Жанр: Электронное издание
Pelevins
...гущавшаяся в бочку,
которая медленно существовала и думала; мысли эти теперь были и мыслями
Номера XII. Он ощущал брожение гнилого рассола, и это в нем поднимались
пузыри, чтобы лопнуть на поверхности, образовав лунку на слое плесени, это
в нем перемещались под действием газа разбухшие трупные огурцы, и это в
нем напрягались пропитанные слизью доски, стянутые ржавым железом. Все это
было им.
Номера 13 и 14 теперь не пугали его - наоборот, между ними быстро
установилось полубессознательное товарищество. Но прошлое не исчезло
полностью - оно просто было оттеснено и смято. Поэтому новая жизнь Номера
XII была двойной. С одной стороны, он участвовал во всем на равных правах
с Номерами 13 и 14, а с другой - где-то в нем скрывались чувства -
сознание ужасной несправедливости того, что с ним произошло. Но центр
тяжести его нового существа лежал, конечно, в бочке, которая издавала
постоянное бульканье и потрескивание, пришедшее на смену воображаемому
шелесту шин.
Номера 13 и 14 объясняли ему, что все случившееся - элементарный
возрастной перелом.
- Вхождение в реальный мир с его заботами и тревогами всегда
сопряжено с некоторыми трудностями, - говорил Номер 13, - совсем новые
проблемы наполняют душу.
И добавлял ободряюще:
- Ничего, привыкнешь. Тяжело только сперва.
Четырнадцатый был сараем скорее философского склада (не в смысле
хранилища), часто говорил о духовном и скоро убедил нового товарища, что
раз прекрасное заключено в гармонии ("Это раз", - говорил он), а внутри -
и это объективно - находятся огурцы или капуста ("Это два"), то прекрасное
в жизни заключено в достижении гармонии с содержимым бочки и в устранении
всего, что этому препятствует. Под край его собственной бочки, чтоб не
вытекало, был подложен старый философский словарь, который он часто
цитировал; он же помогал ему объяснять Номеру XII, как надо жить. Все же
Номер 14 до конца не доверял новичку, чувствуя в нем что-то такое, чего
сам Номер XII в себе уже не замечал.
Постепенно Номер XII и вправду привык. Иногда он даже чувствовал
специфическое вдохновение, новую волю к своей новой жизни. Но все-таки
недоверие новых друзей было оправданным: несколько раз Номер XII ловил
быстрый, как луч из замочной скважины, проблеск чего-то забытого и
погружался тогда в сосредоточенное презрение к себе - чего уж говорить о
других, которых он в эти минуты просто ненавидел.
Все это, конечно, подавлялось непобедимым мироощущением бочки с
огурцами, и скоро Номер XII начинал недоумевать, чего это его так занесло.
Постепенно он становился проще и прошлое все реже тревожило его, потому
что трудно стало догонять слишком мимолетные вспышки памяти. Зато бочка
все чаще казалась залогом устойчивости и покоя, как балласт на корабле, и
иногда Номер XII так и представлял себя - в виде теплохода, вплывающего в
завтра.
Он стал чувствовать присущую своей бочке своеобразную доброту - но
только с тех пор, как окончательно открыл ей что-то в себе. Огурцы теперь
казались ему чем-то вроде детей.
Номера 13 и 14 были неплохими товарищами, и главное - в них он
находил опору своему новому. Бывало, вечером они втроем молча
классифицировали предметы мира, наполняя все вокруг общим пониманием, и
когда какая-нибудь недавно построенная рядом будка содрогалась, он думал,
глядя на нее: "Глупость... Ничего, перебесится - поймет..." Несколько
подобных трансформаций произошло на его глазах, и это лишний раз
подтвердило его правоту. Испытывал он и ненависть - когда в мире
появлялось что-то ненужное; слава Богу, такое случалось редко. Шли дни и
годы, и казалось, уже ничего не изменится.
Как-то летним вечером, оглядывая свое нутро, Номер XII натолкнулся на
непонятный предмет: пластмассовый обруч, обросший паутиной. Сначала он не
мог взять в толк, что это и зачем, - и вдруг вспомнил: ведь столько было
когда-то связано с этой штукой! Бочка в нем дремала, и какая-то другая его
часть осторожно перебирала нити памяти, но все они были давно оборваны и
никуда не приводили. Однако ведь было же что-то? Или не было?
Сосредоточенно пытаясь понять, о чем же это он не помнит, он на секунду
перестал чувствовать бочку и как-то отделился от нее.
В этот самый момент во двор въехал велосипед, и ездок без всякой
причины дважды прозвонил звоночком на руле. И этого хватило - Номер XII
вдруг все вспомнил.
Велосипед.
Шоссе.
Закат.
Мост над рекой.
Он вспомнил, кто он на самом деле, и стал наконец собой -
действительно собой. Все связанное с бочкой отпало, как сухая корка, он
почувствовал отвратительную вонь рассола и увидел своих вчерашних
товарищей, Номеров 13 и 14, такими, какими они были. Но думать об этом не
было времени - надо было спешить, потому что он знал, что проклятая бочка,
если он не успеет сделать того, что задумал, опять подчинит его и сделает
собой.
Бочка между тем проснулась, поняла, и Номер XII ощутил знакомую волну
холодного отупения: раньше он думал, что это его отупение. Проснувшись,
бочка стала заполнять его, и он ничем не мог ответить на это, кроме
одного.
Под выступом крыши шли два электрических провода. Когда-то они
проходили через вырез в доске, но уже давно выбились из него и теперь
врезались оголенной медью в дерево на палец друг от друга. Пока бочка
приходила в себя и выясняла, в чем дело, он сделал единственное, что мог:
изо всех сил надавил на эти провода, использовав какую-то новую
возможность, появившуюся у него от отчаяния. В следующий момент его смела
непреодолимая сила, исшедшая из бочки с огурцами, и на какое-то время он
просто перестал существовать. Но дело было сделано - провода, оказавшись в
воздухе, коснулись друг друга, и на месте их встречи вспыхнуло
лилово-белое пламя. Через секунду где-то выгорела пробка и ток в проводах
пропал, но по сухой доске вверх уже подымалась узкая ленточка дыма, потом
появился огонь и, не встречая на своем пути никакого препятствия, стал
расти и подползать к крыше.
Номер XII очнулся после удара и понял, что бочка решила уничтожить
его. Он сжал все свое существо в одной из верхних досок крыши и
почувствовал, что бочка не одна - ей помогали Номера 13 и 14, которые
давили на него снаружи.
"Очевидно, - со странной отрешенностью подумал Номер XII, - для них
сейчас происходит что-то вроде обуздания помешанного, а может -
прорезавшегося врага, который так ловко притворялся своим..." Додумать не
удалось, потому что бочка, всей своей гнилью навалившись на границу его
существования, удвоила усилия. Он выдержал, но понял, что следующий удар
будет для него последним, и приготовился к смерти. Однако шло время, а
нового удара не было. Тогда он несколько расширил свои границы и
почувствовал две вещи. Первой был страх, принадлежавший бочке, - такой же
холодный и медленный, как все ее проявления. Второй вещью был огонь,
полыхавший вокруг и уже подбиравшийся к одушевляемой Номером XII части
потолка. Пылали стены, огненными слезами рыдал толь на крыше, а внизу
горели пластмассовые бутылки с подсолнечным маслом. Некоторые из них
лопались, рассол в бочке кипел, и она, несмотря на все свое могущество,
погибала. Номер XII расширил себя по всей части крыши, которая еще
существовала, и вызвал в своей памяти тот день, когда его покрасили, а
главное - ту ночь: он хотел умереть с этой мыслью. Сбоку уже горел Номер
13, и это было последним, что он заметил. Но смерть не шла, а когда его
последнюю щепку охватил огонь, случилось неожиданное.
Завхоз семнадцатого овощного, та самая женщина, шла домой в поганом
настроении. Вечером, часов в шесть, неожиданно загорелась подсобка, где
стояли масло и огурцы. Масло разлилось, и огонь перекинулся на соседние
сараи - в общем, выгорело все что могло. От двенадцатого сарая остались
только ключи, а от тринадцатого и четырнадцатого - по нескольку обгорелых
досок.
Пока составляли акты и объяснялись с пожарными, стемнело, и идти было
страшно, так как дорога была пустынной и деревья по бокам стояли как
бандиты. Завхоз остановилась и поглядела назад - не увязался ли кто
следом. Вроде было пусто. Она сделала еще несколько шагов и оглянулась:
кажется, вдали что-то мигало. На всякий случай она отошла в сторону, за
дерево, и стала напряженно вглядываться в темноту, ожидая, пока ситуация
прояснится.
В самой дальней видимой точке дороги появилось светящееся пятнышко.
"Мотоцикл!" - подумала завхоз и крепче вжалась в дерево. Однако шума
мотора слышно не было. Светлое пятно приближалось, и стало видно, что оно
не движется по дороге, а летит над ней. Еще секунда, и пятно превратилось
в совершенно нереальную вещь - велосипед без велосипедиста, летящий на
высоте трех или четырех метров. Странной была его конструкция - он
выглядел как-то грубо, будто был сколочен из досок, - но самым странным
было то, что он светился и мерцал, меняя цвета, становясь то прозрачным,
то зажигаясь до нестерпимой яркости. Не помня себя, завхоз вышла на
середину дороги, и велосипед явным образом отреагировал на ее появление.
Он снизился, сбавил скорость и описал над головой одуревшей женщины
несколько кругов, потом поднялся вверх, застыл на месте и строго, как
флюгер, повернул над дорогой. Провисев так мгновение или два, он тронулся
наконец с места, разогнался до невероятной скорости и превратился в
сверкающую точку в небе. Потом она исчезла.
Придя в себя, завхоз заметила, что сидит на середине дороги. Она
встала, отряхнулась и, совсем позабыв... Впрочем, Бог с ней.
Виктор ПЕЛЕВИН
ЗАТВОРНИК И ШЕСТИПАЛЫЙ
1
- Отвали.
- ?..
- Я же сказал, отвали. Не мешай смотреть.
- А на что это ты смотришь?
- Вот идиот, Господи... Ну, на солнце.
Шестипалый поднял взгляд от черной поверхности почвы, усыпанной едой,
опилками и измельченным торфом, и щурясь уставился вверх.
- Да... Живем, живем - а зачем? Тайна веков. И разве постиг
кто-нибудь тонкую нитевидную сущность светил?
Незнакомец повернул голову и посмотрел на него с брезгливым
любопытством.
- Шестипалый, - немедленно представился Шестипалый.
- Я Затворник, - ответил незнакомец. - Это у вас так в социуме
говорят? Про тонкую нитевидную сущность?
- Уже не у нас, - ответил Шестипалый и вдруг присвистнул. - Вот это
да!
- Чего? - подозрительно спросил Затворник.
- Вон, гляди! Новое появилось!
- Ну и что?
- В центре мира так никогда не бывает. Чтобы сразу три светила.
Затворник снисходительно хмыкнул.
- А я в свое время сразу одиннадцать видел. Одно в зените и по пять
на каждом эпицикле. Правда, это не здесь было.
- А где? - спросил Шестипалый.
Затворник промолчал. Отвернувшись, он отошел в сторону, ногой
отколупнул от земли кусок еды и стал есть. Дул слабый теплый ветер, два
солнца отражались в серо-зеленых плоскостях далекого горизонта, и в этой
картине было столько покоя и печали, что задумавшийся Затворник, снова
заметив перед собой Шестипалого, даже вздрогнул.
- Снова ты. Ну, чего тебе надо?
- Так. Поговорить хочется.
- Да ведь ты не умен, я полагаю, - ответил Затворник. - Шел бы лучше
в социум. А то вон куда забрел. Правда, ступай...
Он махнул рукой в направлении узкой грязно-желтой полоски, которая
чуть извивалась и подрагивала, - даже не верилось, что так отсюда выглядит
огромная галдящая толпа.
- Я бы пошел, - сказал Шестипалый, - только они меня прогнали.
- Да? Это почему? Политика?
Шестипалый кивнул и почесал одной ногой другую. Затворник взглянул на
его ноги и покачал головой.
- Настоящие?
- А то какие же. Они мне так и сказали - у нас, можно сказать, самый
решительный этап приближается, а у тебя на ногах по шесть пальцев...
Нашел, говорят, время...
- Какой еще "решительный этап"?
- Не знаю. Лица у всех перекошенные, особенно у Двадцати Ближайших, а
больше ничего не поймешь. Бегают, орут.
- А, - сказал Затворник, - понятно. - Он, наверно, с каждым часом все
отчетливей и отчетливей? А контуры все зримей?
- Точно, - удивился Шестипалый. - А откуда ты знаешь?
- Да я их уже штук пять видел, этих решительных этапов. Только
называются по-разному.
- Да ну, - сказал Шестипалый. - Он же впервые происходит.
- Еще бы. Даже интересно было бы посмотреть, как он будет во второй
раз происходить. Но мы немного о разном.
Затворник тихо засмеялся, сделал несколько шагов по направлению к
далекому социуму, повернулся к нему задом и стал с силой шаркать ногами
так, что за его спиной вскоре повисло целое облако, состоящее из остатков
еды, опилок и пыли. При этом он оглядывался, махал руками и что-то
бормотал.
- Чего это ты? - с некоторым испугом спросил Шестипалый, когда
Затворник, тяжело дыша, вернулся.
- Это жест, - ответил Затворник. - Такая форма искусства. Читаешь
стихотворение и производишь соответствующее ему действие.
- А какое ты сейчас прочел стихотворение?
- Такое, - сказал Затворник.
Иногда я грущу,
глядя на тех, кого я покинул.
Иногда я смеюсь,
и тогда между нами
вздымается желтый туман.
- Какое ж это стихотворение, - сказал Шестипалый. - Я, слава Богу,
все стихи знаю. Ну, то есть не наизусть, конечно, но все двадцать пять
слышал. Такого нет, точно.
Затворник поглядел на него с недоумением, а потом, видно, понял.
- А ты хоть одно помнишь? - спросил он. - Прочти-ка.
- Сейчас. Близнецы... Близнецы... Ну, короче, мы там говорим одно, а
подразумеваем другое. А потом опять говорим одно, а подразумеваем другое,
но как бы наоборот. Получается очень красиво. В конце концов поднимаем
глаза на стену, а там...
- Хватит, - сказал Затворник.
Наступило молчание.
- Слушай, а тебя тоже прогнали? - нарушил его Шестипалый.
- Нет. Это я их всех прогнал.
- Так разве бывает?
- По-всякому бывает, - сказал Затворник, поглядел на один из небесных
объектов и добавил тоном перехода от болтовни к серьезному разговору: -
Скоро темно станет.
- Да брось ты, - сказал Шестипалый, - никто не знает, когда темно
станет.
- А я вот знаю. Хочешь спать спокойно - делай как я. - И Затворник
принялся сгребать кучи разного валяющегося под ногами хлама, опилок и
кусков торфа. Постепенно у него получилась огораживающая небольшое пустое
пространство стена, довольно высокая, в его рост. Затворник отошел от
законченного сооружения, с любовью поглядел на него и сказал: - Вот. Я это
называю убежищем души.
- Почему? - спросил Шестипалый.
- Так. Красиво звучит. Ты себе-то будешь строить?
Шестипалый начал ковыряться. У него ничего не выходило - стена
обваливалась. По правде говоря, он и не особо старался, потому что ничуть
не поверил Затворнику насчет наступления тьмы, - и когда небесные огни
дрогнули и стали медленно гаснуть, а со стороны социума донесся похожий на
шум ветра в соломе всенародный вздох ужаса, в его сердце возникло
одновременно два сильных чувства: обычный страх перед неожиданно
надвинувшейся тьмой и незнакомое прежде преклонение перед кем-то знающим о
мире больше, чем он.
- Так и быть, - сказал Затворник, - прыгай внутрь. Я еще построю.
- Я не умею прыгать, - тихо ответил Шестипалый.
- Тогда привет, - сказал Затворник и вдруг, изо всех сил
оттолкнувшись от земли, взмыл вверх и исчез за стеной, после чего все
сооружение обрушилось на него, покрыв его равномерным слоем опилок и
торфа. Образовавшийся холмик некоторое время подрагивал, потом в его стене
возникло маленькое отверстие - Шестипалый еще успел увидеть в нем
блестящий глаз Затворника, - и наступила окончательная тьма.
Разумеется, Шестипалый, сколько себя помнил, знал все необходимое про
ночь. "Это естественный процесс", - говорили одни. "Делом надо
заниматься", - считали другие, и таких было большинство. Вообще, оттенков
мнений было много, но происходило со всеми одно и то же: когда без всяких
видимых причин свет гас, после короткой и безнадежной борьбы с судорогами
страха все впадали в оцепенение, а придя в себя (когда светила опять
загорались), помнили очень мало. То же самое происходило и с Шестипалым,
пока он жил в социуме, а сейчас - потому, наверное, что страх перед
наступившей тьмой наложился на равный ему по силе страх перед одиночеством
и, следовательно, удвоился, - он не впал в обычную спасительную кому. Вот
уже стих далекий народный стон, а он все сидел съежась возле холмика и
тихо плакал. Видно вокруг ничего не было, и, когда в темноте раздался
голос Затворника, Шестипалый от испуга нагадил прямо под себя.
- Слушай, кончай долбить, - сказал Затворник, - спать мешаешь.
- Я не могу, - тихо отозвался Шестипалый. - Это сердце. Ты б со мной
поговорил, а?
- О чем? - спросил Затворник.
- О чем хочешь, только подольше.
- Давай о природе страха?
- Ой, не надо! - запищал Шестипалый.
- Тихо ты! - прошипел Затворник. - Сейчас сюда все крысы сбегутся.
- Какие крысы? Что это? - холодея спросил Шестипалый.
- Это существа ночи. Хотя на самом деле и дня тоже.
- Не повезло мне в жизни, - прошептал Шестипалый. - Было б у меня
пальцев сколько положено, спал бы сейчас со всеми. Господи, страх-то
какой... Крысы...
- Слушай, - заговорил Затворник, - вот ты все повторяешь - Господи,
Господи... у вас там что, в Бога верят?
- Черт его знает. Что-то такое есть, это точно. А что - никому не
известно. Вот, например, почему темно становится? Хотя, конечно, можно и
естественными причинами объяснить. А если про Бога думать, то ничего в
жизни и не сделаешь...
- А что, интересно, можно сделать в жизни? - спросил Затворник.
- Как что? Чего глупые вопросы задавать - будто сам не знаешь. Каждый
как может лезет к кормушке. Закон жизни.
- Понятно. А зачем тогда все это?
- Что "это"?
- Ну, вселенная, небо, земля, светила - вообще все.
- Как зачем? Так уж мир устроен.
- А как он устроен? - с интересом спросил Затворник.
- Так и устроен. Движемся в пространстве и во времени. Согласно
законам жизни.
- А куда?
- Откуда я знаю. Тайна веков. От тебя, знаешь, свихнуться можно.
- Это от тебя свихнуться можно. О чем ни заговори, у тебя все или
закон жизни, или тайна веков.
- Не нравится, так не говори, - обиженно сказал Шестипалый.
- Да я и не говорил бы. Это ж тебе в темноте молчать страшно.
Шестипалый как-то совершенно забыл об этом. Прислушавшись к своим
ощущениям, он вдруг заметил, что не испытывает никакого страха. Это его до
такой степени напугало, что он вскочил на ноги и кинулся куда-то вслепую,
пока со всего разгона не треснулся головой о невидимую в темноте Стену
Мира.
Издалека послышался скрипучий хохот Затворника, и Шестипалый,
осторожно переставляя ноги, побрел навстречу этим единственным во всеобщей
тьме и безмолвии звукам. Добравшись до холмика, под которым сидел
Затворник, он молча улегся рядом и, стараясь не обращать внимания на
холод, попытался уснуть. Момента, когда это получилось, он даже не
заметил.
- Сегодня мы с тобой полезем за Стену Мира, понял? - сказал
Затворник.
Шестипалый как раз подбегал к убежищу души. Сама постройка выходила у
него уже почти так же, как у Затворника, а вот прыжок удавался только
после длинного разбега, и сейчас он тренировался. Смысл сказанного дошел
до него именно тогда, когда надо было прыгать, и в результате он врезался
в хлипкое сооружение так, что торф и опилки, вместо того чтобы покрыть все
его тело ровным мягким слоем, превратились в наваленную над головой кучу,
а ноги потеряли опору и бессильно повисли в пустоте. Затворник помог ему
выбраться и повторил:
- Сегодня мы отправимся за Стену Мира.
За последние дни Шестипалый наслушался от него такого, что в душе у
него все время поскрипывало и ухало, а былая жизнь в социуме казалась
трогательной фантазией (а может, пошлым кошмаром - точно он еще не решил),
но это уж было слишком.
Затворник между тем продолжал:
- Решительный этап наступает после каждых семидесяти затмений. А
вчера было шестьдесят девятое. Миром правят числа.
И он указал на длинную цепь соломинок, торчащих из почвы возле самой
Стены Мира.
- Да как же можно лезть за Стену Мира, если это - Стена Мира? Ведь в
самом названии... За ней ведь нет ничего...
Шестипалый был до того ошарашен, что даже не обратил внимания на
темные мистические объяснения Затворника, от которых у него иначе
обязательно испортилось бы настроение.
- Ну и что, - ответил Затворник, - что нет ничего. Нас это должно
только радовать.
- А что мы там будем делать?
- Жить.
- А чем нам тут плохо?
- А тем, дурак, что этого "тут" скоро не будет.
- А что будет?
- Вот останься, узнаешь тогда. Ничего не будет.
Шестипалый почувствовал, что полностью потерял уверенность в
происходящем.
- Почему ты меня все время пугаешь?
- Да не ной ты, - пробормотал Затворник, озабоченно вглядываясь в
какую-то точку на небе. - За Стеной Мира совсем не плохо. По мне, так
гораздо лучше, чем здесь.
Он подошел к остаткам выстроенного Шестипалым убежища души и стал
ногами раскидывать их по сторонам.
- Зачем это ты? - спросил Шестипалый.
- Перед тем как покинуть какой-либо мир, надо обобщить опыт своего
пребывания в нем, а затем уничтожить все свои следы. Это традиция.
- А кто ее придумал?
- Какая разница. Ну, я. Больше тут, видишь ли, некому. Вот так...
Затворник оглядел результат своего труда - на месте развалившейся
постройки теперь было идеально ровное место, ничем не отличающееся от
поверхности остальной пустыни.
- Все, - сказал он, - следы я уничтожил. - Теперь надо опыт обобщить.
Твоя очередь. Залазь на эту кочку и рассказывай.
Шестипалый почувствовал, что его перехитрили, оставив ему самую
тяжелую и, главное, непонятную часть работы. Но после случая с затмением
он решил слушаться Затворника. Пожав плечами и оглядевшись - не забрел ли
сюда кто из социума, - он залез на кочку.
- Что рассказывать?
- Все, что знаешь о мире.
- Долго ж мы здесь проторчим, - свистнул Шестипалый.
- Не думаю, - сухо отозвался Затворник.
- Значит, так. Наш мир... Ну и идиотский у тебя ритуал...
- Не отвлекайся.
- Наш мир представляет собой правильный восьмиугольник, равномерно и
прямолинейно движущийся в пространстве. Здесь мы готовимся к решительному
этапу, венцу наших счастливых жизней. Это официальная формулировка, во
всяком случае. По периметру мира проходит так называемая Стена Мира,
объективно возникшая в результате действия законов жизни. В центре мира
находится двухъярусная кормушка-поилка, вокруг которой издавна существует
наша цивилизация. Положение члена социума относительно кормушки-поилки
определяется его общественной значимостью и заслугами...
- Вот этого я раньше не слышал, - перебил Затворник. - Что это такое
- заслуги? И общественная значимость?
- Ну... Как сказать... Это когда кто-то попадает к самой
кормушке-поилке.
- А кто к ней попадает?
- Я же говорю: тот, у кого большие заслуги. Или общественная
значимость. У меня, например, раньше были так себе заслуги, а теперь
вообще никаких. Да ты что, народную модель вселенной не знаешь?
- Не знаю, - сказал Затворник.
- Да ты что?.. А как же ты к решительному этапу готовился?
- Потом расскажу. Давай дальше.
- А уже почти все. Чего там еще-то... За областью социума находится
великая пустыня, а кончается все Стеной Мира. Возле нее ютятся отщепенцы
вроде нас.
- Понятно. А бревно откуда взялось? В смысле, все остальные?
- Ну ты даешь... Это тебе даже Двадцать Ближайших не скажут. Тайна
веков.
- Н-ну, хорошо. А что такое тайна веков?
- Закон жизни, - ответил Шестипалый, стараясь говорить мягко. Ему
что-то не нравилось в интонациях Затворника.
- Ладно. А что такое закон жизни?
- Это тайна веков.
- Тайна веков? - переспросил Затворник странно тонким голосом и стал
медленно подходить к Шестипалому по дуге.
- Ты чего? Кончай! - испугался Шестипалый. - Это же твой ритуал!
Но Затворник и сам уже взял себя в руки.
- Ладно, - сказал он, - все ясно. Слезай.
Шестипалый слез с кочки, и Затворник с сосредоточенным и серьезным
видом забрался на его место. Некоторое время он молчал, словно
прислушиваясь к чему-то, а потом поднял голову и заговорил.
- Я пришел сюда из другого мира, - сказал он, - в дни, когда ты был
еще совсем мал. А в тот, другой, мир я пришел из третьего, и так далее.
Всего я был в пяти мирах. Они такие же, как этот, и практически ничем не
отличаются друг от друга. А вселенная, где мы находимся, представляет
собой огромное замкнутое пространство. На языке богов она называется
"Бройлерный комбинат имени Луначарского", но что это означает, неизвестно.
- Ты знаешь язык богов? - изумленно спросил Шестипалый.
- Немного. Не перебивай. Всего во вселенной есть семьдесят миров. В
одном из них мы сейчас находимся. Эти миры прикреплены к безмерной черной
ленте, которая медленно движется по кругу. А над ней, на поверхности неба,
находятся сотни одинаковых светил. Так что это не они плывут над нами, а
мы проплываем под ними. Попробуй представить себе это.
Шестипалый закрыл глаза. На его лице изобразилось напряжение.
- Нет, не могу, - наконец сказал он.
- Ладно, - сказал Затворник, - слушай дальше. Все семьдесят миров,
которые есть во вселенной, называются Цеп
...Поділитися у соцмережах
