Жанр: Электронное издание
scherbin
...адо читать, только тогда
как целую картину увидите и вас такой вихрь горячий охватит, нет вы попробуйте,
попробуйте, это необычайно неземное чувство, может есть в нем
что-то демоническое, но и небесное тоже...
Так за разговором (причем говорила по большей части Аня, а Анатолий
либо спрашивал у нее что либо, либо же тяжело дышал), проплутав по какому-то
дикому переплетенью улиц, дошли они наконец до дома в котором жила
Аня со своей семьей. С гранитного неба быстро, под острым углом падали в
снеговое, грязное месиво, маленькие серые крупинки, пронизывающий ветер,
холодил до самых костей и сами кости, болели от каждого его порыва. Наступил
уже ранний зимний вечер, в воздухе и без того затуманенным снегопадом,
еще словно бы разлил кто-то темно-серые помои которые с каждой
минутой все густели и густели, кое-где сквозь эту серость прорывалось
пламя костров, часто проходили группы людей и быстро таяли в этих темно-серых
помоях, унося с собой то пьяное пений, то грубый мужицкий хохот,
то столь же грубую кабацкую ругань.
Аня, придерживая за руку, совсем ослабевшего и посиневшего от холода
Анатолия, ввела его в просторный подъезд, в темном, холодном углу, которого
шевелилась, источающая запах гниющей кожи, бесформенная фигура, из
нее раздался страдальческий, безумный крик:
- Подайте инвалиду на пропитание!
Анатолий как отдернулся от этого крика, а Аня поскорее потащила его
вверх по широким, покрытыми мокрыми трещинами, ступеням, она говорила
так что ее едва можно было услышать:
- Вот видите сколько сейчас кругом несчастных людей. Все несчастны и
даже эти... которые бегут куда-то по улицам, они ведь все там заблудились
в этой тьме, среди этих гранитных стен, все бегут, убивают друг
друга, ищут врагов, а ведь все они и есть враги сами себе. На самом то
деле, ведь на самом деле все так просто - надо только делать добро друг
другу, нет ну право это ведь как-то по детски я говорю, да?... Но ведь
это правильно, если бы просто все друг другу помогали, а так только
боль, страдания, войны и зачем, зачем? Никто не может сказать, только
отнекиваются какими-то длинными речами... это у них хорошо выходит. Ну
вот мы и пришли.
Они остановились подле двери, с вырванным, болтающемся на проводе
звонком; из-за двери раздавалась музыка - играла какая-то заезженная
пластинка - высокие трели певицы прерывались треском. Аня еще шепнула
Анатолию: "-Ты только потише, будет мой отец что кричать так ты молчи -
ему лучше не перечить.", затем она застучала в дверь. Так пришлось ей
стучать с пол минуты, и внизу, в подъезде, инвалид с гниющей кожей, начал
вдруг орать благим матом.
Наконец за дверью послышались шаги и раздался мальчишеский голос:
- Кто там?
- Это я Петенька, открой, - отвечала Аня.
Дверь приоткрылась и в проеме появилось лицо мальчика лет десяти, худенького,
бледненького, со старым шрамом рассекающим лоб, он бросил недоверчивый
взгляд на Анатолия.
- А это еще кто такой?
- Это мой друг, открой цепочку.
Петенька вздохнул и звякнув цепочкой открыл дверь.
- Папка то сегодня злой, - говорил он, - где-то в кабаке набрался и
пришел домой с синяком под глазом, да еще с ссадиной такой здоровой на
щеке, мама к нему подошла, а он ее по щеке ударил. Она теперь плачет лежит,
а он вон в комнате сидит, граммофон на весь подъезд включил и водку
пьет.
Аня взглянула на Анатолия и молвила:
- Тогда давай лучше обождем еще на лестнице пока он не заснет, а тогда
прокрадемся потихоньку в мою комнату... Вот что Петенька, вынеси нам
что-нибудь покушать, да тепленького, руки погреть.
- Что есть то? - вздохнул Петенька, - папка как пришел так на кухню,
все что было умял... Ну ничего я кое что все таки припрятал, сейчас я
тебе картошки да горячей водицы вынесу.
- Вот умница ты Петенька... - начала было говорить Аня, но ее прервал
неожиданно низкий, хриплый и жесткий мужской голос:
- А вот она сама! Пришла! Где шлялась б... окаянная!..., волосатая
маслянистая рука, схватила за ухо Петеньку и отбросила его куда-то
вглубь квартиры, тут же его место занял тот кому принадлежала эта рука.
То был мужчина лет сорока невысокий, необычайно широкий в плечах; казалось
что на него давит какая-то невыносимая тяжесть, всего его пригибало
к земле, голова была вдавлена в плечи, шеи совсем не было, спина изогнута
была горбом, а толстые ноги тоже изогнутые заметно подрагивали. Полному,
красноватому и потному лицу его, придавали некую схожесть с поросячьим,
маленькие, заплывшие жиром глазки, под одним из которых расплылся
синяк, а под другим виден был след от старого синяка. Он ткнул
пальцем в Анну и заорал:
- Что нагулялась, теперь горячего - картошки захотелось!... Ты кого
привела, ты..., - он сплюнул на пол, под ноги Анатолию.
- Это Анатолий, он художник. Ты посмотри какой он замечательный, посмотри.
Она взяла из рук Анатолия полотно и протянула его отцу, при этом
сердце ее охватило радостное чувство, на какой-то миг она сделалась уверенна,
что только отец посмотрит на это полотно и сразу станет таким каким
был когда-то, еще до того как погиб любимый его сын Алексей, и глаза
его прояснятся, и быть может даже заплачет он и обнимет их и скажет:
"-Да, вот он свет, вот она гармония, вот к чему надо стремиться." Так
подумалось Ане, ибо было в ее взгляде на мир, что-то наивно детское и в
тоже время высокое, неземное, так за сто лет до нее художник Иванов творил
бессмертное свое полотно "Явление Христа народу" и в сердце его горела
вера что стоит только людям взглянуть на его работы и очистятся их
сердца от скверны и просветлеют души.
Но отец взглянул мутными своими глазами на картину и пошатнувшись
закричал:
- Да плевать я хотел на эту картинку и это художника!
И он не плюнул даже а харкнул прямо на огромный залитый расплавленным
золотом алмаз солнца.
- Проваливай! - орал он на Анатолия, - Убирайся прочь, щенок ты этакий,
иди гуляй, убивай, свергай, рушь, строй, только убирайся прочь! А
ты иди сюда! - он схватил своей ручищей Аннушку и потащил было за собой,
но та неожиданно и ловко как кошка вырвалась, глаза ее теперь широко были
раскрыты и в них бушевало гневное пламя.
- Как ты смел? - закричала она, - как мог ты плюнуть!...
Отец побагровел и сжав кулаки ступил на нее, теперь он всей своей
массивной тушей выступил на площадку, он цедил сквозь зубы:
- Ах ты стерва! Родному отцу посмела противиться, а кто тебя кормит,
поит забыла? Ты...
- Да уж вспомнил, - выпалила разгоряченная Аня, - уж не ты кормишь!
Ты все свои деньги пропиваешь! Забыл уж наверное что я на почте работаю,
я семью кормлю, а ты... ты только и можешь что в кабаке нажираться да
матушку бить, на большее ты не способен...
- Стерва! - заорал взбешенный отец и размахнувшись дал Ане пощечину,
- А ну иди в дом, сейчас я с тобой поговорю, ты у меня надолго запомнишь...
Одновременно снизу раздался крик инвалида с гниющей кожей: "- Так ее,
так!" и Анатолий для которого этот удар по щеке Ане был совершенной, дикой
и противоестественной неожиданностью, был ударом по его сердцу, он
покачнулся в первый миг, а затем уже схватил Аниного отца за руку:
- Не смейте! - только и мог он выдавить из себя.
А отец не выпуская Аню, свободной рукой, схватил Анатолия, за рванье
которое на нем висело, у шеи, там где должен был быть воротник и встряхнул
так, что материя разорвалась, а Анатолий, отскочил в сторону, ударившись
спиной о перекошенные лестничные перила. А отец вырвал из Аниных
рук картину, оттолкнул Аню вслед за Анатолием и разорвал картину на две
части бросил ее себе под ноги и с остервенением стал топтать, бессвязные
ругательства вырывались при этом из его глотки.
Аня вдруг зарыдала и, обхватив покачивающегося от слабости Анатолия,
восклицала:
- Да что же это!...
В дверном проеме, за спиной отца, появилось заплаканное распухшее
женское лицо, с разбитой в кровь губой, то была мать Анны. Она схватила
своего мужа за руку и запричитала:
- Кирюша, уймись! прошу уймись!
А он оттолкнул ее вглубь квартиры и не удержавшись на трясущихся ногах
упал бы, да схватился за дверную ручку и вновь заорал благим матом:
- А ну дочь давай в хату! Я тебя сейчас уму разуму поучу, будешь у
меня знать... А ты, - ткнул он в Анатолия, - если я еще раз рожу твою
немытую увижу, так отделаю так что мать родная не узнает!
Аня повернулась к нему и в глазах ее гнев смешался с растерянностью:
она не могла поверить, что эта картина, это окно в мир иной, слившееся в
ее сердце во что-то единое, прекрасное и жаркое вместе с чувством к Анатолию,
что это ставшее уже частью ее самой, было так просто разорвано и
истоптано.
А отец уже вновь подошел к ней и схватив за руку потащил за собой.
Аня вновь вырвалась, на этот раз не ловко по кошачьи, а силой, именно
силой. Так в мгновенья наивысших духовных переживаний, даже в слабых телах
черпаются из духа силы великие.
- Я уйду! - закричала она, и в этот миг приоткрылась одна дверь на
площадке, на миг показалось испуганное старушечье лицо и дверь захлопнулась,
а Аня все кричала в истерике отступая по лестнице и уводя за собой
Анатолия:
- Довольно с меня! Хватит!... Как ты мог... ты не человек после этого,
не отец мне, ты... ты хуже животного!... Ухожу, видеть тебя не могу.
- А ты потаскуха! - заревел словно разъяренный бык ее отец, - Ну иди,
иди со своим художником! Тебе мое проклятье! Иди, иди!
Аня всхлипывая, потащила Анатолия за собой вниз по лестнице, а вослед
им раздался крик Аниной матушки:
- Доченька, вернись! Да куда же ты?! Вернись! - последний крик был
совсем уж пронзительным, таким что инвалид под лестницей словно бы отвечая
ему сам зашелся в крике:
- Да заткнитесь же вы! Дайте мне заснуть!
Аня, по щекам катились слезы, все тащила за собой Анатолия и приговаривала:
- Что же это он сделал... никогда, никогда я ему этого не прощу! Толечка,
скажите, вы на меня очень сердитесь... вот я какая дура правда?
Точно на беду вы со мной встретились... Нет, нет, - тут же сама испугавшись
своих слов поправляла она, - не на беду, не на беду, я знаете, Толечка,
буду теперь всегда с вами, хорошо? Ладно? Буду вам помогать как
смогу, все что хотите теперь для вас сделаю. И вы ведь вновь нарисуете
такую картину и даже еще лучше, ведь это у вас в душе, да ведь Толечка?
В это время они вышли на улицу где стало совсем уже темно и в режущим
холодными порывами, жестком воздухе, летели и летели на мостовую бессчетные
мириады снежинок; кое-где продиралось сквозь эту падающую без
конца к земле ледяную массу, пламя костров, и еще с более оживленных
улиц, виделись и мигали среди метели маленькие светлячки-фонарики.
- Ну вот и настоящая зима началась, - слабым голосом проговорил Анатолий
и закашлялся, страшным, душившим его кашлем. Что-то заклокотало и
треснуло в его горле словно бы разорвалось. Наконец он засипел, - теперь
мне надо назад в мой подвал. Анечка я сам дойду, слышите?! Хватит уже,
оставьте меня и идите отогревайтесь у себя дома!
Аня вела его по улице, продираясь среди наметаемых сугробов в ту сторону
откуда, как ей запомнилось, они пришли.
- Если бы у меня был дом Толечка, то ты сейчас бы отогревался в нем.
Неужели ты этого не понимаешь, - горестно говорила она, проходя какой-то
подворотней где у стены валялась бесформенная заметенная снегом фигура,
не то человека, не то собаки. Аня говорила: "- А моя матушка, сестры и
Петенька, что с ними без меня будет... хотя я сейчас им только лишний
рот, на почте то сейчас тоже все перевернулось, меня и не подпускают,
стоят там какие-то люди с винтовками... Да, я им сейчас только обуза,
кому я такая нужна... Нет не вернусь я домой, Толечка, вы даже не уговаривайте
меня..."
А Анатолия вновь душили приступы кашля, каждый шаг давался ему все с
большим и большим трудом, озябшие ноги превратились в две негнущиеся
палки, которые совсем не держали тело, а все норовили завалиться в любой
из сугробов, которые казались Анатолию мягкими, теплыми перинами, в которых
согреется он и заснет сладким сном. Потому он ничего не отвечал
Ане, все силы свои он употреблял на то чтобы сделать еще один шаг, и все
же казалось ему что проваливается он в бездонную черную яму, все тело
его и голова, все проваливались и проваливались куда-то вниз.
А Аня чувствовала каким невыносимо тяжелым стало его тело, которое
она придерживала и волокла за собой то одной то сразу двумя руками. И ей
каждый шаг давался с трудом и ноги устали, и голова кружилась - она ведь
как и Анатолий почти ничего не ела в последние дни, только у нее не было
этого жуткого кашля который разрывал Анатолия изнутри. Она хрипела "-Тебе
же Толечка врач сейчас нужен. Не в подвал нам надо идти, а в больницу..."
- и она оглядевшись завернула в другую сторону.
Что описывать ту мучительную дорогу сквозь ревущий, гранитный мрак,
сквозь сугробы, сквозь сбивающий с ног леденящий ветер который заблудился
меж бездушных стен и свистел отчаянно, жалобно и гневно, словно волк
загнанный в ловушку - волк которому не было здесь простора, пойман он
был средь этих стен. Что описывать ту дорогу, которая превратилась для
них в нескончаемую череду, мучительно тяжелых шагов, когда каждый из
этих шагов давался как надрывный, насильственный рывок, когда ноги увязали
в снегу словно в болотной тине, когда голодные, замерзшие тела не
слушались и только быстро бьющееся в груди Анечки сердце давало силы
сделать еще один шаг не только ей, но и согревало Анатолия и придавало
сил и ему.
Но наконец этот мучительный путь был закончен и они, измученные и замерзшие,
остановились у больших железных ворот, за которыми виделось в
свете фонарей, большое здание больницы, и несколько автомобилей и бричек
стоявших у ее крыльца.
Рядом с воротами маняще, зовя согреться, трещал костер и рядом с ним
стояли темные фигуры. Они вытянули руки к вьющемуся по мостовой пламени
и громко меж собой о чем-то спорили. Когда же из ревущей вьюги вынырнули
Аня и слабо постанывающий, с посиневшими губами, Анатолий, один из них
поднял ружье и предостерегающе крикнул:
- Эй, стой! Кто идет, назовись!
Аня крикнула что-то в ответ и подошла к пламени.
- Пропустите нас, - задыхаясь говорила она, - видите, ему очень нужна
помощь, он умирает...
Часовой опустил ружье и разглядывал Анечку, посмотрел на Анатолия похожего
на мертвеца, с клонящейся на замерзшую грудь, белой, словно бы
седой, головой и, вздохнув, молвил:
- Где такого откопала то девица? Ему уж не поможешь теперь... Кто он
тебе муж, брат?
Аня рассеяно качала головой.
- Ну так и брось его, - предложил неожиданно часовой, - сдался он тебе,
сейчас знаешь таких мерзляков много развелось. Давай, подходи, погрейся
с нами.
- Пропустите меня скорее! - вскинув голову с жаром говорила Аня, -
Нельзя терять ни минуты, ну скорее же!
- Вот что барышня, - усмехнулся в побеленную бороду часовой, - У нас
приказ никого не пускать, больница занята, закрыта, все! - и увидев как
посерело, осунулось сразу Анино лицо, как вздохнула она вся мученически
поспешил добавить, - Нет, ну я тоже человек, а не зверь, и все вот товарищи
вам сочувствуют, - он кивнул на фигуры других охранников которые
переступали с ноги на ногу у костра и с любопытством поглядывали на
Анечку, - но пустить мы вас не можем, вот предлагаю постоять здесь с нами
до утра, погреемся, поболтаем, а? А этого вашего мерзляка положим
где-нибудь рядом, авось отлежится и согреется, а не согреется так и черт
с ним, я то чай не хуже, у меня, по секрету тебе скажу вот что есть, -
часовой достал из кармана объемную металлическую фляжку, - хоть начальство,
понимаешь, запрещает, а все ж нутро то согреть надо; так я барышня
говорю?...
Аня, подавив рвущейся из груди пронзительный вопль, повернулась и
пошла, спотыкаясь на каждом шагу, волоча, за собой едва живого Анатолия,
холодное тело которого заваливалось в разные стороны при каждом шаге.
Вослед Ане кричал разговорчивый часовой:
- Да замерзнешь ведь дурочка! Куда с ним пошла то?! А ну вернись! Тебе
говорю - вернись!
"-Куда я с ним пошла?" - неслось в гудящей от холода и от боли, голове
Ани: "-Ведь право, я во всем виновата, зачем я его позвала за собой?
Не головой думала, а сердцем и вот теперь из-за меня дуры, этот человек,
этот замечательный, прекрасный, талантливый, добрый человек замерзает,
разве же дойдем мы теперь до его подвала... конечно же нет, у меня у самой
ноги уже одеревенели, вот повалюсь сейчас вместе с ним в сугроб и
найдем мы там себе теплую кроватку на все времена... нет это не выход,
он должен жить, я должна его спасти, ему нужны лекарства, я даже знаю
какой настой и таблетки... но ведь денег то нет... так надо зайти в какой-нибудь
подъезд - надо сначала хоть немного отогреться..."
Она поволокла Анатолия к ближайшему дому - огромной холодной каменной
громаде, в стенах которой горели, словно входы в непреступные теплые пещеры,
окна. Вот и подъезд; немалых трудов стоило Ане открыть массивную
дверь, в какой-то миг, она даже испугалась что дверь заперта и что ей не
дотащить уже стонущего что-то в бреду Анатолия до следующего подъезда.
Но дверь все же открылась и Аня протащила Анатолия в проем. В мутном
свете лампочки видна была широкая лестница поднимающаяся вверх и еще одна
лестница, спускалась в подвал и терялась там во мраке; дверь в подвал
однако была закрыта. Тогда Анечка протащила Анатолия под лестницу поднимающуюся
на этажи, так в темноте, нащупала она рукой какие-то смятые коробки
и материю, положенную на полу, в углу запищали мыши. Видно это было
прибежищем какого-то бездомного, который перебрался в другое место; в
воздухе повисла вонь испражнений, но здесь, по крайней мере, было тепло,
гудели где-то совсем неподалеку батареи отопления, из-за стен слышен был
и гул ветра.
Аня осторожно положила Анатолия на пол и сама села с ним рядом, дышалось
тяжело, воздух вырывался из горла с хрипом. Анатолий стонал, вертелся,
у него началась горячка - когда Аня положила ему руку на лоб он
оказался горячим и покрытым испариной, Анатолий перехватил ее руку и
прижал к горящим губам:
- Анечка, - быстро шептал он, - даже не вериться что так недавно с
вами познакомился... как кружится голова, все... все кружиться и плывет...
Анечка я вам не говорил вы...
- Нет, нет ничего не говорите, - низко склонившись над ним шептала
Аня, для которой за часы прошедшие с их знакомства этот человек стал для
нее самым близким, самым дорогим и самым любимым, - Все будет хорошо, вы
только не волнуйтесь, все будет хорошо, я помогу вам, и все у нас будет
хорошо и вы нарисуете еще много прекрасных картин. Так, сейчас я только
отдышусь и пойду...
- Я умираю, побудьте еще со мной недолго, - тут его начали душить
приступы кашля, а потом слова его перешли в бессвязные стоны.
- Нет я все таки пойду, - сжав все лицо в какой-то непереносимой мучительной
гримасе, выдавила из себя Аня.
О знал бы кто-нибудь что творилось на душе ее. Какие штормы, какие
бури, сотрясали изнутри всю ее, как что-то резало всю ее, и в то же время
возносилась в бесконечном самоотвержении для блага любимого. Да, она
знала какое лекарство могло бы помочь Анатолию, знала что и стоит оно не
малые деньги и продается в аптеке. И вот когда шли они еще к подъезду,
качаясь из стороны в сторону как пьяные, сначала с ужасом отвергла она
эту мысль, но вот теперь чувствуя в темноте, рядом с собой умирающего
любимого, даже не человека а целый мир, маленькое окошечко в который разорвал
и растоптал ее отец, чувствуя что он умирает, вновь пришла к ней
та мысль; и теперь разрывала ее на части, с одной стороны если бы речь
шла только о ее жизни, то она без всяких размышлений выбрала бы смерть,
тому что она собиралась сделать, но здесь же речь шла о жизни человека
которого она любила, беспредельно любила с каждым мгновеньем все больше
и больше, словно прорвалось в ней что-то так долго сдерживаемое, эти
чувства столь яркие, столь сильные что казалось трещало и светилось
что-то в душном, наполненном зловоньями воздухе под лестницей. Черты лица
ее заострились, совсем впали, дрожь пробивала ее тело и все это были
следы титанической работы которая происходила в ее душе. Она знала что
во имя спасения любви своей должна добыть деньги на лекарство, как можно
скорее добыть, иначе он умрет. И вот шептала она, медленно, как неживая,
словно разрывая нити с прошлым выбираясь из под лестницы: "-Он даже никогда
об этом и не узнает, ну вот и хорошо, только один способ знаю я
как мне, молодой девушке, быстро добыть деньги в ночную пору..." - Тут
она содрогнулась от отвращения и в тоже время сладостное чувство,
чувство того что способна она на великую от себя жертву во имя спасения
жизни любимого, охватило ее. "-Да я сделаю это" - все шептала она пошатываясь,
выходя из подъезда.
Потом долго шла она, петляя по темным улицам, несколько раз падала в
сугробы, но вновь вставала и шла, как Христос шел на Голгофу. И вот вышла
она на большую улицу, всю залитую светом фонарей, в свете которых
проезжали иногда брички, да еще изредка автомобили, проходили, падающих
с черного неба маленьких снежных осколков и люди...
Анечка остановилась у стены, опустила голову и все повторяла: "Я вернусь,
обязательно вернусь Толечка, ты только дождись меня, ты только не
умирай, Толечка, Толечка, я помню о тебе, ради любви..."
Вот дохнуло на нее перегаром; тошнотворной вонищей в которой смешалось
и вино и водка и табак и пот и еще черт знает что. Она испуганно
вскинула глаза и увидела склонившуюся прямо над собой огромную тушу. Лица
она не видела, только какой-то бесформенный блин, в тени фонаря;
только огромная туша - груда зловонной плоти, обтянутой преющей кожей,
даже одежда, покрытая мокрыми дырами прела, когда это существо стало издавать
какие-то звуки, Аня чуть не задохнулась от нахлынувших на нее
зловоний, ей сделалось тошно с трудом сдерживала она рвоту. А тут огромная,
рыхлая рука стало жадно ощупывать ее... Потом ее схватили за руку и
потащили куда-то, а дальше был какой-то кошмар, трухлявая, жадная плоть
терзала ее; и вонь, и духота; ей казалось что она тонет в каком-то вязком
болоте, не было сил дышать, не было сил двинуться, она все падала в
какую-то пропасть и только один лучик был в этом аду - она вспоминала
картину, тот чудный закат над дивным золоченым морем, маленькую хижину
на его берегу и она девушка, которая сидит на его пороге держа в руках
не букет цветов, а малыша, совсем еще маленького, он слабо шевелит маленькими
своими ручонками и проводя нежно по ее лицо шепчет: "Мама, мама...";
а вот и лодка мелькает среди волн, все ближе, ближе и она уже
видит Анатолия который встал в лодке под парусом и машет ей приветливо
рукой, она машет ему в ответ, а потом переводит взгляд на полотна которые
стоят у крыльца, там чудные виды и моря и гор и наконец ее портрет,
она с распущенными длинными волосами стоит среди цветов на поле по которому
бегут тени от облаков, в руках она держит младенца, а за спиной ее
поднимаются к самому небу горные вершины, с меховыми белыми шапками...
Вот она поднимает глаза и видит и поля и горы и дали, бескрайние, залитые
светом уходящего солнца дали и она улыбается ибо видит что Анатолий
уже идет к ней открыв свои объятия...
Она очнулась у стены перегнутого подъезда из глубин которого несло
водкой и помоями, она не помнила как оказалась здесь, обнаружила что
одежда на ней помята, не застегнута, а кое-где и вовсе разорвана. Она
запустила руку в карман и обнаружила кипу банкнот, достала, с отвращением
стало было пересчитывать эти масленые, мятые бумажки, но у нее слишком
сильно дрожали руки и она засунула их обратно в карман и бросилась
бежать.
- Скорее, скорее в аптеку! Толечка я спасу тебя!
Вновь она была на большой улице, теперь пустынной; ночь уходила, было
раннее утро, небо из ярко-черного стало темно серым, и снегопад прекратился
и лишь отдельные запоздалые снежинки лениво кружась падали в сером,
промерзлом воздухе.
Вот аптека; дверь оказалась запертой, но Аня долго барабанила в нее и
кричала что-то отчаянное, потом она бежала дальше, еще несколько раз падала
и наконец нашла аптеку которая работала в ночную смену. Пьяный продавец
и двое его собутыльников с удивлением уставились на вбежавшую,
растрепанную, страшную Аню. Она выбросила на витрину всю пачку банкнот,
и выпалила название лекарств которые требовались.
Пьяный продавец пересчитал деньги, быстро сунул их в ящик, и передал
Ане несколько коробочек. Она с жадностью схватила их, рассовала по карманам
и с сияющим лицом выбежала из аптеки, и вновь побежала по улице.
- Я спасу тебя Толечка. Ты только подожди милый, сейчас я приду, -
повторяла она, бросилась какими-то темными подворотнями, пробежала, одну
улицу, другую и вдруг в ужасе остановилась и схватилась за раскалывающуюся
голову. Только теперь поняла она что забыла в каком подъезде оставила
умирающего Анатолия, попыталась вспомнить и тут же поняла что это
бесполезно, ночью она двигалась в каком-то бреду, в душе ее ведь бушевали
бури и не до того ей было чтобы запоминать дорогу, она бежала тогда
наугад, куда вынесут ее ноги и не подумала как будет возвращаться. Теперь
она бросилась в один подъезд, в другой, в третий...
О город Петра, поднявшийся из топких болот на берегу холодного древнего
моря, среди твоих, темных улиц, среди гранита и мертвых окон под
безжалостным свинцовым небом, затерялся одинокий, пронзительный крик:
- Толечка!!!
О сколько боли было в этом крике, сколько отчаяния... он повторился
еще раз, потом еще, все страшнее, все отчаяние с каждым ра
...Закладка в соц.сетях
