Жанр: Электронное издание
Semenval
...ь посматривал
когда на Велету, когда на Яруна. И молчал. Словно ещё раз что-то обдумывал. И
мне очень не нравилось, как он молчал.
Поздно вечером в лесу вблизи крепости разложили жаркий костёр и в углях
целиком испекли добытого вепря. В нашем роду это был бы пир на несколько дней,
но для дружины - больше забавы. Славомир мне рассказывал, доброму галатскому
воину не в диковину было убрать целого откормленного поросёнка. Притом что
животы у всех были впалые. Кто трудил себя, как они, у тех тоже всё шло в силу,
а не в дородство.
Велета пировать не пошла. Последние дни она не ела почти ничего, через силу
глотала какие-то крохи, совсем так, как некогда Блуд. Я уж боялась, не заболела
ли она той же болезнью, хотела приступиться с расспросом, но передумала. До еды
ли ей, в таких-то печалях. Она легла на лавку в нашей с ней горнице, свернулась
клубочком, накинула на ноги одеяло. Я не стала её уговаривать, за руку тащить на
веселье. И правильно сделала, как потом оказалось. Я подумывала даже остаться
подле неё, но Велета не захотела меня утеснять. Лишь попросила светца не гасить,
когда пойду.
Я припоздала и явилась к костру, когда уже вынесли кашу и квашеную капусту,
и время приспело делить на всех кабана.
Наша дружина во многом жила галатским обычаем. Так вот, у галатов
считалось: делить кабана по всей правде возможет лишь самый достойный. Кто
вызовется - тому сразу сыщут соперника и начнут безжалостное поношение. А ведь
застолья сводили у блюда самых разных людей, случалось - незамиримых врагов.
Славомир мне рассказывал всякие страсти о головах, что катились под ноги ещё
стоявшим телам, о проклятиях, застивших солнце девятому поколению... Счастье, -
любой подобный рассказ начинали одни и те же слова: это было очень давно.
У нас задир не терпели, я уже поминала, как вождь подбирал себе кметей.
Каждый с каждым мог встать спиною к спине и укрыть ближника за щитом, каждый
каждому поступался смертью и жизнью, им - ссориться?.. Вот и делёж кабана давно
превратился в забаву, в игру, где сравнивались мужи.
Мой побратим выскочил на середину, в багровые блики ещё горевших углей.
Выдернул из ножен остро отточенный нож:
- Я первый ударил копьём. Кто оспорит моё право делить?
Язвительные уста немедля открылись. Яруну вспомнили всё: и как он, едва
выбравшись из проруби однажды опять в неё поскользнулся, и как он взялся когдато
стрелять из лука и не осмотрел тетивы, и лук, разогнувшись, чуть не выбил ему
зубы. Ярун отвечал вдохновенно, вертясь туда и сюда, одного за другим усаживал
острословов на место. Кого не мог сам - друзья тут же радостно помогали.
Поднялся Блуд:
- Отойди прочь, белобрысый! Я видел, как ты был побеждён девкой, с которой
взялся бороться. Ты просил о пощаде, крича, словно младенец!
Мой побратим нашёлся немедленно:
- А я видел, как тебя подняли за штаны и бросили в дверь, там и до сих пор
висят твои сопли. Ты ничем не лучше меня. Сядь!
Блуд сел. Воины хохотали: давно уже им не случалось так веселиться. Мне до
смерти хотелось встрять, сказать что-нибудь разумное и смешное и в то же время
дать побратиму как следует себя показать... я уже говорила, добрые Боги
привесили мне язык не той стороной, я придумываю достойное слово хорошо если на
другой день. У меня ни за что недостало бы духу пойти делить кабана. Даже если
бы я сама его повалила.
Поднялся Славомир, и по глазам было сразу видать: молодечество моего
побратима заслуживало прощения. И он, Славомир, только рад будет его произнести.
Он сказал:
- Спрячь-ка нож, пока не порезался, да отойди! Ты лавку в избе миновать не
умеешь, локтя не пришибив!
Ярун на миг растерялся. Как открыть рот против лучшего кметя, против брата
вождя? Да и чем его подковырнуть, прославленного?.. Выручил седоусый Плотица:
- Ты, Славомир, всего-то младший из двух. Уж что говорить про тебя, когда
твоему старшему всякая девка топором к забралу плащ прибивает! Сядь, болячка
тебе, не срамись!
Славомир сел.
Я едва не визжала от радости, когда наконец иссякли насмешки и мокрого,
взъерошенного Яруна признали-таки достойным делить. Но потом... потом я глянула
на воеводу, и за ворот сразу посыпались муравьи. Вот он сказал что-то брату и
оглянулся, явно собираясь уйти...
Ярун хотя и стоял порядочно одуревший, наверняка с крутившимися и
звеневшими в голове обрывками недавних речей, - тоже что-то заметил. Он опередил
вождя. Одним быстрым движением выкроил толстый ломоть из самого почётного места,
бедра кабана, и протянул Мстивою, не успевшему встать. Сочный кусок обволокся в
ночном воздухе густым, сытно пахнувшим паром. Вождь всегда начинает веселие, ему
первый кусок.
Варяг раздумал вставать и посмотрел на мясо-потом на Яруна... потом снова
на мясо... как-то уж очень долго смотрел, не протягивая руки и не говоря ничего.
Мне сделалось страшно. И тут воевода сказал:
- Не нужно мне твоего угощения. - Помолчал и добавил:
- И сам ты мне не нужен.
...Когда-то давно, ещё в наших лесах, я плыла в лодочке по незнакомым
протокам и вдруг услышала впереди низкий, рокочущий гул падуна, успела прикинуть
его свирепость и высоту и обидеться - да сколько же можно, опять разгружать
лодку и до утра кормить комаров, перетаскивая поклажу! А оказалось, это одинокий
порыв ветра шёл по лесу, гудел в корявых ветвях.
Вот так же, подобно соснам в ночи, ахнула вся наша Дружина, свято помнившая
о гейсах вождя.
- Брат, - чужим, севшим голосом сказал Славомир. Он был бы рад поднять
любые мучения и умереть, лишь бы сказанное сумело вернуться. Он знал не хуже
меня, что этому уже не бывать.
Мстивой сидел неподвижно, поджав скрещённые ноги. Он не поднял не то что
головы, даже и глаз. Он сказал:
- Кто предал женщину, тот когда-нибудь предаст и вождя. Иди себе, Ярун,
Андом сын Линду из рода Чирка... Пусть другой вождь тебя примет так же, как я
тебя принимал.
Это был конец. Последний конец, когда умирают слова проклятий и просьб и
остаётся только молчать.
Ярун стоял пригвождённый тихими молниями, уже понимая, что волей-неволей
помог судьбе второй раз загнать варяга в ловушку. Нельзя обидеть того, чьё
угощение принял, подобного святотатства земля ещё не сносила. Но и оставить
подле нежной сестры человека, из-за которого она того гляди вовсе угаснет, как
переломленная лучинка... я представила её там в горнице, под одеялом, недвижно
глядящую на трепетный язычок...
- Ну добро!.. - совсем неожиданно, хрипло молвил мой побратим. - Хотя бы
так послужу тебе, воевода! Если придётся тебе однажды встать под берёзой, то уж
не из-за меня!
Сказал и метнул остывший кусок вепревины, что всё ещё держала рука, метнул
далеко за кусты, откуда смотрели голодные пёсьи глава... Куцый взвился в прыжке
- лишь челюсти лязгнули!
Вот и не довелось побратиму явить своей храбрости даже и в малом походе, не
выпало доискаться золота-серебра, обрасти богатым имуществом. Всего жирку
нагулял - кольчугу да меч, недавно подаренные. У меня, впрочем, было не больше.
Не отяготит в далёкой дороге.
- Не брошу тебя, - сказала я, когда мы трое шли к дружинной избе, мы с
Яруном и Блуд. - Ты со мной сулился уйти, когда меня прогоняли. И я тебя не
покину.
Врать не буду, подобные речи дались мне горьким трудом. Своими руками я
выстроила себе новый дом для житья... кто пробовал, знает, легко ли его, новеньз
кий и весёлый, немедленно подпалить. А не спалишь - . сам себя потом сгрызёшь
до костей!
Ярун схватил меня за плечи и почти со злобой встряхнул:
- Нет!.. Здесь останешься!.. - Обмяк, опустил руку, отвёл глаза и добавил:
- С веном или без вена, жена она мне...
Стыд сказать, но кто-то другой перевел дух облегченно Он этот другой во
мне, с самого начала боялся не за Яруна, лишь за себя. Как Голуба. Всегда - лишь
себя. Он и теперь мне нашёптывал: я бы тоже не потащила с собой приёмного брата,
велела ему остаться и жить... Эта дума излилась на хворую совесть, как ласковое
топлёное сало, и совесть притихла. Неведомо только, надолго ли.
- Куда же пойдёшь-то? - пытаясь бодриться, спросил Блуд. - Не в Новый ли
Град? Я бы привет с тобой передал кое-кому...
- Домой пойду, - огрызнулся Ярун. - Я у вас там, с датчанами, ничего не
позабыл.
Я сказала:
- На лодьях летом, если пристанем... выйдешь увидеться?
Он мотнул льняной головой:
- Не выйду!
В дружинной избе не было никого. Ярун скомкал своё одеяло, впихнул в
кузовок. Бросил сверху кольчугу. Блуд молча ушёл и возвратился с припасом: двумя
хорошими хлебами, сыром в берестяном коробке и сладким летошним луком - сколь
уместилось в руках.
Я всё беспокоилась, не оставил ли мой побратим какого добра, но он привязал
плетёную крышку и отмахнулся устало и равнодушно:
- Что кинул, то кинул... наследуйте.
Новогородец пошарил глазами, потом легко вскочил на верхнее ложе, снял со
стены свой серебряный меч и протянул Яруну рисунчатую рукоять:
- Ты ко мне смерть не пускал... на счастье тебе, брат.
Они поменялись. Потом обнялись и меня обняли вместе. Вот так, с одним
побратимом я расставалась, Другим прибывало. Безрадостным, правду сказать,
получилось наше братание... Мы вышли во двор, и я посоветовала Яруну:
- Вернёшься домой, не очень болтай. Расскажи лучше, как был посвящён. Пояс
покажи. Да прибавь дескать, отроков новых готовить пора, учить ратному делу...
чтобы уж не совсем дурнями к вождям приходили. Мстивой к нам навряд ли скоро-то
будет, наша сторона ему не удачливая.
А про себя подумала, - есть всё же разница, когда срамом срамиться, ныне
или после, хоть чуть отдышавшись. Да и мало ли что со временем успеет случиться.
Ярун оглянулся на дружинную избу, тёмную против бледного неба. Он в
точности знал, за каким бревном в высокой стене была наша с Велетой лавка в
маленькой горнице. Он вдруг устал крепиться, обнял меня, приник лицом и
заплакал. Жалко и тяжко было смотреть На него, такого большого, широкоплечего.
Блуд положил руку ему на спину. Ярун спустил на траву вздетый было кузовок,
дёрнул ворот рубахи, показывая плечо... вытащил нож да и сострогал с себя целый
лоскут живой кожи вместе со знаменем. Кривясь от хлынувшей боли, расправил его,
окровавленный, на ладони - и с маху пришлёпнул к холодным брёвнам стены! До утра
засохнет, прихватится - разве что вырубить топором...
Мы с Блудом его провожали до самого леса, потом он пошёл один по знакомой
тропе, мимо родника.
Я спала по-прежнему подле Велеты, хотя были жаркие дни, и все, кроме
старцев, вытаскивали постели во двор. Я старалась развлечь её, вновь катала на
лодке, пекла в земляной яме пойманных щук и жирных линей и боялась лишь, не
дозналась бы бедная о втором запрете вождя. Однако чужих не было у костра, где
варяг отказался от угощения. Свои же помалкивали. А сам он вёл себя будто
всегда.
Я спросила Хагена, как погибают нарушившие запреты...
- По-разному, - сказал старик и вздохнул. - Непобедимого оставляет сила в
бою, опытный воин роняет свой меч и сам же напарывается... Всё дело в том, что
ему нет больше удачи, он беззащитен, и всякое зло спешит забрать его жизнь. И в
особенности, если это славный герой.
По его словам, бывали запреты, что вроде не вдруг смекнёшь, как бы
нарушить. Например, одному воителю заповедали ночевать в доме с семью дверьми,
сквозь которые впотьмах виден огонь. Только подумать, кто и зачем стал бы
строить этакий дом! А пришёл срок - изба о семи снятых дверях сама выросла у
дороги, не объедешь её.
Немного попозже, в одну из ночей, я проснулась неведомо отчего и сразу
почувствовала, что лежу на лавке одна. Я метнула прочь одеяло и села, покрываясь
жаркой испариной и судорожно разыскивая порты - успею ли с камня глупую снять
где-нибудь на пустом морском берегу?.. И кто-то другой опять хватался за голову:
не устерёгши Велету, с каким лицом встану перед вождём? Бежать, со всех ног
бежать... домой, вослед побратиму... Но в приоткрытую дверь долетел шорох и
всхлипывание, потом шёпот, и отлег-ло от души.
В горнице и за дверью было темно. Может, мне следовало закутаться с головой
и снова уснуть. Но сердчишко ещё колотилось от пережитого ужаса, сна как не
бывало, и я прислушалась поневоле. Потом пригляделась.
Я узнала Мстивоя, сидевшего на верхней ступенечке всхода. И Велету в одной
длинной рубахе - светлое пятно у него на коленях. Он гладил её, как ребенка, по
голове, пытаясь утешить, - безмерно любимое, доверчивое дитя, не приученное
ждать вероломства, не привыкшее видеть вокруг ничего, кроме добра... Да. Если бы
жила, как я, с постоянно вздыбленной шерстью, теперь ей было бы легче. Всю-то
жизнь грозный брат держал её на ладони, берёг, как умел, для ставного мужа,
хотел увидеть счастливую и сам тем счастьем утешиться, своё навек потеряв...
Велета вновь всхлипнула:
- Непраздна ведь я... - и прижалась плотнее, вверяясь ему и, может быть,
впервые страшась.
Что она была Яруну женой, я и так давно уже поняла. О прочем наверняка не
догадывался и сам виноватый. Знай он, что оставляет непраздную, - никому не дал
бы показать себе путь. А брат... как ещё сестрёнку похвалит?
...Жестокие пальцы, гладившие растрёпанную кудрявую голову, даже не
дрогнули. Не остановились. Покуда он жив, ей за ним быть что за стеной. А сынка
принесёт - и его вырастит, как своего.
Вот склонился над нею:
- Одно скажи... Если силой брал...
- Нет! Нет!.. - шёпотом вскричала Велета.
- Тихо ты, - сказал вождь. - Всех перебудишь. Они ещё долго шептались, но я
ничего больше разобрать не могла. Наконец он взял её на руки, перенёс в нашу
горницу и сам уложил. Задел моё плечо рукавом. Я собралась отодвинуться, но
вовремя вспомнила, что вроде сплю, и осталась смирно лежать.
Потом Велета пригрелась подле меня, и Злая Берёза вновь зашумела над
головой, а под утро причудилось, будто зимняя волчья шкура, раскинутая на
сундуке, приподняла морду, насторожила уши, стала принюхиваться...
Куцый пропал вместе с Яруном, и больше мы его не видали.
БАСНЬ ПЯТАЯ
ПТИЦА ОГНЯ
Благо всякому, кто со светлой совестью опускает ложку в котёл: ем - своё!
Сам посеял и вырастил, сам добыл, в море выловил, из лесу принёс. Не дарёное,
никто по милости за стол не сажал. Я уж сказывала, старейшине Тре-Iтьяку была
прямая корысть кормить чуть не сто прожорливых молодцов. Каждый череп, что
скалил с забрала белые зубы, прятался раньше в крепкий шелом. Каждый принадлежал
воину. И все эти воины могли бы в погожий денёк втащить свои корабли на берег
возле сельца. Жаль - не видал дядька Ждан тех черепов. Ну да, может, братья
поведали.
Всю зиму с весной я ела хлеб, которого не заслужила. Не пасши коров -
пихала за щеку сыр. Не кормив поросёнка - резала сало. Совесть знала безлепие,
но я её утешала: как только нас опояшут, вздымем на кораблях пёстрые паруса,
пойдём измерять широкое Нево, доискивать новых даней для князя, себе - справы,
чести - вождю... Кто не видел вражеской крови, не воин, полвоина, надо же
испытать, на что мы годны. Да и лето шло к середине... Так я думала. В жизни
выходило инако. Не мне, глупой, было отгадывать, что там на уме у вождя.
Корабли сползали с берега в воду, но далече не отбегали. Самое дальнее до
реки Сувяр. Больше кружились в виду крепости, то на вёслах, то под парусами.
Учение длилось. Вчерашние отроки, привыкшие к легким маленьким лодкам,
возвращались побитые качкой, с опухшими намученными руками. Даже Блуд, служивший
князю Вадиму, сознался мне как-то, что До сих пор не видал близко моря и
настоящей морской лодьи. От весла у него трещали все кости, он очень боялся, не
заболел бы снова живот, но вслух об этом не говорил. Он ходил на корабле
воеводы, и тот жалел парня, заказывал ему впрягаться в полную силу. Однако Блуду
хватало. Возвращаясь на берег, он стаскивал полинялую, прополосканную ветром
рубашку и молча падал в траву, а я садилась верхом и пальцами мяла его от
поясницы до плеч, как выучил Хаген.
Зубастые кмети смеялись над нами, глумливо просились в ученики, замышляли
показывать ещё другие приёмы - на моей, понятно, спине. Бедный Блуд! Я и дома
знала таких, что с трудом выкарабкивались из страшной болезни... но прежнее
весёлое пламя в них никогда уже не воскресало. Я помнила троюродного брата
Яруна. Мальчишку зло порвала рысь, раны кое-как зажили на молодом теле, но с тех
пор он целыми днями молча сидел у огня или на солнышке... что-нибудь плёл из
соломы или совсем ничего не делал, а когда звали есть, шёл медленно, постариковски...
Гордый Блуд однажды даже сказал вождю:
- Поторопился ты посадить меня с воинами. Варяг, несший весло, остановился
и внимательно посмотрел на его дрожавшие губы.
- А ты уверен, - спросил он неожиданно, - что это и есть самое главное,
грести лучше других?
Он не замечал меня, словно меня там и не было. А что ему меня замечать.
Побратим, озадаченный такими словами, впервые не смог тут же выдумать что-нибудь
колкое и смешное в ответ и заметался, а я рассудила: самое главное, это...
такое, про что невозможно сказать, зачем нужно. Ни для чего, само для себя, а и
не обойдёшься.
- Зачем воину мужество, новогородец? - спросил вождь.
Блуд совсем растерялся. Я не привыкла видеть его растерянным.
Действительно, все знают, что нужно. А вот почему? Но нельзя же сказать, мол, не
знаю, зачем воину мужество. Засмеют, сраму не оберёшься. Блуд выговорил:
- Для... победы, для славы...
- А слава?
Вождь улыбался. Бедный парень раскрыл рот и закрыл. Потом он сознался мне:
мигом припомнилось Посвящение и загадки, которые тогда загадывал воевода. Совсем
беда, коли пришлось бы на этакую напороться... Варяг не стал его мучить, ответил
сам:
- Чтобы женщина тебя, бестолкового, полюбила. И как-то так усмехнулся углом
рта, что я сразу подумала: вот почему ещё идут за ним люди. Он и тут знал что-то
такое, что мне откроется, может, только под старость.
Меня в море не брали.
Каждый вновь посвящённый уже привыкал к своему месту на корабле, и я,
тугодумная, наконец поняла, что обо мне не просто забыли. В самом деле, воевода
не забывал ничего. И никого. Если бы он вдруг сказал мне: готовься! поход боевой
завтра! - я не спала бы ночь, думая о жестоких врагах, о собственной трусости, о
тяжёлом весле и о том, надо ли так упорно лезть, куда меня не пускают... Но
позволять, чтобы вновь обнесли из-за косы на затылке?.. До каких же пор буду
брать с бою всё, что другим давалось в подарок?
Сперва я хотела идти со своей бедой к Славомиру. Опамятовалась. Вспомнила,
как он темнел и ожесточался лицом, когда парни затевали со мной шуточную
перебранку. Нет уж. Да и при чём тут Славомир. Я собралась с духом и пошла прямо
к вождю.
До сих пор вождь ни разу не гневался на меня по-настоящему. Однажды я
видела его ярость со стороны и знала, что не решусь больше восстать, как зимой
или ныне, при Посвящении. Глупая щенячья отвага два раза меня выручала. Больше
не выручит.
Я выбрала время, когда он расседлал серебряного Мараха и чистил его после
скачки по берегу. Мне показалось, он был доволен конём. Глядишь, и ко мне вдруг
окажет себя немного добрей.
Он посмотрел на меня, как обычно, без всякого выражения.
- Девка глупая... - сказал негромко. - Того ли тебе надобно?
Он видел меня насквозь и, конечно, был прав, под стрелами недосуг
отказываться и плакать, проситься
Домой...
- Будешь ходить на моём корабле, - приговорил он наконец. - Дело найдёшь,
но у весла чтобы я тебя не видал.
Я успела уже понять, что в его глазах соколиное знамя прибавило мне не
много достоинства. Я почувствовала, что краснею... Я выговорила:
- Я умею грести...
Воевода молвил спокойно:
- Пока меня здесь ещё слушаются, грести ты не будешь. А не любо, так я
никого силком не держу.
Мне потребовалось усилие, чтобы сказать не слишком поспешно:
- Любо, вождь...
- Дитятко, - улыбнулся мой наставник, когда я пришла к нему за советом. - А
ведаешь ли, где Бренн добыл своё прозвище?..
Этого мы с Блудом не знали, и я наморщила лоб: в самом деле, я нарекла бы
Мстивоя... Строгим. Может быть, ещё Гордым. Но Ломаным? Того ради, что жизнь
нелёгкую видел?..
- Однажды, - поведал нам Хаген, - ему перебило ноги веслом в бою, когда
сталкивались корабли.
Я хотела сказать, что не боюсь всё равно, но рот не открылся. В
четырнадцать лет я сломала правую руку. Споткнулась, пришибла нежные косточки о
бревно. Я помнила, как перепуганные братья тащили меня через двор, сама я не
шла, подгибались чужие коленки, даже и говорить не могла, плакала только...
Вождь ходил не хромая, но прозвищ зря не дают.
Хаген добавил задумчиво и печально:
- Они оба потом сожалели, что не погибли. И Бренн, и Вольгаст.
Вольгаст, это был другой птенец разорённой Неты-Гнезда, тот, что ныне сидел
воеводою на озере Весь. Стало быть, и ему крепко досталось в памятной битве. Моя
мать тяжело рожала Белену, в отчаянии сама звала к себе смерть. Я рассудила:
если меня в бою не прикончат сразу, лишь искалечат, пусть кто-нибудь иной жалеет
о смерти, не я. Подумаешь, рука или нога!.. Голова была б на плечах. Мой
наставник разгладил седую бороду и сказал:
- Их всего-то тогда двое выжило... из тридцати трёх.
На другой день я впервые смотрела на берег с корабля... Раньше, владея
лёгонькой лодочкой, я никогда не отваживалась высовываться далеко. Да и незачем
было. Когда берег уже совсем отодвинулся и начал прятаться в редкой серенькой
дымке, я раскрыла припасённый мешок и вытащила чёрного петуха.
Непокорённая птица тотчас метнула клювом мне в руку - я едва успела
отдёрнуть. К жилистым лапам был привязан камень. Этого драчливого я выменяла на
полное решето плещущих карасей. Всем хорош был горластый, но хозяева ловили его
чуть ли не с радостью: не давал проходу малым ребятам, злого пса не пускал из
конуры. Я разглядывала тугой малиновый гребень, роскошный переливчатый хвост и
предвидела: ныне уже восплакали по нему, в самую крепость кинулись выручать...
пусть опять выдирает наседкам перья из спин, взлетает на голову самому хозяину и
хозяйке - утро не утро без хлопанья его крыл, без оглушительного гортанного
крика! Кто встретит ясный рассвет, кто прогонит злобную нечисть, рыщущую в
ночи?..
Я взяла петуха, подняла камень и пошла на нос корабля. Здесь качало заметно
сильнее, чем на корме, палуба под ногами дыбилась и ныряла. Славомир баял мне,
хмурое Нево рождало совсем особенную волну, не такую, как их Варяжское море.
Тут, говорил, нужна особенная сноровка, иначе немудрено и пропасть. Он всё знал
про море и корабли. Я с ужасом чувствовала, как вздымалось и опадало что-то в
желудке. Я не чаяла скорей ступить снова на твердь и смутно тешилась только тем,
что воевода, державший правило, впервые взял его в руки в тот год, когда я
родилась.
Белая пена вспучивалась и разверзалась перед форштевнем, холодные брызги
били в лицо шумным дождём... Глубоко подо мной, в зелёных хоромах, пировал в
торжественной гриднице Морской Хозяин. Он видел корабль, знал на нём новую душу
и ждал подношения. Я как следует размахнулась и кинула петуха в море, как можно
дальше за борт. Могучие, в голубой окалине крылья тотчас развернулись и ударили
с такой яростной силой, что я поневоле перепугалась - взлетит!.. Нет, не
взлетел. Камень косо упал под гребень волны, скользнул в глубину. Широкие крылья
ударили ещё раз, уже по воде... и пропал огненный гребешок, исчез пышный
выгнутый хвост. Я долго смотрела на беспокойные хляби, где и кругов уже нельзя
было различить, и представляла, как мой петух уходил всё дальше в пучину, паря
над мглистыми долами и озираясь, как подплывали к нему любопытные рыбы и
отбегали, страшась сердитого клюва... как, наконец, он спустился на самое дно,
возмутив шёлковый ил. Станет похаживать по двору, поклёвывать червяков и водяную
траву... веселить Морского Хозяина звонкой утренней песней!
Славомир - говорил нам, молодшим: есть люди, которым любой шторм нипочём.
Он сам был из таких. Мальчишкой дивился, когда другие метали съеденное за борт,
- ему, весёлому, при любой качке только давай хлебца с жирной жареной рыбой,
вмиг уберёт, попросит ещё. Есть иные бедняги, по двадцать лет моря не покидают,
и все двадцать лет море их бьёт. Оттого людям кажется иногда, будто Морской
Хозяин если невзлюбит, то навсегда. На самом деле не так. Наш воевода лежмя
лежал в своём первом походе. Привык потом... Славомир про то баял нам на ушко.
Чтобы не раскисали, когда станет невмоготу.
Ребята гребли, откидываясь на скамьях. Я смотрела, жестоко страдая от
зависти и дурноты: вот бы мне хоть один черёд у весла!.. Опытный Славомир меня
упереживал - от качки нет другого спасения, только делом заняться. Делом, любо
сказать!.. Ой, зря я тогда не пошла к нему, подумаешь, за руку взял бы, спросил,
скоро ли вместе поедем рыбу ловить... Может, принял бы к себе на корабль да и
сжалился, велел ребятам подвинуться... Мстивой не миловал никого, а меня и
подавно. Небось, только ждал, чтобы я распустила слюни и сопли, испачкала
скоблёную палубу, запросилась на бережок...
Вот каким киселём расползалась моя твердокаменная решимость. Мне смертно
хотелось на берег, и даже не просто на берег - вовсе домой, в родное тепло, к
материным милым коленям... Ой мне! Я нацепила воинский пояс, я силилась угадать,
не струшу ли в битве, - а и немного понадобилось, уже заскулила, прав был
воевода, что даже в отроки брать меня не хотел!
Я крепила себя, растравляла гордость обидами и почему-то очень ждала, чтобы
гребцы стали меняться. Нет, воевода ни разу пока не пятился от обещанного,
сказал не даст грести, так и не даст, но скорее бы уж менялись, какая ни есть, а
всё забава, сколько можно сидеть, тупо глядя на серые волны, давя мучительную
тошноту!
Крепких парней уморить было не просто. Однако потом я заметила, что Нежата
стал всё ленивей двигать веслом, чуть макая гладкую лопасть, и наконец мотнул
головой, подозвав сменщика - Блуда, - а сам закутался в плащ и лёг под скамью.
Невольно я пожалела его. Даже занятый делом, он сумел выдержать ещё меньше, чем
я.
Мой побратим с готовностью подхватил сосновую рукоять, но почти сразу,
отдав Плотице правило, к ним подошёл вождь. Без лишних слов прогнал новогор
...Поділитися у соцмережах
