Жанр: Электронное издание
scherbin
...ю, да к нему. Принести
динамит, взорвать его дверь, вытащить его на свет... Господи, я же схожу
с ума! Но что же мне теперь делать?"
Я проходил возле какого-то подъезда, как услышал доносящийся из него
резкий, рвущийся кашель - кашлял ребенок.
- Саша! - позвал я, понимая, что Саша уже в земле, но раз это был
бред, он мог стоять с окровавленным лицом в том подъезде и с укором
смотреть на меня.
Сейчас вижу со стороны себя тогдашнего: смертельно бледного, со впалыми
щеками, с усталыми, окруженными синевой глазами; дрожащий от холода
- толкнул дверь подъезда и там увидел не Сашу, но какого-то другого
бледного болезненного мальчишку; за ним шла полная бабушка похожая на
бабушку Николая.
- Вашему сыну надо в больницу. - в отчаянии зашептал я. - Пожалуйста,
прошу вас. Лечите его немедленно; иначе - погубите.
Старушка с испугом взглянула на меня и взяла внучка за руку.
- Куда ж мы, по твоему собрались...
И поспешила с ним к машине скорой помощи, которая стояла в нескольких
шагах от подъезда...
Потом, не разбирая дороги, я куда-то брел. Иногда бежал, иногда шел
медленно, иногда совсем останавливался. Потом, когда серость стала густеть,
почувствовал, что если не отогреюсь сейчас же, так замерзну совсем,
не смогу больше двигаться, упаду в темный, городской снег.
Зашел в какой-то магазин и уселся там на батарею у входа; просидел на
ней с полчаса, а потом потянуло меня в этот магазин. Хоть и до жара нагрелся
я на батарее, а все ж не пристанная, холодная дрожь сводила тело.
Ноги привели меня в отдел оптики и там я купил бинокль; причем понял,
зачем его купил, уже выходя из магазина - я решил вернуться к черному
дому, зайти в подъезд противоположный тому, в котором жил Николай, подняться
в одну из пустующих квартир и оттуда наблюдать за ним.
Оказывается, забрел я в новый, высотный район и целый час потратил на
то, чтобы выбраться из этого бетонного лабиринта.
Вот и узенькие, едва освещаемые редкими фонарями улочки, вот и дома,
ожидающие своей смерти... вот и их мрачный повелитель, весь окутанный
мраком и воем.
Арка; подъезд в который никогда раньше я не заходил - такой же черный,
как и подъезд Николая; под ногами что-то хрустело - быть может, битое
стекло или чьи-то сухие кости - не знаю... Я был готов тогда ко всему.
Пятый этаж; квартира без двери, но с забитыми досками окнами - доски
эти я с остервенением выломал и обломки их посыпались во двор.
Достал бинокль, настроил: вот яркое, квадратное окно кухня, но там
никого нет; левее освещенное слабым светом окно его комнаты; а вот и он
- всего лишь в шаге от меня - вот глаза его огромные, нестерпимые - передо
мной. И он смотрел на меня; лицо искаженное страданием, видно было,
как дрожит он.
"Помни, что он не может тебя видеть" - шептал я, пытаясь совладеть с
желанием броситься прочь.
А он зашептал, потом и выкрикнул что-то неслышное мне; склонил голову
и продолжил писать - перед ним на столе все завалено было листами. Левой
рукой он перехватил у запястья правую, так как она сильно дрожала, почти
не слушалась его.
Пока он писал, я изучал те листки, что лежали на столе - да, там были
стихи, но к этому я вернусь позже.
Он исписал лист, прошел с ним на кухню, положил там на стол, а сам
вернулся в комнату; там простоял некоторое время - всего лишь в шаге от
меня; и кричал в исступлении то, что я не мог слышать - только ветер
выл; потом сгреб все стихотворные листы в одну кучу и поджег их.
- Нет!!! - завопил я, а он вздрогнул и вновь смотрел своими страшными,
выпуклыми прямо глазами на меня.
- Нет, безумец!!! Остановись, прошу, прошу, прошу!!! Остановись!!!
Что же ты делаешь!!!
С такими воплями бросился по лестнице, но во тьме, дом подставил мне
подножку - одна из ступеней выгнулась... Я упал, и громко хрустнула - на
этот раз моя кость - пала тьма...
Открыл глаза, увидел окно, а за ним пушистые, увитые ярко-белыми чуть
златящимися на солнце снежными шапками ветви; за ними небо синее, яркое.
А вон и снегирь с пышной красной грудкой прохаживается на подоконнике,
вон и друг его спорхнул из чистого глубоко прозрачного воздуха, принес
хлебную корку.
А в комнате бело-бело, чисто, просторно и свежо. Я лежу на кровати, а
передо мной на кресле сидит Катя в белом своем платье, глаза ее светлые
с теплотой смотрят на меня.
- Здравствуй... - произнесла она негромко и сразу что-то запело в моей
душе от этого чистого, доброго голоса.
- Сережа, ты мог бы замерзнуть там. Ведь никто не знал, где тебя искать;
подъезд совсем не жилой. Но позвонила какая-то старушка...
- А что с Николаем?
- Тот подъезд тоже больше не жилой.
- Что же с ним?
- В ту ночь, когда ты сломал себе руку, он покончил с собой...
- Что?!
- Да... мне тяжело говорить об этом...
- Но как?!
- В ванной, наполнил ее ледяной водой - горячую у них отключили - и в
этой ледяной воде перерезал вены...
- А что еще нашли?
- В его комнате кучу пепла на столе. А на кухне предсмертную записку.
- Что же там было?!
- Не знаю, Сережа... Не читала...
- Но ведь должны были говорить!
- Да слышала: про одиночество, про безысходность, про то, что каждая
ночь для него пытка нескончаемая; что из тьмы крадется к нему что-то,
что дом живой и даже не знает, сможет ли он добежать до ванной - ведь
надо пробежать у двери ведущей на лестницу - там, как он считал, его
поджидало что-то.
- А какие последние слова? Ведь и про это должны были говорить, Катя.
- Да - "Не знаю, что ждет меня впереди, быть может только мрак боль и
бесконечное тоскливое одиночество. Что же, если так суждено... Но я бы
хотел вернуться в ту счастливую, светлую страну, где цветут в нашем
прекрасном дворе яблони, где вечная весна в душах людей; в тот мир, где
нет безумия, который совсем не похож на наш мир. Пишу это не для людей,
но для ветра".
Прошли годы; сейчас сижу в своей комнате, на кресле рядом сидит моя
Катюша, читает нашему малышу, маленькому Сашеньки, детские сказки, он
улыбается, глазки его мечтательно загорается и он чистым голоском переспрашивает
то про Бабу-ягу, то про Василису прекрасную.
На улице темный зимней вечер, но в нашей комнате вечная весна, теплый
апрель; улыбаюсь Кате, улыбаюсь нашему первенцу. Господи, как я их люблю...
Сейчас, в окончании этих воспоминаний приведу стихи, которые запомнил
навсегда...
В ту воющую ночь, в пустой квартире, нынче уже снесенного дома, с помощью
бинокля я смог прочитать одно из его, обращенных в пепел стихотворений
- тот лист случайно был повернут в мою сторону.
Вот они эти строки:
- Как тихо в лесу в эту зиму: Чуть движутся ветви берез, И сыплет на
снежную спину, Златые песчинки мороз.
Вот солнце сквозь ветви прорвалось,
По лесу тропою прошло,
И кистью своей расписало,
И ветви красою зажгло.
Качнуться из снега наряды,
По ним пробежится снегирь,
И тихой, извечной прохладой,
Над кронами небо легло...
Ниже приписана была дата "2 декабря (ночь) 1997 год" - в эту ночь, в
двух шагах от него, в страшных мучениях, исходя кровью умирал человек,
который любил его - по настоящему любил! - всем сердцем. Человек, перед
которым я приклоняюсь - его младший брат Саша.
30.01.98
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Родители и младший брат уехали на дачу. Дима остался один в доме.
Прошла в мучительном бездействии суббота. Дима пытался играть на
компьютере, но ужаснулся этому бесполезно уходящему времени, попытался,
как и раньше, сочинять стихи - ничего не выходило, и, вообще, казалось
ему будто души его и сердца нет, а осталось только не пойми что, не способное
уже ни на чувства, ни на какое-либо действие.
В субботу же вечером, выходил он на улицу, однако так ему тошно стало
оттого, что там кто-то там ходит, смеется, и ездят машины, и кто-то спешит,
и кто-то пьет, что он поскорее поспешил домой, смотрел телевизор -
щелкал каналы и все ему казалось там пошло, ничтожно, бессмысленно, тупо...
Он выключил телевизор и с тяжелой головой лег в постель.
Не смотря на то, что все окна были открыты настежь, стояла духота; а
Диме то было сущее мученье - он знал, что с такой тяжелой головой не
сможет ни читать, ни писать... Где-то грохотали громы, но очень далеко,
и Диме хотелось бы, чтобы ворвались они вместе с дождиком в самый дом,
охватили, исцелили...
С такими-то мыслями, он погрузился в тяжелое марево, которое не сном,
но забытьем уместно было бы назвать.
Наступило воскресенье. Еще не открывая глаз, но чувствуя, как сладкая
дремота ничего не делания облепляет его тело, он услышал, что пустующей
комнате родителей звонит телефон.
Приоткрывши глаза, он понял, что час еще совсем ранний - льется с неба
спокойный свет скрытого за домами светила, и улица еще тиха, никто
там не ходит. От этого ощущения, что час еще ранний, и все спят - Диму
только сильнее в сон потянуло.
Звонит телефон. Каким же странным, ненужным, неуместным кажется теперь
этот звонок! И зачем, спрашивается, он звонит, и кому это не спится,
да и как это вообще можно не спать теперь.
Дима перевернулся на другой бок и еще прикрыл ухо одеялом, чтобы не
было слышно и слаще спалось. И впрямь стало совсем тепло, мягко, уютно,
и сон витал где-то совсем рядом. Прошло несколько мгновений - вновь возродилась
телефонная трескотня - звонили то уже долго, настойчиво.
- Да уехали все на дачу. Нет никого. - пробормотал Дима, и тут понял,
что не заснет уже, но будет ворочаться, ворочаться, вспоминать этот звонок,
ну а потом поднимется с головной болью и пройдет еще одно воскресенье
- ничего не значащее, молчаливое...
- Кому ж это так не спится. - пробормотал он, вылезая из кровати, и
на слабых спросонья ногах, проковылял в комнату родителей.
К тому времени телефон утомился, и Дима с досады ворча что-то, стал
щелкать на определителе, однако, номер не определился, и Дима почувствовал,
как снова наваливается на него сон, намеривался уж вернуться в комнату,
да нырнуть в теплую постель.
И вновь затрещал! И вновь женский голос объявил, что номер не определен.
И вот Дима стоял над телефоном и мучительно рассуждал - брать или не
брать трубку. Мог это оказаться какой-нибудь отцовский знакомый и, тогда,
пришлось бы объяснять, что отец на даче, а потом запоминать имя и
просьбу, чтобы отец, когда вернется, перезвонил. Могло выйти и так, что
это кто-нибудь из его друзей - и этого Дима не хотел - так как не хотел
он никаких разговоров, да и прогулок - все это ему опостылело, и считал
он это пошлым, пустым времяпрепровождением.
- Пятый... шестой звонок... - считал он. - Если до десяти дойдет,
тогда, возьму трубку.
До десяти дошло, и он, чувствуя лишь головную боль да раздражение,
подхватил трубку, сонным голосом спросил:
- Да?
Прямо в ухо ему, как раскат грома, ворвался сильный девичий голос:
- Дима - это ты?
"Аня, Аня, Аня..." - пульсом забилось где-то в голове юноши; заболело
в груди у сердца, а в квартире стало ему сразу же нестерпимо жарко и
душно.
- Да. Я это. А это ты, Аня? - скороговоркой выговорил он, вспоминая
ее облик. Они, ведь, вместе учились.
Он, ведь, целый год был в нее страстно влюблен, но от робости своей
только единожды решился поднести стихи ей посвященные, а потом еще раз
подошел к ней - тогда голос ее показался Диме леденящим, и он уже больше
не подходил, и стихи писал все отчаянные...
Конечно же, этот голос ни с чьим нельзя было спутать! Такой сильный,
с девичьей хрипотцой - нет ни одного невнятного, пустого; но в каждом
слове - сила.
- Разбудила тебя?
- А, да нет. Да, ничего. Да, не разбудила. Это пустяки. - чувствуя,
что несет какую-то пустословную ахинею, бормотал Дима, и все больше смущался.
- Ты живешь в...? - тут она назвала подмосковный городок, в котором
жил Дима.
- Да... а ты... - он стал придумывать, чтобы сказать ей, и изумлялся,
что когда-то в ночах подготовленные длинные, торжественные речи - теперь
исчезли без следа, и он даже ни одного слова не может подобрать.
- Чем сегодня занят? - спрашивала Аня.
- Я то, да это... Да ничем, ничем... А ты как?
- А сколько тебе времени надо, чтобы собраться и до парка Горького
добраться?
- Часа два... А не - полтора часа. А что? А ты не занята сегодня?..
Как поживаешь то... Вот я хотел сказать, что, если ты не занята, то может...
В общем, как ты думаешь... Вот я бы очень хотел пригласить тебя...
Встретимся... Да?
На другом конце провода раздался смешок, потом Аня прокашлялась и
прежним, серьезным голосом заявила:
- Вот я как раз и хотела тебе предложить встретиться. У входа в Парк
Горького через полтора часа. Все.
- Ага, ага! Я буду там! - громко, боясь, что она его не услышат,
воскликнул Дима, и бросил поскорее трубку, опять-таки боясь, что она
скажет: "Это была шутка!"
И вот Дима бросился в свою комнату; забывши не только про свой сон,
но и сон соседей, - на полную громкость включил музыку; быстро-быстро
стал собираться, и все казалось ему, что собирается он слишком медленно,
и удивлялся - зачем это люди придумали столько пуговок, ремешков... да
еще молний сломалась...
Потом он бросился к двери, но вспомнил, что не умытый и не причесанный,
быстро умылся. Увидевши в зеркало, что длинные его волосы скомканы
в нечто ужасное и все в "петухах" - помыл голову, принялся сушить ее феном,
и, торопясь, немало волос выдрал (впрочем, большого вреда своей шевелюре
не нанес).
Оказывается, за всеми сборами ушло полчаса. Остался всего час! Он
быстро подсчитал - полчаса на автобусе до Москве, там еще минут сорок в
метро, а, ведь, до автобуса еще нужно добежать, а от метро, через мост -
еще минут десять до этого самого парка!
- Я, как вихрь понесусь! - выкрикнул он и тут вспомнил, что у него
нет ни рубля, ни копейки - тут же бросился в комнату, набрал телефон
своего лучшего друга Сергея (с песочницы они дружили) - и был этот Сергей
лежебока еще больший, чем Дима.
Звонку на десятом подняла трубку Сергеева мать, заспанным голосом
спросила:
- Да?
- Сережу можно к телефону?
- Он спит. Но он перезвонит.
- Это очень, очень важно...
Только через Две мучительные минуты, подошел, наконец, Сергей - громко
зевнул в трубку. Договорились, что Дима займет у него сто рублей, так
как большего у Сергея попросту не было.
Сергей жил в другом окончании города, и Дима сильно запыхался, пока
добежал до него. Пока он сел в автобус - до назначенной встречи оставалось
полчаса.
"Почти целый час ей ждать придется! А, ведь, обидеться она, уйдет. Да
что же этот автобус так медленно тащится?!"
И Дима поминутно смотрел на часы, да все вспоминал облик Ани, ее голос,
ее ясные, а то затуманенные, задуманные очи - вспоминал, как целыми
ночами писал ей стихи, жалел, что не взял новых, но больше всего мучался
от того, что опаздывал, и подозрение, что она не дождется его и уйдет,
было столь велико, что он сходил с ума; рождались какие-то безумные
идеи, что он захватит, как террорист автобус, и заставит его на полной
скорости и без остановок ехать к парку Горького...
Но вот, наконец, и доехал автобус, вырвался из него Дима, да со всех
сил к метро бросился. "Вперед! Быстрее! Она ждет!" - вот все, что в нем
было тогда - только это движение вперед, только бы успеть, только бы не
ушла она.
"Как же медленно тащится электричка! Это же улитка какая-то!" - бушевал
внутри себя Дима, наблюдая за тем, как движутся секунды - а, ведь,
оно уже должна была его там дожидаться!
Наверное, все москвичи хоть раз да бывали в парке Горького - знают и
тот мост через Москву-реку, который ведет к парку от станции метро. Идти
по этому мосту минут десять - Дима пролетел в одну минуту, бежал изо
всех сил, пригнувшись, и даже натолкнулся на кого-то...
А вот и кассы, вот и вход в парк. Народу в воскресный день было довольно-таки
много и Дима, весь раскрасневшийся, тяжело дышащий - среди
этих толп - в основном молодых, веселых компаний - заметался. Столько
лиц! Но ЕЕ нигде нет! Несколько раз Дима обежал все: "Неужели не дождалась?!
Как же тогда все мерзко, да как я теперь до дома дойду?!"
И он представил себе обратную дорогу - полную горести, сожаления,
раскаяния, горечи - очень долгую дорогу - на глаза его выступили слезы;
и он, хоть и был юношей застенчивым, решился тогда и крикнул, позвал ЕЕ
по имени.
А Аня подошла со стороны лотка, где она покупала себе мороженое.
Дима только увидел ее и понял, что день этот чудесный, да самый лучший
день его жизни! И он не чувствовал больше жары (а время то только к
десяти подходило), ни собственной усталости.
А как была восхитительна Аня! Сама, хоть и не высокого роста, но
как-то этот невысокий рост не был для глаз заметен. Милое, светлое личико;
глаза такие умные, светлые, что ими все жизнь можно любоваться, да
так и не налюбоваться - все учиться у них мудрому, спокойному. Благородные
черты лица... а какие густые, волнистые, темно-каштановые волосы!
Что за прелесть... Одета она была в белое платье, которое подчеркивало
ее стройную фигуру.
Они протянула Диме свою маленькую, почти детскую ладошку, и Дима поцеловал
ее, а потом, смутившись этого поцелуя, решивши, что она хотела
иного - пожал, а, точнее, помял эту мягкую, теплую ручку.
Аня улыбнулась его застенчивости, поглядела на его раскрасневшееся,
длинное лицо, после чего посмотрела на небо, и небу улыбнулась.
- Пришлось вас долго ждать. - произнесла она своим сильным, с хрипотцой
голосом.
- Я того... - начал было комкать слова Дима, но тут осекся, и решил,
что хватит - пора следить за своей речью - Она то говорит все время так
правильно, будто и не говорит, а хорошую книгу читает; ей-то, конечно,
смешны все эти его сбивчивые, многословные конструкции. И вот теперь
стал Дима говорить очень медленно, сдержанно, стараясь правильно подобрать
каждое слово:
- Сказал не рассчитав. Дорога заняла больше, чем я ожидал. Простите,
за то, что заставил вас ждать.
- Прощаю. - снисходительно махнула ладошкой Аня. - Теперь пойдемте в
парк. Вы мороженого не хотите?
- Нет. Пока воздержусь.
Дима подумал было предложить ей руку, но тут же решил, что она, чего
доброго, посчитает его за грубияна и изменит свое благодушное настроение
на обычное - сдержанное.
По центральной аллее шло слишком много народу, и Дима тут же предложил
свернуть на боковую, так как он не любил, когда много народа, и вообще,
предпочитал тишину и уединение.
Так они и шли по этой аллее, и Дима был несказанно счастлив, что рядом
с ним идет Аня и, время от времени, метал на нее пылающие взоры и,
встречая ее изучающий взгляд, тут же смущался. Так же он очень смущался
людей идущих навстречу, и людей сидящих на скамейках, так как считал,
что не должны они видеть его счастья, его чувства (От то был уверен, что
он теперь в центре внимания).
- Что же вы все молчите? - спросила Аня.
А они, и впрямь, прошли от ворот минут пять, и все в полном молчании.
Не напомни Аня, что надо что-то говорить, Дима так бы и промолчал до вечера,
восторгаясь в душе, и даря ей восторженные улыбки и взоры. Ведь он
привык молчать, и, когда оставался дома один, то молчал не только целыми
днями, но и неделями.
Но вот она напомнила, что надо что-то говорить, и Дима вновь смутился:
"Конечно же надо придумать что-то забавное. Рассказать какую-нибудь
интересную историю из жизни. А то ей скучно. Да, да - обычно парни все
развлекают девушек какими-то историями - вот бы мне так. Нет - я совсем
не привык говорить, получается какая-то тарабарщина. Да и что рассказывать?.."
Он отчаянно стал вспоминать хоть что-то достойное упоминания, и тут
понял, что рассказывать ему совсем нечего, и что он скучный, неинтересный
человек, и Аня совсем с ним умается и уйдет.
Совсем молчать, наверное, было глупо и он пробормотал:
- Какой чудесный сегодня день...
Тут рядом грянули хохотом - какая то веселая компания - и Дима решил,
что - это над его банальщиной они потешаются, и совсем уж смутился, и не
мог ничего вымолвить, и стыдно ему было уже на Аню взглянуть.
А она тут взяла его под руку и сказала:
- Ну и молчун же вы, Дмитрий. День сегодня неплохой, но через чур уж
жаркий. Я уж без мороженного соскучилась.
- А... а... Вы не беспокойтесь... Я вам куплю...
- Буду благодарна - денег-то у меня только на обратный проезд осталось.
Аня уселась на лавочку, из тени наблюдала за Димой, который стоял в
длинной очереди за мороженным, и напевала что-то.
Потом они катались на аттракционах, и вновь ели мороженое, и вновь
катались на аттракционах. Постепенно Дима перестал смущаться.
"Какой же прекрасный день сегодня! Лучший, самый лучший день в моей
жизни!" - улыбаясь, любуясь Анечкиным ликом, повторял он вновь и вновь.
После очередной порции мороженого, Анечка, все лицо которой сияло,
улыбалось толи Диме, толи всему миру, предложила:
- А теперь - на ракете!
- В космос? - спросил Дима, так как ничего уж невозможного для него
не было, и теперь он готов был подхватить Аню на руки и раз десять обежать
с нею вокруг света.
А Аня рассмеялась, так как поняла, что он говорит искренне и пояснила:
- Какой же вы, право, забавный. По Москве-реке - на ракете. Обожаю
такие путешествия, а особенно в жаркую погоду. С речным ветерком, с
плеском волн. Здесь, между прочим, очень красивые берега.
- Да - это здорово. Конечно! - засмеялся Дима. А он и впрямь был
очень счастлив - ведь она назвала его забавным, а, значит, он ей нравится!
Как же восхитительно показалось это Диме.
И вот, когда они шли по набережной, и кто-то объявил цену на ракету
Дима вздрогнул и стал рыться в карманах.
Очень смутившись, чтобы не увидела Аня, стал пересчитывать деньги - и
оказалось, что от тех 200 рублей, которые он занял у Сергея остались
гроши и их на обратную дорогу едва хватало.
- Ну, вот. - вздохнул он, стараясь не глядеть на Аню. - Не рассчитал
средств. Взял меньше, чем следовало бы. Ну, ничего, мы в другой раз - на
следующей неделе встретимся. Тогда и прокатимся. Да?
- А... Да ничего страшного. - спокойно произнесла Аня. - Давайте-ка
пройдемся по набережной.
Оказывается, за весельем пролетел уже весь день, близился вечер. Ярко
пышащее до того светило, усмирилось теперь, цвета стали приглушенные,
задумчивые. Но было все еще жарко, и Аня, взглянувши на покрытое высоким
истомно-беловатым маревом небо, молвила:
- Будет гроза, очень сильная. Не сейчас, а ближе к ночи, или ночью.
- Да, да! Здорово! Просто прекрасный день! Я очень грозы люблю.
Димино лицо сияло - он смотрел то на Аню, то на зеленый, пышный изгиб
берегов, то на воду, которая так живо, так прохладно плескалась златыми
волнами. Вот с ревом, поднимая метровую пенную волну, пронеслась ракета,
и Дима пожалел тех людей, которые на ней плыли - ведь рядом с ними не
было Ани, и они вовсе не знали ее. "Вот несчастные чудаки то!" - растроганный
их несчастьем Дима даже махнул вослед уходящей ракете рукой.
А Аня говорила ему:
- Давайте-ка пройдем вон в ту беседку.
Она указала на круглой формы, выходящую из берега беседку, с античными
колоннами, всю окутанную в веселый плеск волн, да в порождаемые этими
волнами быстрые блики.
Рука об руку прошли они в это сооружение, одна из стен открывалась
прямо к воде, и Дима решил тогда, что это волшебная беседка, и влюбленные,
встретившись в ней, обращаются в белых лебедей и летят над водной
толщей.
Они уселись на каменной скамейке рядышком: Дима, оглядывая красу берегов
и Московские дома, решил, что Москва самый красивый город, что в
нем много сказочного, и в ночную пору, над этими берегами, кружат в серебре
звезд древние духи.
Он любил Аню, любил несказанно; и, все же, решил, что надо выразить
эту любовь словами, надо набраться смелости. Ведь так тяжело молодому
влюбленному выдавить эти священные, жертвенные слова: "Я люблю тебя!"
И он взглянул на небо, обнаружил, что по нему плывут величественные
кучевые облака. А он всегда любил облака, особенно такие, похожие на окрыленные
любовью горы - темные в нижней своей части, и ослепительно белые
в верхней, вздымающиеся отрогами на многие километры.
- Я должен вам сказать... - выдохнул он, и, чувствуя, что сейчас
опять понесет массу пустых, ненужных слов, замолчал, порывисто поднялся.
Анечка тоже поднялась, но она встала на скамеечку, и теперь светлое,
едва-едва улыбающееся личико ее было как раз вровень с его. Личико, как
облаком обрамленное пышными волосами... а какой аромат луговых цветов
исходил из нее! Нет - он был не сильный, но ровный и спокойный - так
пахнут цветы в рассветный час, когда их еще не согрело солнце, и поблескивает
на лепестках хранящая свет звездный роса.
Диме казалось, что ему снится самый лучший в его жизни. Едва дыша,
очень тихо, трепетно и мягко, молвил он:
- Люблю... Люблю вас... Люблю вас с первого дня, когда увидел... Тогда
любовь эта еще не окрепла, тогда я чувствовал только смутное; потом
понял, что люблю вас и с каждым днем, чем больше я вас видел, чем больше
слышал вас чудесный, так на иные не похожий голос - тем больше любил.
Это чувство росло во мне каждый день, и вот я весь пред вами. Я вас буду
любить всю жизнь, всю вечность - поверьте - это не пустые слова! С каждым
днем все больше и больше узнавая, все новые и новые глубины вашей
необъятной души! Вы...
Он, от этой торопливой, восторженной речи запыхался, вот хотел выдохнуть
еще раз: "Люблю!", но Аня лучезарно улыбнулась, и... толкнула его
маленькими своими ручками в плечи, а Дима на ногах стоял нетвердо - он
парил вместе с облаками, весь отдался чувствам своим - вот и поплатился.
От толчк
...Закладка в соц.сетях
