Жанр: Электронное издание
Pelevins
...неслась в трех метрах над
насыпью, и ее наполовину закрытые глаза были обращены к небу, которое
постепенно затягивали высокие синие тучи. Отодвигаясь от желтой стены
вагона, голова несколько раз дернулась и стала медленно клониться вниз.
Потом за стеклом мелькнул малиновый край одеяла, и внизу глухо стукнуло.
Еще через секунду мимо окна пролетели подушка и полотенце - по традиции их
выбросили вслед за покойником.
Можно было идти за сигаретами, но Андрей все стоял и глядел в окно.
Прошло несколько секунд. Вдруг зеленый склон оборвался, удары колес о
стыки рельсов стали звонче, и мимо окна понеслись ржавые балки моста, за
которыми была видна широкая голубая полоса неизвестной реки.
8
В ресторане играла музыка, та самая вечная кассета, где в конце был
записан обрывающийся на середине "Bridge over troubled waters". За одним
из столиков Андрей заметил своего старого приятеля Гришу Струпина в модном
твидовом пиджаке, к лацкану которого была прицеплена крылатая эмблема МПС
- стоила она бешеных денег, но у Гриши они были. Еще при коммунистах он
приторговывал по тамбурам сигаретами и пивом, а сейчас развернулся совсем
широко. Напротив Гриши сидел какой-то коротко стриженный иностранец и ел
из алюминиевой миски гречневую кашу с икрой. Заметив Андрея, Гриша
призывно замахал руками, и через минуту Андрей втиснулся на свободное
место рядом с ними. Гриша за последнее время стал еще более пухлым,
веселым и кудрявым - или, может быть, так казалось, потому что он был уже
немного пьян.
- Здорово, - сказал он. - Знакомьтесь. Андрей, друг зловещего
детства. Иван, товарищ зрелых лет и партнер по бизнесу.
Это, значит, парень из эмигрантов, понял Андрей. Они молча пожали
руки. Андрей огляделся по сторонам в поисках знакомых лиц. Их не
оказалось, зато вокруг, как всегда по вечерам, было много пьяных финнов и
арабов.
- Выпьем? - спросил Гриша. Андрей кивнул, и Гриша налил из графина
три больших рюмки "Железнодорожной особой".
- За наш бизнес, - поднимая рюмку, сказал Иван.
- Точно, - сказал Гриша и подмигнул Андрею. - Что это такое - бизнес,
догадываешься?
- Догадываюсь примерно, - сказал Андрей, чокаясь. - По звучанию.
"Бить", "пизда" и "без нас". А вообще я последнее время много всяких слов
слышу. Бизнес, гностицизм, ваучер, копрофагия.
- Кончай интеллектом давить, - сказал Гриша, - пей лучше.
- Да, Григорий, - сказал Иван, выпив и выдохнув, - совсем забыл.
Слушай. Предлагают большую партию туалетной бумаги с Саддамом Хусейном.
Она после войны осталась, а спрос упал. Очень дешево. Сколько она у вас
может стоить?
- Стоить-то она может много, - сказал Гриша. - Но я тебе, Иван, могу
сразу сказать, что заниматься этим нет мазы. Реальный рынок для туалетной
бумаги очень маленький - только СВ. Из-за этого даже браться не стоит.
- А общие и плацкарта? - спросил Иван. - В сидячих она вообще никогда
не шла, а сейчас из-за инфляции плацкарта тоже на газеты переходит.
- Ну хорошо, - сказал Иван, - с плацкартой понятно. А купе? Ведь там
тоже...
- Пока да, - ответил Гриша. - Но нам это без разницы. Никто новый, я
тебе отвечаю, туда не втиснется.
- Почему? - спросил Иван. - А если ты дешевле продавать будешь?
- Да как же я смогу, Ваня? Ты бы "Файненшнл таймс" пореже читал. Если
я хоть один рулон дешевле продам, меня в окно живьем выбросят. Я говорю,
мазы нет.
- Но нельзя же всю жизнь сигаретами и пивом заниматься, - закуривая,
сказал Иван. - Надо на что-то крупнее переходить. Ты насчет алюминия
выяснил?
- Да, - ответил Гриша. - Это, кажется, реально.
- Какая схема? - спросил Иван.
- Валюта-рубли-валюта-валюта-валюта, - сказал Гриша. Иван на секунду
сощурил веки, словно смотрел на что-то далекое и ослепительное.
- Ага, - сказал он, вынул из кармана маленький калькулятор и
погрузился в вычисления.
- Это как? - тихо спросил Гришу Андрей. - Что за схема?
- Как, как. Платишь старшему проводнику, а он чайные ложки списывает.
Это человек серьезный - берет только валютой. Условие такое - ложки надо
переломать, потому что целые за погрантамбур не пропустят. И вообще, с
ними проблемы могут быть. Стало быть, нужны ломщики. Берут они рублями,
примерно десять процентов от того, что возьмет старший проводник. Эта
часть называется валюта-рубли. И еще три раза надо валюту платить - в
штабном вагоне, на погрантамбуре и рэкету.
- А как он считает? - прошептал Андрей, кивая на Ивана. - Откуда он
знает, сколько кому надо платить?
- Так курс же печатают каждый день, - сказал Гриша. - Покупки и
продажи. Ты вообще где живешь, а? У меня такое чувство, что ты из
реального мира давно куда-то выпал. Тусуешься все с этим Ханом - это,
кстати, кличка у него или имя?
- Имя, - сказал Андрей. - А кличка у него, если тебе интересно,
Стоп-кран.
- Что это такое?
- Это такая штука на титане, - сказал Андрей, - чтобы пар выходил. Он
раньше на титане работал, воду кипятил.
- Господи, - сказал Гриша, - на титане. Ты бы еще с официантом
подружился.
Иван поднял голову.
- Нормально, - сказал он. - Будем делать. А как по латуни?
- Тяжелее, - ответил Гриша. - В принципе схема та же, но только все
подстаканники на номерном учете. На каждый нужен отдельный акт по
списанию. Это надо заместителю бригадира платить, а у меня на него прямого
выхода нет. Я с одним его секретарем говорил, но он осторожный очень. Как
про подстаканники услышал, сразу с базара съехал.
- По понятиям его провел? - спросил Иван.
- Нет пока. Он, похоже, ботаник.
- Ну хорошо, - сказал Иван. - С ложками начинай прямо завтра, а
насчет латуни потом решим.
Он встал, вежливо попрощался и пошел к выходу. Гриша проводил его
взглядом и повернулся к Андрею.
- Я у него в гостях был недавно, - сказал он. - Представляешь, в
вагоне только три купе, и в каждом отдельная ванна. Уровень жизни,
конечно...
- А что это такое, - спросил Андрей, - уровень жизни?
- Брось, Андрей, - поморщившись, сказал Гриша. - Чего я не люблю, так
это когда ты дураком прикидываешься. Давай лучше накатим.
- Давай. Слушай, скажи мне, только честно, - тебе подстаканниками не
страшно заниматься?
Гриша открыл было рот, чтобы ответить, но вдруг задумался и даже
полуприкрыл глаза. Его лицо на несколько секунд стало неподвижным и
мертвым - только кудрявые волосы шевелились в струе влетающего в открытое
окно воздуха.
- Нет, не страшно, - сказал он наконец. - А чернуху, Андрюша, я от
себя гоню.
- Хан, - сказал Андрей, - все-таки объясни мне. Как ты мог что-то
узнать от тех, кого ты никогда не видел?
- Чтобы узнать что-то от человека, не обязательно его видеть. Можно
получить от него письмо.
- Ты что, получил такое письмо?
Хан кивнул.
- Ты можешь мне его показать? - спросил Андрей.
- Могу, - сказал Хан. - Но это надо долго идти.
С каждым вагоном на восток коридоры плацкарты становились все
запущеннее, а занавески, отделявшие набитые людьми отсеки от прохода, -
все грязнее и грязнее. В этих местах было небезопасно даже утром. Иногда
приходилось перешагивать через пьяных или уступать дорогу тем из них, кто
еще не успел упасть и заснуть. Потом начались общие вагоны - как ни
странно, воздух в них был чище, а пассажиры, попадавшиеся навстречу, -
как-то опрятнее. Мужики здесь ходили в тренировочной затрапезе, а женщины
- в застиранных бледных сарафанах; сиденья были отгорожены друг от друга
самодельными ширмами, а на газетах, расстеленных прямо на полу, лежали
карты, яичная скорлупа и нарезанное сало. В одном вагоне сразу в трех
местах пели под гитару - и, кажется, одну и ту же песню, гребенщиковский
"Поезд в огне", но разные части: одна компания начинала, другая уже
заканчивала, а третья пьяно пережевывала припев, только как-то неправильно
- пели "этот поезд в огне, и нам некуда больше жить" вместо "некуда больше
бежать".
- Кстати, насчет писем, - сказал Хан, подныривая под очередную
веревку с бельем. - Ты и сам много раз их получал. Можно даже сказать, что
ты их получаешь каждый день. И все остальные тоже.
- Не понимаю, о чем ты, - сказал Андрей. - Лично я никаких писем не
получал.
- Ты когда-нибудь думал, почему наш поезд называется "Желтая стрела"?
- Нет, - ответил Андрей. - Я тебе, знаешь ли, поверил на слово.
- Подумай.
Голоса за разноцветными занавесками постепенно изменялись, стал
заметен южный акцент. После тюремного вагона, где мимо запертых дверей
ходил вооруженный проводник в ватнике и фуражке, начались
полупомойки-полутаборы в невероятно переполненных общих вагонах, кишащих
грязными цыганскими детьми, а потом пошли пустые вагоны - говорили, что
раньше и в них кто-то ехал, но теперь там остались только голые лавки,
изрезанные перочинными ножами, и стены с дырами от пуль и следами огня.
Половина стекол в них была перебита, из дыр бил холодный ветер, а полы
были завалены мусором - старой обувью, газетами и осколками бутылок.
Андрей хотел уже спросить, долго ли еще идти, когда Хан обернулся.
- Почти пришли, - сказал он, - следующий тамбур. Так почему наш поезд
так называется?
- Не знаю, - сказал Андрей. - Наверно, это что-то мифологическое.
Может быть, ночью, когда все его окна горят, он со стороны похож на
летящую стрелу. Но тогда должен быть кто-то, кто увидел его со стороны, а
потом вернулся в поезд.
- Он похож на стрелу не только со стороны.
Они вышли в тамбур. Хан шагнул влево и молча открыл дверку, за
которой зиял черный зев ржавой печки и изгибалась труба с манометром, на
котором висела окостеневшая сухая тряпка. В последних вагонах перед
границей уже давно не было горячей воды, а эту печку, было похоже, не
топили лет десять, с самого начала Перецепки.
- В углу, - сказал Хан, - на стене. Зажги спичку.
Андрей втиснулся в темное узкое пространство и зажег спичку. На стене
была выцарапанная на краске надпись, очень старая и еле заметная. Это были
несколько предложений, написанных крупными печатными буквами, столбиком,
словно стихи:
Тот, кто отбросил мир, сравнил его с желтой пылью.
Твое тело подобно ране, а сам ты подобен сумасшедшему.
Весь этот мир - попавшая в тебя желтая стрела.
Желтая стрела, поезд, на котором ты едешь
к разрушенному мосту.
- Кто это написал? - спросил Андрей.
- Откуда я знаю, - сказал Хан.
- Но ты хотя бы догадываешься?
- Нет, - сказал Хан. - Да это и не важно. Я же говорю, писем вокруг
полно - было бы кому прочесть. Например, слово "Земля". Это письмо с таким
же смыслом.
- Почему?
- Подумай. Представь себе, что ты стоишь у окна и смотришь наружу.
Дома, огороды, скелеты, столбы - ну, короче, как интеллигенты говорят,
культара.
- Культура, - поправил Андрей.
- Да. А большая часть этой культары состоит из покойников вперемешку
с бутылками и постельным бельем. В несколько слоев, и трава сверху. Это
тоже называется "земля". То, в чем гниют кости, и мир, в котором мы, так
сказать, живем, называются одним и тем же словом. Мы все жители Земли.
Существа из загробного мира, понимаешь?
- Понимаю, - сказал Андрей. - Как не понять. Слушай, а ты
когда-нибудь думал, откуда мы едем? Откуда идет этот поезд?
- Нет, - сказал Хан. - Мне это не особо интересно. Мне интересно
узнать, как с него сойти. Ты у проводников спроси. Они тебе объяснят,
откуда он идет.
- Да, - задумчиво сказал Андрей, - они объяснят, это точно.
- Идем назад?
- Я здесь постою немного. Догоню тебя минут через пять.
Когда Хан вышел, Андрей повернулся к окну. В этих местах он был
первый раз. Странно, но из-за того, что вокруг не было людей, ему в голову
приходили необычные мысли, которые никогда не посещали его где-нибудь в
ресторане, хотя все необходимое для их появления было и там.
То, что он видел в окне, когда смотрел назад, - участок насыпи,
украшенный каким-нибудь уносящимся в прошлое кустом или деревом, - был
точкой, где он находился секунду назад, и если бы вагон, в котором он
ехал, был последним, то там осталась бы только пустота и покачивающиеся
ветки по бокам от рельсов.
"Если бы все то, что существовало миг назад, не исчезало, - думал он,
- то наш поезд и мы сами выглядели бы не так, как мы выглядим. Мы были бы
размазаны в воздухе над шпалами. Мы были бы чем-то вроде переплетающихся
друг с другом змей, а вокруг этих змей тянулись бы бесконечные ленты
пластмассы, стекла и железа. Но все исчезает. Каждая прошлая секунда со
всем тем, что в ней было, исчезает, и ни один человек не знает, каким он
будет в следующую. И будет ли вообще. И не надоест ли господу Богу
создавать одну за другой эти секунды со всем тем, что они содержат. Ведь
никто, абсолютно никто не может дать гарантии, что следующая секунда
наступит. А тот миг, в котором мы действительно живем, так короток, что мы
даже не в состоянии успеть ухватить его и способны только вспоминать
прошлый. Но что тогда существует на самом деле и кто такие мы сами?"
Андрей увидел в стекле свое прозрачное отражение и попытался
представить себе, как оно исчезает, а на его месте появляется другое, и
так без конца.
"Я хочу сойти с этого поезда живым. Я знаю, что это невозможно, но я
этого хочу, потому что хотеть чего-нибудь другого просто сумасшествие. И я
знаю, что эта фраза - "я хочу сойти с поезда живым" - имеет смысл, хотя
слова, из которых она состоит, смысла не имеют. Я даже не знаю, кто такой
я сам. Кто тогда будет выбираться отсюда? И куда? Куда я могу выбраться,
если я даже не знаю, где нахожусь - там, где я начал это думать, или там,
где кончил? А если я скажу себе, что я нахожусь вот здесь, то где будет
это здесь?"
Он снова поглядел в окно. Уже почти стемнело. По краям пути иногда
возникали белые километровые столбики, отчетливо видные в сумраке и
похожие на маленьких каменных часовых.
Андрей развернул свежий "Путь" на центральном развороте, где была
рубрика "рельсы и шпалы", в которой обычно печатали самые интересные
статьи. Через всю верхнюю часть листа шла жирная надпись:
ТОТАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ
Устроившись поудобнее, он перегнул газету вдвое и погрузился в
чтение:
"Стук колес, сопровождающий каждого из нас с момента рождения до
смерти, - это, конечно, самый привычный для нас звук. Ученые подсчитали,
что в языках различных народов имеется примерно двадцать тысяч его
имитаций, из которых около восемнадцати тысяч относится к мертвым языкам;
большинство из этих забытых звукосочетаний даже невозможно воспроизвести
по сохранившимся скудным, а часто и нерасшифрованным записям. Это, как
сказал бы Поль Саймон, songs, that voices never share. Но и существующие
ныне подражания, имеющиеся в каждом языке, конечно, достаточно
разнообразны и интересны - некоторые антропологи даже рассматривают их на
уровне метаязыка, как своего рода культурные пароли, по которым люди
узнают своих соседей по вагону. Самым длинным оказалось выражение,
используемое пигмеями с плато Каннабис в Центральной Африке, - оно звучит
так:
"У-ку-лэ-лэ-у-ку-ла-ла-о-бэ-о-бэ-о-ба-о-ба".
Самым коротким звукоподражанием является взрывное "п", которым
пользуются жители верховьев Амазонки. А вот как стучат колеса в разных
странах мира:
В Америке - "джинджерэл-джинджерэл". В странах Прибалтики -
"падуба-дам". В Польше - "пан-пан". В Бенгалии - "чуг-чунг". В Тибете -
"дзог-чен". В Франции - "клико-клико". В тюркоязычных республиках Средней
Азии - "бир-сум", "бир-сом" и "бир-манат".
В Иране - "авдаль-халлаж". В Ираке - "джалал-идди". В Монголии -
"улан-далай". (Интересно, что во Внутренней Монголии колеса стучат совсем
иначе - "ун-гер-хан-хан".)
В Афганистане - "накшбанди-накшбанди". В Персии - "карнак-зебуб". На
Украине - "трiх-тарарух". В Германии - "вриль-шрапп". В Японии -
"додеска-дзен". У аборигенов Австралии - "тулуп". У горских народов
Кавказа и, что характерно, у басков - "дарлан-бичесын".
В Северной Корее - "улду-чу-чхе". В Южной Корее - "дулду-кванум". В
Мексике (особенно у индейцев Уичотль) - "тональ-нагваль". В Якутии -
"тыдын-тыгыдын". В Северном Китае - "цао-цао-тантиен". В Южном Китае -
"дэ-и-чань-чань". В Индии - "бхай-гхош". В Грузии - "коба-цап". В Израиле
- "таки-бац-бубер-бум". В Англии - "клик-о-клик" (в Шотландии -
"глюк-о-клок".) В Ирландии - "блабла-бла". В Аргентине..."
Андрей перевел взгляд в самый низ страницы, где длинные столбцы
перечислений заканчивались коротким заключительным абзацем:
"Но, конечно, красивее, задушевнее и нежнее всего колеса стучат в
России - "там-там". Так и кажется, что их стук указывает в какую-то
светлую зоревую даль - там она, там, ненаглядная..."
В дверь постучали, и Андрей рефлекторно схватился за рукоять замка,
чуть не свалившись с унитаза.
- Скоро ты там? - спросил голос в коридоре.
- Сейчас, - сказал Андрей и смял газету в неровный ком. "Там-там, -
стучали колеса под мокрым заплеванным полом, - там-там, там-там, там-там,
тамтам, там-там, там-там, там-там..."
В соседнем вагоне была пробка - там шли похороны. Мимо пропускали, но
толпа двигалась очень медленно, подолгу застывая на месте.
- Бадасов умер, - сказал рядом чей-то голос. Перед Андреем стояла
неспокойная девочка с огромными грязными бантами в волосах. Стуча кулаком
в стекло, она глядела в окно, иногда поворачиваясь к стоящей рядом матери,
одетой в турецкий спортивный костюм.
- Мама, - спросила вдруг она, - а что там?
- Где там? - спросила мама. - Там, - сказала девочка и ткнула кулаком
в окно.
- Там там, - с ясной улыбкой сказала мама.
- А кто там живет?
- Там животные, - сказала мама.
- А еще кто там?
- Еще там боги и духи, - сказала мама, - но их там никто не видел.
- А люди там не живут? - спросила девочка.
- Нет, - ответила мама, - люди там не живут. Люди там едут в поезде.
- А где лучше, - спросила девочка, - в поезде или там?
- Не знаю, - сказала мама, - там я не была.
- Я хочу туда, - сказала девочка и постучала пальцем по стеклу окна.
- Подожди, - горько вздохнула мать, - еще попадешь.
Пьяные проводники наконец управились с подстаканником, труп шмякнулся
о землю, подпрыгнул и покатился вниз по откосу. Вслед полетели подушка,
полотенце, два красных венка и мраморное пресс-папье - покойный, судя по
всему, был человек заметный.
- Я хочу туда-а, - пропела девочка на несуществующий мотив, -
там-там, где боги и духи, там-там, живут на свободе...
Мать дернула ее за руку, приложила палец к губам и, сделав страшные
глаза, кивнула на толпу скорбящих. Заметив, что Андрей смотрит на девочку,
она подняла на него глаза и чуть выгнула брови, как бы приглашая на
вершину годов, прожитых неким абстрактным Вахтангом Кикабидзе, чтобы
снисходительно улыбнуться оттуда трогательной детской наивности.
- Чего это вы на меня так смотрите, - сказал женщине Андрей, - я,
может, тоже туда хочу.
- Это что, - спросила женщина, - в снежные люди, что ли?
Андрей вспомнил цепочку следов на снегу за окном, которую год назад
видел из окна ресторана - это явно были отпечатки ботинок, несколько
десятков метров тянувшиеся вдоль пути, а затем совершенно неожиданно
прервавшиеся, словно тот, кто их оставил, растворился в воздухе.
Над столом горела лампа, и Петр Сергеевич пил свой вечерний чай. Он
подносил к губам аккуратно обмотанный вафельным полотенцем стакан, дул в
него и громко чмокал губами. Чай он всегда пил с легким отвращением,
словно целовался с женщиной, которую уже давно не любит, но не хочет
обидеть невниманием.
- Судить их надо, - вдруг сказал он. - Судить надо этих сволочей, вот
что я тебе скажу.
- Кого? - спросил Андрей. Он лежал на своем месте, заложив руки за
голову, и глядел в потолок, по которому ползла какая-то живая черная
точка.
- Всех, - сказал Петр Сергеевич и почему-то перешел на шепот. - Весь
штабной вагон начиная с бригадира. Ты посмотри, что делается. Ложек уже
нет, привыкли. Ладно. А теперь подстаканники. Где подстаканники, а? Скажи
мне, где подстаканники?
- Украли, надо думать, - сказал Андрей.
- А воры кто? - вскричал Петр Сергеевич тоном Чацкого, устраивающего
очередное разоблачение в тамбуре вагона Фамусовых. - Да и не просто воры
уже. Это раньше воровали. А теперь - знаешь, как это называется? Родиной
торгуют, вот что.
- Да бросьте вы, - сказал Андрей. - Вы же не в подстаканнике
родились. И не в ложке.
- Не в ложке. Да ты что думаешь, мне ложек твоих жалко? Мне девочек
жалко, чистых наших девочек, ласточек этих синеглазых, которые в плацкарте
себя всякой мрази продают, понял?
Андрей промолчал.
- Воруют нагло, - сказал Петр Сергеевич, успокаиваясь. - Ничего не
боятся. Власть потому что ихняя.
- Такого, чтоб не воровали, тут никогда не было, - сказал Андрей. -
Нынешние хоть в окна живыми никого не кидают.
В запертую дверь купе сильно постучали.
- Кто там? - спросил Андрей.
- Андрей, это я, - крикнул голос из-за двери. - Открой быстрее!
Голос был гришин. Андрей вскочил на ноги, открыл дверь, и Гриша,
скользнув внутрь, сразу же запер ее за собой. Его лицо было в крови, а
пиджак испачкан в нескольких местах. Андрей заметил, что на его лацкане
уже нет крылатой эмблемы МПС, а на ее месте зияет рваная дыра.
- Что случилось? - спросил он, усаживая Гришу на диван.
- Напали, - сказал Гриша. - Иду я, значит, из ресторана, один. Уже
почти до дома дошел, и тут - представляешь? В переходе между вагонами.
Четверо их было. Двое спереди и двое сзади. А у одного, сука, ложка
заточенная.
- Много отняли-то?
- Много, - сказал он, - не спрашивай. Сегодня с Иваном расчет был -
все забрали. Козлы. Ботаники.
Андрей намочил из графина вафельное полотенце и протянул его Грише.
- Что, - спросил он, - не заплатил вовремя?
- Да причем тут это, - сказал тот, прикладывая полотенце к скуле. -
Это урла какая-то залетная. Не знают, на кого наехали. Ну да я завтра всех
тут на уши поставлю.
- Может быть, навел кто-нибудь?
- Ты что, - сказал Гриша. - Кроме Ивана, никто про это и не знал. А
ему это незачем. Я же тебе говорю, просто урла.
Петр Сергеевич, до этого деликатно прятавший лицо за газетой,
высунулся и сказал:
- Вот так, Андрей. Вот так. Говоришь, нынешние из окон не кидают? А
надо кидать. Вот именно как раньше делали - руки-ноги вязать, и головой
вниз на шпалы. Публично. Тогда и чай будет сладкий, и вежливость в
коридоре. И друга твоего никто тронуть не посмеет.
- А вы не боитесь, что вас самого выкинут? - спросил Андрей.
- Меня-то за что? Я всю жизнь честно работал. Ты пройди по купейным
вагонам - половина дверей вот этими руками поставлена. Я при всякой власти
нужен.
- Двери? - оживился Гриша. - Простите, вас как звать? Петр
Александрович, очень приятно. А я Григорий Струпин, директор совместного
предприятия "Голубой вагон".
Петр Сергеевич пожал протянутую ему руку, улыбнулся и поправил
воротник.
- Извините за мой внешний вид, - сказал Гриша, широко улыбаясь
разбитым ртом и косясь на свой изуродованный лацкан, - так обстоятельства
сложились. Мне как раз нужна небольшая консультация насчет дверей.
Понятно, не бесплатная - потом по договору проведем.
- Ну, если смогу, - проговорил Петр Сергеевич.
- Скажите, а замки на дверях действительно из никеля?
- Нет, - сказал Петр Сергеевич, - понимаете ли, никелевое только
покрытие. А сами замки...
- Слышь, Гриша, - сказал Андрей. - Вы тут поговорите пока, а я по
коридору пройдусь. Посмотрю на всякий случай, ждет тебя кто-нибудь или
нет.
Он закрыл за собой дверь. Коридор был безлюден. Андрей дошел до его
конца и выглянул в тамбур - там никого не оказалось. С другой стороны
вагона было то же самое. Он вернулся к двери в свое купе и услышал за ней
оживленный голос Гриши и уклончивое хмыканье Петра Сергеевича. Несколько
секунд постояв у порога, он пошел по вагону дальше, остановился у
плексигласового кармана на стене и вытащил из него неизвестную брошюру. На
обложке была фотография автора, усатого мужчины, похожего на сильно
похудевшего, поумневшего и протрезвевшего Ницше, а называлась брошюра
"Путеводитель по железным дорогам Индии". В ней не хватало примерно
половины страниц, вырванных с мясом со скрепок. Андрей остановился на
освещенной площадке перед тамбуром, поставил ногу на треугольную крышку
мусорного бака, прислонился плечом к окну и стал читать тот лист, которому
предстояло покинуть книгу следующим:
"советовал мне преподобный Шри Бававсенаху, я задал себе этот вопрос.
Ответ пришел почти сразу - сколько я себя помню, больше всего в жизни я
люблю подолгу стоять у открытого окна в коридоре, поставив ногу на
треугольную крышку мусорного бака, высунув наружу локти и глядя на
несущуюся мимо стену джунглей. Иногда приходится прижиматься плечом к
стеклу, пропуская идущих в тамбур, и тогда я вспоминаю, что стою у окна
мчащегося по Индии вагона, а все остальное время даже не очень понятно,
что происходит и с кем. Не замечали ли вы, дорогой читатель, что когда
долго глядишь на мир и забываешь о себе, остается только то, что видишь:
невысокий склон в густых зарослях конопли (которую, стоит поезду замедлить
ход, рвут специальными палками из соседних окон), оплетенная лианами цепь
пальм, отделяющая железную дорогу от остального мира, изредка река или
мос
...Поділитися у соцмережах
