Белену. А как сама за счастьем пустилась,
бросила друга, прочь оттолкнула, чтоб не мешал.
Такие сны шлют хранители-Боги. Иного хлестнуть по рукам, отшибить охоту к
злодейству. Иного предупредить и спасти. А иного ещё - наказать, отплатить за
давнее малодушие, быть может, не ведомое никому. И толку нет ни с оберегов, ни с
жирного жертвенного гуся. Не молятся этому Богу, и у каждого он свой. Малый или
великий, смотря по тому, каков сам человек.
Я почти обрадовалась, когда извне с хриплой яростью прокричал рог. Старый
наставник меня упереживал накануне: по этому зову вся младшая чадь стремглав
летит из постелей во двор, на утреннюю потеху. Я замышляла спросить, какая такая
потеха, чего это ради велят бежать босиком, в исподней сорочке и тоненьких
полотняных штанах... но убоялась насмешек и не спросила. Дождусь утра, сама
посмотрю.
Вот - дождалась. Я прыгнула с лавки, стянула гашником новые, дважды
стиранные порты. Не стыд показаться. Вздела рубашку, спеша, помогая ртом,
завязала тесёмочки рукавов. Перешагнула проснувшуюся чернавку и кинулась вон.
Успела ещё услыхать, как Велета, невнятно пробормотав, повернулась к стене - и
сладко зевнула...
Ступеньки всхода были холодными, а на последних встретили ногу щекотные
иголочки инея. Мелькали тени людей, внешняя дверь раскрывалась и снова
захлопывалась. Крепенький предрассветный мороз в самой влазне схватил меня з
...Поділитися у соцмережах
