Жанр: Электронное издание
Semenval
... был там, теперь, может, смертью грозили. Я вспомнила про кривые ножи. Он
наклонился и поднял крышку трюмного лаза, где были спрятаны лыжи. Кого в
наворопники изберёт?
Пальцев одной руки хватило бы счесть, много ли раз я набиралась мужества
первая к нему обратиться...
- Пошли меня, воевода, - взмолилась я, и голос сразу охрип. - Я бы скоро, я
дома тут...
- Чтоб девки вперёд мужей лезли хоробрство-вать, болячка тебе... - гневно
начал Плотица, но вождь перебил:
- Сам пойду.
Спрыгнул в трюм и выкинул на палубу свои лыжи. Он был лёгок на лыжах, но
всё же не так, как я или Блуд.
- Бренн... - в четверть голоса молвил Плотица, и мне показалось, будто с
настёганных ветром скул кормщика сошла краснота. Он редко называл вождя истинным
именем, чаще словенским прозванием.
Вождь опёрся о края и вылез из трюма:
- Мне, может, правда девку послать?
Идти первыми - дело вождей, и все это знали.
- Я с тобой, - поднялся Грендель и снял с борта свой щит, и сделалось ясно,
что нет силы, способной ему помешать пойти с воеводой. Тот и не стал
отговаривать, лишь спросил:
- Не забыл лыж за три-то года?
- Кто, я забыл? - захохотал Грендель, ничуть не обидевшись. Плотица кинул
ему звонкий рог:
- Позовёшь, если вдруг что.
- Позову, - обещал Грендель весело. Они надели кольчуги сверху рубах, под
полушубки. Устроили мечи в ножнах за спинами, чтобы не мешали и чтобы можно было
сразу схватить. Так чаще всего носят мечи в пеших походах.
Они ушли полуденным берегом, откуда всего прежде станут видны наши дворы.
Мы провожали их взглядами, пока они не скрылись в лесу. Долго прислушивались, не
вскрикнет ли рог, многие приготовили лыжи - лететь на выручку немедля... всё
было тихо, лишь ветер гудел в вышине, раскачивая деревья.
Мы ждали до сумерек, не зажигая костра. Небо по-прежнему время от времени
прояснялось, в разрывах туч ярко горела поднявшаяся луна... но что-то двигалось
с моря и упадёт нам на головы не позже утра. Нутром, кожей, звериным чутьём я
ощущала опасность, тем самым чутьём, что пасёт волка, бегущего через болото по
синему весеннему льду... Плотица тоже поглядывал в сторону моря и наконец велел
переставить корабль носом к ветру и завести на берег растяжки. Потом приказал
вытащить полог. Никто не знал, долго ли придётся сидеть, а дружина, у которой не
гнутся руки и ноги, - скверные воины.
Я куталась в плащ и думала то о деревне, то об ушедшем вожде, и не могла
решить, что страшней. Гейсы всегда приканчивают тех, на кого возложены, и любое
"когда-нибудь" обязательно наступает. А чего доброго, уже наступило.
Случись что с вождём, новогородцев мы вырежем до человека. Там, на кургане,
когда будут засыпаны угли. Руки сводило на рукояти меча: может, там уже зарубили
дядьку и братьев, не возмогших отбиться дроворубными топорами, и с хохотом
ловили по полю женщин... так баяла мне сквозь плач корелинка Огой...
Смыкались тусклые сумерки, подступала новая ночь. Ночь перед Самхейном. Я
поняла наконец, что высчитывал на пальцах Плотица и почему он не хотел отпускать
воеводу. Ночь перед Самхейном, когда лучше не задерживаться в пути и не
оглядываться на шум шагов за спиной... Я видела: никого не боявшимся кметям было
не по себе.
- Да где ж они там! - не вынеся, смерил палубу Деревянной ногой
измучившийся Плотица. Вот тогда я вылезла из-под полога и отряхнула с меховых
штанов снег. Я сказала:
- Позволь, я схожу гляну, что с ними стряслось. Воины заворчали, а кормщик
сжёг меня взглядом:
- Вот что, девка...
Я сказала сквозь зубы:
- Я в другом месте девка, а здесь я кметь. И пусть тот лает на меня, от
кого я на лыжах не убегу. Ядовитый Блуд засмеялся:
- Всё верно, Плотица, даже тебе её не догнать.
Дружный хохот на миг разогнал обступившие тени... Плотица оглядывался, не
зная, гневаться или шутить, а я твердила своё:
- Меня Лешие знают, и Болотники, и Водяной. Я тут ёлку от ёлки ощупью
ведаю. Схожу и приду, не впервой небось... Да ничего со мной не случится!
- Одна, что ли? - насторожился Блуд. - Одну не пущу!
- Нет, брат, - покачала я головой. - Ты здесь не родился. Пойдёшь, оба
пропадём.
- Говорят, в Самхейн парни девками рядятся, - подал голос кто-то из воинов.
Я сказала:
- А пробовал ты, Плотица, просунуть руку в кувшин? Твоя застрянет, моей
просторно покажется.
- Выдерет мне бороду воевода... - простонал кормщик. Как был бы он рад,
если бы тот вдруг вернулся да и ухватил его за честную бороду. Он попросил
почти:
- Подождём.
- Чего ждать, - сказала я с досадой, но села послушно. Тридцати храбрецам
непросто смириться, что девка никчёмная выполнит дело им не по могуте. Ночь,
когда нечисть рыщет на воле, чужая чёрная ночь в стонущем от ветра лесу. Но в
этой ночи за меня встанут Лешие, ещё не слёгшие в спячку, растопырят сухие сучья
деревья, Болотник даст пробежать, а погонится кто, продышит лунки во льду,
схватившем трясину... Я здесь своя.
Я достала кошель и вытряхнула кольчугу, завещанную Славомиром. Надёжная
была кольчуга, хороший заслон и от нечисти, и от шальной стрелы. Я надела её под
тёплую куртку и затянула ремень. Привязала за спину меч, надела тетиву на
дедушкин лук, пристегнула чехол с топориком. Вынула лыжи.
- Перун храни тебя, дитятко, - сказал наконец Плотица. Обнял меня. И
поцеловал в лоб:
- Поспешай!
Я шла на лыжах ночным заснеженным лесом, и луна то пряталась в тучах, то
обливала деревья зеленоватым мертвенным светом. Всё это уже было со мной. Много
раз я так возвращалась зимой после охоты. Я держала руку у пояса, на рукояти
длинного боевого ножа. Никто не застанет меня врасплох.
Я бежала по следу и не боялась его потерять, несмотря на начавшуюся
позёмку: лыжи Гренделя продавили снег до травы, до зелёного густого брусничника.
К тому же воевода и кметь не удалялись от берега, чтобы не заблудиться...
Довольно скоро я нашла место, где они попали в засаду.
Я выбралась на поляну, и позёмка обняла мои колени, сухо шурша... Я увидела
человека, наполовину вросшего в кровавый сугроб, и сердце остановилось. Мне
кинуться бы - но взяла своё вкоренившаяся воинская привычка. Сперва я уверилась,
что нету новой засады, и лишь тогда подошла.
Это был Грендель, совсем мёртвый и неподвижный. Опрокинутый навзничь, он
держал меч в левой руке, потому что правой не было по плечо, он сражался им ещё
какое-то время, и на лице застыла не мука, не ярость битвы, а счастье. Он
наконец ушёл с побратимом. Он положил жизнь за единственного человека, которого
любил...
Ужас вздёрнул меня с колен, метнул по сугробам - искать зарубленного
воеводу. Но не было воеводы. Лишь жуткие пятна крови по всей поляне до берега.
Волосы приподняли шапку, я в два прыжка подлетела к краю камышей, ожидая увидеть
его сапоги торчащими из дымной чёрной воды... Нет. Тоненький припорошённый ледок
у прогалины в прибрежных ракитах был цел, только посередине протоки темнел
узкий, длинный пролом, словно бы туда метнули с размаху что-то тяжёлое...
Я опять нагнулась к следам, луна мне помогала. Вот здесь стоял воевода,
расшвыривая врагов. Его обложили, как вепря, которого злобная свора рвёт со всех
сторон, пока хозяин подбегает с копьём. Сколько их было? Не меньше десятка, и
они отлетали визжащими псами, ломая с треском кусты. Вот здесь он свалился, и
золотая полоска вдоль лезвия вспыхнула в сумерках прощальным огнём, проламывая
лёд посередине протоки... Я окинула взглядом деревья: осины да ёлки, берёз не
было... Вот глубокие борозды и опять кровь, где его тащили по снегу... Что же
дальше? Связали верёвками, заперли в холодной клети? Или утешили раны, за стол с
собой посадили, как он их в Нета-дуне сажал?
Колени дрожмя дрожали, так властно звал меня ясно видимый след. Я
превозмогла себя и возвратилась к мёртвому Гренделю. Если бы он протрубил в рог,
может, мы ещё услышали бы. Но когда приспело время трубить, побратим уже шёл к
нему в серебристых струях позёмки, и Грендель не вспомнил о роге и не разобрал,
что кричал ему воевода... рванул зубами кожу щита и со смехом кинулся на врагов,
и пена шла изо рта, замерзая на бороде... больше не будет обидно задирать меня и
надсаживать ворот рубахи, почёсывая волосатую грудь...
Если бы воевода сразу послал меня на вороп, я бы ныне вернулась уже на
корабль и рассказывала, что делалось в деревне и где ждёт засада на берегу...
Луна померкла за тучами, а когда забрезжила снова, звериный охотничий нюх
остерёг меня, предупреждая, и я оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как
возле края поляны, между кустов, из позёмки и лунного света бесшумно выткался
волк. Глаза у него горели, как две свечи. Могучий, стремительный зверь в серосеребряной
шубе смотрел на меня, принюхиваясь и держа на весу переднюю лапу.
Переднюю правую.
Ночь перед Самхейном, когда нет невозможного... Язык высох в гортани, имя
так и не выговорилось. Я поникла на оба колена, протягивая руки. Молчан.
Молчанушка... Сейчас вздыбит шерсть на загривке и попятится, огрызаясь, не
признавая меня...
Мне показалось, он очень медленно взмыл над сугробами и поплыл ко мне над
струящимся снегом, над змеями летучей позёмки... ударил лапами в грудь,
опрокинул, вмял в снег и со щенячьим визгом принялся умывать языком. Я что было
сил обняла его, я вжималась лицом в родную тёплую шерсть, слезы лились ручьём.
- Мне-то оставь хоть поцелуй, - прозвучал рядом голос, знакомо привыкший к
весскому говору. Ярун стоял надо мной, уперев руки в колени. При нём был меч в
ножнах и лук, а из-под полы глядела кольчуга. Так снаряжаются не на охоту.
- Ты откуда здесь?.. - спросил побратим, когда кончили ломать рёбра друг
другу.
Не было времени для долгих бесед, но я всё-таки помянула о гибели Славомира
и о рождении сыновей:
- Вождь жалел, что прогнал тебя... и она тоже жалела.
Я не называла имён, чтобы не подслушал кто-нибудь, незримо подкравшийся по
сугробам. Молчан стоял рядом, прижавшись боком к бедру. Я не знаю, чего больше
принесла Яруну моя короткая повесть, радости или горя.
- Дядька твой загодя лесом ушёл, к кузнецу, - сказал он, когда я поведала о
Гренделе и о двухдневной погоне. - Мои упредили.
Он, оказывается, вправду взялся учить молодых ребят ратному делу. И выучил
на славу. Быстроногие парни вмиг принесли весть о чужом корабле, и Ярун тотчас
разослал их по жилым дворам: бабам прятаться в крепи лесной, охотникам с луками
и топорами - к нему. Поутру соберутся, где оговорено, пойдут теребить пришлецов.
Сам Ярун побежал взглянуть на нашу деревню, где, как донесли, причалил корабль,
а потом, увидев лыжню, решил посмотреть, куда это незваные гости ходили. Вот так
мы и встретились.
А Молчан с осени жил у него, сам пришёл, вспомнив былую дружбу. Жил и
Куцый, но Куцый теперь отлёживался под лавкой - лютый волк изорвал отважную
лайку, загрыз бы совсем, не подоспей, не ударь клыками Молчан...
Мы посовещались, не вернуться ли за Плотицей и остальными, но передумали.
Решили вызнать сперва, что поделывали новогородцы - гребли к выходу из разлива,
думая заслониться Нежатой и вождём, или сидели все вместе у честной печи,
торгуясь о замирении?..
Мы бежали ночным заметённым лесом, и громадные ели раскачивались и стонали,
а частые звёзды дрожали и прятались в небесах, потому что с моря надвигалась
метель. Позёмка усиливалась, снежные волны катились через поляны, и перед нами
не было больше лыжни, любой след немедленно заносило. Молчан отворачивал морду
от ветра и по временам наступал на пятки моих лыж.
Луну закрывало всё чаще, и, когда мы выбрались наконец на опушку, над
старой пожогой колыхалось белое одеяло. Мир дрогнул перед глазами, а сердце
заколотилось у горла, когда я увидела избы и позади них Злую Берёзу. Ветер,
мчавшийся с моря, смыкал и размыкал её ветви, как пальцы воздетой, ищущей что-то
мёртвой руки... Потом я разглядела корабль возле берега и людей. По пояс в
позёмке они спускались вниз к лодье, потом всходили назад.
- Добычу таскают, - сказал побратим. Добычу, подумала я. Сестрёнок меньших
приданое. Я отмолвила:
- Сведать надо бы, что замышляют.
Великого умения не потребно, чтоб подползти, таща лыжи, лечь в двух шагах и
послушать, что говорят. Мы разделились больше на случай прознать всё-таки о
вожде. Мало ли - обронят словечко, припомнят схватку в лесу... Хотелось
надеяться. Не Ярун услышит, так я.
Скоро я пласталась вдоль края берегового обрыва. В светлом меховом
полушубке и таких же штанах меня не просто было заметить. Я поглядывала сквозь
несущийся снег на макушку Злой Берёзы над тыном. Дерево раскачивалось на чёрном
ветру, и душа, заключённая в корявом стволе, плакала человеческим голосом.
Летящие иглы впивались в лицо, когда я поднимала голову посмотреть, прищуренные
ресницы не могли защитить глаз... Нет, Оладья не сунется искать погибели в море.
Скоро уже опрокинется над разливом сплошная стена клубящейся мглы, и ночь перед
Самхейном перемешает небо и землю... Тучи разорвались вдалеке, и я увидела у
самого небоската громадный катящийся вал. Метель надвигалась.
Я проползла ещё немного вперёд и вновь выглянула из-за края откоса. Я
увидела плечи и голову сторожа, ходившего с копьём туда-сюда у ворот. Он кутался
в мохнатый плащ и старался держаться к ветру спиной. Вряд ли он заметит меня,
даже если повернётся. Он не поворачивался. Он пятился, потом вновь шёл назад, к
Злой Берёзе и воротам. Я вжалась в землю, когда рядом со сторожем явило себя ещё
двое парней. Они перемолвились, но ветер отнёс слова, и тогда я приподнялась на
локтях, думая увидеть ворота... и ужас вошёл под рёбра, как ледяное копьё.
Передо мной возвышалась, царапая небо ветвями, Злая Берёза, а у Берёзы, как
белое изваяние, стоял нагой привязанный человек. Мне сперва показалось, снег на
нём уже и не таял. Летящее пламя позёмки окутывало его, половина тела пряталась
в непроглядной тени, но не узнать Мстивоя было нельзя. Недвижимый, беспомощный,
он был по-прежнему столь грозен и горд, что молодой сторож его боялся и не мог
того утаить!
Погибельная ярость выдернула из ножен мой меч и почти подняла меня в
нерассуждающем зверином прыжке... спас Молчан. Заворчал еле слышно, напрягся
рядом со мной, я опамятовалась и снова втиснулась в снег.
Двое всходили на берег по тропе. Я немедленно узнала Оладью, оружного
тяжёлым копьём. А перед ним шёл - Нежата! Шёл, как сонный, ниже сильных плеч
свесив непокрытую голову. Нёс в каждой руке по ведру, ведёрки качались, водица
выплёскивалась на сапоги.
Оладья остановился подле Мстивоя, что-то сказал ему и засмеялся. Вождь
медленно повернул голову, и тут только до меня как следует дошло, что он умирал,
что он был почти уже мёртв. Он с видимым трудом разжал зубы, чтобы ответить. Я
не слышала, что он ответил. Оладья перевернул копьё и ударил его в живот концом
черенка. Варяг дёрнулся всем телом, но не вскрикнул. Нежата ссутулился ещё
больше, втянул голову в плечи и остался смирно стоять.
Оладья повернулся к нему, парень было замешкался, затоптался на месте...
блеснуло жало копья, и он подошёл и одно за другим вылил на Мстивоя оба ведра.
Кто предал женщину, тот когда-нибудь предаст и вождя. Мстивой ничего ему не
сказал. Последний, третий запрет поил его кровью Злую Берёзу. Новогородский
вожак толкнул в спину Нежату, пошёл с ним к воротам.
- Прислал бы кого, слышь, Оладья! - прокричал сторож, и голос показался
знакомым. Он добавил простосердечно:
- Погреться бы!..
- Не будешь борт подставлять, - прогудел Оладья оборотившись, и я
окончательно вспомнила сторожа: это был Вихорко, кормщик. Из-за его оплошности,
как я узнала потом, снежный заряд снёс мачту и мало не опрокинул корабль, и
Оладья учил молодца, приставил стеречь казнимого...
С подветренной стороны Злой Берёзы в несущейся тьме таился Ярун. Я не
видела побратима, но знала - он там. Он лучше меня слышал все речи, но не мог
пасть на сторожа наверняка и так, чтобы тот не поднял переполоха...
Я заставила себя чуть отползти и посмотреть на корабль. Там ещё копошились
три человека, но прямо сейчас наверх они не пойдут. Я сунула в зубы Молчану
ремни лыж, и он тотчас вспомнил, как, бывало, таскал их за мной, даже хвост
дрогнул в снегу. Я подождала, чтобы Вихорко вновь попятился против ветра и на
время остановился. И поднялась у него за спиной.
Я хлопнула его по плечу, и он обернулся. Мгновенно узнал меня и всё понял,
и ужас распахнул белёсые рыбьи глаза, а рот начал раскрываться для крика... Мой
нож скользнул по его шее, и крик захлебнулся, не прозвучав. Вихорко сразу обмяк
и осел, не попытавшись ударить, и его кровь прожгла снег до земли.
Мой побратим уже рубил обледенелые путы. Всякий миг нас могли заприметить.
Я сдёрнула с убитого хороший меховой плащ. Ярун отодрал от дерева и подхватил
неподъёмное, негнущееся тело - с клочьями кожи, оставшимися на белой коре, с
клочьями берёсты, примёрзшими к коже... Молчан щетинил загривок и свирепо рычал.
Помогая ножом, я срывала с Вихорко полушубок, сапоги, тёплые меховые штаны...
Ярун уложил варяга на плащ. Ствол Берёзы до самых корней был тёмен от крови. Мы
молча схватили плащ за два конца и кинулись напрямик через поле, туда, где
спасительный лес был ближе всего. Мелькнула шалая мысль: догола облупить бы
этого Вихорко да поставить вместо вождя...
Мы услышали крики, но не обернулись, ни я, ни побратим. Мы бежали и волокли
плащ через рытвины и канавы. Вождь так и не промолвил ни звука, и не было
времени глянуть ему в лицо, припасть ухом к груди. Может, душа его так и
осталась подле Берёзы, пригвождённая третьим нарушенным гейсом... Мы бежали с
каким-то почти хмельным яростным вдохновением. К свисту позёмки начал
примешиваться свист стрел, но резкий ветер мчал стрелы мимо. Или кто-то мешал
целиться, отводил глаза, потому что это была особая ночь...
И всё же нас настигали. Угрозы и брань, доносимые ветром, делались ближе, я
различила голос Оладьи: вот уж кто нипочём не даст уползти однажды затравленному
зверю, сомкнёт зубы на горле и будет висеть... Мы не успеем скрыться в лесу. Мы
погибнем. И я, и побратим, и воевода, если только он был ещё жив. И Молчан...
Мы остановились за первыми низенькими, пушистыми сосенками и вытащили луки
из налучей. Я только прикрыла неподвижного варяга плащом. Так мы и не сумели
спасти его, лишь продолжили муку. Я бросила на тетиву боевую стрелу с гранёной
узкой головкой, способной пробить навылет кольчугу. Оладья бежал впереди,
размахивая мечом,
- За вождя тебе, - сквозь зубы сказал побратим. Две наши стрелы
одновременно взвились против ветра, канули вниз и ударили Оладью в лицо. Он
упал, отброшенный навзничь, и не поднялся. Ватажники на время замешкались.
А снежный вал шумел уже над разливом. Скорей бы. Хотя немножко скорей
закрыл бы луну...
Ярун схватил мою руку, в глазах были сумасшедшие огоньки.
- Дай стрел, - сказал он отрывисто. - Уведу их! Я вытащила из тула сколько
захватила рука. Ярун прыжком повернулся на лыжах и нырнул в сосенки, пригибаясь,
пропал, как и не бывало его. Высоченные ели поднимались у меня за спиной. Как бы
я ни прятала варяга, нас найдут. Частыми гребнями прочешут опушку, вытащат и
убьют.
- Меч дай... - сказал вдруг воевода. Он силился приподняться, глаза были
лютые, и одна щека располосована от переносья до уха. - Девка глупая... беги...
Я дала ему меч - вложила в левую руку, потому что на правой были сломаны
пальцы. Он не сумел удержать, поник снова на снег, глаза потухли. Молчан щерил
волчьи клыки, в горле яростно клокотало. С ним сразу не сладят, он даст мне
время дважды взметнуть ножом. Второй раз вождю в плену не бывать. Да и мне
незачем.
Вот новогородцы двинулись к нам через старое поле. Я пала на колени рядом с
Мстивоем и обняла его, поднося руку к ножнам... И почти сразу один из
преследователей вскрикнул, обидно уязвлённый в бедро пониже кольчуги.
Ярун, не прячась, стоял у края опушки и выпускал стрелу за стрелой, бранясь
во всё горло. Новогородцы заслонились щитами и принялись отвечать. Боковой
порывистый ветер мешал и им, и Яруну но потом побратим схватил себя за бок и
согнулся. Вновь выпрямился. Попытался натянуть тетиву... Уронил стрелу и побрёл,
шатаясь, почти свалился за сосенки.
Я слышала, как они совещались. Я положила руку на голову Молчану. Меня
колотило.
Один из преследователей побежал к тому месту, где скрылся охотник. Вот
нагнулся и радостно закричал, найдя кровь на снегу. Потом в его щит воткнулась
стрела, пущенная ослабевшей рукой. Тут уж почти два десятка вооружённых мужчин,
на лыжах и так, кинулись по горячему следу.
И только тогда я отняла тряскую руку от ножен.
Варяг не открывал глаз. Но дышал. Я стала поспешно натягивать на
изувеченное, окоченевшее тело одежду. Она была мала воеводе, я вспарывала её,
когда приходилось, - какая ни есть, а живому телу заступа... И в это время
сделалось темно, словно в погребе, и с рёвом упала с моря метель.
Я как-то пыталась прикрыть собой воеводу, беспомощно силясь свести у него
на груди концы полушубка. Я прижималась к нему и слышала, как всё ещё стучала
упрямая жизнь там, под ранами, схваченными морозом. Стучала всё медленней, всё
неохотней. Я потеряла в снегу шапку и рукавицы и не сумела найти. Нарушивший
гейсы гибнет всегда. Не отпусти меня мудрый Плотица, уже теперь сбылась бы
судьба. Мы с Яруном немного ей помешали, отпугнули склонившуюся погибель... но
ненадолго. Кровь остывала, замирало сердце в груди.
Я ощупью прорезала плащ и обернула воеводу, перехватив в поясе запасной
тетивой. Обезумевший снег бил меня по спине. Рядом рухнуло дерево. Я подумала о
Яруне и новогородцах. Я схватилась за плащ и вновь потянула, почти не видя куда.
Говорили, такая метель была в год, когда я родилась. Я то привставала, то падала
на четвереньки. Я совсем потеряла Молчана, потом чуть не наступила на пса. Он
всё берёг мои лыжи. В лесу будет полегче. Может быть. Впереди лежало болото,
плохо промерзавшие топи. Я обойду их справа. Снег вбивался за ворот, никакого
крика не разобрать было за хохотом ведьм. Ночь перед Самхейном, когда умирают
нарушившие запреты. Я наугад скатилась с горушки и обхватила недвижного воеводу.
Он слабо дышал. Ещё чуть, и совсем дотлеет в нём жизнь. Он почувствовал меня
рядом с собою и выдохнул - уже издалека:
- Уходи...
Тогда в мой рассудок хлынула тьма. Или не тьма, а звериное, древнее, как у
волчицы, когда убивают волчат. Я перекинула его левую руку через своё плечо и
заставила взяться за поясной ремень, и пальцы варяга окостенели в судорожной
хватке. Я стиснула его поперёк тела и упёрлась в землю коленями:
- Вставай, слышишь... вставай!
Он медленно, как во сне, попытался выпрямить ноги. И не сумел. Мы оба
останемся здесь, в метельной ночи, нас разыщут весной, когда стает снег. Я
рванулась что было могуты:
- Вставай!
Мы поднялись только на третий раз. А может, на седьмой. Я не знаю. Он был
вдвое тяжелее меня. Но недаром жил дедушка Мал, сломавший спину медведю. Я
сделала шаг. Вождь почти висел у меня на плечах, я в потёмках не различала лица,
мы шатались, как пьяные, и нависало над нами что-то бесформенное, черней самой
черноты, изготовившееся схватить, вырвать из кольца моих рук, навсегда унести
обречённую жизнь... не стоять под берёзой, не отказываться от угощения, не пить
молока...
- Моя была бы... в жемчужной... кике ходила бы... - предпоследним усилием
разомкнул губы варяг. Голуба, вспомнила я. Ой, Голуба!.. Извечным древом любви
была у галатов берёза. Голуба привязывала шнурком серебряное запястье. С
Некрасом утешится. Или с другим, кого строгий батюшка наречёт. Где же ей
догадаться, как любил её воевода, как себя забывал ради неё. Куда там себя -
ужас вымолвить, род, продления не узнавший... Мстивой между тем разлепил чёрные
губы для нового стона:
- Кольчугу на белую грудь не вздевала бы...
И замолк, и совсем подломились колени, жизнь гасла в нём, как ни пыталась я
её снова возгнесть. Нет, мне не вытащить его из этого леса, я сама уже мало что
разумела сквозь непосильную тяжесть, ломавшую мне спину... Я проковыляла ещё
полных девять шагов, и тогда только вломилось в сознание, что он говорил не о
Голубе. Он говорил обо мне. Я должна была что-то отмолвить, я открыла рот,
понятия не имея, что возговорю... ветер хлестнул в лицо снегом, я проглотила
его, задохнулась и стала отплёвываться, в глазах плыли круги, я наконец
просипела:
- Потерпи... ещё немножечко...
Он еле переставлял бессильные ноги, с каждым шагом валясь на моё плечо. До
корабля ему не дойти. Ещё чуть, и рухнет в снег уже безвозвратно, и я лягу рядом
и опущу голову ему на грудь, и прорастут над нами два дерева, берёза да
маленькая черёмуха.
...Как же он не хотел, чтобы я вступала в дружину. С оружием баловалась.
Кольчугу на тело белое примеряла... Ой, Злая Берёза, что же ты натворила, Злая
Берёза!
Тут я вспомнила кровную посестру, шатёр-ёлочку, и поверила, что туда у него
ещё хватит сил добрести. Там пушистой кучей лежала старая хвоя, там я
повстречала когда-то своего Бога, там был у меня давно обжитый дом. Я свернула в
распадок, выпутываясь из цепкого вереска. Я более не размышляла. В родной избе
не ошибёшься мимо печи.
...Как он хранил меня в поединке, в день Посвящения, когда летела над нами
гремящая Перунова колесница. Как после учил уму-разуму, чтобы никто не обидел,
даже привыкший бить в спину, исподтишка... Грести не давал... Как же он берёг и
любил меня, этот воин, без памяти и без меры любил с того самого дня, когда
впервые увидел, с того злосчастного дня, когда нарушенный гейс пометил ему
радоваться, посулил недолгую жизнь!..
Я дралась вперёд по колена в зыбучем снегу, надсаживаясь и мысленно
повторяя, как заговор: потерпи. Ещё чуть-чуть потерпи. Кажется, у меня то и дело
меркло сознание, так что половину пути я просто не помню. Я только слышала, как
справа и слева по временам с гулом падали изломанные деревья. Ёлочку не обрушит.
Она знала, где вырасти мне на удачу. Иногда чуть редели несущиеся снежные
облака, и тогда тени вершин оплывали перед слепнувшими глазами. И наконец я
уткнулась лицом в колючие ветви, узнала их и поняла
...Поділитися у соцмережах
