Жанр: Электронное издание
Prozor20
...сли, ответила
Урсула, - тебе нужно держать меня рядом с собой. Теперь ты никак не можешь меня продать!
Это был удар ниже пояса, ведун аж застонал. Опять потер лицо снегом. Помолчал,
подбирая слова.
- Урсула, ты знаешь, что общего у тебя и драгоценного самоцвета?
- Нет, господин...
- Ты так же красива, так же дорога, и тобой точно так же хочется завладеть каждому, кто
тебя видит.
Девочка неожиданно густо покраснела и опустила глаза.
- А знаешь, чем ты отличаешься от драгоценного самоцвета? Тебя нельзя засунуть в узел
или спрятать за пазуху! Вспомни, что вчера было? Что сегодня случилось? Это будет твориться
всегда, куда бы мы с тобой ни направились! Ты слишком дорогая игрушка для меня,
понимаешь? Тебя будут желать отнять слишком многие. И, скорее всего, рано или поздно
кто-то сможет это делать. Такому золотнику, как ты, место в сокровищнице, за крепкими
стенами, за надежной стражей. Ты не для меня, Урсула. Прости. Тебя нужно продать. Так будет
лучше и для тебя, и для меня. Ты меня понимаешь?
К удивлению ведуна, девочка мелко и часто закивала головой, хотя из глаза у нее
выкатилась крупная слеза.
- Затягивай подпруги. Будем выбираться на тракт.
"Надо же, какой бред, - думал Середин, покачиваясь в седле. - Мне приходится
стыдиться того, что я спас девочку от изнасилования, скрывать это от людей. Мне приходится
уговаривать девушку, чтобы она согласилась выгодно продаться какому-нибудь старперу.
Попытайся я высказать такие мысли дома, в двадцатом веке - тут же попал бы в психушку. А
здесь сочтут полоумным, если я предложу неисправных должников не "головой" в закуп, в
рабство отдавать, а объявлять банкротом и считать свободным от оставшихся платежей. Или
если предложу убийцу в тюрьму сажать вместо того, чтобы виру с него истребовать вплоть до
передачи "головой" в собственность пострадавших. Еще неизвестно, кстати, чей обычай
мудрее. Почему невиновные должны "много лет преступника за свой счет содержать, охранять,
заботиться - вместо того, чтобы это он детей погибшего растил, жену его кормил, о родителях
его заботился? Или откупался серебром, трудом своим собственным..."
Мысли ведуна невольно переползли на погибших промысловиков. Как же теперь жить с
грехом таким?
Невинных людей ведь порешил. Как оправдаться, если разыщут, как следы замести, как с
добром их поступить? Будь они татями придорожными, все ясно: бандита в яму, а добро его
витязю честному переходит. В военном походе тоже обычай прост: победитель получает все.
Право меча. А здесь? Бросить все, что люди честным трудом зарабатывали, Тдабы руки не
марать, а лошадей зарезать и в лесу бросить? Тоже жалко, скотина-то безвинная. Себе оставить
- нехорошо как-то. Неправильно это. Нечестно. Тяжелые думы совсем отвлекли его от дороги.
(Незадолго до сумерек они миновали небольшую деревеньку, которая защищалась от бед лишь
низкорослыми Чурами, вырезанными на дубовых пнях. Боги прочно держались корнями за
землю, глядя на зимник глубокими черными глазницами, а губы их темнели от жертвенной
крови, что оставила длинные потоки на тщательно прорисованных бородах. Серебряный крест
на запястье раскал ился, предупреждая о присутствии магии, и так же быстро остыл, когда
хранители деревенского покоя остались позади. Зимник обогнул широкое ровное поле -
видать, озерцо или плес речной с ключами, что вытачивают подо льдом коварные промоины, -
углубился в сосновый бор. Здесь, под кронами, на путников внезапно опустилась густая мгла.
Всхрапнули лошади, осторожно тронула его за плечо Урсула:
- Господин, если мы собираемся скакать всю ночь, дозволь пересесть на другого коня?
Воинское седло высокое и жесткое, а у разбойников они мягкие, кожей подбиты, низкие.
Торопимся, чтобы ночей не спать. Сейчас из леса выйдем. Если впереди никакой деревеньки не
покажется, разобьем лагерь.
Как оказалось, насчет "сейчас" ведун оказался слишком оптимистичен. Они проезжали
версту за верстой, зимник тонул в непроглядной темноте, напоминая о своем присутствии
только эхом от стука копыт.
- Все, останавливаемся, пока головой в дерево не врезались, - решил Середин и
спешился первым.
Нашептал наговор на звериные чувства - и мир вокруг резко преобразился. Кошачье
зрение прорисовало очертания деревьев, небольшого взгорка справа, из которого торчали
вывороченные корни, несколько сломанных снегом молодых сосенок. Волчьи уши наполнили
чащобу потайным мышиным попискиванием, поскрипыванием далеко вверху ветвей под
порывами неощутимого внизу ветра, шелестом совиных крыльев. Кабаний нос предупредил о
чем-то подкисшем далеко впереди, о легком запахе крови за спиной. Свежем, но совсем легком
- может, соболь бурундучка какого сцапал или неосторожную пичужку. Горьковатого аромата
волчьей шкуры, рысьего мускусного запаха Олег не почувствовал. Значит, бояться тут нечего.
Медведи спят, лихоманки, нежить зимой тоже предпочитают в сугробах отлеживаться. Что еще
опасного в лесу может встретиться? Человек разве лихой. Но тут еще неясно, кому кого
стороной обходить спокойнее. И ведун взялся за топор, предложив девочке:
- Коней пока расседлай да торбы им привесь. Тут и летом травы не найти, не то что под
снегом разрыть.
- Как их повесишь, не видно ни зги!
- Ну это дело поправимое... - Середин зашел ей за спину, положил ладонь на глаза,
вкрадчиво зашептал в ухо привычное заклинание: - Стану не помолясь, выйду не
благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой,
окладным бревном. Выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В
лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят...
Закончив наговор, Олег убрал руку, и девочка тихо охнула:
- Да ты колдун!
- Надо же, заметила, - не смог сдержать усмешки Середин. - Расседлывай, я сейчас
хвороста и дров принесу.
- Постой, господин, - схватила его за руку Урсула. - Скажи, каким богам ты
молишься?
- Я мало молюсь, малышка, - пожал плечами Олег. - Я не молюсь богам, а чту их. Чту
великого Сварога, породителя этого мира, предка всего русского народа. Чту Велеса, скотьего
бога, приносящего нам богатство и смерть, потому что без смерти не рождается жизни. Чту
Хорса, дарующего свет, чту Сречу, - ведун приложил руку к груди и почтительно
поклонился, - Сречу, богиню ночи. Чту Тригла-ву, богиню земли, и Ладу, богиню любви. Чту
По-хвиста и Стрибога, повелителей стихий. Но превыше всего чту прекрасную Мару,
красивейшую из богинь, хозяйку Нави, мира за Калиновым мостом, мира, куда уходят
умершие.
- Ты посвятил себя ей и поэтому не желаешь меня касаться? - ревниво
поинтересовалась Урсула.
- Нет, я восхищаюсь прекрасной Марой, я благодарен ей за милости, которые она мне
оказывает. Но разве я достоин того, чтобы надеяться на ласки богини? Нет, малышка. Любви и
ласки я ищу у живых женщин. Но Мару тоже невозможно не любить. Она неповторима, она
красива, она восхитительна, она желанна несмотря ни на что.
- А какого она цвета?
- Что значит - какою цвета? - не понял Олег. - Боги обычно неотличимы от людей.
Если ты расистка, то могу утешить: негров или краснокожих среди русских богов нет. Правда,
есть собака, птица, дерево и кое-кто еще.
- Она каменная?
Она богиня, Урсула. Боги не бывают ни каменными, ни железными, ни деревянными, хотя
изображения их очень часто выковывают из железа, как Перуна, или вырезают из дерева.
- А кого делают из камня?
- Таких не помню, - пожал плечами ведун. - Бабу-Ягу, покровительницу маленьких
детей и рожениц, из золота отлитую видел. А из камня - никого. Ступай к лошадям, девочка.
Не то мы сегодня останемся без костра и ужина.
В густой чащобе валежника хватало с избытком - но он имеет дурную привычку быстро
прогорать, и Олег разделал на четыре длинных толстых полена одну из обломанных сосенок.
Когда весело заплясал костерок, над котором на вбитом крюке закачался медный Олегов
котелок, а так и не съеденная днем курица была придвинута поближе к углям, ведун и девочка
сели бок о бок, отдаваясь льющемуся на них теплу.
- Ты никогда меня не продашь, господин, - неожиданно сообщила невольница. - Я
останусь с тобой до конца жизни.
Олег покосился на нее, задумчиво потер нос:
- И почему ты так решила, малышка?
- Мне предсказал это арабский мудрец еще четыре года назад.
- Да ну!
- Правда-правда, господин, - зябко передернула плечами девочка. - Он приходил к
нам издалека, из-за греческих земель, из страны песков. Это все, что мне запомнилось. Он
говорил со многими людьми, хвалил булгарскую веру. Хотя называл ее иначе и считал, что это
вера их далекой страны.
- Это ислам, - пояснил Олег.
- Он называл ее иначе. Но те, кто согласился с ним, стали следовать булгарским обычаям
и ходить в их святилище, что поставили невольники в нашем городе. Он показывал чудеса,
предсказывал будущее. Он тоже был колдуном, но чародействовал очень странно. Он
много-много крутился, пока не падал, и тогда у него появлялись верные ответы.
- Похоже, это суфий, - поправил угли ведун. - Я знаю эту магию. Они аскеты,
превыше всего чтут любовь, слабоваты в мирских делах, но сильны в тайных чарах,
предсказаниях, в духовном воздействии. Уверен, у твоего мага не имелось никакого добра,
кроме посоха, деревянных сандалий и засаленного халата.
- Это так, господин, - согласилась Урсула. - Но когда о его чудесах прослышали во
дворце, хан призвал его к себе. Колдун был и у нас, в гареме. Он в этом другой из жен. Потом
увидел меня, подошел и долго гладил по голове, глядя в лицо. Потом сказал: "Какая красивая
малышка. Жаль, что черный колдун принесет ее в жертву каменному зеленому богу. Но что
поделать, бог любит женщин именно с разноцветными глазами".
- А что предсказал этот маг самому хану? - злорадно поинтересовался Олег.
- Всю правду, - не поняла его сарказма невольница. - Он предсказал ему четыре года
процветания, особо легкую и большую прибыль на прошлое лето. А потом сказал, что дальше
четырех лет он ничего не видит. Однако хану свою веру он хвалить не стал, а после того, как
наскучил, сразу ушел из города.
- Я даже знаю, откуда эта большая прибыль прошлым летом взялась, - кивнул ведун. -
А вот насколько она легкая, хан узнал нынче зимой.
- Когда я узнала, что ты колдун, господин, то поняла, что чародей говорил именно про
тебя.
- Что я принесу тебя в жертву? - Середин повернул курицу к огню другим боком. -
Что же ты не сбежала, если так думаешь?
- Не сразу вспомнила, - призналась девочка. - И разве от судьбы убежишь? С тобой
спокойно. И ты еще не знаешь каменных богов. Значит, у меня есть еще очень много времени.
- У тебя будет долгая, сытая, спокойная жизнь, - сказал Олег. - Продам тебя в Угличе
в богатый дом, с этого дня она и начнется. Никаких колдунов, никаких каменных истуканов. -
Пообещать невольнице счастье у него язык не повернулся. - Да и вообще, не бывало никогда
на Руси человеческих жертвоприношений, тут тебе не Рим. В Киеве пару лет назад попытались,
так бунт случился.
- Ты не продашь меня, господин, - уверенно повторила Урсула. - Вот увидишь, не
продашь!
Спорить с рабыней - глупее не придумаешь. Поэтому Олег промолчал, подтянул к себе
цыпленка, разломил пополам, отдав часть девочке, кинул в закипевшую воду десяток плодов
шиповника и скатанный в шарик засахарившийся мед - редкостный китайский чай был для
него пока не по карману. Подкрепившись, они завернулись в шкуру. Девочка, сложив руки на
груди, прижалась к тому, кто должен был принести ее в жертву какому-то неведомому богу,
ткнулась носом в шею и почти сразу мерно засопела.
Боги, боги, за что вы так шутите с людьми?
Поутру Урсула без напоминаний оседлала лошадей. Благо со скакунами теперь проблем
не было, себе она взяла гнедого с двумя белыми пятнами на правом боку, а трофейного
оставила вовсе с непокрытой спиной, на которой обнаружились кровавые потертости.
Деревянное седло с высокими луками, которые должны удерживать всадника при копейном
ударе, перекочевало на чалого - себе девочка предпочла низенькое кожаное, заднюю луку на
котором заменяла кожаная подушечка со множеством петелек, свисающих пышной бахромой, а
переднюю - невысокий штырь, откровенно неприличного вида. Видать, юмор был такой у
шорника.
Суздаль на широкой походной рыси они увидели немногим после полудня. Без
привычных златоглавых куполов церквей и шпилей колоколен он казался каким-то
приземистым и серым. Хотя шпили, конечно, имелись. Они венчали островерхими шатрами
башни белокаменных стен, высились над монументальными, высотой с семиэтажный дом,
воротами - строением, в тереме которого могла бы поместиться целиком крепость средних
размеров типа Рши или Городца. Но не золотые, как в великокняжеском Киеве, а простенькие,
дощатые, и только флажки над ними кто-то додумался сделать желтенькими. Не золотыми,
разумеется, а из бронзы.
В город Олег заглядывать не собирался. Наскоро его не минуешь, вход платный - зачем?
А вот роща из высоких неохватных дубов, раскинувших голые черные ветви, заставила его
натянуть поводья. Там, за священными деревьями, под которые ныряла залитая лужами дорога,
скрывалось местное святилище.
- Ох, красавцы... Придут сюда люди в рясах с крестом, разукрасят город церквями, и
пойдете вы для них на стропила, что ни сноса, ни гниения не знают... - Он еще немного
поколебался, потом решительно потянул правый повод и прямо через участок снежной целины
поскакал к святилищу.
Здешнее молитвенное место отличалось от тех, что стояли в малых городах и селениях,
разве что размерами: ровный круг имел диаметр не менее двухсот саженей - полторы сотни
метров с изрядным гаком. В нем не было такой пышности, как в киевском, не сверкало злато, не
курились без счета благовония, не увенчивали оконечья тына серебряные навершия. Здешнее
святилище подавляло иным - древностью. Могучие столбы из лиственницы почернели,
трещины в них забились новой землей, покрылись мхами, срослись в единое целое. И боги, что
стояли внутри, тоже пугали своими лаконичными, грубыми, даже жестокими очертаниями. Не
имели древние основатели Суздаля того искусства в резьбе, что современные мастера, да и
времени у них не было на тщательную отработку идолов. Они лишь напомнили богам о том,
что не отказались от них в здешних землях, что по-прежнему просят покровительства создателя
мира, прадеда своего и иных сварожичей.
- Здесь подожди, - спешиваясь за полета шагов до распахнутых ворот, приказал
невольнице ведун, приблизился к святилищу и...
И остановился на пороге, не решаясь приблизиться к богам с таким черным грузом на
душе. Мимо пробегали туда и сюда горожане. Кто с лукошком яиц, кто с тканями, кто и вовсе с
букетиком цветов, а Олег все стоял и стоял, не решаясь сдвинуться через порог. А потом прямо
в слякоть опустился на колени.
Слух о странном посетителе, похоже, добрался до ушей кого-то из старших волхвов, и
где-то через час перед ведуном, по ту сторону порога, остановился сухой старик с узкой седой
бородой, в длинной суконной мантии и головном уборе, похожем на украшенное самоцветами
золотое кольцо. В руках старец сжимал простой деревянный посох, пахнущий лавандой и
увенчанный бронзовым шестигранным набалдашником. Волхв вытянул руку, запустил пальцы
в волосы гостя, больно их сжал.
- Чую муку душевную, дитя мое. Вижу страдания, не раной телесной причиненные.
Почему ты стоишь здесь, а не войдешь и не спросишь у богов облегчения?
- Я не могу, волхв, - поморщившись, ответил Олег. - Грех на мне, волхв. Грех
страшный и несмываемый. Не по моей вине он случился, но на мою совесть камнем лег. Оттого
не решаюсь я войти на землю святую, не смею богам в лицо глянуть.
- Гляди на них, не гляди, смертный, - боги видят все. Им ужо ведомо о грехе твоем.
Жаль, мне о том поведать они не снизошли.
- Грех душегубства на мне, волхв, - облизнул горячие губы ведун. - Пошутить со
мной вознамерились странники незнакомые. Вреда большого причинять не желали, малость
ради похвальбы забрать. Малость - да мою. Они похвальбы ради, я же ради малости грошовой
в споре сошлись, да и полегли странники все до единого.
- Так чего ты ищешь у порога богов, смертный, - убрал свою руку волхв и отступил на
полшага в святилище. - Ищешь ты кары, спасения от кары, или прощения за кровь,
понапрасну пролитую?
- Чужое добро, на меч не в споре ратном, не в суде божьем, и не с татя лесного
полученное, руки мои жжет, волхв. Не корысти я в той ссоре искал, не хочу с чужих жизней
наживы получать. Не нужно оно мне, но и бросать людьми в поте нажитое я не привык. Прошу
тебя, волхв... Не ради искупления, милости ради. Дозволь добро это Велесу передать. Скотий
бог мудр, он умеет обращаться с богатством.
В его руках оно не принесет бед, не сохранит греха. Пусть примет бог мой тяжелый дар и
милость свою распространит на людей прочих.
- Велико ли добро, что ты предлагаешь скотьему богу?
- Лошади, рухлядь всякая, пятнадцать гривен серебром.
- Пятнадцать гривен? - округлились глаза волхва. - Не каждый откажется от такого
богатства по доброй воле. Вижу, ты искренен в своих словах, смертный. Мука душевная стала
изрядной расплатой за грех. Да будет так. Я не стану вмешиваться в суд богов. Коли они
пожелают, ты получишь достойную проступка кару. Я не стану привлекать смертных к тому,
что остается скрытым от них. Я приму кровавый дар, дабы потом просить Белеса о милости к
оступившемуся. Но я не стану обещать тебе его милости и снисхождения.
- Благодарю тебя, волхв. - Олег наконец решился подняться с колен. - Я не стану
входить в святилище, дабы не осквернить его. - Он оглянулся, махнул рукой невольнице: -
Сюда подъезжай. Отдай чужое.
Глаза девочки налились обидой, но перечить она не посмела, накинула поводья трех
коней волхву на посох.
- Серебро где? - уточнил тот.
- На пегой, - ответила Урсула и резко дернула повод, отъезжая в сторону.
Старик прошел вдоль пегой кобылы, пощупал навьюченную сумку, обнаружил то, что
искал, и удивленно приподнял брови:
- И правда много...
- Прощай, волхв. - Избавившись от изрядной части своей головной боли, ведун пошел
к гнедой.
- На все воля богов, смертный, - не так уверенно покачал головой волхв.
- Надеюсь на их милость! - Середин легко взметнулся в седло, тряхнул поводьями,
резко сдавил пятками живот кобылы - и та, разбрызгивая талую воду, с места перешла в галоп,
унося ведуна подальше от святого места, словно спасая от кары богов.
Суд богов
Углич показался Олегу совсем не таким могучим, как Суздаль. И стены здесь стояли не
белокаменные, а темно-коричневые, да к тому же надставленные сверху деревянными срубами
и башнями, и ворота были всего лишь воротами, хотя и имели защитные башни и вздымались
саженей на пять выше прочей стены. Зато Углич строился тут и там, за пределами старого
города сгучали топоры, поднимались новые, сверкающие свежеоко-ренными стенами срубы в
два-три жилья. А местами - так и каменные палаты мастера складывали, щедро обмазывая
валуны известью с глиной, песком и яичными белками. Было понятно, что даже в самом
худшем случае унести все это обратно никто не сможет. А значит - город начнет строить
новую стену, внешнюю. Обживется в новых пределах и разом окажется вдвое больше Суздаля.
Так что брак княжеских детей в любом случае уже принес немалую пользу.
В сам город ведун стремиться не стал - там, известное дело, постоялые дворы теснее,
комнаты поменьше, а цены повыше. Предпочел завернуть в новый, как и все вокруг, постоялый
двор на берегу еще совсем узенькой, только набирающей величие Волги. Баня у этого хозяина
над длинной прямоугольной прорубью стояла, тем Середин и соблазнился. Давно уже он так не
забавлялся - из парной да в прорубь. В горнице, куда отнес вещи гостей усталый работник,
было действительно просторно и очень светло: стены, пол, потолок не успели закоптиться и
обветриться; стол, скамьи да сундук будто сделаны только что - еще стружка в печи не
сгорела. Окне оказалось сатиновое - из тряпицы, смоченной мае лом, дабы свет лучше
пропускало, а воздух задержи вало. Правда, вместо перины на широкой кровати лежал
пахнущий сеном тюфяк.
- Чем набивали? - потрогав его, поинтересовался ведун.
- Травка всякая, мяты и полыни завсегда добавляем да чабреца.
- Ладно, пойдет, - кивнул Олег. - Рыбки заливной нет у вас ныне? Соскучился я по
таким яствам
- Рыбка есть, мил человек, - задержался в дверях работник. - Да токмо поспешали бы
вы, коли поснедать желаете спокойно. Работников округ немало. Как обедать сберутся, иной
раз и лавки свободной не найти. А уж столы завсегда заняты.
- Ну я не работник, - возразил Середин, доставая из кошеля серебряную чешуйку и
многозначительно подбрасывая в руке. - Я могу велеть и сюда еду принести. Ты мне лучше
скажи, кто у вас в городе из купцов побогаче будет, основательнее. А хорошо бы, что и
молодой оказался, горячий...
- Ну ты, мил человек, вопросы задаешь... - зачесал в затылке мужик. - Это же дело
такое - пока молодость в башке не отгуляет, откель основательности взяться? Тут али
молодой, али...
- А если молодой и богатый?
- Велизал Сатиновский. Как отца схоронил, за старшего в роду остался. Пять ладей в
странствиях доход везут. Да сам, правда, гуляет, серебра не считая, - начал вспоминать
работник. - У Рюрика Низовского двое сыновей дела разворачивают. Правда, пока под
приглядом...
- А из тех, кто посолиднее?
- Словей Ратин самым солидным будет, старшиной его купцы который год на круг
выбирают. В доверии он, в уважении у всех, в зажитке. Мокруша Баин недавно выбился, долго
не везло с товарами. Солидный, но народ в нем покамест сумневается. Трувор Рязанский при
деньгах. Дед его еще из Рязани к нам поселился, не заезжий. Да хватает купцов солидных, мил
человек. И молодых хватает. Разных.
- Понятно. - Олег кинул ему монету. - А как найти дом старшины купеческого,
который Словей?
- Коли через Речные ворота войти, - поймал серебро мужик, - то прямо по улице
сажен двести. Дом у него каменный, в два жилья, окна слюдяные, крестом выложены... Да,
дверь от ворот отдельно прорублена, в дом с улицы, не перепутать. Да токмо не станет он с
тобой разговоры вести, мил человек. Солидный все же купец, зажиточный. Разве с собратьями
своими да с боярами речи ведет, к князю на совет ходит.
- Меня примет, - пообещал Олег. - Я слово такое знаю...
Слово ведуна было совсем не заговорным, а самым простым, житейским. Через ворота,
что выходили к причалам на Волге, Середин с Урсулой ступили в город, ведя в поводу
навьюченного торкски снаряжением трофейного копя, и .без труда нашли сложенный из
крупных, грубо отесанных валунов двухэтажный дом старшины. Олег постучал в дубовую,
проклепанную крупными медными шляпкам! дверь.
- Хозяин дома? - поинтересовался он, когда окошке на двери показались чьи-то глаза.
- А ты кем будешь, добрый человек?
- Передай хозяину, что ратник, с князем Mypoмским в зимний поход ходивший, желает
добычу прс дать, да и прикупить кое-что, чего в простых лавка не выкладывают.
- Приказчик...
- Нет, приказчика не нужно, - покачал Середин пальцем перед глазком. - Доложи
хозяину, не то другому купцу отправлюсь.
- Ладыоть, обождите маленько. Окошко затворилось.
- Ты околдовал его, господин? - страшны; шепотом поинтересовалась Урсула. -
Теперь он станет слушать тебя, аки верный раб?
- Очень надо, - хмыкнул ведун. - Просто в деле торговом знание на первом месте
стоит. Коли князь Муромский разгромлен, его земли соседи тут ж трепать станут. Там всякая
рухлядь в цене упадет лошади подорожают, невольники, железо. Коли победил - стало быгь,
степные товары в цене упадут Кони, скот, ковры, невольники. Все то, что рать собой привезла
да гостям торговым наскоро сбросит дабы в серебро превратить. Железо, шорные все штуки,
хлеб подешевеют. А рухлядь дорожать начнет да строительные товары. Дабы с ценами, с
товаром потребным хоть примерно определиться, умному купцу узнать важно, сколько какой
добычи муромцы привезли, как сильно поганых потрепали, стоит ли набегов ответных ждать
али наоборот, обескровлена степь, десяток лет вредить ничем не сможет...
Дверь скрипнула, отворяясь. Слуга в чистой полотняной рубахе и шерстяных шароварах,
заправленных в ярко-синие яловые сапоги, низко поклонился:
- Батюшка Словей к столу звать изволит человека служивого. Трапезничает он ныне.
- Коня на двор заведи, - кинул ему поводья ведун и, кивнув Урсуле, вошел в дом.
Тщательно оштукатуренную и расписанную диковинными зверьми и цветами, трапезную
купеческого дома выстилали пунцовые ковры. Пурпурные бархатные покрывала лежали на
деревянных лавках, на сундуках, на половине стола поверх подска-терника. На половине
потому, что кушал могучий - косая сажень в плечах - чернобородый, румянощекий хозяин
почему-то без семейства, в гордом одиночестве. Сидел он в кресле, на спинке которого лежала
густо подбитая соболем, с бобровым воротником шуба, крытая опять же красным сукном, с
длинными рукавами, яхонтовыми пуговицами и пришитыми на груди несколькими крупными
рубинами.
Олег был знаком с подобными нарядами: совершенно неподъемные, весом в две
добротные кольчуги, они служили не столько одеянием, сколько свидетельством богатства
своего владельца, олицетворением его достоинства. А поскольку достоинство человек должен
сохранять всегда, бояре, купцы и князья носили эти шубы и зимой, и летом в любую жару. К
счастью, не постоянно, а только по торжественным случаям. Визит забредшего воина
торжеством не считался, а потому купец остался в куньей ферязи без рукавов, темно-малиновой
шелковой рубахе и войлочной тафье, опять же крытой алым бархатом. Положительно, Словей
Ратин имел изрядную слабость ко всему красному.
- Горд принять у себя воина, живота ради земли русской не жалевшего, - сделал вид,
что приподнялся, хозяин. - Присаживайся к моему столу, дозволь попотчевать, поделиться,
чем милостивые боги снизошли к моему дому. Беляна! Сбитня поднеси гостю! Миски неси -
не видишь, пусто на столе.
Румяная, как и сам хозяин, девица в сарафане кораллового цвета протян
...Поділитися у соцмережах
