Жанр: Электронное издание
Prozor20
...ула Олегу ковш с
пряным напитком. Ведун в несколько глотков осушил его, крякнул, перевернул, показывая, что
не оставил ни капли, присел к столу, покосился на Урсулу, потом на купца.
- Гм, спутница у тебя... Ты садись, садись. Места на всех хватит.
- Внизу сядь, - указал на незастеленную часть стола ведун и пояснил для хозяина: -
Невольница моя. На меч в походе взял.
Предупредить было нужно. Посадить рабыню за один стол с вольным, имеющим
достоинство человеком - хуже оскорбления не придумать. Но "внизу стола" место не
почетное, туда слуги допускаются. Главное, чтобы хозяин по незнанию как к человеку к ней не
обратился. Потом все едино правда выплывет - и наживешь себе смертельного врага на
пустом месте.
- Это на торков поход был? - моментально воспользовался удобным случаем свернуть
на нужную тему купец. - Никак, завершился ужо? До нас вести сии еще не доходили.
- Рано еще, уважаемый Словей. Я так мыслю, рать токмо сегодня в Муром вошла. Князя
в предполье ждали. Он с дружиной табуны захваченные и отары в стороне от обоза гнал...
- Да? - навострил уши купец. - Много взяли?
- С лихвой, - кивнул Олег, хорошо зная, о чем думает купеческий старшина.
Много скотины пригнать в город, где после зимы сена уже совсем, почитай, не осталось
- бескормица будет. Продавать придется, и как можно быстрее. Цена на мясо и овец упадет
ниже, чем на соленые огурцы. Не послать ли туда приказчиков с серебром, дабы скупили
поболее да сюда пригнали? Ведь на каждой монете пять, а то и более заработать можно.
- Я так мыслю, хозяин, - продолжал ведун, - весь скот торкский собрали. Четыре дня
дружина степь прочесывала.
- Что ты говоришь? - то ли притворно, то ли искренне удивился хозяин. -Так-таки
рассыпались в дозоры малые и искали? И поганых не боялись? Ты мед-то пей, не брезгуй. Он у
меня не вареный, стояночный. Цельный год в погребе томился, крепость набирал.
- Спасибо, хозяин, не откажусь, кивнул Олег. - А бояться там ныне нечего. Разметали
торков, как пыль веником. Теперь, мыслю, вовсе уж не оправятся, перестанут кровушку
русскую пить...
Так, за расспросами, обед и тянулся. От пирогов к поросячьим ребрышкам, с сарацинской
кашей тушенным, от ребрышек к щучьим щечкам, на чесночном отваре настоянным, от щек к
щам кислым наваристым, от щей к гороховому супу с копченой зайчатиной, от супа к ухе из
яблок . Завершило пиршество, как водится, чуть подслащенное медом сыто. Довольный купец,
наверняка уже прикинувший, как подаренные гостем нежданные сведения превратить в звонкие
серебряные гривны, отстранился на спинку кресла и склонил голову, разглядывая невольницу:
- А что рабыня твоя в наряде таком странном? Калика не калика, мальчик не мальчик.
Все с чужого плеча надето.
- С моего. - Олег плеснул из корчажки еще немного хмельного меда. - С тем и
пришел, уважаемый. Продать я ее хочу. Одеть дорого и красиво, а потом продать. Во дворе у
тебя конь стоит степной. На нем меч торкский, лук, нож, броня бумажная, еще кое-что по
мелочи. Упряжь, само собой. Мыслю я, где-то две гривны все это стоить будет. Так отчего бы
мне снаряжение воинское на женское не поменять?
Купец склонил голову, окинул замершую невольницу взглядом, кивнул и поднялся:
- Ну что же, служивый. Пойдем, глянем на твой товар.
Заботливые подворники скакуна хозяйского гостя расседлали, поставили у коновязи,
насыпали сена. Без потника две кровавые полосы стертой впереди и за седлом шкуры оказались
видны во всей красе.
- Уж не за него ли ты гривну серебра выручить хотел? - снисходительно усмехнулся
Словей Ратин.
Он присел возле снаряжения, сложенного напри-порошенную снегом солому, покачал
деревянное седло с высокими луками, вытянул из ножен меч, вскинул, оценивая прямоту
клинка, открыл саадак, провел пальцем по лаковому покрытию лука, покачал головой,
выпрямился, пнул ногой халат:
- Ну что же, служивый. Конь, может, и хорош. Коли с недельку его токмо кормить,
выезжать да чистить. Но ныне гривны он не стоит. Хлопоты - они тоже серебром
оплачиваются. Меч дрянь, гнутый дважды. Небось, греческий. Либо с легионеров взят, либо
куплен у персов по дешевке по пуду за гривну. Лук хорош... был. Вижу, дорогой, для доброго
стрелка клеился. Но ныне вытерт, лак потрескался, подзоры от дождя мокнуть станут, у плечей
натяжение разное случиться может. Халат в недобрый час слуге дать можно, дабы не сильно
железа чужого боялся, но платить за него звонкой монетой никто не станет. Седло, упряжь у
степняка, как всегда, справное. Да тоже не новое. В общем, тебе, как гостю моему и человеку
служивому, гривна за все.
- Я же сказывал, уважаемый Словей, - покачал головой Олег. - Не продаю. Меняю.
- Зря упрямишься, служивый. Товарищи твои в Муроме это добро ныне по полушке за
пуд продают.
- Но ведь я не в Муроме... - многозначительно улыбнулся Середин.
- Странно сие, служивый, - прищурился купец. - Отчего ты вдали от рати своей
оказался? Почему князя со всеми не дождался?
- Так не дружинник я, купец. Не холоп, не боярин. Гостем княжеским в походе был. А
как князю из-за лишней добычи не до меня стало, так и тронулся своим путем. К чему доброму
хозяину обузой становиться?
- Гостем княжеским? - не поверил купеческий старшина. - За что же почет такой?
- Пару лет назад князю Гавриилу помог я хазар от города отогнать. Лагерь зачарованный
нашел. Олегом меня звать, уважаемый, некоторые ведуном кличут. Может, и ты слухи про меня
слышал.
- А не ты ли самоцветчика новгородского через проклятые вязи к Белоозеру провел? Он,
сказывали, весь путь в беспамятстве провел, но ты и товар, и самого его все едино в целости
доставил?
- Было дело, - кивнул Олег. - Жаль, двух телохранителей его не уберег. Сгинули от
проклятия того василиска.
- Делота, а ну, в трапезную за медом хмельным сбегай и двумя корцами! - окликнул
купец одного из подворников. Тот бросил вилы, которыми носил сено в хлев, кинулся к дому, а
хозяин поворотился к Олегу: - Не ожидал, что своими глазами ведуна того самого узрею.
Подивились мы из той сказки честности твоей, подивились.
- Спасибо на добром слове, Словей, - кивнул Середин. - Но разве ты своих клятв не
держишь? А ворованные деньги счастья не приносят. Честное имя дороже.
- Это ты верно молвил, ведун, - согласился купец, глядя на Урсулу. - А скажи, Олег,
зачем тебе маета лишняя? Продай рабыню за пять гривен, да и забудь про хомут сей.
- Зачем же за пять? - вскинул брови ведун. - Одеть ее покрасивее, украшения
привесить, белки да зубы подчернить... Невольница обученная, танцовщица, невинна, как
весенний бутон. За двадцать продам.
- Эк... - крякнул купец. - Двадцать... - Он опять глянул на девочку и признал: -
Пожалуй, продашь. Но не сразу.
- Да я не спешу, - пожал плечами Середин. - Рабыня не рыба, за месяц не протухнет.
А коли ты про меня слышал, уважаемый Словей, то знаешь, что я не токмо саблей махать умею.
Могу порчу от людей, скота али товара отвести, удачу привлечь, лихоманок отогнать, нежить
вывести, ежели мешаться где стала. Коли товара больше наберу, чем конь со снаряжением
стоит, так отработаю излишек, не сбегу.
- Знаю, не сбежишь, - кивнул купеческий старшина. - Но цену лучше сразу хоть до
пятнадцати гривен сбей. Не то месяцем торговли не обойдешься. Может статься, и по иным
весям придется покататься.
- У меня вся жизнь - дорога...
Появился запыхавшийся подворник - в одной руке он держал небольшие серебряные
корцы, украшенные по краю бело-сине-красной эмалью, в другой - деревянную баклажку.
- Убрали ужо в трапезной, батюшка наш, - сглотнул он. - Пришлось вниз бежать.
- Пускай... - Купец передал один ковшик гостю, другой взял себе, наполнил, вернул
баклажку слуге: - Допей. Вижу, жажда мучит. А потом Гудима из лавки покличь.
- Благодарю, батюшка... - Подворник пошел куда-то в угол, на ходу прихлебывая из
баклажки.
Хозяин повернулся к Олегу:
- Вот, стало быть, ты каков, ведун. Думалось мне, тебе весен тридцать, сорок. Ан ты
юнец совсем, уж не обижайся. Юн, но честен и разумен не по годам. Давай за слово твердое
выпьем, на котором все у нас на земле и держится.
- За слово твердое! - Они одновременно отлили по глотку меда в жертву богам и не
спеша осушили корцы.
Гудим оказался крупным мужиком совершенно упырьего вида, и бархатный кафтан,
поверх которого болтались две толстые золотые цепи, только усиливал это впечатление.
Похоже, когда-то бедолага попал в пекло пожара, который начисто лишил его ушей, волос и
превратил кожу в бесформенные бугры, а губы - в лохмотья, меж которыми поблескивали
крепкие белые резцы. Только глаза смотрели спокойно и дружелюбно - в остальном же Гудим
напоминал полусгнивший труп похороненного в хорошем костюме богатого боярина, который
от скуки решил погулять.
- Это приказчик мой, - кивнул в сторону "упыря" купец. - Тоже честен, как себе
верю. Он покажет, чем закрома мои богаты. А во что это выльется, потом сочтемся.
Он снова поклонился, вежливо извлек из руки ведуна корец и направился к дому.
- Чего хотели, гости дорогие? - хрипловато рыкнул Гудим.
- Да вот, конфетку из нее сделать, - указал на Урсулу Олег.
- Чего? - не понял приказчик.
- Одеть с ног до головы. Да так, чтобы глаз не отвести.
- Сей момент...
В лавке, что выходила со двора купеческого старшины на проезжую улицу, они провели
часа два. Из всего, что предлагали трое служек, ведун отобрал теплые шаровары из греческой
шерстяной ткани, плотной и мохнатой, как войлок - приказчик почему-то упорно называл их
половецким балаком; греческий страфеон из плотной ткани, напоминающий очень большой, от
шеи до пояса, матерчатый корсет; коты - полусапожки с красной суконной оторочкой и
однорядку - этакий простенький плащ, подбитый дешевым на Руси горностаем.
Впервые с момента их встречи Урсула оказалась одета как девушка: по размеру, по
силуэту, по-женски. Один из служек оценивающе защелкал языком, тут же получил от
приказчика подзатыльник и спрятался за полог - но подглядывал из-за него в щелочку. Да у
ведуна и у самого захолодело внутри от извечной мужской жадности: этакую красоту, да в
чужие руки отдать. Себе, себе, только себе!
- Я смотрю, у тебя проколоты уши, рабыня? - стиснув зубы, выдавил он. - Гудим,
серьги у вас есть?
- У Словея Ратина есть все! А ну, шантрапа, сундук окованный несите.
Из собранных украшений Олег выбрал тонкие продолговатые висюльки с рубинчиками -
на стройной, почти хрупкой невольнице они смотрелись лучше всего.
- Да, это как раз то, что нужно. Пожалуй, Гудим, пойдем мы дальше товары посмотрим.
Уж больно большое все у тебя из достойных одеяний. Может, еще у кого нужные вещи
углядим.
- Кто же среди готового углядит? - недовольно буркнул приказчик. - Такая рухлядь
токмо случайно попадается. Отрез брать надобно да шить для девицы на ее тело.
- Непривычно мне шить, Гудим. Хочу готовое и сразу...
На самом деле Олег хотел походить по лавкам, показать Урсулу тамошним приказчикам,
дать расползтись слухам про ведуна, что продает красивую пленницу. Выждать, потом
походить еще. Любопытство - великое дело. Наверняка многие купцы захотят посмотреть,
прицениться. Двадцать гривен - цена изрядная, за такие деньги для перепродажи невольницу
покупать никто не станет. И коли решится хозяин расстаться с подобной суммой - значит,
Урсула ему действительно глянулась. Значит, не для разового баловства берет, а беречь будет,
заботиться. Не выбросит, натешившись и поломав. Двадцать гривен - цена не для игрушки.
- Как скажешь, мил человек. На долг тебе записать, как Словей дозволил?
- А сколько там получается?
- Пятнадцать денег... Да серьги с самоцветами золотые. Полкуны получается.
- Это и писать ни к чему, - отмахнулся Олег, запуская руку в карман. - Сейчас
отсчитаю - Не продавай меня, господин, - шепотом, чуть не плача, попросила девочка, когда
они вышли из лавки на улицу.
- Давай не будем начинать все снова, малышка, - так же тихо ответил ведун. - Я ведь
о тебе забочусь. О том, чтобы тебе было сытно, спокойно и безопасно. Найду хорошего
хозяина, потом сама спасибо скажешь.
- Я не буду тебе в тягость, господин. Я буду в радость тебе.
Середин промолчал.
- Не хочу сытно, господин, - не унималась девчонка. - Хочу пыль, дорогу и тебя,
господин. Я вымажу лицо сажей и набью на спину сена, чтобы казаться некрасивой и горбатой.
- Урсула, - остановился Олег. - Урсула, жизнь в притворном уродстве - это не
жизнь. Ты будешь красивой, радостной, сытой. Поверь мне, девочка, я куда лучше знаю, что
тебе нужно. Понятно? Я знаю лучше. Поэтому замолчи и не мешай. И так из-за тебя застрял
тут, не знаю на сколько. И перестань тереть нос, а то он будет сизым, как слива. На такую точно
никто не соблазнится.
Первый признак осторожной поклевки почудился Олегу на третий день. Началось с того,
что вместо вечно хмурого работника постоялого двора с утра спозаранку к ним постучался
малец лет девяти в очень большой, ниже колен, но атласной рубахе, в черном кожухе.
Парнишка торопливо поклонился и без запинки, хотя и глотая звуки, выпалил заученно:
- Батшкапослышалыплатишготовое, приглас-мотреуиегоесть!
- Стоп! - вскинул руки ведун. - Ты кто таков?
- Даньша, Елага Скотин - отец мой. Батшкапо-слышалы...
- Стоп! Кто отец твой?
- Елага Скотин, купец низовский. Батюшка про-слы...
- Стоп! Товар, что ли, посмотреть зовет? - Да, боярин, - резко поклонился малец.
- Теперь понял. Ты проводить к нему можешь?
- Да, боярин, - опять поклонился посыльный.
- Ступай вниз, обожди во дворе. Сейчас мы идем. - Олег повернулся к невольнице: -
Эх, водки бы тебе налить для румянца. Но чего нет, того нет. Давай, одевайся аккуратненько,
тряпье потуже обтяни, чтобы силуэт лучше различался. Улыбаться не забудь. И только ни
слова! Вопрос решен. О тебе забочусь.
Дом Елаги Скотина разочаровывал с первого взгляда. Да, в два жилья - но бревенчатый.
Да, в городе - но вытянутый длинной кишкой вдоль крепостной стены. Да, с высоким тыном и
несколькими вместительными амбарами - но потемневшими от времени, местами
подшившими, давно не ремонтированными. В общем, не для зажиточного купца дом. Видать,
знавал хозяин лучшие времена, но не в последние годы.
Впрочем, лавка его от товара ломилась на зависть. Были здесь и жемчужники, и
грешиевики, и понизи. Кружева франкские, платки китайские, бисер египетский, батик
индийский. Ковры лежали высокими пачками, ткани - тюками. Несколько окованных
железными уголками сундуков намекали на то, что найдутся у хозяина и куда более дорогие
припасы. Однако среди этого изобилия Олег не увидел обещанного: готовой одежды, которую
можно купить и сразу накинуть на плечи.
Даньша нырнул мимо скучающего без покупателей приказчика в глубь лавки, и, пока
Середин оглядывался, появился сам хозяин: приказчики, подворники и прочие слуги в
соболиных шубах обычно не щеголяют. Шуба тоже была не новая, крыта не сукном, а какой-то
пестрядью. На пальцах - несколько крупных перстней. На голове - бобровая шапка, из-под
которой выбивались смоляные пряди. На вид купцу казалось лет сорок. Или шестьдесят -
поди разбери, когда курчавая борода почти все лицо закрывает! Морщин глубоких вокруг глаз
нет. Пожалуй, все-таки не старик.
- Здрав будь, мил человек, - поклонился купец. - Не ты ли будешь ведун Олег?
- И тебе здоровья, хозяин, - ответил Середин. - Я это, не ошибся твой малец.
- Прослышал я, рабыня красная у тебя есть. И ты ее еще более украсить хочешь, потому
как обучена она хитростям всяким. А на сие надобно у покупателя внимание обращать.
- И это верно, - переварив витиеватые фразы, согласился Олег.
- Очень хорошо. Потому как есть у меня товар, что ты ищешь.
- Вот как? - заинтересовался ведун. - И что я ищу?
Купец указал приказчику пальцем на один из сундуков, сдвинул тюки с тканями,
освобождая место на прилавке, открыл ключом замок, поднял крышку, склонился над
содержимым и почти сразу довольно выдохнул:
- Вот они!
Он вынул два серебряных браслета, на каждом из которых болталось на коротких, с
вершок, цепочках сверкающие полировкой бубенчики.
- Что это?
- Она ведь у тебя танцует? -Да.
- Один браслет вешается на ногу, другой на руку, и во время танца они начинают петь.
Когда для танцовщицы кто-то играет - не слышно. Но когда она танцует для тебя одного...
Они начинают петь.
Олег поднял один браслет, встряхнул. Послышался легкий стеклянный перезвон, словно
от соприкосновения хрустальных фужеров. Приятный на слух, не очень громкий.
- Ты как думаешь? - оглянулся он на Урсулу. Невольница, как и было приказано,
улыбнулась и не издала ни звука.
Олег снова тряхнул браслетами, прикинул их размер и кивнул:
- Пожалуй, куплю. Сколько ты за них спросишь, хозяин?
- Везли из дальних стран, через Персидское море, по Итилю чуть не половину лета, -
начал'издалека купец.
- В Индии серебро дешевле. Ну плюс работа. Значит, на вес серебра получится?
- Две куны прошу, - урезал свою речь хозяин.
- Половину гривны за такую невесомую безделушку? Не больше одной.
- А работа, работа какая тонкая! Такой работы даже в Киеве не сыскать. Заморские
мастера сталь ковать не умеют, но вот с серебром как срослись прямо. Не найдешь второй
такой пары на Руси, един такую удачу словил.
- Ладно, - сдался ведун. - Полторы.
- Полторы, - подозрительно быстро согласился купец. - Ты, сказывали, на коня товар
меняешь?
- Крупный поменяю, а мелочь и так заплачу... - В таком нищем доме Олег оставлять
свою малышку не собирался, а потому канитель с обменом трофеев на украшения, с прочими
доплатами и расчетами смысла не имела.
- Вот и хорошо. А теперь, мыслю, покупку отметить надо. Входи в дом, ведун Олег,
отпробуй наш хлеб-соль, сделай милость.
И опять Середину почуялась некая странность. Да, конечно, сделки свои гости торговые
нередко обмывают. Да так шумно, что стены трещат и крыши проседают. Но ведь не такую же
мелочь?!
- Проходи, гость дорогой, - уже отступал в глубину лавки Елага Скотин. - Уж и стол
накрыт, и пироги остывают.
- Ну ладно. - Рука непроизвольно погладила рукоять сабли. - Пойдем, Урсула,
посмотрим, чем здесь покупателей потчуют.
Трапезная купца но убранству не сильно уступала комнате Словея Ратина. Вот только
стены были не расписные, а рубленые, темно-коричневые, и потолок не сводчатый. А в
остальном: и ковры на полах, и покрывала на скамьях, и скатерть цветастая поверх
подскатерника, и множество маленьких радуг по всему помещению от вставленной в рамы
слюды - все имелось. И даже больше: за столом выпрямив спины и положив руки на стол,
восседали две женщины. Обе в шушунах из повалоки с рукавами до больших пальцев, обе
упитанные и румяные Но та, что постарше, сидела в кокошнике с бисерными разноцветными
полосками - значит, замужем; г вторая красовалась в белом убрусе с жемчужрюй понизью -
девица.
"Надеюсь, меня продавать в мужья никто не собирается", - промелькнула у Олега
дурная мысль.
- Это супруга моя, Велиша, - указал на старшук женщину хозяин. - А это доченька
единственная Зорислава.
Женщины не шелохнулись, даже не кивнули. Словно на выданье сидели.
- Ну где тут у нас медок, - оглядел кувшинь хозяин. - Ты присаживайся, гость
дорогой, пробуй чем боги нас в милости своей награждают. Вот расстегаи с зайчатиной,
пряженцы с вязигой, пироги с грибами и семгой красной...
Олег глазами указал невольнице па дальний кра? стола, сам сел ближе к хозяину, взялся за
медный хоть и причудливо раскрашенный эмалью, кубок.
- Надолго ли в град наш стольный заехал, ведун Олег? - наполняя кубки,
поинтересовался хозяин. -Чего делать здесь мыслишь?
- Да вот, невольницу хочу продать, - наверное; в сотый раз повторил Середин. - Как
продам, так дальше и двинусь. А не продам - все едино двинусь. Что-то в последнее время я
слишком много в городах застревать стал. А тут нежити, почитай, и нет совсем, выжили.
Нечего тут при моем ремесле делать. Мне в чащи да деревни дальние надобно ехать. Там
покамест всякое творится, сам порой не веришь. Прибытка не будет - так хоть развлечение на
лето найду.
- До лета, стало быть, задержишься? До ледохода?
- К чему мне ледоход? - пожал ведун плечами. - Я не на ладье, я верхом версты
русские считаю. Мыслю, через неделю дальше тронусь.
- К чему спешить-то, мил человек? Товар у тебя редкостный, дорогой. Такой с наскоку
не продашь. Выждать надобно, подготовиться. А мы, коли надобно, подсобим. Советом,
знакомыми. Ты пряженцы-то бери, угощайся...
Почти два часа Олег пытался понять, чем вызван столь живой интерес и
доброжелательность к его скромной личности, но так до самого сыта ничего выведать не смог.
Проводили их с Урсулой с почетом, через распахнутые ворота, перед порогом палили
прощальный, "запорожский" корец. Олегу палили, естественно, не невольнице. Купец Елага
при любой нужде звал за помощью обращаться, две его женщины скупо улыбались - и то
достижение.
- Чертовщина какая-то, - подвел итог обеда Олег, когда они вышли за ворота. Косуха
мелодично звякнула. Ведун сунул руку в карман, достал тряпицу с бубенчиками, усмехнулся:
- Я уже и забыл про них. На, возьми. В горнице наденешь, хоть послушаем, как при танце
звучат.
- Тоскливо, - подала голос невольница. - Слышала я такие в гареме. Туйдук и то не
такой плаксивый.
И в этот миг Олегу в горло впилось острие рогатины. Ведун и внимания не обратил на
небольшой дозор ратников, идущих навстречу от Волги. Оказалось, что зря. Сейчас они,
разойдясь и опустив копья, жестко удерживали остриями пленника - причем наконечники,
проколов ткань, впились в кожу. - Он это, он! - радостно запрыгал незнакомый мальчишка
на мокрой тропинке. - Снимай меч, душегуб, - сурово потребовал один из воинов. - И не
вздумай дернуться, не то до Й княжьего суда не доживешь.
"Ну вот и все... - ощутил Олег неприятный холодок безнадежности. Он медленно
расстегнул пряжку ремня, сложил его пополам и протянул поясной набор с оружием
дружиннику. - Нашли".
Ведун думал, что его засунут в поруб - но вместо этого ратный наряд вывел его на
вечевую площадь, отмеченную тяжелым колоколом на "П"-об-разной дубовой подвеске.
Спасибо, не эшафотом. Пожалуй, еще никогда Олег не радовался тому, что попал на Русь, а не
в дикую послеримскую Европу, так искренне, как в эти минуты. Смертной казни "Русская
правда" не предусматривала. Допрос с пристрастием, виру, право на месть - да. Но только не
казнь.
Широкая, изрядно утоптанная площадь, за которой стояли скромные избы, примыкала к
тротуару из дубовых плашек, что окружал коричневый каменный дом, представляющий собой
правильный куб, крытый крестообразной крышей. Саженей десять высотой, он имел всего два
этажа - с узкими бойницами в стенах первого и широкими стрельчатыми окнами на втором.
Еще ведуна удивил выпирающий наружу из стены дымоход печи. Тепло на Руси обычно
берегли, и дымоходы убирали внутрь, к центру дома. Хотя, кто знает: может, там святилище от
стены до стены, и труба посередине нарушит всю духовную гармонию.
Связывать поставленного рядом с колоколом Олега ратники не стали - но копейные
острия по-прежнему покалывали его кожу сквозь плотную косуху. Теперь, наверное,
походившую на дуршлаг. Один из дружинников забежал в дом, очень быстро выскочил
обратно:
- Воротила, на суд в вечевика бей. Дражко, со мной пойдем. И приглядывайте за татем,
кабы не учудил!
Ратник в мисюрке вместо обычного для русских воинов шелома пригладил усы, словно
пива пенного глотнул, отставил рогатину, взялся за свисающую с колокола веревку, потянул.
Вечевик отозвался низким протяжным звоном. Ратник выждал, снова потянул. Потом еще. Бой
получался не частый тревожный, не сполошный, а уверенный, неторопливый, как поступь не
сомневающегося в своей мощи слоновьего вожака.
Из каменного дома вышли слуги, вынесли сбитый из брусьев щит, накрыли его ковром,
затем притащили тяжелое деревянное кресло с высокой спинкой, которое поставили сверху.
Торопливо обмели вениками тротуар.
С окрестных улиц начали подходить горожане. С интересом поглядывали они на
выставленного у колокола арестанта, разбредались вдоль изб. Когда любопытствующего
простого люда собралось тысячи три и по краям площади сделалось тесно, стали появляться
бояре и горожане позажиточнее - с посохами, в тяжелых турских шубах. Шли они степенным
шагом, снисходительно раскланиваясь с простым людом и чуть спокойнее - друг с другом.
Среди прочих Середин узнал Словея Ратина. Купеческий старшина на него даже не глянул и
занял почетное место на дубовом тротуаре, в двух шагах от пустующего пока кресла.
Появился воевода караула - он и Дражко вели в поводу гнедую, чалого и вороного коня,
на котором от Суздаля скакала невольница. Четвертого, как вспомнилось ведуну, он у
старшины со двора так и не забрал. А тот не напомнил, не прислал. Дражко начал развьючивать
лошадей, выкладывая на землю Олеговы сумки, узлы, припасы, раскатали шкуру. Воевода тем
временем направился в дом. Народ оживился. Начало представления близилось.
- Эх-х... - Олег повел плечами, попытался размять руки, и наконечники рогатин
впились в бока и спину еше жестче. Ведун даже крякнул: - Поаккуратнее!
Ратники лишь презрительно хмыкнули.
Собравшиеся горожане зашевелились, качнулись. Из высоких, в два человеческих роста,
дверей каменного куба стремительным шагом вышел Угличский князь в легкой, как пух, и
дорогой, как золото, епанче из кротовьих шкурок. Этот драгоценный наряд ни в каких
дополнительных украшениях не нуждался, однако на плечах правителя княжества лежала
золотая цепь из широких и плоских, как на окладне, колец. Вытянутое и розовое, словно
сгоревшее на летнем солнце, лицо Всеволода заканчивалось коротенькой узкой вьющейся
бородкой, длинные седые волосы перехватывала золотая тиара, украшенная синими и
красными самоцветами.
- Волосы? - удивился ведун, глядя на князя, за которым еле поспевала его свита. - Я
думал, волосы на Руси отпускают только в знак траура.
Но тут он вспомнил про сыновей князя и понял все. Для потерявшего наследников
Всеволода вся жизнь превратилась в траур.
Правитель опустился в кресло, направив ножны меча под п
...Поділитися у соцмережах
