Жанр: Электронное издание
scherbin
...ак
и окружающий его космос; мы эти видения - мы бессмертны так же, как и
он.
Тут выяснилось, что они стоят пред храмом сплетенным из слизкой, зеленой
земли; по поверхности храма ползали и сажали семена Тью Дрог-Дроги.
- Хочешь, я тебя съем? - спросила у Р Этти.
- А зачем?
- Ты просто поймешь, что все мы частичка сна Оора - оказавшись у меня
внутри, ты окажешься в этом самом месте.
- Да ешь, пожалуйста.
Этти проглотила Р и он оказался в том же самом месте только теперь он
был храмом по которому ползали Дрог-дроги и безразлично взирал на входящих
в него Этти и Аштута.
Прошли миллионы лет сладкого сна и вот Оор очнулся: оказывается,
звездный ветер отнес его в иную часть галактики, что, впрочем, было совсем
неважно. Ооор чувствовал себя хорошо отдохнувшим; тем более уверенности
придавал растянувшийся огненным щитом Оуа; этот раскаленный красный
блин накрывал уже всю галактику, хоть толщины в нем было всего несколько
сантиметров - но и этой толщины должны было хватить, если Оор не
ошибся, а он не мог ошибиться...
Без труда перенесся он к этому красному щиту, послал ему импульс приветствие;
тот, однако, отвечал ему воплем дикого, бесконечного ужаса -
за миллионы лет Оуа лишился разума и единственное, что осталось в нем -
были ужас, и мощь.
Растянувшийся во все стороны на тысячи световых лет, он все еще питался
из черной дыры и все эти годы взирал на наползающую раскаленную
тьму - миллионы лет она все приближалась и жар в ней был столь велик,
что разрушались даже и атомы; она должна была поглотить и его...
Оор попытался утешить Оуа, сказать, что потом его ждет награда; но
тут понял, что любые утешения давно уже бесполезны...
Оставалось совсем немного: пять-шесть столетий.
Межгалактический газ был совсем уже близко; и уже не было видно за
ним иных галактик...
Оуа - это кровавое огненное поле, размеры которого мог постигнуть
разве что Оор или какой-нибудь другой Эллев, стонал жалобно, иногда заходился
пронзительным воплем и тогда по поверхности его бежали оранжевые
волны.
Оставалось двадцать лет: черная дыра была разодрана надвигающейся
довременной тьмою; тогда Оор постиг ее истинные размеры, и суть; и сказал:
- Оуа, теперь совсем немного. Благодаря тебе, будут спасены пятьдесят
миллионов звездных систем. Ты уж помни об этом... Оуа об этом, конечно,
не помнил и по прежнему не понимал и не чувствовал ничего, кроме ставшего
за миллионы лет одиночества бесконечным, ужаса.
Четыре, три года осталось... Оор почувствовал как что-то вязкое, пришедшее
извне, заползает в его сущность. Шипение слышалось из той тьмы
где даже и атомы не могли существовать. Оор отступил за кровавого Оуа,
прошептал:
- Теперь вся надежда только на тебя, не подведи.
Два года, один год... Вот он - затерявшийся среди миллионов лет,
краткий миг столкновения!
Нет, Оор, не ошибся, тогда, миллионы лет назад - он правильно определил
сложнейший, не поддающийся воссозданию химический состав Оуа, точно
определил его реакцию на столкновения с межгалактической тьмою. Они
столкнулись и Оуа сразу же затвердел, стал прочнее любого другого вещества
в галактике - те несколько сантиметров плоти его сдерживали теперь
наплыв межгалактического жара; и чем сильнее был этот жар, тем
больше затвердевал Оуа; чем больше становилось давление, тем тоще становился
он, поглощая в себя эту тьму... Ооор подождал пятьсот тысячелетий
по истечении которых все облако, врезаясь постепенно в Оуа, спрессовалось
в глыбу, протяжностью во всю галактику, и толщиной в несколько десятков
световых лет. Теперь глыбу требовалось провести через пояс темных
галактик к одному из квазару: шару раскаленного газа, в несколько раз
большему, чем самая массивная из галактик - только квазару было под силу
переварить, расплавить эту глыбу: однако это было задание уже другого
Элля, который только родился в центре родной галактики.
Такова история путешествия Оора, уберегшего галактику от значительных
повреждений. Ему, если бы могли, выразили бы благодарность пятьдесят
миллионов звезд и семьсот тысяч крутящих вокруг них, или между ними цивилизаций;
находящихся, правда, по большей части в зачаточном состоянии.
Оор, таковой благодарности не требовал, да и утомительно было бы выслушивать
речь каждого муравья из спасенного муравейника. Нет - его утомили
эти домашние дрязги - он, ведь, выполнил этот старый, как космос
обычай, исполнил одно доброе дело во благо родной галактики; и теперь
вернулся в центр ее, чтобы получить благословение к началу странствий и
постижению ИСТИНЫ за пределами космоса.
ВИЗИТЫ В МЕРТВЫЙ ДОМ
Началась вся эта история в серый, промозглый день, в середине ноября.
Погода стояла отвратительная: в такую лучше всего сидеть дома с чашкой
крепкого чая и читать навевающий неторопливые размышления классический
роман.
К сожалению, в такую погоду люди, а особенно городские, часто заболевают
и мой долг - долг врача, обязывает преодолевать любые ненастья,
чтобы помочь им.
Обычно, утром мне выдают список сделавших накануне в "Медицинскую помощь"
звонок, с которым я и хожу по адресам, осматриваю больных, назначаю
лечение; если это пожилые люди хожу к ним часто, приношу необходимые
лекарства, и, несмотря на разницу в возрасте (мне сейчас только 29)
быстро нахожу с ними общий язык; да, многие из них мне уже, как родные
бабушки да дедушки - кто пирог испечет, кто любимого моего крепкого чайку
заварит.
Ну так вот - в тот день последней в списке была Анна Михайловна: одинокая
пенсионерка, живущая в маленькой, но уютной, наполненной запахом
парного молока комнатке. На улице уже темнело; тугими порывами ударял в
окно морозный ветер несущий мокрый снег, а в комнатке тепло - Анна Михайловна
только приняла лекарство от боли в сердце и теперь на кухоньке
заваривала чайник, да готовила яблочный пирог.
Я намеривался посидеть у нее до темноты - послушать фронтовые истории,
которых знала она великое множество, да и во многих делах героических
сама принимала участие: недаром в коробочках хранились у нее многие
ордена, медали, которые одевала Анна Михайловна только на 9 мая.
Но сначала надо было позвонить в "Медицинскую помощь" - узнать, не
поступало ли новых неотложных звонков.
- А вот и ты, Сережа! - раздался в трубке голос медсестры Кати.
- Да, слушаю. - негромко говорил я, вдыхая аромат крепкого чая.
Голос ее мне сразу не понравился: обычно спокойный, он только в самые
тяжелые минуты становился слегка подрагивающим - теперь же от волнения
она иногда даже сбивалась:
- Поступил еще один звонок.
- Понятно, значит, не придется мне у Анны Михайловны почаевничать.
- Да... видно...
- Так, я записываю.
- Что?
- Ну, адрес...
- Конечно, адрес. Просто сбилась немножко после этого звонка. Знаешь,
голос такой... мерзкий, как у змеи.
- Да что ты... - я покосился на Анну Михайловну, которая вошла в это
время с кухоньки с подносом наполненным вкусно дымящимися дольками яблочного
пирога.
- Да, да, Сереж, ты не смейся. То ли мужчина, то ли парень говорил и,
казалось, что он сейчас вот сорвется, наорет на меня, изобьет... Заказывал
для свой бабушки, как он сказал "карге".
- Понятно...
- Да он и не бандит, каких много сейчас; не какой-нибудь блатной...
здесь, что-то иное, душевное.
- Ну ладно - слышу короткий разговор произвел на тебя огромное впечатление.
- Да уж, говорю - змея какая-то...
- Поговорим об этом после.
- Да, да. Записывай...
Через минуту я уже попрощался с Анной Михайловной в маленькой прихожей
и, жадно поглощая теплый пирог, бежал по лестнице - если мои больные
живут ниже чем на пятом этаже, так я сбегаю от них по лестнице - развеваю
опорно-двигательную систему.
На улице вздрогнул от неожиданно злого порыва ветра. Поправил воротник
своего пальто, покрепче перехватил ручку чемоданчика - казалось, что
ветер хотел вырвать мои лекарства и исцелить ими свое промерзлое, сморкающееся
мокрым снегом нутро.
Вздохнул, вспоминая о яблочном пироге и крепком чае; и быстрым шагом,
через подворотни поспешил по указанному адресу.
За время работы я прекрасно изучил свой район, знал все переходы, все
эти узкие горбатые улочки, грязные арки, ведущие в проходные дворы, наконец,
дома по большей части старые, построенные еще до революции, и уже
после войны реконструированные и реставрированные, но, как у нас и полагалось
- так себе; да им и не помогла бы никакая реконструкция; внешне
мрачные, темные, хранили они в своих квартирках какие-то маленькие устроенные
жильцами мирки.
"Кто же это такой?" - размышлял я, проходя в темно-серых, почти уже
ночных арках. Страха я не испытывал, возможно потому, что раньше в практике
мне не доводилось встречаться с какими-либо опасными людьми.
Темно, холодно; от падающего с небес частого, мокрого снега видимость
сужалась до нескольких шагов; дальше же все тонуло в таинственном, враждебном
мареве. Где-то, в нескольких минутах ходьбы шумели большие улицы
загроможденные потоками машин; но здесь, на этих старых, перекошенных
улочках царил совсем иной мир...
Я не люблю людскую толпу, не люблю скопления машин, но в те минуты
мне страстно захотелось броситься прочь и бежать на эти оживленные улицы
- холодная темнота, зажатая между ветхих домов, гнала меня прочь...
Вот, наконец дошел я до темной, подсвеченной лишь несколькими тусклыми
окнами громаде.
Раньше я много раз проходил возле этого дома, но каким-то стечением
обстоятельств, заходить внутрь мне не доводилось.
Двери ведущие в подъезды находились во внутреннем дворике и я занялся
поисками ведущей туда арки; завернул на узкую боковую улочку, где не было
ни одного фонаря и видимость сужалась практически до нуля.
Где-то в темноте под ногами хлюпала студенистая грязь, а на расстоянии
вытянутой руки продвигалась темная стена.
Тут я вздрогнул - черный провал! Да, эта старая, промороженная стена
и вдруг - черный провал в ней!
Я уж давно не верю в страшные сказки, но тогда, казалось, наброситься
на меня из этой плотной, совершенно непроглядной, веющей мертвенным, каменных
холодом черноты какое-нибудь чудище.
Отступил на несколько шагов и тогда только понял, что это арка.
"Вот занесло! Кто ж здесь живет? Да как тут вообще жить можно?" -
размышляя так, я сжал покрепче свой чемоданчик и шагнул в черноту.
Шаг, другой - странно, в лицо мне бил холодный, до костей пронзающий
ветер. Там, впереди, ведь, должен был замкнутый между стен дворик, но
ветер дул такой, будто впереди поджидало меня бескрайнее и страшное, голое
поле. Ветер низко и беспрерывно выл со всех сторон: "У-у-у!" - словно
огромный плачущий волк.
И не видно ни зги! Выставил вперед руки, чтобы не налететь на стену и
шагал осторожно, чтобы не споткнуться обо что-нибудь - и споткнулся!
Налетел на какую-то железяку, не удержался и упал в эту грязно-снеговую
кашу. Выставил руку, да и рука заскользила, отъехала куда-то в сторону
и в результате уткнулся я лицом в мокрый, грязный холод. Слава богу,
хоть чемоданчик не выронил.
Поднялся, стянул перчатку, нащупал в кармане платок и вытер им лицо.
Здесь, неожиданно, и словно бы в насмешку на до мной, оборвался ветер.
Я потерял направление!
Сделал два шага в сторону и уперся в стену...
Сейчас, сидя в уютной комнате, при свете электричества, не могу воскресить
в себе тогдашних чувств, в такой обстановки кажутся они совершенно
не возможными; но тогда, ничего не видя, не зная куда идти я почувствовал
себя замурованным среди этих стен. А во тьме, казалось, стоят
и смотрят на меня зловещие призраки...
Помню, как сделал несколько осторожных шагов вдоль стены, напряженно
вспоминая обстоятельства своего падения, пытаясь определить иду ли я во
двор или же возвращаюсь обратно на улицу.
И тут сильный, злой порыв завизжал и ударил меня в спину и едва не
повалил в грязь.
Так, значит! Я, помню, почувствовал тогда раздражение.
"Да ведь это абсурд какой-то! Хожу в темени, ищу не ведомого кого!"
Я быстро развернулся навстречу ветру и, ведя рукой по стене, слегка
выгнувшись, быстро пошел вперед.
Вот стены разошлись и... вокруг тьма - сверху летит, гонимая ветром
снеговая каша, под ногами грязь и что-то черное высится по сторонам - я
знал, что это стены дома и в тоже время чувствовал, что это развалины
древнего замка с приведеньями, черный лес с ведьмами или еще какая-то
чертовщина...
Ночь, ветер, холод, заунывное пение арки за моей спиной - все это
преображало этот темный внутренний дворик в нечто чуждое.
И там, в черной стене, где-то в сорока шагах предо мною, горел квадратный,
белесый глаз. Был в нем и черный зрачок: тонкий и черный -
только потом я понял, что это человек, стоявший около окна...
Вновь мне захотелось повернуться и бежать прочь от этого страшного
места. Но тогда я решил так: "Что же это старый, гнетущий своей мрачностью
дом - но здесь нет бандитов - они бы выбрали дома побогаче. Так
чего же ты боишься? Нечистой силы? Но ведь это же смешно, в конце концов
- ты врач, ученый, ты институт заканчивал и боишься темноты - какие-то
бабушкины предрассудки тебе в голову лезут. Иди же вперед."
Здесь было четыре подъезда и я, конечно, не знал в каком находится
нужная мне квартира - зато чувствовал, что это именно там, где горит
квадратный глаз. Потому и направился туда через дворик.
Вот и подъезд; потянул на себя дверь, и она стала медленно и с тяжелым
скрипом открываться.
В подъезде я ожидал наконец шагнуть в свет; но там на меня нахлынула
все та же темень да холодная сырость, ветер не дул, но гудел где-то в
стенах.
Дальше ожидал меня долгий подъем по лестнице - при этом я держался
рукой за перила и по прежнему ничего не видел. Раз ноги мои погрузились
во что-то рыхлое и раздался такой звук будто рвалась протухшая, отсыревшая
ткань...
- Квартира 59! - крикнул я громко и вздрогнул - где-то наверху хлопнула
дверь.
- Я пришел к вам по вызову! - никакого ответа.
- Эй, есть здесь кто?! Откройте мне дверь - в подъезде темень - я не
вижу номеров! - тишина.
- Так, ладно, черт. - прошептал я: "-В каждом подъезде должно быть
пять этажей - каждый по четыре квартиры. Это третий подъезд, следовательно,
квартира 59 на последнем, пятом этаже... Так, а на каком этаже я
сейчас... на третьем или на четвертом? Не помню... так ведь можно и на
чердак забрести... Как же здесь холодно".
В отсутствии ветра, воздух леденил и в тоже время был душным, затхлым...
Вот, кажется, и пятый этаж. В полной темени вновь я споткнулся, выставив
руку шагнул туда, где должна была быть квартира и вот уперся в ледяную,
обитую железом поверхность.
За спиной раздался какой-то шорох и я, едва сдерживая крик, резко
развернулся и выставил в эту плотную, душную и холодную мглу руки - ожидая,
что налетит на меня какое-нибудь чудище.
Вновь шорох... где-то совсем рядом прокатилось что-то железное - возможно,
банка.
Я стал шарить дрожащей рукой по двери, ища звонок...
Помню, шептал: "Где же он... откройте же... откройте!"
Уткнулся пальцем в залепленную чем-то липким кнопку и с силой надавил
на нее.
Тут же, прямо над ухом пронзительно заверещало "Дррр-ррр...".
Я отпустил кнопку, однако безумная трель все не умолкала:
"Дррр-ррр...".
В темноте банка, или что б там не было железное - загремело по ступеням.
Из-за двери же раздались быстрые шаги и тут же глухой, невыразительный
голос прямо под ухом:
- Кто там?
- Врач... по вызову...
Молчание; потом дверь стремительно распахнулась и дунул на меня поток
плотного, сильно застоявшегося воздуха. Пахло болезнью, жаром и еще
чем-то нездоровым, сладковато-приторным.
Около моего лица протянулась тощая рука и поправила запавшую кнопку -
пронзительный треск, наконец, оборвался...
Из под потолка лился на меня бледно-розовый, углубляющий тени свет.
Лицо стоявшего предо мною человека, показалось мне тогда, в этом свете
уродливым - страшно бледным, со впалыми щеками, с темными полукружьями
вокруг глаз, с жидкими, темно-серыми волосами и тонким и длинным, выпирающим
словно утес носом. Брови густые, черные, на лбу испарина; на щеках,
словно размазанная грязь - щетина. Глаза горящие, лихорадочные.
Одет он был в серую рубашку и покрытые многочисленными пятнами черные
брюки, ходил босиком.
- Проходите. - бесцветно и сухо, словно иссушенный плод, выдохнул он
и отступил вглубь коридора. Заскрипели половицы. Я перешагнул порог и
первым делом, еще не оглядываясь, протянул ему руку и представился.
Он вытянул очень худую, тоненькую ладошку с длиннющими пальцами,
быстро пожал мою руку, потом судорожно выдернул горячую от пота, подрагивающую
ладошку и спрятал ее за спиной.
Коридор был узким и с низким потолком; прямо от двери заворачивал он
на кухню, где горел яркий, белый свет и стоял одинокий с грязной, давно
не мытой посудой стол. Даже и из коридора увидел я нескольких откормленных
тараканов, что пробегали там по покрытому наростами полу.
Пока я снимал ботинки, бледный человек стоял рядом вжавшись в стену
между картонных ящиков, почти полностью перекрывавших коридор. В ящиках
лежали старые, зачитанные книги.
Я прокашлялся:
- Так как вас?
Он как-то замялся на месте, задышал часто и тут я понял, что он
страшно не хочет говорить; вообще хочет, чтобы убирался я поскорее.
- Николай. - он еще прошептал несколько каких-то слов, кажется ругательств...
Но голос - интонация, когда называл он имя - он вырвал его из себя с
надрывом, с шипением.
У меня уже начинала от нестерпимой, жаровой духоты кружиться голова;
тут же - от голоса этого в голове что-то загудело.
Наконец, я снял ботинки и свое, покрытое грязевыми пятнами, пальто;
стал оглядываться, ища вешалку и тогда этот человек сдавленно хмыкнул и
опять с надрывом вырвал из себя:
- Ну, давайте... вот положу.
Он выдернул из моих рук пальто и, скомкав уложил на один из ящиков.
- Идите! - прошептал он и тут из-за двери, с лестницы раздался грохот
железной банки и следом, едва слышное шипенье.
Николай вздрогнул и худые его плечи осунулись; он, кажется, хотел
что-то сказать, да так и не сказал; повернулся, повел меня среди ящиков
к единственной двери; с изъеденной временем и сыростью поверхностью.
С силой дернул за ручку и дверь стремительно распахнулась. Следом за
ним вошел я в комнатку где тот болезненный, душный жар, что нахлынул на
меня еще в коридоре - усилился многократно.
На столике горела лампа с металлическим ободком, и в тусклом ее свете
стены с бесцветными, кое-где вылинявшими обоями казались нутром глубинного
каменного мешка, близкого уже к лаве и оттого нагретого, но без
всякого доступа свежего воздуха.
Мешок этот или гроб - как вам угодно! - давил своей узостью; застоявшийся
воздух весь заражен был долгой болезнью. Невозможно было находиться
в этом зловонном склепе - в сравнении с ним черная арка, продуваемая
холодным ветром, казалось вовсе не плохим местом.
Николай уже прошел к широкому столу, щедро покрытому глубокими шрамами;
плюхнулся на кресло, схватил подрагивающими руками один из многочисленных
листов и напряженно склонился над ним, в пол оборота ко мне. При
этом Николай посматривал на меня и едва слышно лепетал что-то...
Я понял, что крайне смущая и раздражаю его своим присутствием, и что
он не читает вовсе этот лист, а только и ждет, когда же я уйду...
Скрипнула, запихнутая в угол маленькая кровать, которую почти полностью
занимала полная старушка. Прошел к ней; поднял стульчик, что валялся
на полу и усевшись; стараясь не морщиться от сильного зловония,
что облаком повисло вокруг нее, спросил:
- На что жалуетесь?
Лицо старушки я так и не смог хорошенько разглядеть: в тусклых отсветах
оно представлялось каким-то сморщенным блином.
Она вздрогнула; хотела что-то сказать, но так волновалась, что получалось
только бессвязное бормотание.
- Может свет включить? - предложил я.
- Люстра не работает. - с надрывом выпихнул Николай, и тише - страстным
полушепотом. - черт... эх... - потом еще отборные, страшные ругательства
произнесенные, однако, столь тихо, что можно было подумать, что
они только послушались.
Я взял безвольную, рыхлую руку старушки, пытаясь уловить пульс, как
вновь услышал этот необычайно раздраженный, переполненный какими-то
скрытыми, все время сдерживаемыми эмоциями голос:
- Что там?
- Пока мне еще никто ничего не говорил - вы, ведь, вызывали, так
расскажите.
Николай провел дрожащей рукой по обтянутому кожей лбу и с дрожащем от
досады голосом, стал то шептать, то говорить громко, опять таки с надрывом:
- Вот вы спрашиваете, а откуда я знаю? Вот знал бы, не стал спрашивать.
Понимаете, вы ведь врач, а я - актер. Мне это знать не положено.
Вот, вот... А вы что хотите знать... Она извелась совсем, от нее никакого
покоя! Она все ночи громко стонет, так ворочается, бредит; ни работать,
ни спать не дает... А днем бледная, ворчит, ворчит, все не пойми
чего... Ну вот - а вы у меня спрашиваете; вы, ведь, врач, а я - актер...
- Это все от старости у меня. - глухим, замогильным голосом вымолвила
старушка. - Все тело разваливается... уже помирать давно пора...
А Николай прошептал едва слышно:
- Вот-вот. - и вновь в напряжении склонился над своим листом.
- Так, ладно. - ободряюще улыбнулся я старушке. - Сейчас мы вас осмотрим;
пропишем лечение...
- Ох... - тяжело простонала она и едва слышно прошептала. - Зачем же
лечить то, зачем мне жизнь эта сдалась? Вот дал бы ты мне такой порошок,
чтобы выпила я его да и не просыпалась больше.
- У меня такого порошка нет; да вам еще жить да жить... так покажите-ка
язык... ага, теперь температуру померим. А вы пока расскажите, где
вас боли мучают.
- Да что ты! - вяло отмахнулась она от градусника. - Все тело-то, говорю,
болит и не единого живого то места не осталось... ни единого...
Николай резко придвинул свое кресло к столу, с силой вдавил в деревянную
поверхность свой лист и вновь зашептал что-то...
- У вас так душно - вы бы форточку чуть приоткрыли - свежий воздух
болезнь гонит. - предложил я.
- Ну да... да! - как то взвился со стула Николай, подбежал к форточке
и сильно ее дернул; распахнул полностью да так и оставил, вновь плюхнулся
в напряженной, выжидающей позе за столом.
"Ну и жизнь у этого человека. - подумалось мне. - Сплошной какой-то
надрыв, и напряжение-напряжение, не пойми из-за чего..."
Он прокашлялся и провел своими тонкими, длинными пальцами по взмокшему
лбу.
- Ну, что там? - он прокашлялся и повторил свой вопрос громче, подумав,
видно, что я его не расслышал.
- Так, я пропишу болеутоляющее и травяную настойку; но для вынесения
окончательного диагноза понадобится специальное оборудование. Вам придется
посетить нашу больницу.
- Это нет. - тяжело задышала бабушка. - Никуда я не пойду; уговаривайте
- не пойду и силой не утащите. Здесь умру - мне недолго осталось.
Я раскрыл чемодан достал банку с болеутоляющим, подошел к столу и
протянул ее Николаю.
Тот сразу сжался, перевернул белой стороной лист, который читал,
мельком взглянул на меня и тут же потупил взгляд; капелька пота пробежала
по его лбу и весь он подрагивал от какого-то чудовищного, рвавшего
его изнутри напряжения.
Форточка по прежнему была распахнута настежь и в комнате уже стало
морозно, однако духота осталась и голова кружилась от многодневного болезненного
жара.
Он на какой-то нестерпимо низкой грани шептал, шипел, не смея при
этом взглянуть на меня:
- Ну что... еще... что... вы можете сказать... что... - и он прошипел
несколько ругательств, с такой небывалой ненавистью, что я подумал: "Не
ослышался ли? Может, это духота навеяла? Да так тихо - у него и губы не
шевелились"
Он выхватил баночку, дрожащей рукой быстро поставил ее на стол; и
вновь весь перегнулся в невыносимом мученье.
Я негромко прокашлялся:
- Два раза в день: утром и вечером. Завтра днем зайду к вам.
- Ну... - он вздрогнул и нервно пожал плечами.
- А ночью то к вам и не подберешься. - попытался сказать я шутливым
голосом.
Однако, Николай сжался еще больше; руки его с силой сцепились, он хотел
что-то сказать, но промолчал, и бросил на меня быстрый, выразительный
от переполняющей его ярости взгляд.
- А в доме уже никого почти не осталось; всех выселяют да медленно. -
застонала неожиданно старушка. - Почти никого не осталось уж... а про
нас забыли...
- Да не забыли... не забыли! - застонал Николай и совсем тихо. - Ну,
скоро же...
- Так, ладно, я ухожу. Завтра, как говорил - днем наведаюсь к вам.
Николай быстро вскочил и встал между мной и столом; загораживая те
исписанные листки.
Я повернулся и пошел в коридор, но тут заметил в темном углу между
дверью и краем кровати едва приметное движение. Приглядевшись увидел
ручку ребенка лет десяти, которая медленно проводила по облезлым обоям.
- Привет. - кивнул я кому-то, кого скрывала густая тень, однако ответа
не получил - ручка резко остановилась и быстро отдернулась в темноту.
- Значит, у вас еще кто-то живет? - спрашивал я уже в коридоре, одевая
пальто.
Николай, опустив голову, стоял рядом и теперь выдохнул:
- Да, живет...
- Ясно... Послушайте, у вас не найдется какого-нибудь фонарика? Не
могли бы вы проводить меня хотя бы до выхода из подъезда?
Николай вздрогнул и даже отступил на шаг.
- Нет. Нет.
- У вас там, видно, крысы банками гремят.
Николай схватился дрожащей рукой за лоб и с какой-то небывалой, огромной
страстью выдохнул:
- Не знаю... не знаю...
- Так, все - я ухожу. Не забудьте прикрыть форточку.
Он молча кивнул и быстро распахнул передо мной дверь: бледно-розовый
свет из под потолка, слегка теснил тьму, но дальше она сгущалась в непрониц
...Закладка в соц.сетях
