Жанр: Электронное издание
Pelevins
...ю жизнь до несчастного случая. Хоть он более или менее
помнил ее фактическую сторону, воспоминания не были по-настоящему живыми.
Например, он помнил, как они с Валеркой пили после смены "Алабашлы" и
Валерка на отрыжке произнес "слава труду" в тот момент, когда Иван
подносил бутылку к губам, - в результате полный рот портвейна пришлось
выплюнуть на кафельный пол, так было смешно. А сейчас Иван вспоминал
самого себя смеющимся, вспоминал короткую борьбу с мышцами собственной
гортани за отдающий марсианской нефтью глоток, вспоминал хохочущую
рожу Валерки, но совершенно не мог припомнить самого ощущения радости
и даже не понимал, как это он мог с таким удовольствием пить в пахнущем
мочой закутке за ржавым щитом пятого реактора.
То же относилось и к комнате. Вот, например, этот календарь с
"Запорожцем" - Иван совершенно не мог представить себе состояния, в
котором могло появиться желание повесить этот глянцевый лист на стену.
А он висел. Точно так же непонятно было происхождение большого количества
пустых, зеленого стекла, бутылок, стоявших на полу перед шкафом - то есть
ясно, сам Иван с Валеркой их и выпили, да еще не все здесь остались -
много повылетало в окно. Непонятно было другое - почему весь этот
портвейн оказался выпитым, да еще в обществе Валерки. Словом, Иван помнил
все недавние события, но не помнил себя самого посреди этих событий, и
вместо гармонической личности коммуниста или хотя бы спасающейся
христианской души внутри было что-то странное - словно хлопала под
осенним ветром пустая оконная рама.
- Марат, - убеждал за стеной женский голос, - будешь писать в окно,
тебя в санделята не примут. Послушай маму...
С утра весь город узнавал, что дают в винном. Бесполезно было бы
пытаться понять как - об этом не сообщали по радио или телевизору, но
все же каким-то странным образом это становилось известно, и даже
малыши, обдумывая планы на вечер, вполне могли думать что-нибудь
вроде: "Ага... сегодня в винном портвейн по два девяносто... папа
будет после восьми. А водка уже кончается. Значит - до одиннадцати..."
Но они не задавались вопросом, откуда это узнали, - точно так же,
как не спрашивали себя, откуда они знают, что сегодня стоит солнечная
погода или, наоборот, хлещет проливной дождь. Винных магазинов в городе
было, конечно, не один и не два, но продавали в них всегда одно и то же;
даже пиво кончалось одновременно и в подвале на улице Спинного Мозга,
и в бакалее на Сухоточном проезде, на противоположном конце Уран-Батора,
так что жители любого района думали обобщенно: "винный", о какой бы
конкретной точке ни шла речь.
Вот и Иван, прикинув, что сегодня в винном коньяк по тринадцать пятьдесят,
а с черного хода - еще и болгарский сушняк по рупь семьдесят плюс
полтинник сверху, решил, что Валерка, сосед и кореш, наверняка возьмет
сушняка, а потом еще задержится в подсобке поболтать с грузчиками, -
и, подойдя к винному, наткнулся прямо на него. Валерка тоже не удивился,
увидев Ивана, - словно знал, что тот возникнет в прямоугольнике света
между рядами темно-синих ящиков, на фоне уже повешенной на заборе напротив
гирлянды тряпичных гвоздик.
- Пойдем, - сказал Валерка, перекинул позвякивающую сумку в другую руку,
подхватил Ивана под локоть и потащил его вниз по Спинномозговой, кивая
друзьям и огибая пронзительно пахнущие лужи рвоты.
Дошли до обычного места - дворика с качелями и песочницей. Сели: Валерка,
как всегда, на качели, а Иван - на дощатый борт песочницы. Из песка
торчали несколько полузанесенных бутылок, узкий язык газеты, подрагивавший
на ветру, и несколько сухих веточек. Эта песочница очень высоко ценилась
у бутылочных старушек - она давала великолепные урожаи, почти такие же,
как избушки на детской площадке в парке имени Мундинделя, и старухи
часто дрались за контроль над ней, сшибаясь прямо на Спинномозговой,
астматически хрипя и душа друг друга пустыми сетками; из какого-то
странного такта они всегда сражались молча, и единственным звуковым
оформлением их побоищ - часто групповых - было торопливое дыхание и
редкий звон медалей.
- Пить будешь? - спросил Валерка, скусив пластмассовую пробку и
выплюнув ее в пыль.
- Не могу, - ответил Иван. - Ты же знаешь. Почки у меня.
- У меня тоже не листья, - ответил Валерка, - а я пью. Ты на всю жизнь,
что ли, дураком стал?
- До праздника потерплю, - ответил Иван.
- На тебя смотреть уже тошно. Как будто ты... - Валерка сморщился в
поисках определения, - как будто ты нить жизни потерял.
Кисло пахнуло сушняком - Валерка задрал голову вверх, опрокинул бутылку
над разинутым ртом и принял в себя ходящую из стороны в сторону из-за
каких-то гидродинамических эффектов струю.
- Вот, - сказал он, - птиц сразу слышу. И ветер. Тихие такие звуки.
- Тебе б стихи писать, - сказал Иван.
- А я, может, и пишу, - ответил Валерка, - ты откуда знаешь, знамя
отрядное?
- Может, пишешь, - равнодушно согласился Иван. Он с некоторым удивлением
заметил, что дворик, где они сидят, состоит не только из песочницы
и качелей, а еще и из небольшой огороженной клумбы, заросшей крапивой,
из длинного желтого дома, пыльного асфальта и идущего зигзагом
бетонного забора. Вдали, там, где забор упирался в дом, на помойке
копошились дети, иногда подолгу задумчиво замиравшие на одном месте
и сливавшиеся с мусором, отчего невозможно было точно определить,
сколько их. "В центре дети воспитанные и уродов мало, - подумал Иван,
глядя на их возню, - а отъехать к окраине, так и на качели залазят,
и в песочнице роются, и ножиком могут... И какие страшные бывают..."
Дети словно почувствовали давление Ивановой мысли: одна из фигурок,
до этого совершенно незаметная, поднялась на тонкие ножки, походила
немного вокруг мятой желтой бочки, лежавшей чуть в стороне от остального
мусора, и нерешительно двинулась по направлению к взрослым. Это
оказался мальчик лет десяти, в шортах и курточке с капюшоном.
- Мужики, - спросил он, подойдя поближе, - как у вас со спичками?
Валерка, занятый второй бутылкой, в которой отчего-то оказалась тугая
пробка, не заметил, как ребенок приблизился, - а обернувшись на его
голос, очень разозлился.
- Ты! - сказал он. - Вас в школе не учили, что детям у качелей и
песочниц делать нечего?
Мальчик подумал.
- Учили, - сказал он.
- Так чего ж ты? А если б мы, взрослые, стали бы к вам на помойки лазить?
- В сущности, - сказал мальчик, - ничего бы не изменилось.
- Ты откуда такой борзой? - с недобрым интересом спросил Валерка. - Да
ты знаешь, что у меня сын такой же?
Валерка чуть преувеличивал - его сын, Марат, был с тремя ногами и
недоразвитый - третья нога была от радиации, а недоразвитость - от
отцовского пьянства. И еще он был младше.
- Да у вас, может, и спичек нет? - спросил мальчик. - А я говорю тут
с вами.
- Были бы - не дал, - ответил Валерка.
- Ну и успехов в труде, - сказал мальчик, повернулся и побрел к помойке.
Оттуда ему махали.
- Я тебя сейчас догоню, - заорал Валерка, забыв даже на секунду о своей
бутылке, - и объясню, какие слова можно говорить, а какие - нет...
Наглый какой, труд твоей матери...
- Да плюнь, - сказал Иван, - что, сам, что ли, таким не был? Давай
поговорим лучше... Со мной, знаешь, что-то странное творится. Как будто
с ума схожу. Вроде все про себя помню, но так, словно не про себя, а про
кого-то другого... Понимаешь?
- А чего тут не понять? - спросил Валерка. - Ты сколько уже не пьешь?
- Две недели, - ответил Иван. - Сегодня как раз.
- Так чего ж ты хочешь. Это у тебя черная горячка начинается.
- Нет, - сказал Иван, - не может такого быть. Мне главврач сказал,
что она раньше чем через полгода не бывает.
- Ты их слушай больше. Может, они думают, что ты через неделю первомай
отметишь, и утешают - чтоб не мучился зря.
- Все равно, - сказал Иван, - не в этом дело. Я, представляешь, детства
не помню. То есть помню, конечно, - могу в анкете написать, где родился,
кто родители, какую школу кончил, но это все как-то не по-настоящему,
что ли... Понимаешь, для себя ничего вспомнить не могу - для души.
Закрываю глаза - и чернота одна, или груша желтая, если лампочка
отпечатается...
По двору торопливо пробежали дети с помойки и скрылись за углом. Последним
бежал мальчик, искавший спички.
- Ну ты загнул, брат, - сказал Валерка. (Пока Иван говорил, он добил
третью бутылку.) - Да кто ж его помнит, детство-то? Я тоже только слова
одни помню. Так что можешь считать, с тобой все в порядке. Вот когда
картинки всякие вспоминать начнешь - это и будет черная горячка. И
потом, какого мира его помнить-то, детство? Чего в нем хорошего?
Как раз и...
В углу двора, среди металлолома, багрово сверкнуло и оглушительно
грохнуло - словно по ушам хлопнули чьи-то огромные ладоши. Вверху
провизжали осколки, и кусок желтой жести вонзился в борт песочницы
в нескольких сантиметрах от ноги Ивана.
- Вот оно, детство твое, - придя в себя от неожиданности, сказал
Валерка. - Пошли. Я тут больше пить не смогу - какую вонь подняли...
Иван встал и пошел за Валеркой. Все-таки ему не удалось выразить того,
что он хотел сказать, - все, что он произносил вслух, оказывалось
путаным и полоумным, и Валерка был совершенно прав в своем раздражении.
"Выпить бы", - почесал Иван в затылке. Что-то подсказывало ему:
стоит выпить, даже совсем немного, бутылки две сухого - и все пройдет.
"А что пройдет?" - подумал Иван. Действительно, непонятно было, что
должно пройти. У Ивана, скорей, было чувство, что что-то уже прошло,
и теперь именно этого, прошедшего, и не хватает. "Ладно. А что прошло?"
Это было совсем неясно, и, как Иван ни старался, единственное, что
он мог сказать себе, - что прошло то состояние, в котором этих
вопросов не возникало. Самое главное, что он даже не помнил,
существовало ли в его памяти до несчастного случая какое-нибудь
другое, отличное от нынешнего, воспоминание о прошлом - или и тогда
все ограничивалось бесцветными анкетными формулами.
Вышли на Спинномозговую. Валерка оглядел багровые кирпичные стены
и развешанные к празднику красные шестерни на фасадах.
- Ну, куда теперь? - спросил он.
Иван пожал плечами. Ему было все равно.
- А пошли к совкому, - сказал Валерка. - Прямо на площади и выпьем.
Может, там кто из наших будет...
До площади Санделя, где находился совком, идти надо было вниз по
Спинномозговой. Иван задумался, а от задумчивости незаметно перешел
к тихому внутреннему оцепенению, так что на площади оказался как-то
незаметно для себя. На фасаде серого параллелепипеда совкома уже были
вывешены три профиля - Санделя, Мундинделя и Бабаясина, а напротив,
над приземистой совкомовской баней, развернута кумачовая лента со
словами: "Да здравствует дело Мундинделя и Бабаясина!" Еще видно было
несколько черных телег с мигалками, и помахивали хвостами пасущиеся
на газоне совкомовские мерины Истмат и Диамат.
- Слышь, Валер, - сказал Иван, - а почему тут Мундиндель с волосами?
Он же лысый был. И про дело Санделя ничего не пишут - что оно, хуже,
что ли? Раньше же вроде писали.
- Откуда я знаю? - отозвался Валерка. - Ты еще спроси, почему трава
зеленая.
Выстланное рубчатыми бетонными плитами, протяженное пустое пространство
перед совкомом больше всего напоминало бы военный аэродром, если бы не
огромный памятник прямо напротив здания - трехметровый усатый
Бабаясин, занесший над головой легендарную саблю, и худенькие
крохотные Сандель и Мундиндель, словно подпирающие его с двух сторон
и почти прекрасные в своем романтическом порыве. Со стороны памятника
светило солнце, и своим контуром он напоминал воткнутые кем-то в бетон
огромные толстые вилы. В тени памятника на вынесенных из совкома белых
табуретах сидели несколько человек; перед ними, прямо на бетоне, была
расстелена газета, на которой зелено блестели бутылки и краснели
помидоры.
- Пошли к этим, что ли, - сказал Валерка.
По гноящимся воспаленным глазам в сидящих у памятника легко было
узнать рабочих с "Трикотажницы", пригородной фабрики химического
оружия. Двое из них кивнули Валерке - весь город знал его как
виртуоза-матершинника (даже кличка у него была - "Валерка-диалектик"),
а ребята с "Трикотажницы" очень гордились своими традициями краснословия.
- Пить кто будет, мужики? - спросил Валерка.
- Не, - после некоторой паузы ответил один из химиков, - мы секретаря
ждем. Уже тяпнули, хватит пока.
- А... Ну и день, прямо не верится - даже на маяву не пьют...
Валерка сел на бетон и оперся спиной о низкую ограду памятника. По
поверхности серой плиты покатилось полиэтиленовое колесико пробки. Иван
сел рядом, так же подоткнув под зад край ватника, и зажмурил глаза.
На душе у него по-прежнему было беспричинно грустно - зато и спокойно,
и даже мелькнуло на секунду в какой-то словно бы щели воспоминание -
странного вида красная кепка, и еще пластмассовая поверхность стола,
на которой...
- Валерка! - тихо позвал кто-то из химиков. - Валерка!
- Чего? - перестав булькать, спросил Валерка.
- Как там у вас, на Самоварно-Матрешечном? Выполнит план ваш коллектив?
Иван чуть вздрогнул. Это был откровенный вызов и оскорбление. Но,
сообразив, что химики вовсе не собираются затевать разборку, а просто
хотят посостязаться с мастером языка, которому не обидно и проиграть,
он успокоился. Валерка тоже понял, в чем дело, - давно привык.
- Выполняем помаленьку, - лениво ответил он. - А у вас как трудовая
вахта? Какие новые почины к майским праздникам?
- Думаем пока, - ответил химик. - Хотим у вас в трудовом коллективе
побывать, с передовиками посоветоваться. Главное ведь - мирное небо над
головой, верно?
- Верно, - ответил Валерка. - Приходите, посоветуйтесь. Хотя ведь у вас
и своих ветеранов немало, вон доска почета-то какая - в пять Стахановых
твоего обмена опытом в отдельно взятой стране...
Кто-то тихо крякнул.
- Точно, есть у нас ветераны, - не сдавался химик, - да ведь у вас
традиция соревнования глубже укоренилась, вон вымпелов-то сколько
насобирали, ударники майские, в Рот-Фронт вам слабое звено и надстройку
в базис!
"Хорошо, - отметил Иван, - а то уж больно он от нервов по-газетному
начал..."
- Лучше бы о материальных стимулах думали, пять признаков твоей матери,
чем чужие вымпела считать, в горн вам десять галстуков и количеством
в качество, - дробной скороговоркой ответил Валерка, - тогда и хвалились
бы встречным планом, чтоб вам каждому по труду через совет дружины и
гипсового Павлика!
Иван вдруг подумал, что сегодняшняя беседа с мальчиком у качелей все
же как-то повлияла на Валерку, хоть он ни словом не обмолвился об этом, -
что-то горькое прорывалось в его речи.
Химик несколько секунд молчал, собираясь с мыслями, а потом уже как-то
примирительно сказал:
- Хоть бы ты заткнулся, мать твою в город-сад под телегу.
- Ну так и отмирись от меня на три мая через Людвига Фейербаха и Клару
Цеткин, - равнодушно ответил Валерка. Победа, как чувствовал Иван, не
принесла ему особой радости. Это был не его уровень.
- Дай выпить, а? - пробормотал смущенный химик. Иван открыл глаза и
увидел, как тот принимает протянутую Валеркой бутылку. Химик оказался
совсем молодым парнем, но, судя по цвету лица и фиолетовым нарывам на
шее, поработал уже и с "Черемухой", и с "Колхозным ландышем", а может,
и с "Ветерком". Все молчали - Иван хотел было что-то сказать для сердечности,
но передумал и уставился на черный кончик тени от сабли Бабаясина,
незаметно для глаза ползущий по бетону.
- А ты ничего маюги травишь, - сказал через некоторое время Валерка, -
только расслабляться нужно. И не испытывать ненависти.
Парень просиял от удовольствия.
- А вы чего тут маетесь? - спросил кто-то из химиков. - Ждете кого-то?
- Так, - ответил Иван, - нить жизни ищем.
- Ну и чего, нашли? - раздался сзади звучный голос.
Иван обернулся и увидел секретаря совкома Копченова, зашедшего, видно,
со стороны памятника, чтобы послушать живой разговор в массах. Копченова
Иван видел пару раз на заводе - это был небольшой плотный человек,
совершенно неопределенного вида, носивший обычно дешевый синий костюм
с большими лацканами, желтую рубашку и фиолетовый галстук. Раньше он
работал в каком-то банке, где украл не то двадцать, не то тридцать тысяч
рублей, за что его частенько поругивали в печати.
- Послушал я вас, ребята, - сказал Копченов, потирая руки, - и подумал -
ну до чего ж у нас народ талантливый... Как это ты, Валерий, диалектику
с повседневной жизнью увязал - ну, хоть сейчас в газету. Будем тебя
в следующем году в народные соловьи выдвигать... А вы, ребята, чего?
- Записались, - ответил кто-то из химиков.
- Выслушаю, - сказал Копченов, - выслушаю. Ты, Иван, тоже не уходи -
кое-что тебе вручить должен. Пошли...
Первое, что бросалось в глаза внутри совкома, - это огромное
количество детей. Они были всюду: ползали по широкой мраморной лестнице,
покрытой красной ковровой дорожкой, висели на бархатных шторах, паясничали
перед широким, в полстены, зеркалом, жгли в дальнем углу холла что-то
вонючее, убивали под лестницей кошку - и непереносимо, отвратительно
галдели. Пока поднимались по лестнице, Ивану два раза пришлось
переступать через синюшных, стянутых пеленками младенцев, которые
передвигались, извиваясь всем телом, как черви. Пахло внутри совкома
мочой и гречневой кашей.
- Вот так, - обернувшись, сказал Копченов. - Отдали детям. Дети -
наиважнейший участок, а бывает порой и самым узким.
Поднялись на пятый этаж. В коридорном тупике в глубоких креслах
неподвижно сидели пять-шесть ребят в круглых авиационных шлемах с
прозрачными запотевшими забралами.
- Это кто? - полюбопытствовал Валерка.
- Эти-то? Юные космонавты. Подсекция Дворца пионеров. У нас тут теперь
Дворец пионеров, а внизу - еще детский сад и ясли.
- А зачем они в шлемах?
- Чтоб ацетон дольше не испарялся. За каждую бутылку деремся.
Наконец дошли до кабинета Копченова. Кабинет оказался совсем маленьким
и скудно обставленным. Почти весь его объем занимал длинный стол
для заседаний, из-под которого Копченов за ухо вытащил и пинком
выпроводил в коридор маленького слюнявого олигофрена. Иван заметил, что
штора на окне как-то подозрительно шевелится - видно, за ней тоже
прятались дети, - но решил не вмешиваться.
- Садитесь, - сказал Копченов и показал на стол. Иван с Валеркой сели
под портретом матери Санделя, пронзительно глядящей в комнату
из-под белого чепца, а остальные присели к столу.
- Вот, значит, - сказал химик, который пытался состязаться с Валеркой, -
хотим, значит, на хозрасчет переходить. И на самоокупаемость. Коллектив
прислал.
- Хозрасчет, - сказал Копченов, - дело хорошее. Вы как, по какой
модели собираетесь?
- А май его знает, - ответил, подумав, химик. - Ты и расскажи. Мы,
думаешь, понимаем? Вот допустим, сколько фосгена к хлорциану добавлять
надо, чтоб "Колхозный ландыш" получился, это я знаю, а про модели
эти - откуда? Вся жизнь в цеху прошла.
- Верно, - сказал Копченов. - Ох, верно. И правильно сделали, ребята,
что сюда пришли. Куда ж вам, как не сюда...
Он встал из-за стола и заходил взад-вперед по узкому проходу вдоль стола,
одной рукой держа себя сзади под пиджаком за брючный ремень, а другой -
с оттопыренным большим пальцем - тыкая вперед, словно для незримого
рукопожатия, сильно наклоняя при этом туловище вперед. Иван вспомнил
виденную когда-то дээспэшную брошюру, называвшуюся "Партай-чи",
где был описан целый комплекс движений, благодаря которым человек
даже самых острых умственных способностей мог настроить себя на
безошибочное проведение линии партии. Упражнение, которое выполнял
Копченов, было оттуда.
- Да... - сказал он, вдруг остановившись.
Иван поглядел на него и поразился - глаза Копченова изменились и из
прежних хитро прищуренных щелочек превратились в два оловянных кружка.
Теперь он как-то по-другому дышал, и его голос стал на октаву ниже.
- Чего сказать-то вам, - медленно произнес он и вдруг с каким-то
горьким пониманием затряс головой. - Вижу! Все ведь вижу, что
думаете, газет почитавши! Верно, долго нам врали. Долго. Но только
прошло это время. Все теперь знаем - и как шашель порошная нам супорос
закунявила, и как лубяная сутемень нам уд кондыбила. Почему знаем?
Да потому что правду нам сказали. Теперь так спрошу - должны мы
о детях и внуках думать? Вот ты, Валерий, соловей наш, скажи.
- Вроде должны. - сказал Валерка. - Конечно.
- Понятно. Так вот прикинь: они подрастут, дети наши, а к тому времени
и новая правда поспеет. Так как мы, хотим, чтобы им эту новую правду
сказали, как нам нынче?
- Хотим, чего спрашивать-то, - зашумели за столом. - Ты дело говори!
- А дело самое простое. Руководство-то сейчас приглядывается: как
народ работает? Будем плохо работать, так кто ж нам правду скажет?
Да уж и из благодарности простой надо бы. А не икру чужую считать и
дачи. Вот это и есть настоящий хозрасчет.
Копченов о чем-то на секунду задумался и подобрел лицом.
- А вообще, - сказал он, - если сказать, черт возьми, по-человечески -
до чего же хочется жить!
Видно, он нажал какую-то кнопку - тотчас после его слов в кабинет
ввалилась толпа пионеров и плотно-плотно обступила Валерку, Ивана
и химиков. Пионеры были в отглаженных белых рубашках с галстуками
и пахли леденцами и крахмалом, отчего у Ивана в прокуренной груди
поднялась и опала волна ностальгии по собственному детству, а точнее
даже - по выветрившейся памяти.
- В музей их, - сказал Копченов.
- Пошли, - скомандовал один из пионеров, и красногалстучный поток
в две секунды смыл и Ивана с Валеркой, и химиков с пола копченовского
кабинета.
Дальнейшее Иван помнил весьма смутно. От музея славы у него остались
только обрывки воспоминаний - сначала их всех подвели к совсем маленькой
стеклянной витрине, за которой хранились первые документы народной
власти в Уран-Баторе (тогда называвшемся как-то по-другому) -
"Декрет о земле", "Декрет о небе" и исторический "Приказ N1":
"С первого числа мая месяца сего года под страхом смертной
казни запрещается въезд и выезд из города.
Комиссары:
Сандель, Мундиндель, Бабаясин".
Дальше почему-то шел стенд "Жизнь народов нашей страны до революции",
где к обтянутой холстом доске были проволокой прикручены подкова,
желтая лошадиная челюсть и сморщенный лапоть. Рядом, в освещенном
стеклянном шкафу, висели крошечные дамские браунинги Санделя и
Мундинделя, а под ними - зазубренная сабля Бабаясина, показавшаяся
не такой уж и большой. Всюду были фотографии каких-то усатых рож,
и все время что-то говорил голос пионера-экскурсовода, объяснявший,
кажется, какую-то непонятную разницу. Потом голос приобрел глубокие
и мягкие бархатные обертона и начал говорить о смерти - описывал
разные ее виды, начиная с утопления. Неожиданно Иван понял...
"DIR"
III
"/DIR"
- Я тебе покажу, щенок, как надо при матери разговаривать! Я тебе
дам "майский жук"!
Это кричал где-то за стеной Валерка, и еще долетал детский плач.
- Маратик, потерпи, - говорил другой голос, женский. - Потерпи,
милый, - папа ведь...
Иван повернулся на спину и уставился на чуть золотящийся под потолком
крендель люстры. Это была Валеркина комната, и он почему-то лежал
на его кровати в брюках и пиджаке. Но главным было не это, а тот
сон, который только что кончил ему сниться.
В этом сне он попал в какое-то странное место - в какую-то мрачноватую
комнату со стрельчатыми окнами, бывшую когда-то, видимо, церковным
помещением, а сейчас полную старых ободранных лыж с размокшими ботинками,
от которых шел сырой тюремный дух. В узкой щели окна был виден кусочек
серого неба и изредка мелькали поднимающиеся вверх клубы пара. Сам Иван
сидел на крохотной скамеечке, а перед ним, на огромной куче старых
ватников, спал старик с широкой бородой на груди - так во сне выглядел
Копченов. Иван попытался встать - и понял, что не может сделать этого,
потому что ноги Копченова лежат у него на плечах.И еще Иван понял, что
умирает, и это связано не столько даже с ушибленной почкой, сколько с
лежащими у него на плечах ногами. А наступить смерть должна была тогда,
когда Копченов проснется.
Иван попытался осторожно снять со своих плеч копченовские ноги, и
Копченов начал просыпаться - зашевелился, самычал, даже чуть приподнял
руку. Иван в испуге притих. Старик захрапел опять, но спал он уже
неспокойно, вертел во сне головой и мог, как казалось, проснуться в
любую минуту. Иван очень не хотел умирать - в его жизни было что-то,
ради чего имело смысл терпеть и кислую вонь этой комнаты, и копченовские
ноги на плечах, и даже тяжелую мысль, словно висящую в воздухе вместе с
запахом размокшей кожи, - о том, что ничего, кроме этой комнаты, в мире
просто нет.
"Должен быть какой-то способ, - подумал Иван, - выбраться. Обязательно
должен быть." И тут он заметил, что на копченовских ногах надеты лыжи -
их концы только чуть-чуть не доставали до пола. Тогда Иван вытащил из-под
себя скамеечку и стал осторожно сгибаться, прижимаясь к полу. Концы
лыж уперлись в пол, и Иван почувствовал, что может вылезти из-под
копченовских ног. И как только он выбрался из-под них и сделал два
шага в сторону, так сразу же перестала болеть ушибленная почка. А потом
Иван понял, что он вообще никакой не Иван, - но эта мысль его совершенно
не опечалила. Главное, он уже твердо знал, что нужно делать. В стене
напротив стрельчатого окна была маленькая дверца. Иван на цыпочках
дошел до нее, открыл, протиснулся в тесную черноту и стал на ощупь
продвигаться вперед. Его руки прошлись по каким-то пыльным рамам,
стульям, велосипедному рулю - и нащупали новую дверь впереди. Иван перевел
дух и толкнул ее.
Снаружи был жаркий солнечный день. Иван стоял в маленьком дворе, по которому
расхаживали куры и петухи. Двор был обнесен корявым, но прочным забором,
за которым были видны поднимающиеся вверх оранжевые каменистые склоны
с торчащими кое-где синими домиками. Иван подошел к забору, схватился
за его край и поднял над ним голову. Совсем недалеко, метрах в трехстах,
был берег моря. И там ослепительно сверкал на солнце тонкий белый силуэт...
...Поділитися у соцмережах
