Жанр: Электронное издание
Pelevin05
...с перекладиной для хвоста. Распинать,
конечно, мы никого не собираемся, не люди. Здесь имеется в виду символическое искупление
лисьих грехов, главный из которых - неведение.
- И как сверхоборотень искупит лисьи грехи?
- Он передаст лисам Священную Книгу Оборотня.
- Что это за книга?
- Как считается, в ней будет раскрыта главная тайна оборотней. Каждый оборотень,
который ее прочитает, сумеет пять раз понять эту тайну.
- А как эта книга будет называться?
- Я не знаю. И никто не знает. Говорят, что ее названием будет магическое
заклинание-пента-грамматон, уничтожающее все препятствия. Но это просто легенды. У
понятия "сверхоборотень" есть истинный смысл, который не имеет никакого отношения ко
всем этим байкам.
Я ждала вопроса об этом истинном смысле, но он спросил о другом:
- Как так - сумеет понять тайну пять раз? Если ты что-то понял, зачем тебе понимать
это еще четыре раза? Ведь ты уже в курсе.
- Совсем наоборот. В большинстве случаев, если ты что-то понял, ты уже никогда не
сумеешь понять этого снова, именно потому, что ты все как бы уже знаешь. А в истине нет
ничего такого, что можно понять раз и навсегда. Поскольку мы видим ее не глазами, а умом, мы
говорим "я понимаю". Но когда мы думаем, что мы ее поняли, мы ее уже потеряли. Чтобы
обладать истиной, надо ее постоянно видеть - или, другими словами, понимать вновь и вновь,
секунда за секундой, непрерывно. Очень мало кто на это способен.
- Да, - сказал он, - понимаю.
- Но это не значит, что ты будешь понимать это через два дня. У тебя останутся мертвые
корки слов, а ты будешь думать, что в них по-прежнему что-то завернуто. Так считают все
люди. Они всерьез верят, что у них есть духовные сокровища и священные тексты.
- Что же, по-твоему, слова не могут отражать истину?
Я отрицательно покачала головой.
- Дважды два четыре, - сказал он. - Это ведь истина?
- Не обязательно.
- Почему?
- Ну вот, например, у тебя два яйца и две ноздри. Дважды два. А четырех я здесь не
вижу.
- А если сложить?
- А как ты собираешься складывать ноздри с яйцами? Оставь это людям.
Он задумался. Потом спросил:
- А когда должен прийти сверхоборотень?
- Сверхоборотень приходит каждый раз, когда ты видишь истину.
- А что есть истина? Я промолчала.
- Что? - повторил он. Я молчала.
- А?
Я закатила глаза. Мне ужасно идет эта гримаска.
- Я тебя спрашиваю, рыжая.
- Неужели не понятно? Молчание и есть ответ.
- А словами можно? Чтоб понятно было?
- Там нечего понимать, - ответила я, - Когда тебе задают вопрос "что есть истина?",
ты можешь только одним способом ответить на него так, чтобы не солгать. Внутри себя ты
должен увидеть истину. А внешне ты должен сохранять молчание.
- А ты видишь внутри себя эту истину? - спросил он.
Я промолчала.
- Хорошо, спрошу по-другому. Когда ты видишь внутри себя истину, что именно ты
видишь?
- Ничего, - сказала я.
- Ничего? И это истина? Я промолчала.
- Если там ничего нет, почему мы тогда вообще говорим про истину?
- Ты путаешь причину и следствие. Мы говорим про истину не потому, что там что-то
есть. Наоборот - мы думаем, что там должно что-то быть, поскольку существует слово
"истина".
- Вот именно. Ведь слово существует. Почему?
- Да потому. Распутать все катушки со словами не хватит вечности. Вопросов и ответов
можно придумать бесконечно много - слова можно приставлять друг к другу так и сяк, и
каждый раз к ним будет прилипать какой-то смысл. Толку-то. Вот у воробья вообще ни к кому
нет вопросов. Но я не думаю, что он дальше от истины, чем Лакан или Фуко.
Я подумала, что он может не знать, кто такие Лакан и Фуко. Хотя у них вроде был этот
курс контр-промывания мозгов... Но все равно, говорить следовало проще.
- Короче, именно из-за слов люди и оказались в полной жопе. А вместе с ними мы,
оборотни. Потому что хоть мы и оборотни, говорим-то мы на их языке.
- Но ведь есть причина, по которой слова существуют, - сказал он. - Если люди
оказались в полной жопе, надо ведь понять почему.
- Находясь в жопе, ты можешь сделать две вещи. Во-первых - постараться понять,
почему ты в ней находишься. Во-вторых - вылезти оттуда. Ошибка отдельных людей и целых
народов в том, что они думают, будто эти два действия как-то связаны между собой. А это не
так. И вылезти из жопы гораздо проще, чем понять, почему ты в ней находишься.
- Почему?
- Вылезти из жопы надо всего один раз, и после этого про нее можно забыть. А чтобы
понять, почему ты в ней находишься, нужна вся жизнь. Которую ты в ней и проведешь.
Некоторое время мы молчали, глядя в темноту. Потом он спросил:
- И все-таки. Зачем людям язык, если из-за него одни беды?
- Во-первых, чтобы врать. Во-вторых, чтобы ранить друг друга шипами ядовитых слов.
В-третьих, чтобы рассуждать о том, чего нет.
- А о том, что есть? Я подняла палец.
- Чего? - спросил он. - Чего ты мне фингер делаешь?
- Это не фингер. Это палец. О том, что есть, рассуждать не надо. Оно и так перед
глазами. На него достаточно просто указать пальцем.
Больше в тот вечер мы не говорили, но я знала, что первые семена упали в почву.
Оставалось ждать следующего случая.
*
Если наш способ заниматься любовью кажется кому-то извращенным ("хвостоблудие",
сказал же, а? захочешь - не забудешь), то я советую внимательнее приглядеться к тому, что
делают друг с другом люди. Сначала они моют свои тела, удаляют с них волоски, опрыскивают
себя жидкостями, уничтожающими их естественный запах (помню, это особенно возмущало
графа Толстого) - и все для того, чтобы ненадолго стать fuckable . А после акта любви вновь
погружаются в унизительные подробности личной гигиены.
Мало того, люди стыдятся своих тел или недовольны ими: мужчины качают бицепсы,
женщины изо всех сил худеют и ставят себе силиконовые протезы. Пластические хирурги даже
придумали болезнь: "микромастия", это когда груди меньше двух арбузов. А мужчинам стали
удлинять половой член и продавать специальные таблетки, чтобы он потом работал. Без рынка
болезней не было бы и рынка лекарств - это та самая тайна Гиппократа, которую клянутся не
выдавать врачи.
Человеческое любовное влечение - крайне нестойкое чувство. Его может убить глупая
фраза, дурной запах, неверно наложенный макияж, случайная судорога кишечника, что угодно.
Причем произойти это может мгновенно, и ни у кого из людей нет над этим власти. Больше
того, как и во всем человеческом, в этом влечении скрыт бездонный абсурд, трагикомическая
пропасть, которую ум преодолевает с такой легкостью лишь потому, что не знает о ее
существовании.
Эту пропасть лучше всего на моей памяти описал один красный командир осенью 1919
года - после того, как я угостила его грибами-хохотушками, которые нарвала прямо возле
колес его бронепоезда. Он выразился так: "Чего-то я перестал понимать, почему это из-за того,
что мне нравится красивое и одухотворенное лицо девушки, я должен е...ть ее мокрую
волосатую п...у!" Сказано грубо и по-мужицки, но суть схвачена точно. Кстати, перед тем как
навсегда убежать в поле, он высказал еще одну интересную мысль: "Если вдуматься, женская
привлекательность зависит не столько от прически или освещения, сколько от моих яиц".
Но люди все равно занимаются сексом - правда, в последние годы в основном через
резиновый мешочек, чтобы ничего не нарушало их одиночества. Этот и без того сомнительный
спорт стал похож на скоростной спуск: риск для жизни примерно такой же, только следить надо
не за поворотами трассы, а за тем, чтобы не соскочил лыжный костюм. Человек, который
предается этому занятию, смешон мне в качестве моралиста, и не ему судить, где извращение, а
где нет.
Влечение оборотней друг к другу не так зависит от переменчивой внешней
привлекательности. Но и она, конечно, играет роль. Я догадывалась, что случившееся с
Александром скажется на наших интимных отношениях. Но я не думала, что травма будет
такой глубокой. Александр был по-прежнему нежен со мной, но только до определенной
границы: там, где эта нежность раньше перетекала в близость, теперь словно протянули
колючую проволоку. Видимо, он думал, что в своем новом облике уже не представляет для
меня интереса. Отчасти он был прав - я не могла сказать, что эта черная собачка вызывает во
мне те же чувства, что и могучий северный волк, от одного вида которого у меня
перехватывало дыхание. Собачка была очень милой, да. Но не более. Она могла рассчитывать
на мою симпатию. Но не на страсть.
Только это не играло никакой роли. Мы отказались от вульгарного секса по-человечьи
еще тогда, когда поняли, как далеко в сказку нас могут унести переплетенные хвосты. Поэтому
его метаморфоза была не более серьезным препятствием для нашей страсти, чем, допустим,
черное нижнее белье, которое он стал бы надевать вместо серого. Но он, кажется, не понимал
этого, думая, что я отождествляю его с физическим вместилищем. Или, может быть, шок от
случившегося и иррациональное чувство вины были в нем так сильны, что он просто запретил
себе думать о наслаждении - ведь мужчины, с хвостом и без, психологически куда уязвимее
нас, несмотря на всю свою внешнюю брутальность.
Я не проявляла инициативы. Но не потому, что он стал мне неприятен. Принято, чтобы
первый шаг делал мужчина, и я инстинктивно следовала этому правилу. Возможно, думала я, у
него мрачное настроение, и ему нужно время прийти в себя. Но по одному заданному мне
вопросу я догадалась наконец о его проблемах.
- Ты тут рассказывала про философа Беркли, - сказал он как-то. - Который считал, что
все существует исключительно в качестве восприятия.
- Было такое, - согласилась я.
Я действительно пыталась объяснить ему это и, кажется, добилась некоторого успеха.
- Выходит секс и мастурбация - одно и то же? Я оторопела.
- Почему?
- Раз все существует только в качестве восприятия, значит, заниматься любовью с
настоящей девушкой - это то же самое, что воображать себе эту девушку.
- Не совсем. Беркли говорил, что объекты существуют в восприятии Бога. Мысль о
красивой девушке - это просто твоя мысль. А красивая девушка - это мысль Бога.
- И то и другое - мысли. Почему заниматься любовью с мыслью Бога - хорошо, а со
своей собственной мыслью - плохо?
- А это уже категорический императив Канта.
- Я смотрю, у тебя все схвачено, - пробормотал он недовольно и пошел в лес.
После этого разговора я поняла, что надо срочно прийти ему на помощь. Следовало
сделать это, не задев его самолюбия.
Когда он вернулся с прогулки по лесу и лег на циновку в углу моей комнатки, я сказала:
- Слушай, я тут диски перебирала, которые с собой успела взять. Оказывается, у нас
кино есть, которого ты не видел.
- А на чем мы его будем смотреть? - спросил он.
- На моем ноутбуке. Экран маленький, зато качество хорошее. Сядем поближе.
Он некоторое время молчал. Потом спросил:
- А какое кино?
- "Любовное настроение", Вонг Карвай. Стилизация под Гонконг шестидесятых.
- И про что там?
- Прямо про нас, - сказала я. - Там двое живут в соседних комнатах. И постепенно
проникаются нежностью друг к другу.
- Шутишь?
Я взяла коробку от DVD и прочла вслух короткую аннотацию:
"Су и Чоу снимают в доме соседние комнаты. Их супруги все время в отъезде. Чоу узнает
сумочку Су, подаренную ей мужем. У его жены такая же. А Су узнает галстук Чоу, подаренный
ему женой. У ее мужа такой же. Без слов понятно, что их супруги изменяют им друг с другом.
Что делать? Может быть, просто погрузиться в сладкую музыку любовного настроения?"
- Я что-то ничего не понял, - сказал он. - Ну ладно, давай погрузимся...
Я поставила ноутбук на пол и вставила диск в дисковод.
Первые минут двадцать или около того он молча смотрел фильм, не проявляя никакой
реакции. Я знала это кино наизусть, поэтому смотрела не столько на экран, сколько - краем
глаза - на него. Он выглядел расслабленным и спокойным. Улучив минуту, я подвинулась к
нему поближе, запустила лапу ему в шерсть и повернула его на бок, так, чтобы он лег хвостом
ко мне. Не отрываясь от экрана, он тихо зарычал, но не сказал ничего.
Ничего себе фразочка - "тихо зарычал, но не сказал ничего". Но так и было. Стараясь не
спугнуть его, я спустила джинсы, высвободила хвост, и...
Ах, какой это был вечер! Мы никогда не ныряли в бездну так глубоко. Раньше во время
любовной галлюцинации я сохраняла память о том, где я и что происходит. А сейчас
переживания были такими, что в некоторые моменты я совершенно переставала понимать, кто я
на самом деле - гонконгская женщина с русским именем Су или русская лиса с китайским
именем А Хули. Несколько раз я испытала самый настоящий ужас, как если бы купила билет на
слишком крутые американские горки.
Причина была в Александре - теперь от него исходила такая мощная гипнотическая
волна, что противостоять ей я не могла. Хоть ненадолго, но я становилась жертвой наваждения
сама и проваливалась в иллюзию без остатка. Один раз он легонько куснул меня за мочку уха и
сказал:
- Не кричи.
Я и не заметила, что кричала... Словом, это был полный улет. Теперь я понимала, что
переживают наши клиенты каждый раз, когда мы пускаем хвост в дело. Действительно, у
людей имелись причины относиться к нам настороженно. С другой стороны, если бы я знала,
какие запредельные ощущения мы им дарим, я брала бы минимум втрое больше.
Когда все кончилось, я осталась лежать на циновке рядом с ним, постепенно приходя в
себя. Я словно отлежала все тело - следовало дождаться, пока восстановится кровоток.
Наконец я почувствовала, что могу говорить. Он к этому времени уже стал человеком.
- Тебе понравилось? - спросила я.
- Ничего. Хорошая оперативная работа. Я хотел сказать, операторская. И режиссер тоже
не дурак.
- Нет, я не про фильм.
- А про что тогда? - спросил он и поднял бровь.
Я поняла, что он в хорошем настроении.
- Про это, Саша, про это.
- Если про это, то очень песня понравилась. Давай еще разик поставим?
- Какая именно песня?
- Пацан Лос Диас. Я наморщила лоб.
- Чего?
- Ну гам слова такие, - сказал он чуть смущенно. - Там, конечно, что-то другое,
просто звучит похоже.
- Пацан? Где там? А, поняла. "Y asi pasan los dias у yo desesperando..." Это по-испански:
"И так проходят дни, и я в отчаянии..."
- Да?
- А ты, наверно, думал, "мальчик хочет в Тамбов", часть вторая? Типа не попал пацан в
Тамбов, пока был молодой, состарился и поет теперь о своей грусти.
- Все б тебе издеваться, - сказал он миролюбиво. - Так поставим? Или, может, лучше
все кино по новой?
На следующий день мы посмотрели фильм еще раз, потом еще и еще. И каждый раз этот
вихрь так же сладостно опустошал душу, как в самом начале. Мы долго отдыхали, лежа рядом.
Мы не говорили - говорить было не о чем, да и не оставалось сил.
Мне нравилось класть на него ступни, когда он сворачивался в черный бублик, - для
вида он иногда рычал, но я знала, что ему это так же приятно, как и мне. С какой нежностью я
вспоминаю сейчас эти дни! Прекрасно, когда два существа находят способ принести друг другу
счастье и радость. И каким ханжой надо быть, чтобы осуждать их за то, что они чем-то не
похожи на других!
Сколько их было, этих блаженных мгновений отдыха, когда мы лежали на циновке, не в
силах пошевелиться? Думаю, в сумме они дают вечность. Каждый раз время исчезало, и
приходилось дожидаться, пока оно раскрутится до своей обычной скорости. До чего мудро
устроена жизнь, думала я с ленивым удовлетворением, слушая, как поет нашу любимую песню
Nat King Cole. Был такой большой, серый, грубый. Собирался солнце сожрать. И сожрал бы,
наверное. А теперь лежит у моих ног мирная черная собачка, спокойная и тихая, и просит над
ней не подтрунивать. Вот оно, облагораживающее влияние хранительницы очага. Отсюда и
пошли цивилизация и культура. А ведь я даже не предполагала, что могу оказаться в этой роли.
Ах, милый Саша, думала я, ты никогда про это не говоришь. А я не решаюсь спросить...
Но ты ведь не жалеешь о своей прошлой жизни - одинокой, неустроенной и волчьей? Ведь со
мной тебе лучше, чем одному - правда, милый?
А?
... Y tu, tu contestando:
Quizas, quizas, quizas...
*
Я часто задумывалась, что это за собака, которая отстоит от волка так же далеко, как волк
от лисы. Мифологических параллелей было множество, но сама я никогда не встречала такой
странной разновидности оборотня. Этот иссиня-черный пес казался безобидным существом, но
я нутром чуяла грозную тайну, которая в нем крылась. Все выяснилось случайно.
День начался с легкой ссоры. Мы выбрались в лес погулять, уселись на поваленное
дерево, и я решила развлечь его, исполнив старинную китайскую песню на стихи Ли Бо "Луна
над горной заставой". Я спела ее очень даже неплохо, только, пожалуй, слишком высоким
голосом - в древнем Китае это особенно ценилось. Но мое мастерство расшиблось о
кросс-культурный барьер - когда я кончила петь, он покачал головой и пробормотал:
- И как я, русский офицер, дошел до такой жизни?
Я так обиделась, что даже покраснела.
- Да ладно тебе, какой ты русский офицер? Так, бригадир мокрушников.
- Мы невиновных не убиваем, - сказал он сухо.
- А пушкиниста Говнищера кто на смерть послал? Думаешь, не знает никто?
- Какого пушкиниста Говнищера?
- Или как его звали... Ну этого, который еще за сигарету минет делал...
- Слушай, у тебя, по-моему, что-то с психикой. То у тебя рыбья голова медведем
работает, то какой-то Говнищер гибнет, а я во всем виноват.
- Я просто хотела сказать, что рыльце у тебя в пушку, и я в курсе. Только я тебя и с этим
пушком люблю.
- Вот оттого у меня все проблемы, - сказал он тихо, - что ты меня любишь.
Я не поверила своим ушам.
- Что? Ну-ка повтори!
- Шучу, шучу, - торопливо сказал он. - Ты все время шутишь, ну и я пошутил.
Самое ужасное, что его слова были чистой правдой. И мы оба это понимали.
Установилось тяжелое молчание.
- А Говнищера мы не на смерть посылали, а на подвиг, - сказал он через минуту. - И
память его марать не надо.
Правильно, надо было сменить тему.
- То есть что, он знал? - спросила я.
- Какой-то частью сознания наверняка.
- Значит, упрекнуть себя не в чем? Александр пожал плечами.
- Во-первых, - сказал он, - у нас заявление есть, которое он в сумасшедшем доме
написал: "Хочу увидеть Лондон и умереть", дата и подпись. А во-вторых, нас по гуманитарным
аспектам эксперт консультировал. Сказал, что все нормально.
- Это Павел Иванович? - догадалась я. Александр кивнул.
- А как он вообще стал на вас работать? Я имею в виду, Павел Иванович?
- Ему показалось важным, чтобы мы узнали о его покаянии. Странно, конечно, но зачем
отталкивать человека. Особенно если искренне покаялся. Нам ведь всегда нужна информация
- ну там по культуре, чтоб знать, кто с нами, а кто нет. Консультации опять же. Так и
прижился... Ладно, замнем. Бог с ним, с этим Говнищером. Если, конечно, не врут имамы.
После этого мы не обменялись ни единым словом до самого вечера - я дулась на него, а
он на меня: сказано с обеих сторон было достаточно. Вечером, когда молчание надоело, он
начал спрашивать у меня подсказки для кроссворда.
Он в тот вечер был в человеческом теле, и от этого в комнате делалось особенно уютно. Я
лежала на циновке под лампой и читала очередную книгу Стивена Хаукинга - "Теория Всего"
(не больше и не меньше). Вопросы Александра отвлекали меня от чтения, но я терпеливо
отвечала на них. Некоторые веселили меня даже больше, чем книга.
- А как правильно пишется - "ги-е-некологи-ческая" или "гинекологическая"?
- Гинекологическая.
- Тьфу ты. Тогда все сходится. А я думал, там "е" после "и".
- Это потому, что ты подсознательно считаешь женщин гиенами.
- Неправда, - сказал он и вдруг засмеялся. - Надо же...
- Что там еще?
- Гинекологическая стоматология.
- Что - "гинекологическая стоматология"?
- Два слова в кроссворде стоят в линию. "Гинекологический" и "стоматология". Если
вместе прочитать, смешно.
- Это тебе от необразованности смешно, - сказала я. - А такая культурологическая
концепция существует на самом деле. Есть американская писательница Камилл Палья. У нее...
То есть не у нее. Скажем так, она оперирует понятием "vagina dentata". Зубастая вагина - это
символ бесформенного всепожирающего хаоса, противостоящего аполлоническому мужскому
началу, для которого характерно стремление к четкой оформленности.
- Я знаю, - сказал он.
- Откуда?
- Читал. Причем много раз.
- У Камилл Палья? - спросила я с недоверием.
- Да нет.
- А где?
- В Академии ФСБ.
- Контрпромывание мозгов? - Нет.
- Где же именно?. - не отставала я.
- В стенгазете, - сказал он неохотно. - Там был раздел "улыбки разных широт". А в
нем такая шутка: "Что страшней атомной войны? Пизда с зубами".
Чего-то подобного я и ожидала.
- А почему много раз?
- А ее три года не меняли, стенгазету.
- Да, - сказала я. - Ясная картина. Видимо, моя интонация его задела.
- Что ты меня все время необразованностью попрекаешь, - сказал он раздраженно. -
Ты, конечно, про все эти дискурсы больше знаешь. Только я ведь тоже не дурак. Просто мои
знания относятся к другой области, практической. И поэтому, кстати, они гораздо ценнее
твоих. - Как посмотреть.
- А как ни смотри. Допустим, я бы эту Камилл Палья наизусть выучил. И что бы я потом
с ней делал?
- Это зависит от твоих наклонностей, воображения.
- Ты можешь мне привести хоть один пример того, как чтение Камилл Палья помогло
кому-нибудь в реальной жизни?
Я задумалась.
- Могу.
- Ну?
- У меня был один клиент-спирит. Он эту Камилл Палья читал во время спиритических
сеансов духу поэта Игоря Северянина. А Игорь Северянин ему отвечал через блюдце, что ему
очень нравится, и он сам о чем-то подобном всегда догадывался, только не мог
сформулировать. Даже стихи надиктовывал. "Наша встреча, vagina dentata, лишь однажды, в
цвету. До и после нее жизнь солдата одиноко веду..."
- Ну вот, - сказал он, - а я эту жизнь одинокого солдата нормально вел и без твоей
гинекологической стоматологии. И помог родине.
- А она тебе отплатила. Как обычно.
- За это не мне должно быть стыдно.
- За это никому не будет стыдно. Ты что, не понял еще, где живешь?
- Не понял, - сказал он. - И не буду понимать. Тот мир, где я живу, я создаю сам. Тем,
что я в нем делаю.
- Ух ты, какой Павлик Морозов. Если б тебя твои мусора сейчас слышали - наверно,
дали б тебе еще один орден. Значит, это место ты нам создал?
- Скорее уж ты. Я опомнилась.
- Да, извини. Ты прав. Извини, пожалуйста.
- Ничего, - сказал он и углубился в кроссворд. Мне стало стыдно. Я подошла, села
рядом и обняла его.
- Ну что мы с тобой ссоримся, Саш. Давай, может, повоем?
- Не сейчас, - сказал он, - ночью, как луна выйдет.
Я так и осталась сидеть рядом с ним, обняв его за плечи. Он молчал. Через минуту или две
я почувствовала, что его тело еле заметно вздрагивает.
Он плакал. Раньше я такого не видела.
- Что случилось? - спросила я ласково. - Кто моего мальчика обидел?
- Никто, - сказал он. - Это я так. Из-за твоей Камилл Палья, у которой там зубы.
- А тебе-то чего из-за нее рыдать?
- А того, - сказал он, - что у нее там зубы, а у меня теперь там когти.
- Где?
- Там, - сказал он. - Когда превращаюсь. Как пятая лапа. Все не решался тебе сказать.
Только теперь все стало понятно - и его новая замкнутость, и та аура иррациональной
жути, которая окружала его, когда он становился собакой. Да, все встало на свои места.
Бедный, как он, должно быть, страдал, подумала я. Прежде всего надо было дать ему
почувствовать, что он дорог мне и такой - если он не видел этого сам.
- Глупый, - сказала я. - Да ну и что? Пусть у тебя там хоть кактус вырастет. Лишь бы
хвостик был целый.
- Тебе это правда не важно? - спросил он.
- Конечно, милый.
- И тебе хватает... Ну, так, как мы делаем?
- Более чем.
- Честно?
- Ну, раз уж ты про это заговорил, я бы хотела, чтобы мы менялись. Чтобы иногда ты
был Су, а я Чоу. А то Су все время я.
- Нет, извини, еще и пидора из меня делать не надо. Хватит с меня и этих когтей...
- Как знаешь, - сказала я, - я же и не требую. Ты спросил, я сказала.
- Мы с тобой откровенно сейчас говорим? Я кивнула.
- Скажи, а почему ты мне за весь Гонконг ни разу минет не сделала? Потому что я на
самом деле черная собака?
Я сосчитала про себя до десяти. То, что я терпеть не могла слова "минет", было, в конце
концов, не его проблемой, а моей - и обижаться не следовало.
- Так ты считаешь, что ты на самом деле черная собака? - спросила я.
- Нет, - сказал он, - это черная собака считает, что на самом деле я - это она.
- И поэтому ты теперь так редко бываешь человеком?
Он кивнул.
- Да мне и не хочется. Ведь у меня здесь ничего не осталось, кроме тебя. Все теперь
там... И не у меня, а у нее. То есть у него... Правильно ты про слова говорила, от них одна
путаница в голове. Так как насчет минета?
Я опять сосчитала до десяти, но все-таки не выдержала;
- Можно тебя попросить не употреблять при мне этого слова?
Он пожал плечами и криво улыбнулся.
- Теперь уже и слова употреблять нельзя. Только тебе можно, да? Что-то ты меня совсем
притесняешь, рыжая.
Я вздохнула. Все-таки по большому счету все мужики одинаковы, и нужно им от нас
только одно. И еще хорошо, если нужно, сказал один из моих внутренних голосов.
- Ладно, включай кино. Только не с начала, а с третьего трека...
Как всегда, после безумного и бесстыдного гонконгского рандеву мы долго отдыхали. Я
глядела в потолок, на щербатый бетон, казавшийся в резком электрическом свете поверхностью
древнего небесного тела. Он лежал рядом. Лапочка, думала я, какой он трогательный в любви.
Для него ведь все это такое новое. Если сравнивать со мной, конечно. Надо только следить,
чтобы случайно не назвать его лапочкой вслух, а то не так поймет, обидится. Да, не повезло
парню с этими когтями. А я ведь слышала про собаку с пятой лапой... Только вот что именно?
Забыла.
- Эй, - позвал он. - Ты как?
- Нормально, - ответила я. - Тебе понравилось?
Он поглядел на меня.
- Честно?
- Честно.
- Это просто пиздец. Я так и села.
- Слушай, я вспомни
...Закладка в соц.сетях
