Жанр: Электронное издание
PTIL
...нас так
далеко, а кольво — одинаковые, да и политоры вполне похожи на вас... Похожа
я на женщину Земли?
Папа, улыбаясь, кивнул, а я сказал:
— Очень! Очень! И у наших — тоже сзади нет глаза, Пилли! (Она
рассмеялась.) И еще — вы очень, невозможно красивая!
— Спасибо! — сказала она. — Наш интерес друг к другу был бы более
высок, если бы вы и мы были так же разумны, но кто-то из нас имел, например,
облик... слизняка со щупальцами.
— Конечно, — сказал папа. — Вы открыли две планеты... Кстати, это
тоже снижает реакцию на нас...
— Очень-очень частично, — сказала Пилли. — Мы именно открыли их. Не
более. Они — полудикари. Аппаратики — для связи с ними, чтобы не учить их
язык.
— Вы с ними общаетесь. Зачем?
— Мы берем у них металлы, сырье для топлива. В обмен.
— Я не спрашиваю, на что, — сказал папа.
— Спасибо. Ничего особенного мы им не даем. — Это она сказала чуть
грустно, — Я почему-то ни на секунду не испугалась Сириуса.
— Он разбирается в политорках, — сказал я.
— Наверное, люди изучали языки друг друга или изучали какой-то один,
наиболее удобный для всех.
— Похоже, — сказал папа, — но не совсем.
— Прошу вас, оторвите от себя присоски и поговорите.
Мы исполнили ее просьбу и, глупо поглядев друг на друга, поговорили о
том, что Пилли — это какое-то совершенство, судя по ее отношению к
ядовитому Сириусу. Затем Пилли сделала нам знак замолчать и заговорила сама.
Потом, опять жестом, попросила нас вернуть присоски на свои места.
— Ваш язык — это что-то чудовищное, чуждое, страшное, — сказала она.
— И полагаю, что наш для вас...
— Да, тоже полная дикость, — сказал папа. — Не язык, а набор
технических звуков разных частот плюс голоса, точнее, звуки каких-то птиц с
металлическим оттенком.
— У политоров, в отличие от вас, очень сильно выпирает грудная клетка,
может, отсюда и разница голосовых аппаратов. У наших женщин тоже, но,
по-моему, это менее заметно и уж внешне никак нам не вредит. Да? Ведь верно?
— Угу, — сказал папа смущенно.
— Теперь вывод, — продолжала Пилли, не переставая гладить Сириуса и
бесстрашно запихивая ему в рот кусок какой-то еды он отбивался от нее всеми
четырьмя лапами, но ел. — Вывод. Вы на Земле обошлись без машинно-языковой
связи. Мне почему-то кажется, что вы, конечно, могли бы ее создать для себя.
Это наверняка была бы машина огромных размеров, в память которой были бы
заложены все слова всех языков и многочисленные каналы связи внутри. Скажем,
кто-то нажимает кнопку своего языка, а другой — своего, и можно
разговаривать. Фу, как нудно и долго я рассуждаю. Но маленький аппаратик,
вроде нашего, вы бы создать не могли и не создали. Для меня, например, этого
достаточно для оценки уровня вашей техники вообще.
— Да, не создали, — сказал папа. — Но почему не могли бы?
— Я уже говорила, ваш корабль был тщательно изучен.
— Ну, наш-то — это почти игрушка. Есть и похлеще.
— Я догадалась, но дело не в размерах, а в принципах решения. Уверена,
что ваши корабли не развивают нашей скорости и не могут уходить в космос так
далеко.
— Пилли, ну почему вы так думаете? — спросил я даже как-то обиженно.
— А вдруг и создадим аппаратик.
— Наш аппаратик слушает и ваш голос, и ваше тело одновременно, он
улавливает не только звук, но и ваши подсознательные, не говоря уже о
сознательных, представления о вашем слове и его значении, он как бы
отгадывает суть слова. Не кусайся, Сириус! — Потом нам: — Не вскакивайте,
уже известно, что ваш кольво не выпускает яд, если вы этого не хотите, а вы
этого не хотите, потому что хорошо ко мне относитесь... Ни один ваш корабль
не дотянет до нас. А если он с полпути пошлет ракету, хоть тысячу штук, мы
это легко уловим и ракеты уничтожим. Нет, не перехватчиками, это вчерашний
день, их взорвут звуковые сигналы с Политории, они могут взорвать ваши
ракеты даже пока они на борту ваших кораблей.
Странное дело, мы с папой молча слушали ее, верили ей, это было
грустно, не то даже слово, но у нас не было и тени ощущения, что Пилли нас
запугивает. Просто это был разговор о положении вещей. А с другой стороны,
мы почему-то промолчали, когда она касалась зубов Сириуса и не боялась их,
веря, что мы управляем им. Мы молчали, не открывая ей правды, что наш
"кольво" безвреден, как одуванчик.
— Знаете, Пилли, — помолчав, сказал папа, — какие ощущения у меня
возникают? За очень малое время, только на основании разговора с вами и не
очень откровенного разговора с Горгонерром, я понял, ощутил, что Политория
чем-то больна. Это дух военной болезни. Может, и не болезни агрессии, может,
это страх, способный породить агрессию, — но это так.
Пилли задумчиво и грустно кивнула, как бы соглашаясь.
— Проблема Горгонерра относительно вас, вернее, Земли, только отчасти
связана с импульсом войны. Проблема в другом, я думаю. Но об этом позже. Вам
нужно присмотреться не только ко мне, но и к Политории. А пока я улетаю
домой.
— На чем? — Я удивился.
— Моя машина стоит за колонной дома, с другой стороны. Папа встал,
подошел к ней, и сказав "огромное спасибо, Пилли", нагнулся, взял ее ладонь
и поцеловал.
— У вас это так делается? — мягко и очень тихо сказала она.
— Да, некоторые так делают, хотя это глубокая старина.
— Трижды в день я буду вашей... нянькой, готовить и прочее. Сами
ничего не делайте, захотите перекусить — я покажу, где еда. Гуляйте,
летайте, спускайтесь в нижний город — ничего не бойтесь, народ хочет вас
видеть. Вы правы, у нас очень сложное общество, очень! — Она
многозначительно взглянула на папу. — Сложное государство.
Я, забрав с собой обе пластинки — желтенькую и красненькую, спустился
с Пилли вниз, к ее машине. Она показала мне, как ею управлять, я кивнул,
быстро, одним прыжком перемахнул через борт машины и плюхнулся в
водительское кресло ни слова не сказав, Пилли устроилась рядом, и я
взлетел. Полетав совсем чуть-чуть вокруг дома, я сделал знак Пилли надеть
ремни, ничего не спрашивая, она их надела, и я, взмыв вверх с одновременным
нажатием кнопки, выбрасывающей прозрачный верх машины, сделал акробатическую
петлю, ринулся вниз, сбросил скорость, убрал верх и плавно сел.
— Это... оч-чень... — сказала Пилли. положив на секунду руку мне на
голову.
— Привет, Пилли, — сказал я, перемахивая через борт машины. --
Кстати, Пилли, вы замужем, у вас есть муж?
Она засмеялась:
— Еще нет. Да и торопиться пока рано, мне всего сорок лет, я еще
малышка. Мы, политоры, живем до двухсот лет.
Она помахала мне рукой и резко взмыла в воздух. Ошеломленный, я пошел к
входным дверям в колонну-иглу, доставая из кармана пластиночки-ключи.
12
Мы с папой остались одни. Определенно — какие-то ошалелые, настолько
перенапряженные, что тянуло в сон, и в то же время это напряжение мешало
уснуть. Да и какие могут быть разговоры: сутки назад, даже меньше, мы
скользили в космосе, вполне счастливые, в ожидании чудесной пустой планетки
и классной рыбалки мы и не думали об этой вечной, теоретически возможной
сказке — иная цивилизация, а тут на тебе, сорок восемь часов не прошло, а
мы как раз и есть внутри этой цивилизации, да плюс ко всему в ситуации --
хуже не придумаешь. Особенно меня поражало, что событий (кроме главного)
пока никаких, а темп внутри — бешеный.
Побродили по квартире, уже зная, что она трехэтажная и за пределами
каждого этажа идет снаружи шара замкнутый балкон: выходи и любуйся видом.
На третьем этаже — комнаты, комнатки, огромные мягкие диваны, ковры,
низкие столики, чуть в стороне от центральной точки холла к середине
сферического потолка вела, упираясь в него, лесенка. Папа, поглядев
внимательно вверх, сказал: "Там дверь, люк". Мы поднялись наверх, к этому
люку, я приложил к нему желтую пластинку — ноль эффекта, потом красную --
люк открылся. Мы сделали шаг вверх, здесь горел светильник, освещая лифт. Он
был небольшим, в отличие от главного, внизу, и даже тесным. В лифте была
всего одна кнопка, я нажал ее — и мы на приличной скорости дунули вверх,
пока не остановились. Пространство вокруг лифта было незначительным, но все
же не таким, как можно было ожидать, и тут я догадался и вспомнил, что когда
мы с Ориком летали, мне показалось, что почти у самого верха башни-стрелы
заметно утолщение. Да, это был небольшой шарик, метра три не доходивший до
острия иглы, внутреннее его помещение было пустым вокруг шахты лифта, но с
полом, а наружное — просто небольшая открытая галерея вокруг шпиля, балкон,
не очень широкий и с высокими перилами. Отсюда Тарнфил был виден достаточно
хорошо. В относительной близи только дом правительства был огромным,
остальные дома были вроде нашего — с одним шаром, ну, так сказать,
отдельный личный дом для политоров древнего рода, "для аристократии". А уже
дальше от нас в разные стороны торчали дома с несколькими шарами, вероятно,
конторы, офисы, их технициумы, наверное, какие-нибудь общества, лаборатории,
полиция и, конечно, просто жилые дома, но уже для политоров менее древних
родов, как Ол-ку, например: вход один, но квартир — много. Отсюда, с
высоты, Тарнфил был очень понятен. Дома и природа — больше ничего, очень
мудро и красиво, разве что мало кому это досталось: весь город был под
землей, я думаю, и заводы там, фабрики тоже были под землей, разве что на
окраинах, с отдельными шахтами входа. Конечно, "аристократы" не дошли до
того, чтобы жители подземного Тарнфила вовсе не выходили наружу, на свежий,
так сказать, воздух: сверху хорошо были видны лестницы выходов из-под земли,
там, под землю и наружу, "тек" народ. Конечно, никаких особенных дорог,
асфальта и прочего, раз машины на воздушных подушках, не было. То есть
дороги были, но скорее — дорожки, не очень широкие и не всегда прямые, как
в парке, посыпанные, вероятно, песком красным. Поблескивали сверху какие-то
пруды, прудики с розоватой водой и бассейны для плавания возле каждого дома
— уже с голубовато-зеленой... И вдруг... вдруг... мы с папой одновременно
увидели вдалеке множество черных птиц, что ли, но каких-то странных,
длинных, и тут папа схватил меня за руку, а другой показал вверх: оттуда на
нас стремительно планировала эта самая птица, все ближе, ближе... и, когда
она была уже метрах в пяти от нас, мы увидели, что это человек, политор,
весь в черном обтягивающем трико и с черными же крыльями. Через секунду
этот... не знаю как сказать... человек-птица уже сидел, улыбаясь, на перилах
нашего балкона и смотрел на нас.
— Жители Политории и Тарнфила приветствуют вас! — сказал он,
продолжая улыбаться. — А я после работы рискнул, забрался как можно выше в
небо и скользнул вниз, чтобы меньше было шансов, что меня заметят, я уверен,
нам, геллам, появляться здесь у вас категорически запрещено.
Папа протянул ему руку, и политор легко соскользнул на пол балкона.
— Спустимся на лифте вниз, — сказал папа. — Там никого нет, мы одни
дома до семи. (Я видел, он был потрясен.)
— О, спасибо, — сказал политор, — а там уже стемнеет, я улечу
незамеченным.
— Вы голодны? — спросил папа дрожащим каким-то голосом.
— О, вы ни о чем не беспокойтесь. Просто все с ума посходили, вы же...
в миллионах километрах от нас... это же... И огромная просьба, если будет
сигнал видеотелефона, не нажимайте ответную кнопку сразу, ладно? Сначала я
выйду.
— Хорошо, конечно, — сказал папа. — Садитесь, я — Владимир, это --
Митя, мой сын. А вы... послушайте, ведь это же не планирование, нет? — И он
показал на черные, легшие складками крылья политора. Тот рассмеялся.
— Ничего общего. Мы — геллы, то есть я — гелл.
— Нам не сказали, что вы... летаете.
— Конечно, летаем. Меня зовут Латор, верно, смешно?
— Почему?
— Как высокородного. Никакой черточки в имени нет. Просто Латор.
Как-то уж так вышло, что имена у нас, как у высокородных. Ой! — Он
стал боязливо оглядывать комнату, а я сидел, открыв рот, как будто ору на
весь лес.
— Нет, никаких устройств нет, — сказал папа.
— Это хорошо. И пожалуйста, никому не говорите, что я прилетал.
Так-то, встреться мы в городе, мы вполне имели бы право поговорить, но
являться... Что вы на меня так смотрите?
— Я... ничего не понимаю. С крыльями!!!
— Разве у вас на Земле нет летающих землян?
— Нет, — сказал папа. — Кстати, а у вас есть третий глаз?
— Нет. Глаза нет. Это только у нелетающих, но у их женщин тоже нет.
— Я ничего не понимаю. Откуда вы вообще взялись, такие?
Латор сказал:
— Все женщины и мужчины геллы очень добродушны, веселы, терпеливы,
очень сильные, сильнее нелетающих, и, пожалуй, добрые — потом я объясню
почему. Не знаю уж, от кого в древние времена на Политории произошли птицы,
но все политоры произошли от птиц...
— М-можно я потрогаю ваше... крыло? — тихо спросил я.
— Конечно, — сказал Латор. — И саму руку тоже.
Крыло было мягким, а мускулы руки — камень. Просто камень.
— Эти птицы, — продолжал он, — имели высокие ноги и тело держали
вертикально. Это помогло развитию языкового аппарата. Шли тысячелетия, и, по
непонятным причинам, часть политоров, тяготеющая больше к земле, развивалась
самостоятельно, отказавшись от полетов, а мы, геллы, как-то тяготели больше
к полетам, так что развились в особый вид. В древние времена (так записано в
книгах) мы, уже будучи разумными, жили от наземных политоров отдельно, даже
далеко друг от друга, но враждовали, — правда, по их вине. Похоже, они не
могли нам простить, что мы и ходить умеем, и летать. О! Внимание!
Мы тоже услышали звонок видеотелефона. Латор, легко вскочив, скрылся за
дверью, папа потыкал кнопки, экран засветился — это был Горгонерр.
— Долгой жизни, уль Владимир и уль Митя!
— Долгой жизни, уль Горгонерр, — сказал папа.
— Как проходит время? Не скучно?
— О нет, что вы! Мы, я бы сказал, переполнены впечатлениями. Орик и
Пилли отличные рассказчики и очень милые...
— Я рад, — сказал Горгонерр. — Я уже звонил вам.
— Простите, я был в ванной, а сын возился с машиной. Мы так
перенасыщены, что вряд ли сегодня выберемся в город, хотя...
— Ходите, гуляйте, вы абсолютно свободны, разве что без Орика вас
будут окружать толпы. Кстати, как насчет встречи с нашими учеными завтра.
— Можно ли это обсудить утром? Мы надеемся хорошо выспаться.
— О, как вам будет угодно. Когда вам позвонить?
— В девять вас устроит?
— Вполне. Отдыхайте. Долгой жизни!
Латор влетел в комнату, не буквально, конечно, просто вошел легко и
быстро.
— Латор, — сказал папа. — Все это уму непостижимо, понятно — как
сказка, не более. Как же так получилось, например, что нелетающие политоры
имеют сзади глаз, третий, а вы — нет?
— Есть гипотеза, что мы, геллы, много летая, все время подставляли
глаз солнцу, естественно, жмурились, закрывали его, и он постепенно утратил
свои функции... исчез, отпал.
— Вы ученый, Латор? — спросил папа. Латор долго и весело хохотал.
— Сейчас вы узнаете, кто я и кто мы. Да-а, вы меня рассмешили!
Сказать, что я ученый, это то же самое, что сказать, что у политорок нет
сзади глаза потому, что они тысячелетиями обожали загорать и он "отпал" у
них, как у нас. Кстати, то, что у них нет глаза, — загадка для наших
медиков.
Откуда-то возник зевающий Сириус.
— О, кольво, — сказал Латор. — Вы не боитесь их? Геллы не боятся, мы
их быстрее.
— Это наш кольво, — сказал папа, — с Земли. Даже не спросив, ядовит
ли он, Латор продолжал:
— Мы, геллы, ушли от вражды и жили далеко, в тех же почти местах, где
и моро. Вы о них уже слышали? Моро, говорят ученые, произошли от каких-то...
обезьян, существ, которых мы и не видели никогда, на Политории их не было и
нет. Ученые считают, что моро завезли сюда на кораблях очень давно какие-то
разумные существа, потому что там, где жили моро, после дождевой бури вода
стала отравленной, и они начали умирать. Мы с моро жили, в общем, мирно, но
как-то отдельно, хотя узнали и сейчас знаем их язык. По причинам нам
неизвестным, мы, геллы, развивались медленнее, чем нелетающие политоры.
Более того, они очень существенно нас обогнали, и тогда пришло горе. И может
быть, это двойное горе, потому что мы его не чувствуем, только понимаем.
Политоры (это случилось века два назад) сделали из нас не политоров, а
только геллов. Они проводили кое-какие опыты, пробовали их на себе --
безрезультатно, тогда украли гелла, и оказалось, что геллы поддаются
воздействию их аппаратуры. Они изменили наш характер, сделав нас только
мягкими, только добрыми, послушными, работящими... Существует тщательно
охраняемая машина, постоянно излучающая какое-то определенное психическое
поле, которое и делает нас такими. Поразительно, что не возникает никакого
желания найти эту машину, сломать... Я не знаю, что еще... освободиться. Мы
добродушны — и все тут. Мы не воинственны и не можем никуда улететь, мы же
не можем летать без воздуха.
— А для чего это было нужно? — спросил папа. — Дико.
— Если у вас самих на Земле высокая цивилизация, вы знаете, что все
равно есть грязная работа, черная, неинтересная. Для этого у политоров есть
геллы. Тяжелая работа в рудниках, шахтах, вырубка лесов, иногда они нас
возят на две соседние планеты...
— Что это за планеты? — спросил папа.
— Там живут разумные, но неразвитые существа, и там много нужных руд,
металла, топлива, редкого дерева. Политоры практически обирают их,
обкрадывают, те-то, хозяева планет, какие-то вялые, слабые, работают лениво.
Их и хлыстом не заставишь работать как следует — они лучше умрут.
— Но если политоры так жестоки — почему они их не уничтожили?
— Невыгодно. Там несколько иные космические условия, поисковые машины
политоров плохо отыскивают залежи на глубине, а те, хозяева планет, как
носом чуют, где что зарыто. Не убивать их — экономичнее, не строить же
новую аппаратуру. Политория невелика и беднеет, кое-какие виды энергии они
создали чисто техническим путем, но не все, а с металлами вообще туговато...
— Латор, а как вы живете, где? — спросил папа.
— В подземном Тарнфиле...
— Птицы — и под землей?! — воскликнул я.
— Иногда мы, когда тепло, делаем гнезда на деревьях, за городом. По
утрам нас будит гудок, и мы летим на работу.
— А деньги?
— Ну, платят нам мало. Едва хватает. Рассказывают, что лет сто назад
один гелл случайно получил сотрясение головы, и это психическое поле
перестало на него действовать. И он взбунтовался, один. Его объявили
сумасшедшим, ловили, он искал эту машину один, и они его убили.
— Не понимаю, ведь не все политоры такие!
— Конечно нет, борьба существует — только это я и могу сказать.
Многие политоры хотели бы изменить такое положение и ради себя, и ради нас,
и их немало таких, но...
— Горгонерр и его окружение? — прямо спросил папа.
— Да. Он. И все его предшественники много веков подряд. Их разведка,
их армия...
— Вы женаты?
— Да, — Латор улыбнулся. — Мою жену зовут Лата. И дочка Мики. О,
если бы видели, как изумительно она летает! Мне показалось — я сейчас
зареву.
— А были войны на Политории? — спросил папа.
— Да, четыре и очень давно. И все, конечно, выигрывало правительство.
А у вас?
— Две. Потом Земля отказалась от войн навсегда. — А с другими
планетами вы воевали?
— Латор, — папа засмеялся. — Ваша планета первая, где появились
люди, мы. Люди на Земле никогда даже не сталкивались с иной цивилизацией, а
сейчас не знают, что мы здесь, и может быть, мы никогда не вернемся, и я
никогда не увижу свою жену, а Митя — маму. И никто никогда не узнает, куда
мы исчезли.
— О, — сказал Латор. — Так нельзя. Тем более если я правильно
догадываюсь. Земля не хотела бы воевать.
— Да, не хотела бы.
— Но... почему вы можете не вернуться... домой?
— Мне кажется — это Горгонерр. Из-за него.
— Понятно. Хотя Карпий привез вас в гости.
— Нет, нас он захватил. Скорее всего, мы просто пленники.
— Но почему?
— Я сам ломаю голову — почему, а вернее, как избежать плена. Знаете,
поговорим об этом после — голова пухнет.
— Вы не против увидеться со мной еще раз?!
— Конечно! И с вами, и с вашей семьей, — но как?
— Если только вы зайдете ко мне тайком. Спросите, где живет Латор.
Спрашивайте тихо и только у геллов.
— Пора прощаться, — папа вздохнул. — Извините меня: должны появиться
Пилли и Орик.
— О, Орик, — сказал Латор. — Это достойный политор. Ну, я полетел!
— Он опять очень легко поднялся, и мы проводили его на лифте наверх. При
всем моем знании способностей Латора, я с ужасом ждал, как он прыгнет с этой
дикой высоты. Мы стояли высоко над землей на темном балконе, мы видели
только силуэт Латора.
— Долгой жизни! — сказал он, садясь на край высоких перил, и чуть
тише добавил: — Передайте поклон Орику. — И тут же скользнул в полутьму,
но не вниз, а вперед и вверх, как бы скользнул в небо. Несколько мощных
взмахов крыльев — и его не стало.
Папа обнял меня за плечи.
— Это сон, Митяй, да? — сказал он.
— Сон, — сказал я. — Это не сон, пап. Если бы это был сон.
— Ей сорок лет, — сказал я папе.
— Кому? Пилли?! Этой... этой девушке — сорок?
— Да, они живут до двухсот, — сказал я. — Как боги.
Тут-то она и позвонила, причем сигнал шел сразу на три аппарата: на
основной, домашний, и два маленьких коммуникатора, которые оставил нам Орик.
— Говорит уль Дмитрий, — важно сказал я.
— Это Пилли. Митя! Удобно мне подняться к вам?
— Пулей! — сказал я. — В темпе.
— Что?
— Как можно быстрее. Мы ждем вас.
Через минуту она была с нами. В другом уже платье, не цветастом в
обтяжку, а более скромном, однотонном, с рукавами, как крылья у геллов.
Боже, какая у нее была улыбка! Это еще нужно было себя уговаривать, что она
— физик.
— Я поняла, почему должна подняться мигом, — сказала она. — Вы,
конечно, голодны?
Папа пошел на провокацию:
— Как бедные моро, Пилли.
— Да, как бедные моро.
— А почему они голодны?
— Все зависит от того, хороша ли охота. А она несколько ограничена
правительством. Простите. Ужин! — Она исчезла и быстро вернулась. — Не
умирайте!
— Ваши рукава, как крылья у геллов, — сказал я.
Она внимательно посмотрела на меня, изучающе:
— Вы были в городе? В подземном Тарнфиле? А?
— Да нет, — сказал папа. — Просто мы сели в нашу машину и покатались
над Тарнфилом. Ну и покалякали с геллами.
— Я вам не верю, — ехидно, но очень мило произнесла Пилли.
— И правильно делаете, — сказал папа.
— Вот уж не думала, что земляне такие врунишки, — сказала Пилли. --
Как вам геллы? Или гелл? Или гелла?
— Как? — сказал папа. — Это просто в голове не укладывается — вот
как. На Земле этого нет. Мы с такой же завистью смотрим на птиц на Земле,
как вы, бескрылые политоры, — на геллов. Теперь-то я понимаю, почему вы
отказались от колесного транспорта, а все летаете, хоть и в метре от земли:
глядите, мол, геллы, мы тоже не лыком шиты. Летаем!
— Не ехидничайте, — сказала Пилли.
— Здесь, знаете ли, не до ехидства, — сказал папа, глядя на Пилли, и
она сразу же очень серьезно поглядела на него.
— Да, вы правы, — сказала она. — Но их судьба вроде в надежных
руках, и те, кому хотелось бы до этих рук дотянуться...
— И ударить по ним... — сказал папа, — и освободить...
— Вряд ли сумеют дотянуться, — продолжила Пилли грустно, поняв, что
каким-то образом мы уже успели узнать о наличии поля для геллов.
— Вероятно, и планирование, как политорское увлечение, — тоже вид
неполноценности, желание не отстать от геллов.
— Возможно, — сказала Пилли. — Хотя это приятно само по себе. У меня
высший разряд — я знаю, что говорю.
— Геллы умны, — сказал папа. — Я уверен, не стань они
геллами-изгоями, а политорами-геллами, они бы благородно "не ощущали" своего
превосходства.
— Ну да. А политоры еще больше страдали бы комплексами.
— Похоже, — сказал папа.
— К вашему сведению, — снова мило ехидничая, сказала Пилли, — очень
многие политоры с радостью смирились бы с этой разницей и даже...
— Понимаю, — сказал папа. — Но на них есть Горгонерр.
— Не мучайте меня, — сказала Пилли, устало опуская ресницы. — Это
тяжелая тема. У полноценного разума отняли больше половины эмоций.
— Вам нравятся моро? — спросил папа.
— Нравятся. И очень. Очень.
— Кстати, земляне и моро ближе друг другу: наш предок — обезьяна, а
вы, Пилли, — птица, хоть и не гелла.
— Ах, вы об этом, — Пилли улыбнулась. — Да какое это имеет значение,
если я — птица и вы — некая обезьяна легко общаемся с помощью этой вот
штучки. Да и обезьян мы не видели, только слово слышали.
— Но моро кажутся вам чем-то бесконечно от вас далеким, ведь речь идет
о развитии, а не о происхождении.
— Кое-кому плевать на развитие. Я одна из тех, кто может общаться с
моро, не боясь их. Даже немного на их языке.
— А как относятся к этому ваши родители? — спросил папа.
— Они погибли в космокатастрофе.
— Простите, — сказал папа.
— Важнее, как может отнестись к этому Горгонерр, Друг моих покойных
родителей, — усмехнувшись, сказала она.
— А что плохого, если вы общаетесь с моро? — спросил папа.
— Моро — низшие, нецивилизованные. Если же они для меня разумные
существа — неизвестно, куда заведут меня мои наклонности. Может
...Поділитися у соцмережах
