Жанр: Электронное издание
Pelevins
...спину и некоторое время изучал тусклый желтый
плафон на потолке.
- Петр Сергеевич, - сказал он, - а вы когда-нибудь думали, куда мы
едем?
- У тебя что, - спросил Петр Сергеевич сквозь пищу, - неприятности,
да? Наплюй. Подумаешь там, одну бросил, другую нашел. В плацкарту сходи,
там быстро развеешься. Знаешь, сколько там сучек этих? Там их вагон. Были
бы деньги.
- Ну все-таки. Куда?
- Ты чего, сам не знаешь?
- Вам что, сказать трудно?
- Да нет, не трудно.
- Ну так скажите. Куда мы, по-вашему, едем?
- Куда, куда. Тебе что, услышать хочется лишний раз? Ясное дело,
куда. К разрушенному мосту. Что ты себе смолоду такой херней голову
забиваешь, Андрюха?
1
Утро было облачным - вместо неба вверху висела ровная серая
поверхность, похожая на потолок в коридоре, только без вентиляционных
дырочек. Петр Сергеевич уже ушел. На столе лежала записка для проводника и
стояло два стакана с успевшим остыть чаем. Андрей оделся, вынул из кармана
письмо и тут же сунул его назад. Потом он запер дверь и сел на стол. Петр
Сергеевич терпеть этого не мог, а уж ног на своем диване не простил бы ни
за что и никому, но сегодня его можно было не брать в расчет.
Андрей никогда не упускал возможности в одиночестве провести пару
часов у окна купе. Это было совсем не то же самое, что стоять возле окна в
коридоре, где постоянно приходилось пропускать идущий мимо народ и вообще
множеством трудноуловимых способов взаимодействовать с окружающими. Андрей
не особо верил автору индийского "Путеводителя", писавшему о том, что
безмятежному созерцанию ландшафта можно предаваться и перед дверью
набитого орущими людьми тамбура.
Сегодня день был не очень удачный - в нескольких метрах за окном
неслась бесконечная стена деревьев. Обычно такие насаждения закрывали
обзор на несколько часов, а иногда и дней, и оставалось только смотреть на
полосу травы между поездом и деревьями, разглядывая предметы, выброшенные
из когда-то пролетевших здесь вагонов "Желтой стрелы".
Сначала все внизу сливалось в однородное серо-зеленое месиво, но
через несколько минут глаза привыкали, и становилось достаточно короткой
доли секунды, чтобы идентифицировать искусственные вкрапления в пейзаж.
Возможно, дело было не в натренированности взгляда, а в воображении, и он
успевал не столько разглядеть проносящееся мимо окон, сколько домыслить и
воссоздать то, что там должно находиться, пользуясь мельчайшими намеками,
которые давал окружающий мир. Но насчет большинства объектов, лежавших на
склонах насыпи, ошибиться было трудно.
Больше всего было, конечно, пустых бутылок. Зимой они яркими зелеными
пятнами выделялись на снегу, а сейчас их можно было отличить от травы
только по блеску. Более легкие пивные банки сносило потоком воздуха, и они
обычно не отлетали от вагонов так далеко. Изредка попадались довольно
странные предметы - например, в одном месте из небольшого болотца торчала
свежевоткнувшаяся в грязь картина в огромной золотой раме (Андрею
показалось, что это стандартная репродукция "Будущих железнодорожников"
Дейнеки.) В другом месте, примерно через километр после картины, мелькнул
развалившийся при падении никелированный самовар. А недалеко от него лежал
великолепный кожаный чемодан, на котором сидела большая жирная ворона.
Повсюду белели яркие пятна использованных презервативов - впрочем, иногда
презерватив можно было перепутать с небольшой костью вроде ключицы, а
костей в траве валялось почти столько же, сколько бутылок. Особенно много
было черепов - потому, наверно, что они оказывались слишком тяжелыми для
мелких грызунов, а звери покрупнее боялись подходить близко к грохочущей
желтой стене. Некоторые черепа, совсем старые, были до меловой белизны
отполированы дождями и ветром, а на тех, что посвежее, еще оставались
волосы и куски плоти. Особенно Андрея рассмешил один череп с блестящей
дужкой очков, в которых, как показалось, даже сохранились стекла.
На кустах и деревьях было множество следов недавних похорон -
разноцветные полотенца, одеяла и наволочки. Они развевались по ветру, как
флаги, приветствуя новую жизнь, несущуюся вперед и мимо, - так, вспомнил
Андрей, сказал, кажется, какой-то поэт, бросившийся потом головой вниз из
окна вагона-ресторана. Подушек тоже было много - и совсем еще новых, и уже
сгнивших под частыми в это лето дождями. Их хозяева обычно лежали
неподалеку в самых разных позах и стадиях разложения; многие, правда, и на
насыпи сохраняли строгий вид - ноги полусогнуты, одна рука подвернута под
голову, а другая вытянута вдоль туловища. Объяснялось это просто - иногда
проводники по просьбе родных особым образом перевязывали бечевкой
конечности усопших, чтобы те выглядели после смерти пристойно; кроме того,
это имело какое-то отношение к религии.
Андрей заметил, что в траве у насыпи стали все чаще попадаться
засохшие белые цветы, которые он сперва принимал за презервативы. Он
подумал, что они просто отцвели, но увидел, что многие из них завернуты в
прозрачную пленку и лежат стеблями вверх. Потом стали появляться букеты, а
потом - венки, все из увядших белых роз. Андрей понял, в чем дело, -
недели две назад по телевизору показывали похороны американской поп-звезды
Изиды Шопенгауэр (на самом деле, вспомнил Андрей, ее звали Ася Акопян). В
газетах писали, что во время церемонии из окон выбросили две тонны
отборных белых роз, которые покойная обожала больше всего на свете, -
видно, это они и были. Андрей прижался к стеклу. Прошло две или три минуты
- все это время белые пятна на траве густели - и он увидел лежащую в траве
мраморную плиту со стальными сфинксами по краям, к которой золотыми цепями
была приделана бедная Изида, уже порядком распухшая на жаре. На краях
плиты была реклама - "Rolex", "Pepsi-cola" и еще какая-то более мелкая -
кажется, товарный знак фирмы, производящей овощные шницели чисто
американского вкуса. У плиты суетились две небольшие собаки; одна из них
повернула морду к поезду и беззвучно залаяла. Вторая крутила хвостом; из
пасти у нее свисало что-то синевато-красное и длинное.
"Мировая культура, - подумал Андрей, - доходит до нас с большим
опозданием".
Стена деревьев за окном прервалась вечером, когда уже начало темнеть.
Сначала они стали расти реже, между ними появились просветы, а потом вдруг
открылось поле с пересекающей его дорогой. Возле дороги стояло несколько
кирпичных домов с черными дырами окон - их ставни были широко распахнуты.
Вдали медленно проплыла удивительно красивая, похожая на поднятую к небу
руку, белая церковь с косым крестом - был виден только ее верх, а нижнюю
часть закрывал лес.
Потом появилась длинная пустая платформа - в одном месте на ней
Андрей успел заметить старую вставную челюсть, одиноко лежащую на голой
бетонной плоскости. Рядом с челюстью торчал шест с пустым стальным
прямоугольником, в котором когда-то была табличка с названием станции.
Мелькнуло несколько плит бетонного забора, за которым громоздились
какие-то решетчатые конструкции из ржавого железа, и все скрылось за вновь
появившейся стеной плотно растущих деревьев - те, кто верил в снежных
людей, считали, что эти деревья посажены ими, чтобы взгляды и мысли
пассажиров не проникали слишком далеко в их мир.
В дверь постучали, и Андрей спрыгнул со стола.
- Кто это? - спросил он.
- Это Авэль, - проговорил бас за дверью. - Ты там? Выходи, там бэлье
дают.
Когда Андрей решил наконец распечатать письмо, было уже темно, а за
стеклом плыла все та же стена деревьев. Он отвернулся от окна, вынул из
кармана конверт и оборвал его край. Внутри оказался клетчатый листок с
аккуратным обрывом, на котором чернели ровные чернильные строки:
"В прошлое время люди часто спорили, существует ли локомотив, который
тянет нас за собой в будущее. Бывало, что они делили прошлое на свое и
чужое. Но все осталось за спиной: жизнь едет вперед, и они, как видишь,
исчезли. А что в высоте? Слепое здание за окном теряется в зыби лет. Нужен
ключ, а он у тебя в руках - так как ты его найдешь и кому предъявишь? Едем
под стук колес, выходим пост скриптум двери".
Подписи не было. Андрей перечитал письмо, повертел его в пальцах,
сложил и сунул назад в конверт. Потом он лег на свой диван, погасил
лампочку над подушкой и повернулся к стене.
За окном творилось что-то странное - такого Андрей не видел еще
никогда. Поезд шел через ночной город по низкой эстакаде, отделенной от
улиц железной решеткой. За окном вагона горели бесчисленные огни - фонари
на улицах, окна домов, фары автомобилей. Но самым странным было то, что
внизу были люди, очень много людей. Они стояли у решетки эстакады; когда
окно, за которым сидел Андрей, проплывало мимо, они начинали махать руками
и что-то весело кричать. В городе, похоже, был праздник - все, кого он
видел, выглядели до крайности беззаботно.
Наконец Андрею стало тяжело чувствовать на себе такое количество
взглядов. Он встал и вышел в коридор. С другой стороны вагона за окнами
тянулась обычная темная цепь деревьев, и Андрей почувствовал себя легче.
Коридор выглядел как-то странно - пол был покрыт густым слоем пыли, двери
всех купе были распахнуты, и в них виднелись голые железные каркасы
диванов. Андрей сначала удивился и даже испугался, но вспомнил, что в
поезде кроме него нет ни одного человека, и успокоился. Ему захотелось
перечитать письмо, и он вытащил сложенный вдвое конверт из кармана. Текст,
естественно, остался прежним:
Прошлое - это локомотив, который тянет за собой будущее.
Бывает, что это прошлое вдобавок чужое.
Ты едешь спиной вперед и видишь только то, что уже исчезло.
А чтобы сойти с поезда, нужен билет.
Ты держишь его в руках, но кому ты его предъявишь?
Вглядываясь в эти ровные строчки, Андрей повернулся к двери в свое
купе, положил ладонь на ручку замка и вдруг заметил в самом низу листа
постскриптум, короткую приписку мелким почерком, которой он раньше не
заметил - наверно, потому, что она располагалась за линией сгиба.
И в эту же секунду он понял, что не стоит в пустом коридоре поезда, а
лежит на диване своего купе и видит сон. Он стал просыпаться, но за тот
неуловимый миг, который заняло пробуждение, успел прочесть и запомнить
постскриптум, точнее, запомнить слова, которые ему снились, - во сне они
имели какой-то совсем другой смысл, который никак нельзя было протащить в
обычный мир, но который он успел понять.
P.S. Все дело в том, что мы постоянно отправляемся в путешествие,
которое закончилось за секунду до того, как мы успели выехать.
Андрей включил лампочку над подушкой, достал письмо и перечитал его -
никакого постскриптума там не было. На том месте, где он увидел его во
сне, было только несколько малозаметных царапин, словно кто-то водил по
листу засохшей ручкой, пытаясь ее расписать.
Что-то было не так. Что-то случилось, пока он спал. Андрей поднялся с
дивана, помотал головой и вдруг понял, что вокруг стоит оглушительная
тишина. Колеса больше не стучали. Он поглядел в окно и увидел неподвижную
ветку с большими черными листьями в квадратном пятне света, падавшего из
окна. Поезд стоял.
Когда Андрей вышел в коридор, там все было как обычно - горел свет,
пахло табаком. Но пол под ногами был совершенно неподвижен, и Андрей
заметил, что чуть покачивается, шагая по нему. Дверь в служебное купе была
открыта. Андрей заглянул туда и встретился взглядом с проводником, который
неподвижно стоял у стола со стаканом чая в руке. Андрей открыл рот,
собираясь спросить, что случилось с поездом, но понял, что проводник его
не видит. Андрей подумал, что тот спит или впал в какое-то оцепенение, но
тут его взгляд упал на стакан в руке проводника - в нем неподвижно висел
кусок рафинада, над которым поднималась цепь таких же неподвижных
пузырьков.
Он уже знал, что надо делать дальше. Шагнув к проводнику, он
осторожно сунул руку в боковой карман его кителя и вынул оттуда ключ.
Выйдя в тамбур, он подошел к двери, сунул ключ в круглую скважину -
он вошел неглубоко, потому что скважина была забита многолетним мусором -
и повернул его. Дверь со скрипом открылась, и на пол посыпались набитые в
ее щели окаменелые окурки. Андрей подумал было, что надо вернуться в купе
за вещами, но понял, что ни одна из тех вещей, которые остались в его
лежащем под диваном чемодане, теперь ему не понадобится. Он встал на край
рубчатой железной ступени и поглядел в темноту. Она была бесконечной и
тихой; из нее прилетал теплый ветер, полный множества незнакомых запахов.
Андрей спрыгнул на насыпь. Как только его ноги ударились о гравий,
которым были присыпаны шпалы, сзади раздалось шипение сжатого воздуха, а
еще через секунду лязгнули растянувшиеся сочленения между вагонами. Поезд
тронулся и стал медленно набирать ход. Андрей отошел на несколько метров в
сторону и посмотрел на "Желтую стрелу".
Со стороны она действительно походила на сияющую электрическими
огнями стрелу, пущенную неизвестно кем неизвестно куда. Андрей посмотрел в
ту точку, откуда появлялись вагоны, а потом в ту, где они исчезали, - с
обеих сторон не было видно ничего, кроме темной пустоты.
Он повернулся и пошел прочь. Он не особо думал о том, куда идет, но
вскоре под его ногами оказалась асфальтовая дорога, пересекающая широкое
поле, а в небе у горизонта появилась светлая полоса. Громыхание колес за
спиной постепенно стихало, и вскоре он стал ясно слышать то, чего не
слышал никогда раньше: сухой стрекот в траве, шум ветра и тихий звук
собственных шагов.
Виктор ПЕЛЕВИН
ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ САРАЯ НОМЕР XII
Вначале было слово, и даже, наверное, не одно - но он ничего об этом
не знал. В своей нулевой точке он находил пахнущие свежей смолой доски,
которые лежали штабелем на мокрой траве и впитывали своими гранями солнце,
находил гвозди в фанерном ящике, молотки, пилы и прочее - представляя все
это, он замечал, что скорей домысливает картину, чем видит ее. Слабое
чувство себя появилось позже - когда внутри уже стояли велосипеды, а всю
правую сторону заняли полки в три яруса. По-настоящему он был тогда еще не
Номером XII, а просто новой конфигурацией штабеля досок, но именно эти
времена оставили в нем самый чистый и запомнившийся отпечаток: вокруг
лежал необъяснимый мир, а он, казалось, в своем движении по нему
остановился на какое-то время здесь, в этом месте.
Место, правда, было не из лучших - задворки пятиэтажки, возле
огородов и помойки, - но стоило ли расстраиваться? Ведь не всю жизнь он
здесь проведет. Задумайся он об этом, пришлось бы, конечно, ответить, что
именно всю жизнь он здесь и проведет, как это вообще свойственно сараям, -
но прелесть самого начала жизни заключается как раз в отсутствии таких
размышлений: он просто стоял себе под солнцем, наслаждаясь ветром, летящим
в щели, если тот дул от леса, или впадая в легкую депрессию, если ветер
дул со стороны помойки; депрессия проходила, как только ветер менялся, не
оставляя на его неоформившейся душе никаких следов.
Однажды к нему приблизился голый по пояс мужчина в красных
тренировочных штанах; в руках он держал кисть и здоровенную жестянку
краски. Этот мужчина, которого сарай уже научился узнавать, отличался от
всех остальных людей тем, что имел доступ внутрь, к велосипедам и полкам.
Остановясь у стены, он обмакнул кисть в жестянку и провел по доскам
ярко-багровую черту. Через час весь сарай багровел, как дым, в свое время
восходивший, по некоторым сведениям, кругами к небу; это стало первой
реальной вехой в его памяти - до нее на всем лежал налет потусторонности и
счастья.
В ночь после окраски, получив черную римскую цифру - имя (на соседних
сараях стояли обычные цифры), он просыхал, подставив луне покрытую толем
крышу.
"Где я, - думал он, - кто я?"
Сверху было темное небо, потом - он, а внизу стояли новенькие
велосипеды; на них сквозь щель падал луч от лампы во дворе, и звонки на их
рулях блестели загадочней звезд. Сверху на стене висел пластмассовый
обруч, и Номер XII самыми тонкими из своих досок осознавал его как символ
вечной загадки мироздания, представленной - это было так чудесно - и в его
душе. На полках с правой стороны лежала всякая ерунда, придававшая
разнообразие и неповторимость его внутреннему миру. На нитке, протянутой
от стены к стене, сохли душица и укроп, напоминая о чем-то таком, чего с
сараями просто не бывает, - тем не менее они именно напоминали, и ему
иногда мерещилось, что когда-то он был не сараем, а дачей, или, по меньшей
мере, гаражом.
Он ощутил себя и понял, что то, что ощущало, - то есть он сам -
складывалось из множества меньших индивидуальностей: из неземных личностей
машин для преодоления пространства, пахнувших резиной и сталью; из
мистической интроспекции замкнутого на себе обруча; из писка душ
разбросанной по полкам мелочи вроде гвоздей и гаек и из другого. В каждом
из этих существований было бесконечно много оттенков, но все-таки любому
соответствовало что-то главное для него - какое-то решающее чувство, и все
они, сливаясь, образовывали новое единство, огороженное в пространстве
свежевыкрашенными досками, но не ограниченное ничем; это и был он, Номер
XII, и над ним в небе сквозь туман и тучи неслась полностью равноправная
луна... С тех пор по-настоящему и началась его жизнь.
Скоро Номер XII понял, что больше всего ему нравится ощущение,
источником или проводником которого были велосипеды. Иногда, в жаркий
летний день, когда все вокруг стихало, он тайно отождествлял себя то со
складной "Камой", то со "Спутником", и испытывал два разных вида полного
счастья.
В этом состоянии ничего не стоило оказаться километров за пятьдесят
от своего настоящего местонахождения и катить, например, по безлюдному
мосту над каналом в бетонных берегах или по сиреневой обочине нагретого
шоссе, сворачивать в тоннели, образованные разросшимися вокруг узкой
грунтовой дорожки кустами, чтобы, попетляв по ним, выехать уже на другую
дорогу, ведущую к лесу, через лес, а потом упирающуюся в оранжевые полосы
над горизонтом; можно было, наверное, ехать по ней до самого конца жизни,
но этого не хотелось, потому что счастье приносила именно эта возможность.
Можно было оказаться в городе, в каком-нибудь дворе, где из трещин
асфальта росли какие-то длинные стебли, и провести там весь вечер -
вообще, можно было почти все.
Когда он захотел поделиться некоторыми из своих переживаний с
оккультно ориентированным гаражом, стоящим рядом, он услышал в ответ, что
высшее счастье на самом деле только одно и заключается оно в экстатическом
единении с архетипом гаража - как тут было рассказать собеседнику о двух
разных видах совершенного счастья, одно из которых было складным, а другое
зато имело три скорости.
- Что, и я тоже должен стараться почувствовать себя гаражом? -
спросил он как-то.
- Другого пути нет, - отвечал гараж, - тебе это, конечно, вряд ли
удастся до конца, но у тебя все же больше шансов, чем у конуры или
табачного киоска.
- А если мне нравится чувствовать себя велосипедом? - высказал Номер
XII свое сокровенное.
- Ну что же, чувствуй - запретить не могу. Чувства низшего порядка
для некоторых - предел, и ничего с этим не поделаешь, - сказал гараж.
- А чего это у тебя мелом на боку написано? - переменил тему Номер
XII.
- Не твое дело, говно фанерное, - ответил гараж с неожиданной злобой.
Номер XII заговорил об этом, понятно, от обиды - кому не обидно,
когда его чувства называют низшими? После этого случая ни о каком общении
с гаражом не могло быть и речи, да Номер XII и не жалел. Однажды утром
гараж снесли, и Номер XII остался в одиночестве.
Правда, с левой стороны к нему подходили два других сарая, но он
старался даже не думать о них. Не из-за того, что они были несколько
другой конструкции и окрашены в тусклый неопределенный цвет - с этим можно
было бы смириться. Дело было в другом: рядом, на первом этаже пятиэтажки,
где жили хозяева Номера XII, находился большой овощной магазин, и эти
сараи служили для него подсобными помещениями. В них хранилась морковка,
картошка, свекла, огурцы, но определяющим все главное относительно Номера
13 и Номера 14 была, конечно, капуста в двух накрытых полиэтиленом
огромных бочках: Номер XII часто видел их стянутые стальными обручами
глубоководные тела, выкатывающиеся на ребре во двор в окружении свиты
испитых рабочих. Тогда ему становилось страшно, и он вспоминал одно из
высказываний покойного гаража, по которому он временами скучал: "От
некоторых вещей в жизни надо попросту как можно скорее отвернуться", -
вспоминал и сразу следовал ему. Темная труднопонимаемая жизнь соседей, их
тухлые испарения и тупая жизнеспособность угрожали Номеру XII, потому что
само существование этих приземистых построек отрицало все остальное и
каждой каплей рассола в бочках заявляло, что Номер XII в этой вселенной
совершенно не нужен; во всяком случае, так он расшифровывал исходившие от
них волны осознания мира.
Но день кончался, свет мерк, Номер XII становился велосипедом,
несущимся по пустынной автостраде, и вспоминать о дневных ужасах было
просто смешно.
Была середина лета, когда звякнул замок, откинулась скоба запора и
внутрь Номера XII вошли двое - хозяин и какая-то женщина. Она очень не
понравилась Номеру XII, потому что непонятным образом напомнила ему все
то, чего он не переносил. Не то чтобы от женщины пахло капустой и поэтому
она производила такое впечатление - скорее наоборот, запах капусты
содержал сведения об этой женщине; она как бы овеществляла собой идею
квашения и воплощала ту угнетающую волю, которой Номера 13 и 14 были
обязаны своим настоящим.
Номер XII задумался, а люди между тем говорили:
- Ну что, полки снять - и хорошо, хорошо...
- Сарай - первый сорт, - отзывался хозяин, выкатывая наружу
велосипеды, - не протекает, ничего. А цвет-то какой!
Выкатив велосипеды и прислонив их к стене, он начал беспорядочно
собирать с полок все, что там лежало. Тогда Номеру XII стало не по себе.
Конечно, и раньше велосипеды часто исчезали на какой-то срок, и он
умел закрывать возникавшую пустоту своей памятью - потом, когда велосипеды
ставили на место, он удивлялся несовершенству созданных ею образов по
сравнению с действительной красотой велосипедов, запросто излучаемой ими в
пространство, - так вот, пропав, велосипеды всегда возвращались, и эти
недолгие расставания с главным в собственной душе сообщали жизни Номера
XII прелесть непредсказуемости завтрашнего дня; но сейчас все было
по-другому. Велосипеды забирали навсегда.
Он понял это по полному и бесцеремонному опустошению, которое
производил в нем носитель красных штанов - такое было впервые. Женщина в
белом халате давно уже ушла куда-то, а хозяин все копался, сгребая
инструменты в сумку, снимая со стен жестянки и старые клееные камеры.
Потом почти к двери подъехал грузовик, и оба велосипеда вслед за набитыми
до отказа сумками покорно нырнули в его разверстый брезентовый зад.
Номер XII был пуст, а его дверь открыта настежь.
Но, несмотря ни на что, он продолжал быть самим собой. В нем
продолжали жить души всего того, чего его лишила жизнь: и хоть они стали
подобны теням, они по-прежнему сливались вместе, чтобы образовать его,
Номера XII; вот только для сохранения индивидуальности требовалась вся
сила воли, которую он мог собрать.
Утром он заметил в себе перемену - его не интересовал больше
окружающий мир, а все, что его занимало, находилось в прошлом, перемещаясь
кругами по памяти. Он знал, как это объяснить: хозяин, уезжая, забыл
обруч, оставшийся единственной реальной частью его нынешней призрачной
души, - и поэтому Номер XII теперь сильно напоминал себе замкнутую
окружность. Но у него не было сил как-то к этому отнестись и подумать:
хорошо ли это? Плохо ли? Все заливала и обесцвечивала тоска. Так прошел
месяц.
Однажды появились рабочие, вошли в беззащитно раскрытую дверь и за
несколько минут выломали полки. Не успел Номер XII прочувствовать свое
новое состояние, как волна ужаса обдала его, показав, кстати, сколько в
нем еще оставалось жизненной силы, нужной, чтобы испытывать страх.
По двору к нему катили бочку. Именно к нему. Даже на самом дне
ностальгии, когда ему казалось, что ничего хуже случившегося с ним не
может и присниться, он не думал о такой возможности.
Бочка была страшной. Она была огромной и выпуклой, она была очень
старой, и ее бока, пропитанные чем-то чудовищным, издавали вонь такого
спектра, что даже привычные к изнанке жизни работяги, катившие ее на
ребре, отворачивались и матерились. При этом Номер XII видел нечто
незаметное рабочим: в бочке холодело внимание и она мокрым подобием глаза
воспринимала мир. Как ее вкатывали внутрь и крутили на полу, ставя в самый
центр, потерявший сознание Номер XII не видел.
Страдание увечит. Прошло два дня, и к Номеру XII стали понемногу
возвращаться мысли и чувства. Теперь он был другим, и все в нем было
по-другому. В самом центре его души, там, где когда-то покоились омытые
ветром рамы, теперь пульсировала живая смерть, с
...Поділитися у соцмережах
