Жанр: Электронное издание
Pelevins
...Больше Иван ничего не запомнил.
- Оклемался? - спросил Валерка, входя в комнату.
- Вроде, - вставая, ответил Иван. - А что со мной было?
- Переутомился, маек. Нас в музей этот повели, на четвертый этаж,
а потом Копченов спустился, стал говорить, как ты тонущего ребенка
от смерти спас, - и хотел тебе от имени совкома альбом преподнести.
Вот тут-то ты и грохнулся. Тебя сюда на совкомовской телеге привезли,
прямо как короля. А альбом вот он.
Валерка протянул Ивану пудовую книжищу в глянцевой обложке. Иван с трудом
удержал ее в руках. "Моя Албания" - было крупными буквами написано на обложке.
- Что это?
- Картины, - ответил Валерка. - Да ты погляди, там интересные есть.
Я тоже сначала думал, что одно гээмка, а посмотрел - ничего.
Иван открыл альбом и попал на большую, в разворот, репродукцию. Она
изображала большое полено и лежащего на нем животом вниз голого толстого
человека.
- "В поисках внутреннего Буратино", - прочел Иван название. Непонятно
только, где он Буратино ищет - в бревне или в себе.
- По-моему, - ответил Валерка, - одномайственно.
Иван перевернул страницу и вдруг чуть не выронил альбом из рук.
Он увидел - и сразу узнал - огороженный дворик с петухами и курами,
забор, за которым по оранжевым горным склонам взбегали вверх синие домики
с белыми андреевскими крестами на ставнях. В центре двора на растрескавшейся
лавке сидел человек в сером военном френче с закатанными рукавами и играл
на небольшом аккордеоне, открытый футляр от которого лежал рядом.
- "Ожидание белой подводной лодки", - прочел Иван, подхватил альбом и
отправился в свою комнату, даже не поглядев на Валерку.
Ключ лежал не как у всех, под половиком, а в кармане висящего на гвозде
ватника. Иван понял, почему он оказался в комнате у Валерки, - видимо,
те, кто привез его домой, не смогли отпереть дверь.
Все в его комнате было по-прежнему: на скатерти - пятно от селедки;
громоздился маленький бутылочный кремль у двери шкафа и, изо всех сил
стараясь казаться обнаженной, улыбалась фотографу голая баба у "Запорожца"
на календаре. Иван повалился спать.
С той самой минуты, как он коснулся головой поролоновой подушки, ему
снова начали сниться сны. Он стоял на какой-то невероятно высокой крыше
и глядел вниз, на раскинувшийся далеко кругом ночной город, похожий на
нагромождение гигантских кварцевых кристаллов, освещенных изнутри
тысячами оттенков электрического света, и совршенно не боялся, что
сейчас его схватят и куда-то поволокут (в Уран-Баторе самым высоким зданием
был пятиэтажный совком, но и мечтать было нечего когда-нибудь поглядеть
на город с его крыши). Потом он оказался внизу, на широкой и светлой
улице, полной веселых и беззаботных людей, и даже не сразу
сообразил, что дело происходит ночью, а светло вокруг от фонарей и витрин.
В следующий момент он уже несся по висящей на тонких опорах дороге в тихо
ревущей машине, и перед ним на приборной доске загорались синие, красные,
оранжевые цифры и линии, а вокруг в несколько рядов шли машины, среди
которых невозможно было найти и двух одинаковых. Потом он оказался за
столиком в ресторане - вокруг сидели несколько человек в военной форме,
которых он отлично знал, а на столе, между неправдоподобными стаканами
и бутылками, лежало несколько пачек "Винстона".
- А-а-а, - завыл Иван, просыпаясь, - а-а-а-а...
Странный сон рассыпался и исчез - когда Иван открыл глаза, вокруг была
знакомая комната, и за черным окном привычно тренькала гитара. У него
осталось неясное воспоминание об испытанном потрясении, а в чем было
дело, он не помнил совершенно. Но оставаться в кровати было страшно.
Он встал и нервно заходил по крашеным доскам пола. Надо было чем-то
себя занять.
"А не убраться ли в комнате? - подумал он. - Такое свинство, просто
страшно делается... свинство... свинство, - повторил он несколько раз
про себя, чувствуя, как от этого слова внутри что-то начинает подниматься, -
свинство..."
Странное ощущение постепенно прошло.
Оглядевшись, он решил начать с бутылок. "Чего-то такое странное было, -
вспомнил он, раскрывая окно и выглядывая вниз, в заваленный мусором двор, -
насчет аккордеона..."
Во дворе было пусто - только в его дальнем конце, там, где были качели
и песочница, дрожали сигаретные огоньки. Дети давно разошлись по домам,
и можно было выкидывать мусор прямо вниз, на помойку, не боясь кого-нибудь
изувечить. Иван швырнул несколько бутылок в окно, прошла примерно секунда,
и тут снизу долетел немыслимый по своей пронзительности кошачий вой,
которому немедленно ответило радостное улюлюканье со стороны качелей
и песочницы.
- Давай, трудячь, в партком твою Коллонтай! - закричал оттуда пьяный
голос Валерки - видно, успел спуститься. Захохотали какие-то бабы. - Всем
котам первомай сделаем в три цэка со свистом!
- Со свистом, - повторил Иван, - свинство... со свистом... винстон...
Он вдруг отшатнулся от окна и схватился руками за голову - ему показалось,
что его плашмя ударили доской по лицу.
- Господи! - прошептал он. - Господи! Да как я забыть-то мог?
Он кинулся к шкафу, раскидал оставшиеся бутылки - они покатились по полу,
несколько разбилось - и распахнул косые дверцы. Внутри стоял ободранный
футляр от аккордеона; Иван вытащил его из шкафа, перенес на кровать,
щелкнул замками, откинул крышку и положил ладони на шероховатую панель
передатчика. Одна его ладонь поползла вправо, перешла в другое отделение и
нащупала холодную рукоять пистолета; другая нашла пакет с деньгами и
картами.
- Господи, - еще раз прошептал он, - а ведь все позабыл, все-все. Не
долбани эта штука по спине, так ведь и сейчас с ними пил бы... И завтра...
Он встал и еще раз прошелся по комнате, вороша волосы ладонью. Потом сел
на место, пододвинул к себе раскрытый футляр и включил передатчик, который
словно раскрыл на него два разноцветных глаза: зеленый и желтоватый.
На следующее утро Ивана разбудила музыка. Проснувшись, он первым делом
ощутил ужас от мысли, что все позабыл. Вскочив на ноги, он метнулся было
к шкафу - и выдохнул, убедившись, что все помнит. Оказалась лишней
сделанная карандашом на обоях контрольная надпись: С САМОГО УТРА - ПЕРВЫМ
ДЕЛОМ СЫГРАТь НА АККОРДЕОНЕ. Стало даже чуть смешно и стыдно своего
вчерашнего страха.
Иван повернулся на спину, заложил руки за голову и уставился в потолок.
Со стороны окна долетела еще одна волна неопределенно-духовой музыки,
похожей на запах еды. К ней примешались густые и жирные голоса солистов,
добавлявшие в мелодию что-то вроде навара. "Почему музыка-то?" - подумал
Иван и вспомнил: сегодня праздник. День бульдозериста. Демонстрация, пирожки
с капустой и все такое прочее - может, и легче будет уходить из города в
пьяной суете, по дороге на вокзал спев со всеми что-нибудь на прощание у
бюста Бабаясина.
В дверь постучали.
- Иван! - крикнул Валерка из-за двери. - Встал, что ли?
Иван что-то громко промычал, постаравшись не вложить в это никакого
смысла.
- Договорились, - отозвался Валерка и пробухал сапожищами по коридору.
"На демонстрацию пошел" - понял Иван, повернулся к стене и задумался,
глядя на крохотные пупырчатые выступы на обоях.
Через некоторое время во дворе стихли веселые, праздничные звуки
построения и переклички - стало совсем тихо, если не считать иногда
залетавших в окно музыкальных волн. Иван поднялся с кровати, по военной
привычке тщательно и быстро ее убрал и стал собираться. Надев праздничный
ватник с белой нитрокрасочной надписью "Levi's" и дерматиновый колпачок
"Adidas", он тщательно оглядел себя в зеркале. Все вроде бы было нормально,
но на всякий случай Иван выпустил из-под шапочки-колпачка длинный льняной
чуб и приклеил к подбородку синтетическую семечную лузгу, вынутую из
аккордеонного футляра. "Теперь - в самый раз", - подумал он, подхватил
футляр и оглядел на прощание комнату. Шкаф, женщина с "Запорожцем",
кровать, стол, пустые бутылки. Прощание оказалось несложным.
Внизу, у выхода на улицу, стоял Валерка. Прислонясь к стене, он курил; как
и на Иване, на нем был праздничный ватник, только "Wrangler". Иван не ожидал
его здесь встретить, даже вздрогнул.
- Чего, - добродушно спросил Валерка, - проспался?
- Ну, - ответил Иван. - А ты разве с колонной не ушел?
- Ты даешь, мир твоему миру. Сам же орал через дверь, чтоб я подождал.
Совсем, что ли, плохой?
- Ладно, май с ним, - неопределенно сказал Иван. - Куда пойдем-то теперь?
- Куда, куда. К Петру. Посидим с нашими.
- Это ж через центр мирюжить, - сказал Иван, - мимо совкома.
- Пойдем, не впервой.
Иван вслед за Валеркой поплелся по пустой и унылой улице. Никого вокруг
видно не было - только откуда-то издалека доносилась духовая музыка, к которой
теперь добавились острые и особенно неприятные удары тарелок, раньше
отфильтровывавшиеся окном. Улица перетекла в другую; другая - в третью;
музыка становилась все громче и наконец полностью вытеснила из ушей Ивана
шарканье его и Валеркиных сапог об асфальт. После очередного угла стал виден
затянутый красным помост, на котором стоял певец с неправдоподобно румяным
лицом; он делал руками движения от груди к толпе и, несмотря на широко
открытый рот, ухитрялся как-то удивленно улыбатьса тому, что вот так
запросто дарит свое искусство народу. Одновременно с тем, как он стал виден,
долетели слова песни:
Стра-на моя! Сво-бод-ная!
Как бом-ба во-до-род-ная!
Тут певца скрыл новый угол, и музыка опять превратилась в мутное месиво из
духовых и баритона. Впереди стал виден хвост идущей к центру города колонны,
и Валерка с Иваном прибавили шага, чтобы догнать ее и пристроиться. Мимо
проплыли хмурый Осьмаков с застиранным воротником плаща и улыбающаяся
Алтынина с приколотым бантом. Они стояли в стороне от потока людей, в
боковой улочке, возле лошадей, впряженных в огромный передвижной стенд
наглядной агитации в виде бульдозера.
Вскоре вышли на площадь перед совкомом. Памятник Санделю, Мундинделю и
Бабаясину был украшен тяжелыми от дождя бумажными орхидеями, а на
острие высоко вознесенной над головой бронзового Бабаясина сабли был насажен
маленький подшипник с крючками на внешнем кольце; от этих крючков вниз
тянулись праздничные красные ленты. Их сжимали в своих левых кистях
человек двадцать членов городского актива - все они были в одинаковых
коричневых плащах из клеенки и блестящих от капель шляпах и ходили по
кругу, снова и снова огибая памятник, так что сверху, будь оттуда кому
посмотреть, увиделось бы что-то вроде красно-коричневой зубчатой шестерни,
медленно вращающейся в самом центре площади. Остальные живые
шестерни, образованные взявшимися за руки людьми, приводились в движение
главной, а зубчатую передачу символизировало крепкое рукопожатие.
Иван и Валерка переминались с ноги на ногу, ожидая, когда их колонна
вытянется в длинную петлю, чтобы пронестись мимо центральной шестерни.
Ждать пришлось долго - руководство с утра здорово устало и крутилось теперь
значительно медленнее.
- Валер, - спросил Иван, - а чего в этот раз все как-то по-другому?
- Радио, что ли, не слушал? Коробку передач усовершенствовали. Новая
модель бульдозера теперь будет.
Валерка с опасением потер пальцем белые буквы на ватнике - не расплываются
ли. Такие случаи бывали. Наконец народу впереди осталось совсем мало, и
Иван с Валеркой, взявшись за руки и сцепившись с соседями, прошмыгнули
между двух ментов и понеслись к центру площади.
Рукопожатие прошло как-то незаметно, если не считать того, что Иван не
догадался перекинуть футляр из правой руки в левую сразу - из-за этого он
чуть замешкался перед памятником, но все же успел. Руку он пожал
редактору "Красного Полураспада" полковнику Кожеурову, а Валерке достался
мокрый черный протез совкомовского завкультурой, который, по примете,
приносил несчастье. От этого Валерка расстроился и, когда площадь Санделя
осталась позади, и народ вокруг опять споро собрался в колонну, он
обернулся назад и погрозил кулаком уплывающему серому фасаду с огромными
красными словами МИР, ТРУД, МАЙ.
Ватник Ивана сильно пропитался водой и отяжелел. Но идти до Петра оставалось
недолго. Милиции вокруг становилось все меньше, а пьяных все больше, но
казалось, что происходит просто внешнее изменение некого присутствия,
общее количество которого остается прежним. Наконец вокруг оказались
крытые толем парники проспекта Бабаясина, и Иван с Валеркой, доплыв вместе с
толпой до знакомого дома, вышли из колонны и пошли наперерез движению, не
обращая внимания на свист и маюги распорядителя. Быстро добрались до
знакомого подъезда и поднялись на третий этаж; уже на лестничной клетке
возле двери в общежитие, где проживал Петр, запахло спиртным, и Валерка,
совершенно забыв зловещую встречу на площади, заулыбался и пихнул
Ивана в плечо. Иван как-то неестественно улыбнулся. Общежитие сотрясала
музыка.
Петр открыл дверь и высунул в проем свою небольшую голову - как всегда,
показалось, что он стоит с той стороны дверей на скамеечке.
- Привет, - без выражения сказал он.
- Ну и гремит, - заходя в коридор, сказал Валерка, - кто это так трудячит?
- "Ласковый май", - ответил Петр, уходя по коридору.
Петрова комната отличалась от Ивановой расположением кровати и шкафа,
количеством бутылок на полу и календарем на стене - здесь голая баба
(другая), улыбаясь, протягивала в комнату стакан мандаринового сока - ее
выкрашенные зеленым лаком ногти показались Ивану упавшими в стакан и
потонувшими в нем мухами.
Иван сел на кровать, взял с тумбочки журнал и открыл наугад - на него
глянул какой-то старый мушкетер в берете. Между Валеркой и Петром
завязался односложный разговор, из которого Иван выцеживал вполуха только
редкое Валеркино красное словцо.
"В коммунизме есть здоровое, верное и вполне согласное с христианством
понимание жизни каждого человека, - писал мушкетер, - как служения
сверхличной цели, как служения не себе, а великому целому".
Эти слова как-то очень гладко проскользнули в голову, настолько гладко,
что совершенно неясен остался их смысл. Иван начал вдумываться в них,
и вдруг в комнате стало темнее, и сразу стих разговор за столом. Иван поднял
глаза. Мимо окна проплывал огромный снаряд наглядной агитации - плоский
фанерный бульдозер алого цвета, со старательно прорисованными зубьями
открытого мотора. Поражали в нем и величина, и то, что весь он был выполнен
из цельного куска фанеры, специально для этой цели выпущенного местной
фабрикой. Но было и какое-то странное несоответствие, которое Иван заметил
еще на демонстрации, когда проходил мимо стоящего в боковой улочке
снаряда и вглядывался в зеленые магниевые колеса, на которых тот стоял, -
это, кажется, было шасси тяжелого бомбардировщика Ту-720. Тогда он не
понял, в чем дело, а сейчас - видно, из-за того, что в окне была видна
только верхняя часть агитационной громадины - догадался: кабина бульдозера
была абсолютно пустой. Не было даже нарисованных стекол - вместо них зияли
две пропиленные квадратные дыры, сквозь которые сквозило разбухшее серое небо.
Бульдозер проплыл мимо, и Иван, кивая головой набегающим мыслям,
погрузился в журнал, дожидаясь, когда все напьются до такой степени,
что можно будет незаметно уйти. Статья увлекла его.
... - Какого молота ты там высерпить хочешь?
Иван поднял глаза. Валерка и Петр напряженно глядели на него. Тут он вдруг
понял, что уже минут пять в комнате стоит полная тишина, и отложил
журнал.
- Да тут интересно очень, - сказал он, на всякий случай поднося руку к
карману, где лежал пистолет. - Философ Бердяев.
- И чего же? - странно улыбаясь, спросил Петр. - Чего пишет?
- Есть у него одна мысль ничего. О том, что психический мир коммуниста
резко делится на царство света и царство тьмы - лагери Ормузда и Аримана. Это
в общем манихейский дуализм, пользующийся монистической до...
Удара табуреткой в лицо Иван даже не почувствовал - догадался, что получил
именно табуреткой, когда увидел с пола, как Петр с этим инструментом в руке
делает к нему медленный шаг. Сзади Петра так же медленно пытался остановить
Валерка - и успел. Иван потряс головой и вытащил из кармана пистолет. В
следующий момент в него попала табуретка, метко пущенная Петром, пистолет
отлетел в угол, тихонько хлопнул, и на потолке появилась заметная
выщербина. На пол посыпалась штукатурка.
- Под блатного косит, ударник, - сказал растерявшемуся Валерке Петр,
нагибаясь за пистолетом. - Я полтора года сидел, музыку эту знаю. Сейчас,
- повернулся он к Ивану, - будет тебе эпифеномен дегуманизации. Аккордеоном
по трудильнику.
Он потянулся к футляру.
- Смотря на какую зарплату, - говорил Иван, прижимая к углу рта скомканный
носовой платок, - и смотря какую машину. Зря вы думаете, что у вас тут
царство тьмы, а у нас - царство света. У нас тоже... Негры всякие
бездомные... СПИД разносят...
Ничего, кроме каких-то обрывков из телепередачи "Камера смотрит в мир", Ивану
не вспомнилось, но этого было достаточно. Валерка с Петром слушали открыв
рты - и Ивану даже не хотелось вставать из-за стола. Но было уже пора.
- Ты им скажи там, - говорил Валерка, пока Иван надевал ватник, - что мы
люди незлые. Тоже хотим, чтоб над головой всегда было мирное небо. Хотим
спокойно себе трудиться, растить детей... Ладно?
- Ладно, - отвечал Иван, пряча пистолет в футляр с рацией и аккуратно
защелкивая никелированные замки, - обязательно скажу.
- И еще скажи, - говорил Петр, идя с ним по коридору с одинаковыми
резиновыми половиками перед каждой дверью, - что наш главный секрет - не в
бомбах и самолетах, а в нас самих.
- Скажу, - обещал Иван, - это я понял.
- Возьми журнал, - сказал Петр в дверях, - в дороге почитаешь.
Иван взял. Потом обнялся на прощание с Петром и притихшим Валеркой и,
не оборачиваясь, вышел на улицу. За ним щелкнула дверь. Он спустился
вниз, вышел на улицу и глубоко вдохнул воздух, пахнущий мазутом и сырыми
досками. В небе ало сверкнуло - Иван шарахнулся было к подъезду ("Неужто?" -
мелькнула мысль), но сообразил, что это салют.
- Ур-а-а-а! - нестройно закричали на улице. - Ур-а-а-а!
- Ура-а-а! - закричал Иван.
В небе разорвалась новая пачка ракет, и все опять осветилось - желтые
заборы, желтые трехэтажки, желтые полосы не то дыма, не то тумана в близком
косматом небе. Издалека-издалека долетел тревожный и протяжный механический
вой - словно напоминало о себе что-то огромное и ржаво-масляное, требуя
внимания от людей, а может быть - просто поздравляя их с праздником. Потом
все стало зеленым.
Иван зашагал к вокзалу.
Виктор ПЕЛЕВИН
ДЖОН ФАУЛЗ И ТРАГЕДИЯ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
Литература англоязычных стран на московских книжных лотках
представлена в основном жанром, который можно назвать "эрзацем видео для
бедных". Приличным книгам, рискующим высунуться из-за спины Харольда
Роббинса или бедра Жаклин Сьюзен, приходится мимикрировать и маскироваться
под пошлость. Роман Джона Фаулза "Коллекционер", появившийся недавно на
русском языке, назван в коротком предисловии "эротическим детективом". В
каком-то смысле это обман читателя - под видом щей из капусты ему
подсовывают черепаховый суп. Это достаточно старая книга - она первый раз
вышла в Лондоне в 1963 году, - но такая же могла бы быть написана в
сегодняшней Москве. Попытаюсь объяснить, почему.
Это история банковского клерка, влюбленного в молодую художницу
Миранду. Выиграв много денег в тотализатор, клерк покупает загородный дом,
превращает его подвал в тюрьму, похищает девушку и запирает ее в подвале,
где она через некоторое время умирает от болезни.
Все время своего заточения Миранда ведет дневник. На первом месте в
нем вовсе не ее похититель, которого она называет Калибаном в честь одного
из героев Шекспира, а ее прежний мир, из которого ее неожиданно вырвала
тупая и безжалостная сила.
Вот что, к примеру, пишет Миранда в своем дневнике:
"Ненавижу необразованных и невежественных. Ненавижу весь этот класс
новых людей. Новый класс с их автомобилями, с их деньгами, с их
телевизионными ящиками, с этой их тупой вульгарностью и тупым, раболепным,
лакейским подражанием буржуазии"... "Новые люди" те же бедные люди. Это
лишь новая форма бедности. У тех нет денег, а у этих нет души... Доктора,
учителя, художники - нельзя сказать, что среди них нет подлецов и
отступников, но если есть какая-то надежда на лучшее на свете, то она
связана только с ними".
Так вот, читая этот дневник, я никак не мог отделаться от ощущения,
что уже видел где-то нечто подобное. Наконец я понял, где - на последней
странице "Независимой газеты", где из номера в номер печатают короткие
эссе, в которых российские интеллигенты делятся друг с другом своими
мыслями о теперешней жизни. Эти эссе бывают совершенно разными - начиная
от стилистически безупречного отчета о последнем запое и кончая
трагическим внутренним монологом человека, который слышит в шуме
"мерседесов" и "тоет" путь ли не топот монгольской конницы. Главное
ощущение от перемен одно: отчаяние вызывает не смена законов, по которым
приходится жить, а то, что исчезает само психическое пространство, где
раньше протекала жизнь. Люди, которые годами мечтали о глотке свежего
воздуха, вдруг почувствовали себя золотыми рыбками из разбитого аквариума.
Так же как Миранду в романе Фаулза тупая и непонятная сила вырвала их из
мира, где были сосредоточены все ценности и смысл, и бросила в холодную
пустоту. Выяснилось, что чеховский вишневый сад мутировал, но все-таки
выжил за гулаговским забором, а его пересаженные в кухонные горшки ветви
каждую весну давали по нескольку бледных цветов. А сейчас меняется сам
климат. Вишня в России, похоже, больше не будет расти.
Этот взгляд на мир из глубин советского сознания изредка перемежается
взглядом снаружи - лучшим примером чего служит статья Александра Гениса
"Совок". Собственно, героями Геннса являются именно его соседи по рубрике
"Стиль жизни" в "Независимой газете". Проанализировав историю становления
термина "совок" и различные уровни смысла этого слова, Генис мимоходом
коснулся очень интересной темы - метафизического аспекта совковости.
"Освобожденные от законов рынка, - пишет он, - интеллигенты жили в
вымышленном, иллюзорном мире. Внешняя реальность, принимая облик
постового, лишь изредка забредала в эту редакцию, жившую по законам "Игры
в бисер". Здесь рождались странные, зыбкие, эзотерические феномены, не
имеющие аналогов в другом, настоящем мире".
Александр Генис часто употребляет такие выражения, как "подлинная
жизнь", "реальность", "настоящий мир", что делает его рассуждения довольно
забавными. Получается, что от совков, так подробно описанных в его статье,
он отличается только тем набором галлюцинаций, которые принимает за
реальность сам.
Если понимать слово "совок" не как социальную характеристику или
ориентацию души, то совок существовал всегда. Типичнейший совок - это
Василий Лоханкин, особенно если заменить хранимую им подшивку "Нивы" на
"Архипелаг ГУЛАГ". Классические совки - Гаев и Раневская из "Вишневого
сада", которые не выдерживают, как сейчас говорят, столкновения с рынком.
Только при чем тут рынок? Попробуйте угадать, откуда взята следующая
цитата: "Уезжая из Москвы, проезжая по ней, я почувствовал то, что
чувствовал уже давно, с особенной остротой: до чего я человек иного
времени и века, до чего я чужд всем ее "пупкам" и всей той новой твари,
которая летает по ней в автомобилях!"
Это не с последней страницы "Независимой газеты". Это из "Несрочной
весны Ивана Бунина", написанной в Приморских Альпах в 1923 году. Тут даже
текстуальное совпадение с Фаулзом, чья героиня ненавидит "новый класс"
именно "со всеми его автомобилями". Только герой Бунина называет этот
новый класс "новой тварью" и имеет в виду красных комиссаров. Еще один
"совок" - сэлинджеровский Холден Колфилд, который мучает себя невнятными
вопросами вместо того, чтобы с ослепительной улыбкой торговать бананами у
какой-нибудь станции ньюйоркского сабвея. Кстати, и он отчего-то
проходится насчет автомобилей, говоря о "гнусных типах... которые только и
знают, что хвастать, сколько миль они могут сделать на своей дурацкой
машине, истратив всего один галлон горючего..."
Миранда и ее друзья из романа Фаулза, совки Александра Гениса,
Васисуалий Лоханкин и Холден Колфилд - явления одной природы, но разного
качества. Совок - вовсе не советский или постсоветский феномен. Это
попросту человек который не принимает борьбу за деньги или социальный
статус как цель жизни. Он с брезгливым недоверием взирает на суету
лежащего за окном мира, не хочет становиться его частью и, как это ни
смешно звучит в применении к Васисуалию Лоханкину, живет в духе, хотя и
необязательно в истине. Такие странные мутанты существовали во все
времена, но были исключением. В России это надолго стало правилом.
Советский мир был настолько подчеркнуто абсурден и продуманно нелеп, что
принять его за окончательную реальность было невозможно даже для пациента
психиатрической клиники. И получилось, что у жителей России, кстати,
необязательно даже интеллигентов, автоматически - без всякого их желания и
участия - возникал лишний, нефункциональный психический этаж, то
дополнительное пространство осознания себя и мира, которое в естественно
развивающемся обществе доступно лишь немногим. Для жизни по законам игры в
бисер нужна Касталия. Россия недавнего прошлого как раз и была огромным
сюрреалистическим монастырем, обитатели которого стояли не перед проблемой
социального выживания, а перед лицом вечных духовных вопросов, заданных в
уродливо-пародийной форме. Совок влачил свои дни очень далеко от
нормальной жизни, но зато недалеко от Бога, присутствия ко
...Поділитися у соцмережах
