Жанр: Электронное издание
Prozor20
...тки кваса. Ведун опять погрузился в
целебный горячий туман и услышал снизу четкое ритмичное прихлопывание. Несколько минут
он полежал, пропитываясь теплом, потом все же не выдержал и, снедаемый любопытством,
тихонько подул, разгоняя пар перед лицом.
Урсула танцевала. Ее бедра мелко подрагивали, вздымаясь то левой, то правой стороной,
руки скользили по влажному телу - от коленей вверх, по бокам, гладкому смуглому животу,
огибали и сжимали тонкими пальцами соски, которые то ли от жара, то ли от танца
увеличились, стали казаться небольшими, но вполне женскими, упругими и соблазнительными.
Ее ладони внезапно охватывали плечи, заставляли тело свернуться, как от приступа стыда - а
потом плавно, медленно развернуться, раскрыться, как цветок, призывно отдаваясь жаждущему
взгляду. Помимо своей воли Олег ощутил, как в нем нарастает желание, настоящая плотская
страсть, понял, что девчонка околдовывает его, как сопливого мальчишку, - но оторваться от
танца не мог.
Урсула несколько раз обернулась вокруг своей оси - только брызги слетели долгой
струей с мокрых волос, - оказалась совсем рядом, и опять призывно задрожали ее бедра,
заскользили ладони по тоскующему юному телу, жаждущему ласки, любви, жадной страсти.
Мгновение - и пальцы уже прикоснулись к нему: легко пробежали по спине, ногам, лицо
обожгло жарким дыханием. Невольница отступила, закружилась - а ее бедра продолжали
подрагивать, призывая к себе, прося прикосновения, близости, хотя бы поцелуя!
Плоти ведупа стало тесно между распаренными досками и телом, Середин повернулся
набок и тут же ощутил легкое, как дуновение ветерка, прикосновение к своему достоинству -
а невольница уже стояла чуть в стороне, вскинув руки и поводя бедрами. Повернулась спиной,
глянула на него через голову, скользнула ладонью вдоль тела. Ее волосы покатились через
мужскую плоть, потом еще что-то обвило ее, потянуло. И нефритовый стержень, как называют
его в стране за китайской стеной, на миг выбил из головы разум и потянулся за лаской, вынудив
все тело спуститься вслед за ним на пол. Руки заставил обнять Урсулу за плечи, губы -
впиться в ее рот жадным поцелуем, бедра - прижаться к ее бедрам. Плоть рвалась вперед -
но в тесноте не могла найти врата наслаждения. Олег откинулся назад, оперся на нижний полок,
отвел назад руки, ощутил
там шайку невольницы с холодной водой, каким-то невероятным усилием смог вскинуть
ее наверх и опрокинуть. От неожиданности девочка взвизгнула, заметалась по бане и замерла в
дальнем углу, мелко дрожа.
Середин уронил шайку, тяжело перевел дух и посоветовал:
- Коли мерзнешь, пару пусти или воду разведи погорячее. А все остальное тебе еще
рано.
Избавившись от наваждения, ведун стал осторожнее и на обнаженную невольницу
старался больше не смотреть. Да и та после прохладного душа чуток подостыла и новой
авантюры больше не затевала.
После помывки Олег влез в чистую синюю шелковую рубаху, благо осталась в запасе,
невольнице же велел просто завернуться в полотенце, а невесомые газовые штанишки наскоро
сполоснуть со щелоком.
- В комнате у печи повесим. Глядишь, до утра и просохнут.
Их возвращение в трапезную вызвало у всех минуту изумленной тишины. Распаренные
купцы, нищие путники и даже доедающий поросенка попик вытаращились так, словно к ним на
постоялый двор заглянула сама златокудрая Лада. В шумной компании у одного из мужиков
даже куриная косточка изо рта выпала. Столь сильное впечатление вызвали, естественно, не
мытая Олегова голова или чистая рубаха - а внезапное преображение нищенки-замарашки в
стройную смуглянку с медными волосами, одетую к тому же в одно лишь льняное широкое
полотенце.
- Эй, хозяин, или кто там вместо него! - крикнул Середин, усаживаясь обратно за
стол. - Как наш заказ, дозрел?
С кухни выглянул один из мальчишек, скрылся назад, но уже через минуту выскочил из-за
полога с длинным глиняным лотком, бухнул его на стол, обмахнул рушником:
- Меда хмельного, пива али вина принесть?
- Сбитеня горячего, - выдохнул ведун. - Хмельного добра везде хватает, а по нему
соскучился.
- Сделаем, - кивнул мальчуган и умчался за полог.
А ведун снял крышку лотка, выпустив клубы кислого пара, разворошил
темно-коричневую капусту, под которой скрывалась гусиная спинка.
- Ну, - кивнул он Урсуле. - Давай, зарывайся. Грех не оторваться после сухомятки.
Девчонка, получив разрешение, тут же зацепила и поволокла к себе птичью тушку.
Неопытная степнячка не понимала, что самое вкусное в тушеном гусе - это не он сам, тощий,
кожистый и костлявый, а именно капуста, в которую вытапливается самый жир и сок.
- Здрав будь, мил человек, - неожиданно подсел к столу рябой мужик из шумной
компании. Пахло от него перегаром и дегтем. Небось, давно уже тешились угощением
молодцы.
- И тебе доброй ночи, - кивнул в ответ ведун.
- Это точно, - обрадовался рябой, - ночь обещает быть доброй. Ты, как мы видим,
человек ратный, с похода вертаешься. Ныне токмо отмылся. Небось, всю зиму в седле?
Олег промолчал, ожидая продолжения.
- Л это, стало быть, полон твой... И вправду, не сестру же ты в поход с собой таскал? -
Рябой довольно хихикнул своей шутке. - Слышь, служивый, дай с бабенкой побаловаться?
Аккурат ночь ее поваляем, пока ты отдыхаешь. Мы заплатим, все чин-чинарем. От нее не
убудет, тебе прибыток.
Урсула застыла, вперив взгляд Олегу чуть выше левого уха, словно увидела там призрака
наяву. Рябой опять хихикнул, повернулся к компании и подмигнул.
- Нет, - кратко ответил Середин и зачерпнул капусты.
- Так по ру... - Только тут до мужика дошел смысл ответа, и он, уже успев привстать,
грохнулся обратно на лавку. - Как нет? Почему нет? Да ты, видать, не понял, мил человек.
Заплатим мы за баловство. Серебром заплатим.
- Нет.
- С каждого заплатим. А хошь - за ночь.
- Нет.
- Ну, ты... - Рябой чуть не сболтнул лишнего, но вовремя остановился, хоть и пьяный.
Долго пялился на невольницу, потом выдал: - Эх, пропадай все синим пламенем! Пол гривны
дам за ночь!
- Нет.
- Гривну!
- Нет.
- Эк ты торгуешься. Ладно, будь по-твоему. Гривну дам не за ночь, а повалять только.
- Ты слово "нет" понимаешь? - не выдержав, повысил голос ведун. - Дайте поесть
спокойно.
Рябой наконец поднялся и утопал к своему столу. Но не успел Олег проглотить и трех
ложек, как тот появился снова:
- Слушай, служивый. Круг так порешил, залог мы тебе за нее дадим. Коли попортим,
сломаем что, зашибем али еще как сконфузимся, с залога долю снимешь. Али вовсе себе
оставишь, мы люди честные.
- Нет.
- Две гривны за ночь! - повысил голос рябой. - Ты совесть-то поимей, служивый, куда
более! Не убудет бабе от баловства. Ну так уважь людей, не порти доброго дня.
- Не твое, не хапай. - Олег чуть отодвинулся от стола и повернулся боком, чтобы саблю
можно было выдернуть вверх, не зацепившись рукоятью за сто-
лешницу. Но тут на шум появился хозяин, закрутил головой, подскочил к столу: - Что не
так, уважаемый? Никак холодец потек али петушок горячий?
- Да вот, ратный упертый, Тыга. Не хочет девки нам давать.
- Так найдем мы девок, гость дорогой, - попытался поднять его Болотник. - Эка
невидаль - девки! Сколько пожелаешь, столько в светелку и подошлю.
- Я эту хочу!
- А человеку, что же, одному, холодному спать? Не просто ж так с собой возит.
- Не уважает он нас, Тыга. И серебро сулили, и залог - а не дает. Ему в прибыток, нам в
удовольствие. Чего же еще с бабы взять?
В трапезной появился Первуша, моментально оценил обстановку, прихватил рябого под
бок, вежливо, но твердо поднял и вместе с отцом повел к остальной компании.
- Красивая... - сдаваясь, пожаловался рябой.
- У меня краше найдутся, мил человек. Какую хошь, ту и получишь... - Болотник
оставил пьяного на руках сына, вернулся к Середину: - Прощения просим. Загуляли ныне
промысловики. Может, подать еще чего? Больно стол скудный. Стыдно мне, как хозяину.
- Вели лучше наверх угощение отнести, - поднялся Олег. - И тебе спокойнее, и мне не
так противно. Там подкреплюсь.
- В горнице постелено все ужо, - обрадовался Болотник, что гость не стал раздувать
скандал и требовать отступных. - Перинку лично проверял, простыни отбеленные...
Как ни странно, но в комнате наверху уже горел небольшой масляный светильник на
сундуке, рядом лежали чересседельные сумки с вещами. Служка донес лоток, поставил рядом
на стол пузатый кувшинчик со сбитенем, выскочил наружу.
- Скажи, господин, а две гривны - это много? - впервые за последний час подала
голос Урсула.
- Ну двух коней добрых купить можно, - прикинул Олег.
- Спасибо...
Насчет перины хозяин и впрямь постарался. Толщиной больше метра, под весом человека
она проминалась чуть не до пола, мягкая, словно облако. Доев почти всю капусту, ведун на
всякий случай привалил сумками дверь и - опять же впервые за много месяцев - разделся,
лег на чистое белье, провалился в мягкую постель. Невольница, словно случайно уронив
полотенце, обнаженная подошла к лампе, затушила ее, потом просочилась под одеяло,
прижалась к Олегу бархатной теплой кожей, скользнула ласковыми пальчиками по мужской
груди, рукам, по расслабившейся было плоти...
- Ша! - тихо шепнул ведун, и она отступила.
Выбираться из теплой мягкой перины страшно не хотелось. Уже проснувшись, Олег
крутился в ней почти час, наслаждаясь несказанным удобством, и время от времени цыкал на
девочку, зачем-то пытавшуюся сделать это наслаждение еще более сильным. Но когда на улице
начали ржать кони, стучать копыта разъезжающихся постояльцев, Середин понял: пора
выбираться и им.
По лености спускаться вниз он не стал, растерзав на пару с невольницей остатки гуся,
после чего оделся в дорогу, отдав дорогой налатник Урсуле, чтобы не выглядела такой уж
нищей, а на себя накинул верную потрепанную косуху - не броскую, но поражающую
здешних обитателей множеством блестящих молний, которые большинство принимало за
заморские украшения.
То, что гость не стал завтракать, Болотника особо не удивило - большинство людей
предпочитает набивать брюхо перед сном, а не в дорогу. Он отсчитал полсотни новгородских
чешуек сдачи, сообщил, что собрал в дорогу двух запеченных цыплят и кусочек белорыбицы,
проследил, как оседлали коней, и проводил ведуна со спутницей до ворот, пригласив заезжать
еще.
Отдохнувшие в нормальных стойлах, наевшиеся подзабытого ароматного сена, кони без
понуканий ходко пошли рысью, и вскоре селение Мысок осталось далеко позади. Солнце грело
старательно, как весной, на зимнике то и дело попадались лужи, а потому даже в простенькой
косухе было совсем не холодно. Единственное, что беспокоило ведуна - где-то через час после
их выезда позади, на расстоянии около версты, показался небольшой верховой разъезд,
который не отставал, но и не нагонял путников. На всякий случай Олег проверил, как
выскакивает из кармана кигтень, выпустил петлю, чтобы при нужде одним движением завести в
нее руку, перепоясался саблей поверх куртки - и на время выбросил странных
преследователей из головы. Кто знает, может, просто попутчики?
Вскоре после полудня лошади устали, начали сбавлять шаг, да и под ложечкой засосало.
Завидев рядом с дорогой в лесу утоптанную прогалину среди молодого березняка и ивовых
кустов, Олег решил сделать дневку, Пока спешился, отпустил подпруги, пока навесил торбы на
морды коней, а невольница нашла в сумках положенный Болотником припас - конный отряд
как раз успел нагнать путников, свернуть на поляну следом. Это оказались те самые
промысловики, что веселились накануне в трапезной.
Олег привычно оценил расклад: двое с мечами, двое и вовсе с топорами, все четверо без
щитов. Ничего страшного - одним числом, без оружия много не навоюешь. Не спеша
двинулся к гнедой, на которой висело его снаряжение.
- Доброго здоровья вам, всех благ и спокойного отдыха, - сбив с головы шапку, низко
поклонился из седла все тот же рябой мужик. - Прощения мы хотим попросить у тебя,
служивый, за вчерашнее.
- Меха мы вчерась сдали, мил человек, - спешиваясь, подхватил другой. - Вот и
загуляли маненько. А хмель, известное дело, из взрослого мужа несмышленыша легко делает.
- Отдарились бы, да нечем ныне. - Рябой тоже спешился. - Посему просто просим
нижайше: не держи зла на нас, не держи обиды. Прости за глупость хмельную.
Он низко, до земли поклонился.
- Да ладно, с кем не бывает, - немного успокаиваясь, ответил Олег.
- Ну коли обиды нет, поедем мы далее. Дружбы своей навязывать не станем...
Рябой, кашлянув, нахлобучил шапку, и ведун обнаружил, что его с двух сторон крепко
схватили за руки. Пискнула Урсула - молодой промысловик в два прыжка нагнал ее и ухватил
сзади, прижав рукой горло.
- Однако же и ты не прав, служивый, - довольно продолжил рябой. - Хорошим
людям, землякам своим девки поганой пожалел. Неправильно это, нехорошо. Ты не бойся,
вреда-убытка мы тебе чинить не станем. А невольницей попользуемся, больно ладная она у
тебя. Может, и серебра отсыплем, коли постараться ей велишь. Ишь, глазищи-то какие...
Рябой прошел мимо к невольнице, окидывая ее жадным взглядом, раскрыл налатник,
скинул на снег, содрал через верх слишком большой по размеру поддоспешник. Вместе с ним
слетела куртяшка, и мужчина остановился, любуясь обнаженной грудью, соски на которой
стали быстро набухать то ли от холода, то ли от стыда. Рябой попытался чуть-чуть их
потискать, потом дернул на девице завязки штанов. Те, естественно, упали и...
- Гляньте, мужики! - громко хмыкнул он при виде газовых прозрачных
шароварчиков. - Ну прямо зовет и напрашивается!
Промысловики, что удерживали Олега за запястье и около локтя, вперились в
соблазнительный наряд, но хватки не ослабили. Рябой же, потискав Урсулу между ног сквозь
штанишки, стянул и их, оставив пленницу совершенно голой. Быстро развязал свои шаровары,
спустил, нетерпеливо прикрикнул на парня:
- Да опусти же ее, неудобно!
Олег резко отступил назад, отчего руки его неожиданно для пленителей сошлись, сцепил
пальцы и сделал широкий оборот против часовой стрелки. Промысловик слева, справившись с
неожиданным рывком, крепче сжал хватку, потянул его запястье и локоть к себе, а вот у
правого руки оказались вывернуты за спину и пальцы разжались. Ведун тут же цапнул рукоять
сабли, рванул, выворачивая вместе с ножнами лезвием вверх, и левый промысловик взвыл,
видя, как у него отлетают руки. Правый успел только выпрямиться - клинок скользнул ему по
горлу, легко вспарывая мягкую кожу.
Середин кинулся вперед, и все, что смог сделать рябой, стоявший на коленях со
спущенными штанами и снятым ремнем, так это заорать и закрыть лицо руками. Но сталь легко
рассекла их, войдя глубоко в череп, и ведун отступил, освобождая оружие.
Парень, отпустив невольницу, тоже отпрыгнул в сторону, вытянул меч и наклонился
вперед, выставив его так, словно собирался драться на ножах. Олег вздохнул, повернулся к
нему правым боком, встав в классическую фехтовальную позицию, сделал несколько выпадов,
благо легкость сабельного клинка позволяла побаловаться, тем временем левую руку не спеша
продел в петлю кистеня, засунул в карман, зажимая серебряный многогранник в кулак. -
Х-хо! - Он взмахнул саблей вправо и повернулся всем корпусом, словно собирался сделать
что-то с той стороны. Парень "купился", повернул голову в ту сторону, а когда ощутил
движение слева и развернулся, было поздно: выброшенный левой рукой грузик хлестко
врезался ему в висок, проламывая кости.
Bce, схватка была окончена. На поле боя осталось три трупа и одна рука - первый из
промысловиков с криками убегал через лес, вторая его конечность, по-видимому, оказалась
только порезана. Схватка завершилась, азарт и напряжение спали, пришло время размышлений.
А они подсказали, что влип ведун по самые уши. Влип крупно и необратимо.
- Проклятие! - Дурацкое воспитание двадцатого века, гласящее, что мужчина должен
защищать женщину всегда и везде, что оправдания насильникам нет и быть не может, в
очередной раз дало сбой. - Проклятие! Проклятие, проклятие, проклятие!
- Что случилось, господин? - Кое-как натянув одежды, подошла Урсула. - Почему ты
ругаешься? Ведь ты победил!
- А ты, что, сама не видишь? Это же не тати, не грабители. Это обычные промысловики!
Их масса людей знает, и никто никогда не поверит, что они на разбой пойти могли! Может,
пошуметь, побаловать маленько. Но ведь не преступление же совершали!
- А как же... все это... - совсем запуталась девочка.
- А никак! Ты что, забыла, что ты вещь, имущество, говорящая игрушка? Что тебе цена
- пятнадцать гривен в базарный день? А по "Русской Правде", так и вовсе пять гривен. И то,
если убьют. А убивать тебя никто не собирался. Попортили бы немного - так откупились бы.
За обиду да урон, потерю товарного вида больше гривны с них бы никто не спросил, не
присудил. И все! А убийство свободного человека, по той же "Русской Правде" - это сорок
гривен виры. Четыре трупа - сто шестьдесят гривен. Да столько во всем вашем городе было
бы не набрать! Мне такие деньги как раз до дня рождения отрабатывать придется. Проклятие!
Вот влип... И где была моя голова?
Девочка испуганно притихла. Олег, глядя на нее, тоже замолчал. Потом решительно
махнул:
- Ладно, плевать. В конце концов, ты моя игрушка, а не каких-то перепившихся
охотников. И если они пытались наложить на тебя свои грязные лапы, будем считать, что это
был разбой. А с татями у нас разговор короткий: руки на одно дерево, кишки на другое. Нечего
к чужому тянуться. - Он оглянулся на зимник. - Уводи коней от дороги, пока не проехал кто,
не увидел. Ох-хо-хо, грехи мои тяжкие...
Ведун прихватил за шиворот рябого и потащил его к недалекому кустарнику, вдавил в
снег, вернулся за парнем.
- А мне чего делать, господин? - Увести за поводья лошадей оказалось, разумеется,
быстро и легко, так что Урсула обернулась за пару минут.
- Одежду на них обшарь, сумки. - Олег, тяжело дыша, зачерпнул снег и отер себе
лицо. - Может, что интересное попадется. Волкам серебро ни к чему, а нам пригодится.
Мародерничай, не стесняйся. Все едино я теперь...
Совесть, втравившая Середина в неприятности, успокаиваться не желала. Раньше она не
считала Урсулу рабыней - теперь не считала убитых промысловиков разбойниками. Но
разбираться с эмоциями не было времени, требовалось спасать свою шкуру от Закона.
Закрыв удивленные глаза первому из убитых ,, мужиков, Олег подобрал отрубленную
руку, отволок
тело к остальным, забросал снегом.
- Как таять начнет, по зимнику все равно проезда не будет. Тут, судя по зарослям,
болотина, - пояснил невольнице он. - А до новой зимы все в землю врастет, травой
покроется, кустами замаскируется. Нам бы сейчас не попасться.
- Я понимаю, господин. - Девочка разворошила снег обратно, пошарила руками по
трупу. После того, что всего месяц назад она пережила во время штурма, к крови и мертвецам
она отнеслась на удивление спокойно. - Еще один кошель, господин. И меч ладный. -
Хорошо. Теперь в седло поднимайся, коней бери и в чащу двигайся. - В чащу-то зачем,
господин? Может, просто ускачем подальше?
- Там узнаешь... - Тратить время на объяснения ведун не хотел, в любое мгновение на
дороге могли появиться путники. Хотя, конечно, кровь присыпана крупянистым и мокрым
весенним снегом, отрубленные пальцы рябого втоптаны в наст. Издалека - прогалина как
прогалина. Но вдруг кто-то захочет свернуть на дневку? - Да не останавливайся ты! Вперед,
вперед. Не потеряешься, по следам найду.
Проваливаясь выше колена в мокрый снег, Олег больше часа пробирался по следам коней,
уже начав отчаиваться: а ну невольница, послушавшись приказа, будет скакать до самой
темноты? К счастью, версты через две Урсула догадалась остановиться на поросшем вековыми
соснами взгорке, притоптала там площадку и раскатала медвежью шкуру.
- Приляг, господин, отдохни, - услышал Олег заботливые слова, выйдя наконец-то к
лошадям.
- Молодец... - Ведун упал на шкуру, переводя дух, и ему в голову вдруг пришла
шальная мысль: а ведь невольница могла и скрыться. Уйти от него, пешего, верхом, и все.
Деньги у нее есть, лошади тоже. А свобода с серебром в сумках - это совсем другое, нежели
просто свобода. - Кстати, девочка. Сколько ты там добра с этих архаровцев взяла?
- Вот серебро, господин. - Урсула выложила на шкуру рядом с ним несколько
мешочков. - Еще два меча взяли, четыре топора, ножи, капканы, пучки конского волоса,
рубахи, портки теплые, платки, серьги, ожерелье бисерное...
Олег сграбастал мешки все вместе, взвесил в руке: килограмма три. Неплохо
промысловики сезон провели, примерно пятнадцать гривен на четверых. Эти и вправду могли
ради праздника девку за гривну себе позволить. А платки, серьги, ожерелье... Небось подарки
женам да невестам везли. Будут теперь вдовы да девки слезы лить. И чего вас, идиотов, на
чужие сладости потянуло?
- Убирай... - бросил серебро обратно на мех ведун, поднялся. - Посмотри хворост под
соснами. Сучья, ветки с хвоей. Я пойду, бересты с деревьев надеру. Нам огонь нужен. Срочно.
Он кинул на снег отсеченную кисть руки. Урсула взвизгнула и отпрыгнула в сторону.
- Ты чего? - не понял Олег. - Только что трупы ощупывала, а теперь из-за куска мяса
визжишь.
- Прости, господин, - перевела дух девочка. - Я не ожидала.
- Разговоры потом. Собирай хворост. Бересту ведун не срезал, а обдирал торчащие на
стволах лохмотья - березы всегда лезут, как лишайные собаки. Зато эти лохмотья были
легкими и тонкими, как папиросная бумага. Ведуну даже не пришлось раздувать трут -
береста полыхнула от первой же искры, только веточки успевай подсовывать.
- У них была какая-нибудь емкость?
- Кожаный котелок.
- Набей его снегом и подвесь над огнем. - Он положил руку на землю, начал сооружать
рядом снежного человечка, но почти сразу спохватился: - Нет, техника гри-гри тут не
подойдет. У меня есть его плоть, но нет имени.
- Что ты делаешь, господин?
- Подожди, дай подумать... Так, плоти сколько угодно... Ладно, попытаемся иначе... -
Ведун подскочил к гнедой, откинул клапан чересседельной сумки, поднял крышку на туеске со
снадобьями и травами, пошарил среди мешочков. - Так, ромашка для усиления
чувствительности, зверобой на жизнь, летунец на зрение, подорожник, чтобы раны закрылись.
Как вода?
- Я набивала полный котелок, господин... - виновато сообщила девочка: вода бурлила
на самом дне
- Ничего, снег всегда так тает - пара глотков из целой горсти. Зато уже кипит. -
Середин высыпал отобранные травы в воду, наклонился, добавил свое дыхание, нашептывая: -
Стань, плоть земная, на ночь и рассвет, на запад и восток, на утро и вечер, и всякий час. Дохни
воздухом земным, как я дышу, почуй себя, как с колыбели чуяла, узрей себя, как воду отпивая,
закрой раны, как подорожник тропы выстилает.
Ведун решительно зачерпнул кипяток рукой, пронес над костром и плеснул на обрубок
руки:
- Заклинаю тебя огнем! Заклинаю тебя ветром! - Второй ладонью он просто взмахнул в
воздухе. - Заклинаю землей! - Кулак был всунут в снег, чтобы дотронуться до мерзлого
грунта. - Заклинаю тебя водой. Ступай плоть, на закат и восход, на север и юг... - Олег
выдернул из костра четыре дымящиеся веточки и поставил около руки, указывая
направления. - Ступай вниз и вверх, на темень и свет. Ищи, плоть, Калинов мост, лови, плоть,
жаворонка тяжелого, верни, плоть, свою душу!
- А-а-а!!! - в ужасе закричала Урсула, увидев, как скребнула снег мертвая рука.
И почти наверняка где-то в лесу взвыл от муки раненый промысловик, ощутив холод в
отсеченной, отсутствующей руке. Олег облегченно перевел дух: первая часть заговора
получилась. Теперь ему требовалась вода и немного крови. Он набил снег в закопченную
мягкую кожаную сумочку, утрамбовал, добавил еще и придвинул к огню.
- Ты занимаешься черным колдовством, господин? - сипло поинтересовалась девочка.
- Нет колдовства черного и белого, малышка, - тихо ответил Олег. - Есть только
знание, которое можно использовать на пользу или на вред. Этим вот наговором, - кивнул он
на руку с подрагивающими пальцами, - этим заговором раненых да больных иной раз из
самой Нави вытаскивать удавалось. Да вот пришлось и для иного дела использовать. Что-то уж
совсем не везет мне последнее время. Не одно, так другое случается. На ровном месте да
наперекосяк.
Снег в котелке потемнел, начал быстро проседать, утопая в мелко подрагивающей воде.
Середин поднял отрубленную руку, отер место среза снегом, кинул порозовевшую массу в
водицу, провел сверху рукой, наговаривая:
- Ты, вода, текла из-за гор, из-за вязей, из темной земли, из светлого родника. Хорсом
согревалась, Луной красилась, травой накрывалась. Теки ныне по жилам тугим, по сердцу
горячему. Что было кровью, пусть водой станет, что было водой, к плоти вернется. Теки, вода,
по горячему сердцу, по тугим жилам, по сырой земле, по быстрым рекам к дальним океанам.
Слово мое булат, зарок - ключ. Заклинаю кровью, и родом, и пламенем...
Ведун опять зачерпнул воды - на этот раз хотя бы не горячей, крестообразно опрыскал
руку, быстро выдернул нож, срезал на одном из пальцев ноготь, кинул в огонь, принося ему
жертву, и тут же залил костерок заговоренной водой. Поднялся:
- Уходим. Это место теперь долго нехорошим будет. Промысловик, даже мертвый, за
рукой прийти может и вокруг будет бродить.
- А что ты сделал, господин?
- Рана у последнего из гостей наших тяжелая, но не смертельная. Перетянуть можно,
заболтать, закрыть. Я же заговор сделал, чтобы рана отворилась, и кровотечение остановить
было нельзя. Теперь он истечет кровью раньше, чем успеет найти помощь.
- А зачем?
- Так получается, малышка, что преступник я теперь. Ради своей маленькой игрушки
четырех смертных живота лишил... - Олег вздохнул. - Сто шестьдесят гривен! Мне никак
нельзя оставлять свидетелей, Урсула. Никак нельзя. Но теперь, надеюсь, про случившееся
сболтнуть уже некому. Мертвы все четверо.
- Я свидетель, господин, - с некоторой даже гордостью сообщила девочка. - Я все
видела.
- Но ведь ты никому не скажешь?
- Чтобы я никому не разболтала, господин, - обрадовавшись удачной мы
...Поділитися у соцмережах
