Жанр: Электронное издание
scherbin
...(авторская редакция 01.02.97)
ОТСУТСТВИЕ ПОНИМАНИЯ
В этой жизни так, порой, бывает, что два человека - два хороших человека
обитают рядом, и у каждого из них есть свой огромный мир чувств.
Каждому этот СВОЙ мир чувств кажется единственно верным, проникающим,
как бы во все уголки мировоздания; однако - это слепота.
Я расскажу вам историю, которая началась в первых числах апреля, когда
леса стояли уже освобожденные от снега, но еще темные - без единого
листика, и, если бы не голоса птиц, если бы ни капель, ни сосульки -
пейзаж очень бы напоминал ноябрьский.
Каня жила в большом каменном доме, в одном из наросших, как грибы
после дождя, "новорусских сел" в Подмосковье.
Родители Канины были вовсе не плохими людьми - не какими-нибудь там
новыми русскими, а творческими, добившимися на своих поприщах немалых
успехов личностями.
Каня любила и маму (которая в юности, судя по фото, выглядела так же,
как и Каня ныне); любила и папу, и брата своего старшего, и сестру.
Кроме родной сестры, была у Кани и еще одна сестренка - не родная,
но, может быть, являющаяся для Кани самым близким человеком на свете. В
селе то "новорусском" жили по большей части те, в честь кого село и получило
свое название - бандиты то бишь. И детки этих, развращенных
деньгами существ, недалеко от родителей своих ушли...
В подобной среде, два чистых душою человека быстро находят друг друга,
и, чтобы поддержать друг друга в трудную минуту, остаются вместе на
всю жизнь; обучаются понимать друг друга с полуслова; всегда могут рассчитывать
на помощь - даже и сокровенные секреты (даже и их!) можно рассказать
этой, единственной, самой близкой, второй половинке.
Такой второй половинкой для Кани была Люда, с которой и сидели она в
тот апрельский день на полу, в просторной, заполненной бирюзовым, утренним
светом кухне Каниного дома.
Каня была высокой, стройной блондинкой, с тонкими, чем-то похожими на
лисичьи, чертами лица, у нее были ясные, мягкие, очень глубокие глаза, а
голос - глубокий, бархатный, глубоко охваченный внутренними чувствами;
которые только в присутствии сестрички свой, Люды, позволяла она себе,
так открыто проявлять.
У Люды было полноватое, часто готовое радостью заполнится лицо; она и
была веселушка - эта Люда, и часто весельем, подбадривала свою, склонную
к раздумьям, к печали сестричку.
Сейчас, рядом с ними на подстилке лежала серая Канина кошка, вылизывала
единственного своего котенка, и тот едва слышно пищал, не ведая об
нависшей над ним беде.
Каня бархатным своим голосом рассказывала Люде:
- ...Моня вчера его родила, маленького. Родители, уже и раньше предупреждали:
не найдешь, кому отдать - прогоним - на другую станцию отвезем,
там и отпустим. Я родителей понимаю, дома - кот, кошка, пес... Целый
зверинец. Но пропадет он на воле! Ты не выручишь меня, Люда?
- Каненька, знаешь - если бы могла, если бы хоть как могла - так помогла
бы. Но у меня уже два твоих котенка, с прошлого, и с позапрошлого
годов. Я уже говорила на эту тему с родителями - ни в какую. Но ничего -
мы с тобою обязательно что-нибудь придумаем. - Люда ободряюще улыбнулась.
- Да, конечно. - вздохнула Каня. - Поспрашиваю в институте - для поиска
мне срок в один месяц дали.
Каня училась в педагогическом институте в Москве на учительницу немецкого
языка. В группе ее были, в основном, девушки; ну а так же и несколько
парней, решивших связать жизнь свою с учительством.
В институте у Кани было несколько подружек, не таких, конечно, близких
как Люда - Каня и не разговаривала почти в институте; сидела, слушала
музыку в плеере или же читала книгу; несклонна была Каня к девичьей
болтовне...
В первую очередь, именно у подружек своих спрашивала она бархатным
своим, мягким голосом:
- Не нужен ли вам котенок? Мама его египетских кровей.
- Что, египетская кошка? - навострив ушки, спрашивали подружки.
- Нет, нет. Ее бабушка была чистой египетской кошкой; но, все равно,
многое осталось от египетской...
- Нет. Нет. - теряли всякий интерес подружки...
Тогда Каня стала подходить и спрашивать у всех - нет, никому, оказывается
не нужен был котенок...
Миша сидел за предпоследней партой, около окна. Откровенно, в этот
апрельский, солнечный денек, совсем ему не сиделось в институте; но хотелось
бросить все; побегать по лесу, потом, запыхавшись, присесть там
на бревно возле ручейка; сочинить стихотворение - одно из тех, что выплескивал
он из себя в минуты печали иль радости.
Он сидел, созерцая темные, мокрые ветви, старого тополя за окном;
время от времени смотрел на быстро проходящих по улице, не видящих это
красивое дерево прохожих, и удивлялся, куда же они все так торопятся,
будто выгадают от быстрого этого хода что-нибудь, кроме двух-трех минут.
У Миши были прямые темно-каштановые волосы, до плеч; сам он, благодаря
стремительному, неспокойному своему сердцу, был очень худ. Лицо длинное,
черные густые брови, глаза серебристого цвета, большой с широкими
ноздрями нос, тонкие, часто плотно сжатые губы; одежду он носил исключительно
темных тонов.
Так сидел Миша у окна, размышлял о суетности, беготне городской; о
том, что лучше бы этим людям направить энергию во что-нибудь благородное,
достойное Человека, как услышал совсем рядом бархатный, теплый голос:
- Извините...
Он повернулся, увидел Каню... Впрочем, Каню он видел и много раз до
этого, так как проучились они вместе почти уже целый год; но, так как
сидели они в разных оконечностях аудитории, так как каждый склонен был к
задумчивости, к поглощенности в себя, то и не обмолвились за это время
ни одной какой-нибудь репликой, как бы и не составили о себе какого-нибудь
мнения - каждый оставался для другого лишь человеком из толпы, которого,
правда, часто видел он. И вот теперь Каня стояла возле Миши,
впервые обращалась к нему:
- Извините, не нужен ли вам котенок? Серенький, одним из предков его
была египетская кошка.
"Котенок..." - Миша быстро сообразил, что котенка ему не позволят завести
родители, по той причине, что жили они тесно, и обитала у них уже
собачка, и чирикала в клетке канарейка.
Мысли об котенке, тут же отошли на второй план - не позволят, так не
позволят - бог с ним, с котенком - на Каню он смотрел, на лицо ее доброе,
в мягкие, глубокие глаза.
Придумывая, чтобы сказать он, вспомнил, что спрашивала она про какого-то
котенка, сказал:
- Я у родителей спрошу, у друзей спрошу.
Она улыбнулась, кивнула.
- А тебя Каней зовут? - спросил Миша.
- Да, Каня, а тебя?
- Миша. Э-э-э...
Она собиралась уже отойти, спросить у тех, кто сидел на последней
парте, но, видя, что Миша хочет у нее еще что-то спросить, остановилась.
- Э... А какая музыка тебе нравится? - придумал, наконец, вопрос Миша.
- Рок-музыка 60-х, 70-х...
- Ага, понятно! - перебил ее нетерпеливый Миша. - А мне больше современная,
но и 70-е ничего: Блэк Саббат, Райнбоу - круто!
Миша уже решил, что нынче прекрасный день: он познакомился с девушкой,
и уже в бурной фантазии его кипели образы: вот идут они за руку по
парку зеленому, вот у фонтана сидят, и везде бархатный, теплый голос ее.
Тут же и полюбил эти образы Миша, так как, никогда раньше не представлялось
ему столь прекрасного - он то привык к одиноким прогулкам по лесу,
а тут, такое. Он и страстно не хотел, чтобы отходила она от него; ему
очень хотелось сделать ей, что-нибудь приятное тут же, сейчас.
Потому заявил он:
- Я завтра вам, что-нибудь из записей своих принесу...
Каня несколько задержалась у последней парты, где парнишка с каштановыми
волосами несколько обнадежил ее, заявил, что спросит насчет котенка
у родителей и у друзей.
Парнишка, который, кажется, представился Мишей, стал спрашивать у нее
про музыку и она, рассеяно улыбнувшись, ответила, какая музыка ей нравится.
Парнишка предложил ей свои записи и она не стала отказываться -
по какой причине она должна была отказываться?
Парнишка пробубнил что-то в растерянности, к окну отвернулся; тут же
обратно к ней повернулся, и вновь, покраснев, к окну отвернулся, ЗАСТУЧАЛ
пальцами по столу.
Не то, чтобы парнишка этот не понравился Кане - нет, почему же: она
знала, что он вовсе не плохой, она могла и пообщаться с ним своим бархатным
голосом - точно так же, как и с несколькими приятелями своими.
Однако, каких-то чувств, каких-то образов, относительно прогулок с
ним по парку, да сидения возле фонтана, она не испытывала. Она даже и не
представляла, что он испытывает к ней нечто подобное; она и размышляла о
совсем ином.
Отходя от парты его, она только отметила, что на следующий день надобно
ей подойти к нему, спросить относительно котенка.
Котенок... котенок... Она вспомнила, как накануне вечером смотрела на
него - маленького, совсем - не котенка даже, а цыпленочка какого-то малюсенького,
мокрого - смотрела, как Моня вылизывает его, и такая нежность
материнская, к этому маленькому существу, обреченному на отрыв от
семьи свой, в сердце ее родилась, что едва не расплакалась она - у матушки,
у батюшки своих просить стала, чтобы позволили остаться они ему,
вырасти:
- Дом у нас большой и ему, малышу, у нас места хватит.
- Если каждый год этих малышей оставлять, так не дом у нас, а зверинец
получится. - говорил, неотрывно следящий за экраном телевизора батюшка.
- Не каждый год, но хоть один раз. Ты посмотри только какой он.
- Хмм... Ничем не лучше прошлогоднего и позапрошлогодний тройни. Месяц
тебе, Канерина, на поиск подходящего, так сказать, усыновителя, ну а
потом придется его на улицу выпускать.
Вернулась домой Каня, позвонила сестренке своей Люде и та, по зову
подруги, пришла уже через несколько минут. Приготовили они чай, булочки;
Моне молока налили, уселись возле нее на полу.
Люда, как всегда сияющая, рассмеяться готовая, спрашивала у своей задумчивой
подруги:
- Ну как?
- В институте поспрашивала; никому, вроде, не нужен. Один, впрочем
сказал, что у родителей своих и у друзей поспрашивает - невелика надежда.
- она с любовью материнской смотрела на заснувшего, как в перине, в
теплой, серой шерсти Мони, котенка.
- А кто он? - улыбнулась Люда.
- Кто? - спросила Каня.
- Да тот "один"! - засмеялась своим звонким, похожим на звон колокольчика
смехом Люда.
И такой это был искренний, чистый, добрый смех, что и Каня тоже рассмеялась,
с любовью на эту вторую свою половинку взглянула.
- Так, кто же этот "один" из института?
- А парнишка. Учится у нас такой, кажется, Мишей зовут; хотя, может я
и ошибаюсь... Завтра надо будет к нему еще подойти, спросить. Хотя, надежда
на него не велика... Давай-ка пить чай, да думать, что с маленьким
делать.
Миша, как и Каня жил в Подмосковье, не в селе правда, а в городке,
окруженном темными, еловыми, в основном, лесами.
В тот день, после института, Миша не домой отправился, но, выйдя из
автобуса, побежал в лес, где довольно долго ходил и стоял, любуясь темнеющим,
пропускающим все больше звездного света небом.
Улыбаясь небу, улыбаясь деревьям; он все яснее представлял себе, как
пригласит Каню в гости, как вместе с нею по этому самому лесу ходить они
будут, он даже так далеко, в фантазиях своих ушел, что и голос ее бархатный
рядом с собою слышал.
О котенке же, Миша уже и забыл - какой там котенок, он образ Канин -
растущий, становящийся все более прекрасным, благодаря воображению; все
перед глазами своими держал; все представлял, как вместе они будут.
Присев на поваленное дерево, он в темноте, на ощупь, нашел в сумке
тетрадь и ручку, начал писать:
- Так, порой, бывает, Что люди пробегают, Спешат и поспевают, Земли
красот не замечают. И так, порой, бывает, Что люди рядом обитают, Смеются
и страдают, Любви своей не замечают. Одно ты место пробежишь, А в нем
- краса вселенной. Ты мимо глаз ее глядишь, А в них - костер нетленный!
Две недели прошло. На фоне темных лесов зелень проступила, птицы заливали,
радующуюся весне природу. И повсюду жизнь: все пробуждается, тянется,
поет; повсюду движение, повсюду радость.
В тот воскресный день Каня и Люда взяли с собою рюкзачки, взяли "сухие
супы", и отправились в окружающий их "новорусское село" лес. Не боялись
они "новорусских" детишек, так как у тех всегда имелось изрядное
количество "зеленых" и не достатка в соответствующем женском обществе
они никогда не испытывали, и уж никогда бы не подошли они к Кане и Люде,
зная, что этим девушкам плевать и на их "зелененькие" и на весь их подлый
уклад жизни.
Каня взяла с собой котенка; осторожно несла его - маленького, серенького,
недавно только ходить научившегося, сладко мурлыкающего во
сне. За ними по только-только поднявшейся, совсем еще маленькой травке
бежала Моня; что-то мяуканьем у дитя своего спрашивала, а тот отвечал ей
своим сладеньким, теплым мурлыканьем.
На полянке они развели костерок, воду вскипятили, супы приготовили;
отпустили на травку котенка, и улыбаясь, с сияющими материнской добротой
лицами, наблюдали, как он сначала с некоторой опаской, а потом со все
большим восторгом познает мир.
Вот застучал он по травинке лапкой: наблюдая, как она тоненькая, но
сильная, спокойно и плавно распрямляется каждый раз к Солнцу. Замурлыкал,
когда обнаружил такое чудо, как маленький, средь трав золотящийся,
в неустанном движении прибывающий ручеек. Он замурлыкал громче, лапку в
воду окунул, отдернул ее, подняв в воздух несколько золотистых капель; к
костру пополз, желая узнать, что это за язычки такие, трещат, белыми
струйками в небо пускают, да тепло вокруг разливают. Тут взялась за дело
Моня - легонько оттолкнула свою чадо обратно к ручейку...
Каня вздохнула, смотрела теперь на покрытой светло-зеленой россыпью,
но все же, по большей части, темный еще лес.
- Печальная ты что-то в последнее время, Каненька, стала. - жизнерадостно
улыбнулась Люда.
Каня тоже улыбнулась в ответ, но неискренне, а затем только, чтобы не
печалить сестричку свою.
- Все о нем, маленьком. - кивнула на котенка Люда.
- Да о нем... Вот, прожил он в нашем доме две недели, и ты, знаешь -
так я его полюбила. Что ты - отпускать его куда-то, в этот огромный
мир!.. Он такой нежный, добрый, наивный; он не выживет. Юленька, вот мы
люди, а он, вроде как зверь, но вот ночью, одна я в своей комнате, сижу
на кресле - пред ночью то, пред красою и пред одиночеством ее тихим,
пред спокойствием этим темным и читать не могу...
- Знаю, знаю - сидишь и в окну, в бездну эту смотришь.
- Да, и он - маленький этот комочек серенький, мне на колени, а то и
на плечо заберется, в щеку лизнет, и замурлычет так, словно песнь запоет.
И забываю я, что это котеночек; чувствую, что это братец мой
меньший, как теплое облако щеки он моей касается. И так хорошо,
Юленька... Не котенка я тогда, но душу, меньшую своей, но только размером
меньшую - как маленькое облако против большого, чувствовала. Но чем
малое облако хуже облако большого, особенно против бесконечности. Против
глубины этой звездной, Юленька... Не знаю, как смогу отпустить его в
этот мир; что его в этом мире будет ждать - может, и самое страшное. Как
я могу жить спокойно после этого? Как смогу спокойно смотреть на звезды,
зная, что он где-то там один... А в зимнюю пору - ты представляешь!..
- Ты уже отчаялась найти человека, который бы принял его?
- Всех, кому можно доверять опросила - никто не берет.
- И на газетное наше объявление тоже, значит, никаких откликов?
- Нет, молчат. Если бы был чистым египетским так сразу бы налетели. А
что из того, как выглядит он. Пусть у египетской другая форма мордочки,
окраска чуть другая, ну и что ж? Какая им разница до формы его мордочки
- посмотри, какой он милый! А узнали бы они, какой он добрый, ласковый.
Мне и отдавать то его, как от сердца кусок отрывать, да все одно - никто
не возьмет.
- Все одно, не отчаивайся, Канерина. Что-нибудь да придумаем...
- Две недели осталось.
- Слушай, Каня. - улыбнулась Люда. - А что с твоим поэтом. - тут она
хихикнула.
Каня очень серьезно на нее посмотрела:
- Он вовсе не мой, моим никогда не был и не будет.
- А такие стихи тебе посвятил!
- Люда, у меня от тебя одной нет никаких секретов, но те стихи я даже
и тебе не хотела показывать. Ты же знаешь.
- Я не знала, что в ящике твоего стола лежат эти любовные послания.
Хорошо, извини, что я их случайно прочитала. - она, кажется, обиделась.
- Ничего. Ничего. - поспешила успокоить ее Каня. - Все это не стоит
того, чтобы ты обижалась. У юноши, я бы выразилась так - весенняя горячка;
похоже, ему нечем себя занять. Стихи его мне читать приятно, но все
же, я бы хотела, чтобы он посвящал их кому-то другому, так как это не в
моем стиле - отвечать на весенние горячки. Вот помог бы он с котенком -
за это я бы была ему благодарна, действительно сделал бы мне приятно,
хоть это, конечно же, за собой ничего не повлекло.
- Значит чувства поэта обречены?
- Ага. Нынешняя весенняя его лихорадка обречена. Да ладно - что о нем
- итак, на всех лекциях на меня, как не знаю на кого глазеет...
Тут зашипела Моня и одновременно, с громовым, басистым, как Канящиеся
по мостовой железные бочка, взревел неожиданно вылетевший на поляну откормленный,
огромный черный бульдог.
Девушки вскочили, Люда успела сказать:
- Это же соседский. Сами звери и из пса зверя...
Дальше не успела она договорить: черный бульдог, зарычал яростно и
бросился на котенка.
- Стой! - крикнула Каня и прыгнула ему на перерез.
Встала на защиту своего чада Моня, но бульдог, размахнувшись здоровенной
своей лапой отбросил ее в сторону.
Вот он уже над котенком навис, раскрыл пасть свою, вот-вот перекусит
его, как мышонка. А котенок замер, с интересом в эту пасть смотрел; не
знал он еще, что это такое и пасть, и клыки ему столь же интересны были,
как и ручеек.
- Прочь! - бульдог уже смыкал челюсти, как налетела на него Каня, в
сторону его оттолкнула и вместе с ним, по земле пробуждающейся покатилась.
Бульдог, рыча, вцепился Кане в плечо, тут же белая Канина кофточка
кровью пропиталась; однако, она не закричала, только пыталась высвободится.
Подбежала Люда; схватив пса за шею пыталась оттянуть его в сторону -
бесполезно - пес, как пиявка железная, в Канино плечо вцепился, все
глубже в нее, с урчанием глухим вгрызался - вот и до кости дошел, заскрипела
кость под его клыками.
Каня, не смотря на невиданную ранее боль, не кричала, не стонала даже
- губу прикусила и пыталась оттолкнуть от себя это черное чудище.
И тут раздался похожий на разорванный кусок, чего-то жесткого, холодного,
в уши вгрызающийся окрик:
- Эй ты, б..! Ты, че пса завалила! Че, за шею его ухватила? Эй ты,
че, не слышала?! Чертыхан, ко мне!
Чертыхан, тут же выпустил Канино плечо и поджавши хвост бросился к
своему хозяину.
Говорят, что между псом и хозяином его часто бывает сходство. Так
вот: эта парочка изумительно подходила друг другу. У хозяина было массивное,
накаченное жиром и мускулами тело; было лицо обвислое от жира,
красное плотное; свороченный набок, плоский нос, лысая башка, со старой,
полу стертой татуировкой. И сам он не говорил слава, а как бы выкрикивал
их:
- Ты че его за шею ухватила?! Я тебя спрашиваю - тебе кто давал право
Чертыхана хватать! Встать, когда с тобой разговаривают.
Люда и не думала подниматься: она целовала в лоб побледневшую, до
крови губу закусившую Каню - никто бы не оторвал ее от сестрички. Каня
сама легонько отстранила ее, огляделась - вот он котенок - целый и невреМиший,
вылизанный уже Маркизой, ползет к хозяюшке свой - почуял таки,
что беда приключилась, вот уткнулся ей мокрым носиком своим в окровавленную
руку, лизнул язычком своим; заурчал нежно, как маленькое облачко.
- Эй, че не поняли меня?! - нервным голосом кричал "бульдог".
Каня осторожно подхватила котенка; прошептала на ухо Люде:
- Помоги-ка мне подняться, я ему сейчас все скажу...
- Не надо, может. Уйдет сейчас.
- Да нет, пусть услышит всю правду про себя. Он, ведь, не привык к
критике - этот последний из людей.
И вот Каня поднялась перед этим мешком мускул и жира - стройная, с
пылающими чистым, ясным светом глазами, с пропитанной насквозь кровью,
разодранной у плеча кофточкой.
"Бульдог" несколько отшатнулся.
- Слушай ты, последний из людей! Нет, ты даже не человек, не животное
- ты просто мразь! Я не злюсь на пса твоего, мне жалко его! Это ты,
развратник, воспитал его таким. Привыкший к злобе, ко всякому зверству
привыкший, ты и пса своего воспитывал таким же! Побоями, голодом, травлей;
ты воспитал такую же скотину трепещущую перед кем-то обладающим
властью; рвущим, от бессилия, тех кто физически тебя слабее - такую же
подлую скотину, как и ты! Ну, что - твой пес набросился на моего котенка;
теперь ты, жирдяй, на меня набросишься! Давай-давай, вон аж побагровел
весь! Клыки так и скрепят!
"Бульдог" засопел:
- Я тебя... Я тебя... Да знаешь ли ты... - тут он разразился страшной
руганью, от которой сразу и птицы замолкли, и как-то грязно, душно на
поляне стало. Вот он, все больше распыляясь, отвесил бульдогу своему
страшной силы пинок так, что зверь отскочил в сторону, завывая по земле
покатился. Большой "бульдог", сыпля матом скрылся за деревьями.
И вновь птицы запели, солнечный свет, в ручейках отражаясь, смыл злобу
с полянки. Только теперь Каня позволила себе застонать негромко...
Люда, которая, кстати, училась на медсестру, осмотрела ее рану, приговаривая
с жалостью и испугом:
- Разворотил то как... Сухожилия разодраны... Так, но вены не повреждены.
Каненька, пойдем поскорее домой, надо рану твою обработать.
- Да, конечно... уххх... Ты меня за одну руку подхвати, ну а в другой
я котеночка понесу. Иди-иди сюда, маленький... Уххх... Что, напугали тебя?
Ну, ничего все обошлось - в следующий раз аккуратнее будем. Точно он
тебя не повредил?
Котенок замурлыкал в ее теплой, мягкой ручке.
Накануне, в течении целого дня и большей части ночи он писал для НЕЕ
поэму. Весь дом уже спал, а он все сидел и писал; голова раскалывалась
от жара, от ударов сердечных, страшно хотелось спать, но он ходил в ванную,
включал холодную воду, голову в нее опускал; вновь в комнату свою
возвращался и писал - писал страницу за страницей, перечитывал написанное
и повторял, когда совсем уж тягостно становилось: "Сегодня же покажу
я ей эту, за один день написанную поэму. Ведь, только увидит ее - сразу
все поймет... Не знаю, может в тех, давнишних стихах, не ясно было сказано,
но тут уж ясно перед ней выражу чувства; здесь уж все она поймет и
ответит, либо - "Да", либо - "Нет".
И вот утром, дрожащий от слабости, он едва смог подняться с кровати;
бледные, с синяками под глазами, до института добрался - в напряженном,
мучительном выжидании уселся за парту свою; не известно, как дотянул до
последний лекции, но она так и не появилась...
Накануне, в воскресенье, когда он поэму начал писать, Каня сражалась
с "бульдогом", а ночью, когда он в жару поэму писал, она прибывала в
настоящем жару, и приглашенный доктор заявил, что Каню придется, возможно,
отправить в больницу...
Ничего этого Миша не знал, так как и дозвонится Кане из-за дальности
не мог, да и не пытался дозвонится - стеснялся; считал, что звонками
своими только неприятно ей сделает. Но он, видя, что нет ее, погрузился
в страшную депрессию, даже и лектор заметил это, спросил у Мише про самочувствие,
предложил идти домой.
Миша остался до последнего звонка; он, все ожидал ее, смотрел в окно,
молил страстно, неведомо у кого, чтобы появилась она, размышлял вспоминает
ли она его, перечитывает ли его стихи, помнит ли те немногие слова,
что он ей сказал (ничего существенного он ей, кстати, не говорил).
Так как все Мишины помыслы, воспоминания были, так или иначе, связанны
с ней, то он и мыслил, что она много вспоминает, думает о нем; что
он, несомненно, много для нее значит, но, возможно, есть и еще кто-то,
неведомый ему.
Миша и представить себе не мог, что тот котенок, о котором и забыл он
уже давно, занимает в ее чувствах несравненно большее место, нежели он.
Не мог он представить, что она, в это время, лежа на кровати, поглаживала
это маленькое, мурлыкающее облачко пепельно-серого цвета; что котенок
для нее, как сыночек, как братик маленький. И, так как, всего Мишу переполняла
любовь к ней, он и ограничил представления о чувствах ее подобными
своим. Он и не мыслил, что она, может и не любить какого-то парня -
если не его, так, значит, неведомого третьего.
Вернувшись домой Миша плюхнулся за стол свой; дрожащей, слабой рукой
достал из портфеля смявшуюся поэму, стал читать с первых строк, которые
написаны были как раз тогда, когда бульдог вгрызался в Канино плечо:
- Спою вам печальную песню, О юности мира сего, Поведаю древнюю тайну,
Холодного ветра его. Подует в закрытые ставни, Мне холодно - в сердце
зима. И воет, за темной оградой, И долго стучится в окно... В те годы,
от нас вековые, На ясном, в цветенье лугу, Скакали, средь трав верховые,
И гнали с собой тишину...
От перенапряжения у Миши разболелась голова; и он с надрывом прохрипел:
- Все это бред, бред! Набор корявых, сухих слов! Даже и первоклассник
написал бы лучше, а я вообразил из себя поэта! Поэму ей написал - уверился,
что прочтет она и полюбит сразу меня! Да нужна ей эта поэма кривая!
К дьяволу!
Он стал рвать листы - рвал долго, в мелкие клочья, чтоб потом никому
не вздумалось собирать их.
- Так вот! Так вот! Поэт! Ха! Вот
...Закладка в соц.сетях
