Жанр: Электронное издание
Semenval
...ий варяг посмотрел на неё и как будто поморщился:
- Без железа рассудим... Достанет тут и воды. Голуба заплакала, закрыла
руками лицо. Вождь повёл глазами на кметей, выбирая парня поздоровей... и тут
мимо нас скользнула Велета и со счастливой улыбкой вышла на середину:
- Я Зимушке очистницей буду. Я ей подружка. Опередить её никто не успел, ни
Блуд, ни Ярун. Любой на месте вождя зашатался бы. Такое родное - и дать, чтоб
испытывали водой!.. Сестрёнку возлюбленную!.. А по ту сторону плакала девка,
сидевшая рядом с ним на зимних беседах. Та самая, что брала его руку, нежно
гладила пальцы... Вот такое страшное дело, и всё по моей вине. Наверняка он
жалел, что не предал меня сразу на смерть.
Воде не зря поклоняются, у неё священная сила. Как испытывают водой?
Окунают обоих, ответчика и истца, и следят, кто первый смутится, кого уязвит
справедливость, завещанная воде.
В проруби, где мы полоскались каждое утро, места было хоть отбавляй. По
ночам её схватывала прозрачная корочка, но к полудню края оплавлялись, обтаивали
на солнце. Зарёванная Голуба приблизилась к проруби, как к открытой могиле, и
мучительно долго терзала пряжку плаща, никак не могла её расстегнуть. Велета всё
так же радостно улыбнулась братьям, мне и Яруну и принялась раздеваться
спокойно, как у себя в горнице, в уютном тепле. Я слышала, Ярун сдавленно
застонал. Велета верила в мою невиновность и не сомневалась, что победит. Мы
тоже верили - морская вода рассудит по Правде и не сделает ей худа. Но оба мы
предпочли бы тягаться со всей деревней по очереди, лишь бы не видеть, как она
обнажённая проходит по льду в ярком солнечном свете - гляди, если кто
недоверчивый, ни оберега на теле, ни тайного знака, ни жира гусиного!.. - а
затем садится на скользкую кромку и неумело, неловко спускается в дышащую
прорубь... нежная молочная кожа в зелёной воде покрылась зыбкой русалочьей
чешуёй.
Вождь смотрел молча и был похож на лук, что я разглядывала тогда на стене.
То же спокойствие хуже всяких угроз. Старый сакс держал меня за плечо. По-моему,
он боялся, как бы я не кинулась на помощь Велете. Время шло.
- Не могу больше!.. - заголосила Голуба так, что все вздрогнули. И забилась
в воде, словно её топили, подвязывали тяжкий камень к ногам. - Не знаю! Не знаю
я ничего!..
Мстивой оказался у проруби прежде, чем мы успели что-нибудь сообразить.
Одним рывком выхватил лёгкую Велету из моря, закутал в свой меховой плащ, на
котором можно было найти шов от дыры, оставленной моим топором... У берега ждала
баня. Он никому не доверит сестру, сам будет парить её до малинового свечения,
до жара в костях...
Как уж там вынимали-завёртывали Голубу, никто из нас не оглядывался.
Насмешник Блуд потом не давал девке проходу, всё вспоминал её голую, пока
Славомир не прикрикнул. И надо ли говорить, ни одна корова у Третьяка и в округе
больше не пала.
Несколько дней вождь не пускал Велету из дома. Всё слушал - вдруг кашлянет.
Ночами я лежала с ней рядом и не столько спала, сколько следила, ровно ли дышит.
Никогда мне не отплатить ей и за частицу добра, не совершить даже доли того, что
она для меня совершила. Я неуклюже попробовала сказать ей об этом. Легко
краснеющая Велета страшно смутилась и на ухо поведала мне великую тайну:
- Яруна ты привела.
Я не знаю, ждала ли она единственного человека, но она его дождалась. И
Ярун обрёл ту, что была ему предназначена. А меня обежала скаредная смерть
потому лишь, что отстояла, не выдала, не пощадила себя маленькая Велета. Где ж
он был, отчаянный воин, который сразился бы за меня против всех и победил.
Который и не подумал бы разбираться, честна я или виновна. Который деревню по
брёвнышку раскатил бы, а меня пальцем тронуть не дал. Да что тронуть - худое
слово сказать...
...а где-то глубоко внутри себя я давно уже знала: он не придёт. Тот, кто
смог бы взять у меня всё и отдать сторицей. Он не придёт никогда, его нет на
этой земле. Пора уже мне научиться жить без него.
Зря боялся за сестру воевода. Велета не чихнула лишнего разу, и мой
побратим повёл её смотреть подснежники, родившиеся в лесу. С ними, поджав лапу в
лубке и вертя обрубком хвоста, поскакал ощипанный пёс. Он знал Яруна хозяином и
уже привыкал к новому имени - Куцый. На прежнее не откликался. Запамятовал со
страху.
Скоро девушки-славницы наденут лучшие порты и станут гулять, взявшись за
руки, нарядной змеей под громкую песню. А молодые ребята, пришлые и свои, будут
пытаться нарушить девичий ряд, отбить, увести в сторонку самую милую. Я знала, в
прошлом году дочь старейшины всегда вела танок. Выступала лебёдушкой и
непременно старалась пройти поближе к вождю, ибо тот всякий раз ходил
проследить, не обидели бы кого ревнивые молодцы... Что будет с нею теперь, как
сумеет глядеть на него, улыбаться? Я судила по себе: я бы не смогла.
Может, Голуба теперь затворится в дому, позабудет, как выглядит праздничная
рубаха. И ведь у лживых наветниц, случается, волосы вылезают, гнутся дугой
стройные спины...
Но потом я узнала от Славомира - с Голубы, как с утицы, всё скатилось
долой. Вот норов счастливый! Опять смеялась с подружками и плела пушистую косу,
и родитель-старейшина не бросал мысли сродниться с варягом. Чуть выждет и опять
посадит красавицу дочку рядом с седым женихом вдвое старше неё...
Что думал про всё это сам вождь, я ведать не ведала. Не моё дело, да,
правду молвить, я старалась пореже являться ему на глаза.
Боевые корабли Мстивоя Ломаного зимовали внутри крепости, в особых клетях.
Ухоженные, славные корабли. Мореходы уже начинали их беспокоить, подмазывать
варёной смолой, проверять волосяные шнуры между досками. Вскроется Нево, их
спустят на воду, и мы сядем грести. Потом вождь затеет поход, пожелает
разведать, как там живут на севере и на юге, поблизости и вдали. Может, заглянет
в наши места. А появятся с моря разбойничьи лодьи под полосатыми парусами,
захотят пройти Сувяр-рекой на восток - он их не пустит. А если на тех кораблях
придут к нам датчане, случится лютая битва, и над воротами Нета-дуна прибавится
черепов. А в дружинной избе на время станет просторней. И первыми, конечно,
погибнут неопытные новые кмети. Может быть, среди них назовут и меня.
Я всё чаще задумывалась, как это я замахнусь убить человека. И как это
другой человек занесёт руку отнять мою жизнь. Я пришла в Нета-дун, я пыталась
стать воином вовсе не потому, что мне нравилась кровь и голос стрелы, бьющей в
живое. Да что объяснять, я, по-моему, довольно уже говорила, умный поймёт.
Я наловчилась драться - парни-ровесники меня обходили, предпочитая возиться
между собой. Старые гридни порой приходили размяться, помучить нас, молодых, и
мяли как следует, а мне казалось - вполсилы. Я дважды вывихивала левую кисть,
приучаясь драться мечом, но Славомир больше не сыпал едкими шуточками, гоняя
меня вдоль забрала, туда и сюда. А Хаген удовлетворённо кивал, добавляя песочку
в мешки которые я держала в вытянутых руках.
...Всё так, но здесь мы играли, а в бою будут стараться убить.
Я пыталась представить, как это случится. Лучших воинов и самого воеводу
пятнали страшные шрамы, и каждый шрам был когда-то живой, стонущей болью. Меня
однажды схватил за ногу волк, вспорол меховые штаны. Двое корелов, приведённые
Молчаном, на руках отнесли к себе в дом, зашили бедро. Я натерпелась тогда,
думала - до старости хватит. Теперь понимала: в бою будет во сто раз больней и
страшней. Вопьётся железо, разрубит кости топор, занесённый беспощадным
врагом... отлетит прочь рука, только что убиравшая волосы за ухо, покатится
незнакомым обрубком, никогда больше не шевельнёт ловкими послушными пальцами...
Или нога в новеньком сапоге, как у Плотицы, когда его ударили под щит. Ссекут
голову с плеч - буду я ещё что-нибудь понимать, когда мой затылок легко стукнет
о доски, метнёт по палубе косу, так никем и не расплетённую?.. А в плен возьмут
и распознают, что девка?..
А будет судьба, и я кого-нибудь уложу перед тем, как свалят меня.
Я стреляла зверей, но они не сердились. Я знала. Я била без промаха:
звериные души легко возносились в ирий, и Дочь с Матерью скоро дарили им новую
плоть, позволяли опять родиться в тёплом гнезде... А человек? Мне снились жуткие
сны: я разила мечом, и поникал чаземь зарубленный, и, падая, всё не сводил с
меня глаз, уже полных чего-то, неведомого живым...
Мой побратим сознался потом - и его язвило подобное. Не выходило у нас
посмотреть неведомый мир и новых людей, не заплатив жестокой цены. Нам обоим
казалось: от девяти копий мы, помолясь, увернёмся. И в святой храмине, принимая
на тело огненное Соколиное Знамя, уж как-нибудь не оплошаем. А вот пробежать по
тёмному лесу да первому встречному, не щадя и не слушая жалоб, выпустить
кровь...
Не обагрив меча, не видать воинского достоинства. Но, добившись его, не
потерять бы иного, неназванного и неоценимого... Того, что всё ещё несло меня
через жемчужное море, не позволяло душе обрасти шершавой корой...
Славомир, брат вождя, был на все руки умелец. Облюбовал уголок в
корабельном сарае, затеял новую лодку. Звал меня посмотреть. Половина девок в
деревне от зависти умерла бы, а я - не пошла. Честно молвить, боялась я лишний
раз ему улыбнуться. Присватается ещё. Я же помнила, как он сам рассуждал про
колышки и серебро.
Славомир обшил лодку тонкими досочками, осмолил и оклеил полосами берёсты.
Вытесал вёсла и велел мне примериться: не слишком ли тяжелы.
На всех кораблях были лодки, и не по одной... Зачем лишняя? Славомир
приладил уключины, вырезанные из крепких корней, в одной руке вынес лодочку из
сарая и хлопнул ладонью сперва её по гладкому боку, потом - меня по спине:
- Володей, Зимка! Лето придёт, станешь рыбку ловить, меня угощать!
Помню, я лепетала какие-то слова, благодарила варяга... А саму так и жгло
нехорошим стыдом оттого, что не был он Тем, кого я всегда жду.
БАСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ
СОКОЛИНОЕ ЗНАМЯ
Прекрасен и страшен день Посвящения!.. Мы, отроки, мучились ожиданием и в
то же время не прочь были бы подальше его отодвинуть. Боялись все, боялась и я,
но мой страх был другим. Парни трусили тяжкого испытания, я же предвидела -
уготовит мне вождь что-нибудь. Чтобы ещё год сидела в молодших, стирала порты и
прислуживала за столом. А повезёт - совсем ушла из дружины. Он ведь и к
отрочеству едва меня допустил. И ему дела нет, если мне из Нета-дуна некуда
уходить...
Минули весенние праздники Рожаниц и Ярилы, прилетели на вскрывшиеся озёра
звонкоголосые птицы, высох и побелел на святом дереве череп жертвенного оленя.
Зазеленели нежные листья, недолго осталось ждать первой летней грозы... И как та
тишина перед грозой, пало в гриднице ожидание. Всех враз не испытывают; вот мы и
силились угадать, кто окажется первым. Быть первым никому не хотелось. Всегда
лучше взглянуть, как оно выйдет с другим, освоиться, примерить к себе. Первому
не на кого оглядываться, он торит лыжню, ему трудней всемеро.
Мы трепетали, но всё началось совсем буднично, однажды перед вечерей.
Вместо того чтобы по обыкновению ломать хлеб, вождь позвал:
- Ярун! Андом сын Линду из рода Чирка, поди-ка сюда.
Я увидела, как подобрался Славомир... В дружинном родстве мой охотник был
ему пасынком. Осрамится - будет пятно и на усыновившем... Велета, наоборот,
выпрямилась горделиво, глаза заблестели. Она верила беспредельно, той верой, что
крепче всякого знания. За Яруна не надо будет стыдиться. А опояшут его - сей же
час об руку ударят челом вождю. Теперь я думаю, вождь это знал и не наугад
избрал парня первым. Кому великая честь, с того немало и спросится.
Побратим сунул мне деревянное блюдо, которое нёс, отчаянно глянул в
глаза... отряхнул руки и пошёл. Я успела незаметно пхнуть его кулаком. В счастии
и беде - он здесь не один.
Он встал перед высоким столом, стройный, широкоплечий, льняные кудри копной
- половина бы отроков столь удалась. Будет воин, какими всякий вождь честен. Я
любовалась.
- Ты, Ярун, - начал вождь, - знаешь ли, что не должен оставить дома родни?
Никто не должен мстить за тебя, если погибнешь, и отвечать за убитых тобой -
только ходящие на моих кораблях. Знаешь ты это?
- Знаю! - отмолвил мой побратим. И добавил с едва заметным смущением:
- Я у матери отпросился. Тогда летом. Совсем отпросился, меня там больше не
ждут.
Варяг продолжал:
- Не хуже тебя молодцы по семи зим в отроках ходят, не могут кметями стать.
Хорошо ли учил тебя давший копьё? Довольно ли ты изведал премудростей, довольно
ли синяков получил?
- Испытывай да сам убедись, - ответил Ярун. Он тоже вспомнил тот давний
разговор на берегу, возле мостков. Вождь вновь смерил его взглядом, суровые
глаза неожиданно потеплели.
- И с топором выучил обращаться?.. Кровля светлой гридницы подскочила от
хохота. Мстивой переждал и спросил ещё:
- Достанешь теперь Славомира, если велю? Мой охотник поднял голову и
ответил весело и бесстрашно:
- Нет, воевода! Я усыновлённый ему - как же трону?
У меня отлёг камень от сердца. Было видно, варягу ответ пришёлся по нраву.
Позже мы поняли - он всем задавал такие загадки, испытывал, каков человек. Яруна
никто не упереживал, он вышел врасплох и всё же не поскользнулся. Мне стало
повеселей, я подумала: правда ведь, для чего они нас кормили-поили, учили
всему... не затем же, чтобы ныне казнить... Я одёрнула себя - поглядим.
- Добро! - сказал воевода. И в очередь подозвал к себе ещё шестерых.
Несколько дней их места в дружинной избе будут пустыми. Прежняя жизнь
невозвратно закончилась для этих ребят, новая ещё не настала, негоже им есть и
спать ни с нами, ни с кметями. А лучше и не разговаривать, чтобы ничьих Богов не
обидеть.
Рано утром в поле перед крепостью приготовили глубокую яму. Голый по пояс
Ярун спустился в неё, и его засыпали до ремня. Дали в руки маленький щит и
крепкую палку. Девять опытных воинов выстроились поодаль, негромко
переговариваясь и держа боевые, с серебряными втулками копья. Этим копьям было
по сто лет; их выковали в жарком огне, когда мир был лучше теперешнего, и они
жили в святой храмине, за дверьми. Нас учили владеть точно такими, учили
защищаться и нападать, но ныне готовилась не обычная схватка, ныне Перун станет
сам направлять широкие блестящие наконечники, сам поразит моего побратима или
поможет ему.
Вешнее солнце ещё не успело зацеловать Яруна докрасна, до горячего
гончарного цвета; белое тело казалось нежным по-девичьи. Вот сейчас эту белую
кожу взорвут, вспорют девять хлещущих ран, и жутко будет глядеть на загубленную
красоту...
Накануне я пробовала выспросить у Велеты - бывало ли, чтобы отроки гибли.
Молодые кмети вовсю нас пугали, даже показывали рубцы один другого страшней, но
глаза у врунов были слишком весёлые. Велета заморгала в ответ, брови жалостно
изломились. Сестра вождя, уж конечно, она всё знала о Посвящении. Но сказать не
могла. Брат не велел? Куда там брат, сам Перун заповедал...
Воины подняли копья и стали подходить к побратиму.
- Когда я был молодым, эти девятеро били все разом, - сказал мой наставник.
- Теперь что, забава ребячья.
Хорошенькая забава!.. Первое копьё Ярун отбил краем щита. Второе, вспыхнув
на солнышке, понеслось в открытую грудь. Он выгнулся, поймал его палкой.
Он улыбался, скаля белые зубы. Значит, было ему не особенно страшно. А
может, и наоборот. Ещё удар, ещё, ещё и ещё. Все девять. Ярун стоял жив и крутил
головой. Ему плохо верилось, что испытание миновало.
Я закричала едва ли не первая. Хмельной восторг распирал меня, восторг,
замешанный на страхе, на зависти и на сознании, что мне всё это ещё предстояло.
Хотелось сломать, разбить что-нибудь, отдаривая судьбу. Ярун вступил в
Посвящение, вступил первым и не узнал неудачи. Добрая примета. Степенные кмети и
те зашумели, как сосны под ветром, двое подошли к Яруну - откапывать. Лихой
побратим не стал дожидаться, с силой рванулся, выскочил сам. И встал на прямых и
чуть-чуть дрожащих ногах - любую службу исполнит, только давай. Я видела, вождь
усмехнулся еле заметно. Он хорошо знал эти крылья, взлетавшие за спиной у Яруна.
Парня поведут в лес ещё не завтра и не послезавтра: надо, чтобы остыл и снова
начал бояться...
Из семерых поставленных в то утро под копья - никто не получил и царапины.
И кто-то другой во мне, себялюбивый, боящийся, способный перекричать строгую
совесть, - не знал толком, радоваться или страшиться: вдруг злая судьба мне
отольёт всё то, что мимо них пронесла?
...Тремя днями раньше я, как и все, боялась быть первой. Теперь думала -
первому как раз и пришлось легче других, ведь он уже прошёл то, что нам
предстояло. Да. Будь моя воля, я напросилась бы в испытание вместе с Яруном. И
высились бы передо мной уже не три страха, а всего только два.
Вечер за вечером вождь называл всё новые имена, и ребята постились и
парились в бане, очищая тело и пополняя внутренний жар. Иногда воины извлекали
их из клети и вели чистить задок, мести утоптанный двор, мыть конское стойло, и
всё это с руганью и колотушками. Нечему дивоваться. Нет света без тени, не
обретают нового достоинства, не выпив чаши бесславия. Славомир говорил: когда
наш воевода не был ещё воеводой, когда только собралась дружина поставить его
над собой, прежде, чем начали слушаться, как теперь, с полуслова, - ведь трое
суток стоял гордый Мстивой за воротами на коленях, безропотно принимал поносные
речи, которыми поливали его все, кого сам он или родня однажды обидела...
...А потом бывшие отроки становились под копья и отбивали их с удивительной
ловкостью, потому что Перун был к ним благосклонен. А мы, оставшиеся, только
молились: скорей бы. И надо ли говорить, с утра до вечера бороло меня
предчувствие, шепча на ухо: не быть тому никогда.
А то, напротив, охватывало беспричинное счастье - всё будет легко и
кончится весело, и хотелось заранее прыгать и петь... но глубоко внутри дрожмя
дрожал мокрый серый зверёк!
И вот пришёл день, когда мы остались вдвоём: я да Блуд. Все наши товарищи
переселились в особенный сруб без очага, про который я уже поминала, и стол в
гриднице накрывали новые молодые, которых воевода взял позже и станет испытывать
ещё через год. Мы с Блудом посматривали друг на дружку с одинаковой, наверное,
тоскою. Блуд проболел половину весны и не успел никак проявить свою доблесть
перед вождём. Откуда знать, может, в него так и не поверили. Блуд потом
рассказывал, как вспоминал слова воеводы - этот воин мне нужен! - и всё гадал,
случайно ли тот назвал его воином. Мстивой Ломаный словами не играл никогда. Но
вот брат его, Славомир, кинул Блуда за дверь, взяв за шиворот и штаны... и этого
тоже нельзя было позабыть...
- Блуд Новогородец! - взяв хлеб, сказал воевода. Блуд посмотрел на меня
совершенно так, как прежде Ярун, и подошёл к воеводе чуть ли не крадучись. Ему
нравилось в Нета-дуне, он хотел служить вождю, чей предок правил Страной Лета и
бросил меч с ножнами на весы, принимая выкуп у побеждённого Рима... Блуд полюбил
всех нас: Плотицу, мудрого Хагена и даже меня... он, воин, согласен был ещё раз
вытерпеть Посвящение и остаться, а то и жизнь за нас положить... неужели обидят
его, велят ещё год горшки отмывать?
- Блуд, - сказал варяг и разломил хлеб. - Я называл тебя отроком, но теперь
вижу, твоё место не там, куда я тебя посадил. Садись между кметями... да ешь
хлеба как следует, чтобы другой раз не хворать.
Люди в гриднице засмеялись, это был добрый, радостный смех. Блуд взял
протянутую краюху. Молодые гридни освободили ему место, потянули за стол. Вождь
проводил его взглядом, улыбнулся и негромко сказал Славомиру:
- Квэнно... Теперь тех, что заперты, поведём мечи обагрять.
Я довольно уже разумела его галатскую молвь. Квэнно - стало быть, всё. Делу
венец. Нет больше отроков, годных для Посвящения!.. Моё имя ему, конечно, не
вспомнилось. А что ему меня вспоминать?
Счастливой наглости Блуда во мне не было никогда. Но если была за мной
правда - вздымалось что-то в душе и несло уже напролом. Наверное, Надо было
спросить совета у Хагена. Наверное. Я даже не подумала об этом. Я поставила
тяжёлый ковш и обошла стол. Я помню только, что все вдруг замолчали и
оборотились ко мне. И ещё, что ноги не гнулись.
Я встала прямо перед воеводой и сказала звонко и зло, на всю длинную
гридницу:
- Эти-кве ми, рикс?
Это значило по-словенски: а я, вождь?.. Он перестал улыбаться и посмотрел
на меня. Я бы совсем не хотела, чтобы кто-нибудь ещё раз так же вот на меня
посмотрел. Как на мерзкое насекомое, потревожившее рану.
- Девка глупая, - начал он... и замолк. Ему нечего было мне возразить,
нечем хлестнуть, чтобы уползла долой с глаз. Я до сих пор этим горжусь. Я
тряхнула головой:
- Служила ли я тебе, воевода, хуже всех тех, кого рано поведёшь мечи
обагрять?
- Лучше! - твердо и громко сказал из-за стола дерзкий Блуд. Он не побоялся
меня заслонить от Третьяка, не попятится и перед вождём - что, конечно, было
трудней. Как велит обоим нам убираться, отколь принесло...
- Правильно, лучше, - не спеша проговорил мой наставник и положил руки на
стол, добавляя весу словам. Вождь быстро глянул на старого сакса, но ничего не
сказал. Между тем воины зашумели, и я сперва испугалась, потом с изумлением
поняла - большинство держало мою сторону. Только Плотица и с ним несколько
сивоусых считали, что девке след бы думать о девичьем... однако слепой Хаген
вовремя молвил своё слово, а они его уважали.
Я стояла посередине и смотрела на воеводу. Варяг молча слушал, как перечила
его воле возлюбленная дружина. Чем бы ни кончилось - после такого он вряд ли
станет добрей. Ну да тут ничего уже не поделаешь.
Я видела: Славомир протянул руку, взял брата за плечо. Велета не осмелилась
открыть рта, но, конечно, вождь чувствовал её взгляд, как тёплую щёку,
прижимавшуюся к его щеке...
- Не о том потягаете, о чём надо бы... - угрюмо вымолвил он наконец. -
Ладно... пускай лезет в яму, раз нету ума.
Вот когда окатила меня волна душного, дурностного страха! Я взмокла и
подумала, а надо ли было мне так усердно лезть туда, куда меня не пускали... не
пускали-то, может, моей же корысти ради... или ради чего-то ещё, простоте моей
недоступного... Двое кметей встали по бокам и повели меня запирать, верней,
потащили, едва не сбив с ног, намеренно грубо, чтоб видели Боги моего прежнего
рода - не я предаю, силой берут... и до самой двери было ещё не поздно вырваться
и передумать. Я шла, опустив голову, молча. Как сказывал дедушка: забралась в
кузов, не говори, что не груздь.
...Если бы разобрать, на каком языке перешёптывались брёвна рубленых стен и
скрипучая берёста на половицах - верно, они бы немало порассказали об отроках, в
разное время, как я, коротавших здесь ночи перед Посвящением. Разве могут
рассеяться без следа страх, надежда, полёты души от отчаяния к торжеству, обеты
Богам на случай, если вдруг повезёт... кто-то ведь слышит каждое наше слово,
даже не произнесённое, запоминает поступок, которому, кажется, не было
видоков...
Обычно отроки ночевали здесь по двое-трое. Я сидела одна. Да. Никак у меня
что-то не получалось быть - мы. Получалось: все остальные - и я. Отовсюду
торчала сухим сучком из бревна.
Я поудобней устроилась у стены, вздохнула и упёрлась подбородком в
сомкнутые колени. Зябла спина, в животе сосало, потому что повечерять не
пришлось. Вот краюшку бы хлеба с толстой сметаной, да на правый бочок, да чтобы
Молчан свернулся тёплым клубком... Может, он теперь зайца нёс в логово, верной
волчице, глупым щенятам...
Кто бы погладил меня по головке, кто бы сказал: будет всё хорошо. Малые
дети любят слушать страшную баснь, прижимаясь к надёжному и большому, способному
защитить... А вот когда страшно не в басни, а наяву, и не к кому припасть, не за
кем спрятаться...
Я закрыла глаза и постепенно сползла в зыбкий, не сулящий отдыха полусон,
когда сам толком не ведаешь, спишь или живёшь. Я шла на лыжах домой, и
наполненный кузов привычно оттягивал плечи, а вокруг уходили в звёздное ночное
небо ели, заметённые по колена. Я шла, а впереди становилось светлей и светлей,
и вот уже засинели круглые лунки у влажных чёрных стволов, засверкал снег,
готовый хлынуть лопочущими ручьями, и нестерпимое вешнее солнце глянуло вниз
сквозь голые ветви... Я миновала Злую Берёзу - капли прозрачного сока сбегали по
белой коре, и каждая несла в себе радугу. Я вошла во двор, и там, на крылечке
нашего дома, прислонясь к двери, сидел Тот, кого я всегда жду.
Во сне я очень хорошо знала его и не приглядывалась к лицу, только видела,
какой он тощий и слабый после болезни - на весёлом свету это было резко заметно,
заметнее, чем в подслепой избе, - и правая рука висела на груди, закованная в
лубки, пальцы бледные, войдёт ли ещё в прежнюю силу... И глубокий шрам на щеке
только-только белел, накрепко зарастая. Я опустила кузовок на гладкие досочки и
подошла, и сидевший обнял меня, зарылся лицом в светлый мех полушубка. Я
сказала:
- И правда, что ли, вжиль потянул.
Наверное, от меня пахло морозом, принесённым из ночного зимнего леса.
Сидевший поднял глаза и сощурился против света, бившего в очи сквозь голую Злую
Берёзу, сквозь путаницу ветвей... Отвёл взгляд и с глухим усилием вымолвил:
- Я говорил не о тебе.
Я засмеялась. Скинула его руку со своего пояса. Подняла обсохшие лыжи. И
пошла, не оглядываясь, прочь. Вот уже близко тын и ворота, а за пределом двора
не было солнца, не было весеннего света: тускло мерцали безжизненные сугробы, и
обледеневшая Злая Берёза стонала под ветром, дующим с моря...
- Зимушка!.. - с отчаянием и мукой позвал Тот, кого я всегда ждала. -
Зимушка!
Я была уже у самых ворот.
- Зимушка!..
Я всё-таки обернулась. Он силился встать и тянул ко мне руку, он погибал
без меня ещё верней, чем я без него... Я кинула лыжи и не помня себя рванулась
назад. По двору, раскинувшемуся внезапно на вёрсты, сквозь череду бесконечных
вязких сугробов... против метели, с яростным рёвом ударившей вдруг в лицо.
Насколько же проще было уйти. Уйти, бросить, предать из-за единого слова,
которое и нашептали-то ему любовь и ж
...Поділитися у соцмережах
