Жанр: Электронное издание
Pelevin05
...упика, в котором я провела последние пять веков. Но, к своему позору, вначале
я подумала совсем не о духовной практике.
Стыдно признаться, но первая мысль была о сексе. Я вспомнила жесткий серый хвост
Александра и поняла, как вывести наши любовные переживания на новую орбиту. Все было
просто. Механизм воздействия на сознание, которым пользовались лисы и волки, совпадал в
главном - различалась только интенсивность внушения и его объект. Я, так сказать, угощала
своего клиента шампанским, и ему становилось весело. А Александр сам глотал бутылку водки,
после чего всем вокруг становилось страшно. Но действующая субстанция, алкоголь, была той
же самой.
Так вот, объединив наши возможности, мы могли наделать из шампанского с водкой
массу самых разнообразных коктейлей. Ведь секс - не просто стыковка известных частей тела.
Это еще и энергетический союз между двумя существами, совместный трип. Если мы научимся
складывать наши гипнотические векторы для того, чтобы вместе нырять в любовную иллюзию,
думала я, мы устроим себе такой вокзал для двоих, где каждая шпала будет на вес золота.
Была только одна сложность. Вначале нам следовало договориться о том, что мы хотим
увидеть. Причем не просто на словах - слова были ненадежной опорой. Основываясь только
на них, мы могли очень по-разному представить себе конечный маршрут путешествия.
Требовалось готовое изображение, которое стало бы отправной точкой нашей визуализации.
Например, картина...
Я попыталась представить себе подходящее классическое полотно. Как назло, ничего
интересного не приходило в голову - вспомнился только шедевр раннего Пикассо "Старый
еврей и мальчик". Много лет назад я закладывала открыткой с репродукцией этой картины
"Психопатологию обыденной жизни" Фрейда, которую никак не могла осилить, и с тех пор две
печальных темных фигуры запомнились мне во всех подробностях.
Нет, картины не годились. Они не давали представления о том, как выглядит объект в
трехмере. Гораздо лучше подходило видео. У Александра такой большой телевизор, подумала
я. Должна же от него быть хоть какая-то польза?
*
Есть сорт турецкой жвачки с картинками-вкладками, на которых изображены влюбленные
пары в разных смешных ситуациях. Подписаны такие рисунки "Love is...", и раньше я часто
видела их наклеенными на стены в лифтах и кинотеатрах. Если бы мне надо было нарисовать
свою версию этого комикса, там были бы волк и лиса со сплетенными хвостами, сидящие перед
телевизором.
Технология чуда оказалась проще, чем я предполагала. Достаточно было соединить наши
гипнотические органы, устроившись в любой позе, которая позволяла это сделать.
Соприкасаться должны были только хвосты: надо было следить за происходящим на экране, и
более тесное соседство мешало.
Ритуал выработался у нас на удивление быстро. Обычно он ложился на бок, свешивая
ноги на ковер, а я садилась рядом. Мы включали фильм, и я ласкала его до тех пор, пока не
начиналась трансформация. Тогда я закидывала ноги на его мохнатый бок, мы соединяли наши
антенны, а дальше начиналось нечто безумное, чего никогда не понять бесхвостому существу.
Интенсивность переживания бывала такой, что мне приходилось применять специальную
технику, чтобы успокоиться и остыть - я отводила глаза от экрана и читала про себя мантру из
"Сутры Сердца", прохладную и глубокую, как колодец: в этих слогах санскрита можно было
без следа растворить любую душевную суету. Мне нравилось смотреть, как соединяются наши
хвосты - рыжий и серый. Словно кто-то поджег трухлявое полено, и его охватил сноп
веселого искристого огня... Я, впрочем, не делилась этим сравнением с Александром.
Но если техническая сторона дела оказалась элементарной, то выбор маршрута для наших
прогулок каждый раз сопровождался спорами. Наши вкусы не то что различались, они
относились к разным вселенным. В его случае вообще сложно было говорить о вкусе в смысле
четкой системы эстетических ориентиров. Ему, как восьмикласснику, нравилось все
героически-сентиментальное, и он часами заставлял меня смотреть самурайские драмы,
вестерны и то, чего я совершенно терпеть не могла - японские мультфильмы про роботов. А
затем мы воплощали в мечту побочные любовные линии, которые требовались режиссерам
всей этой видеомакулатуры для того, чтобы между убийствами и драками был хоть какой-то
перерыв. Впрочем, поначалу это было интересно. Но только поначалу.
Как профессионалу со стажем, мне быстро наскучили стандартные любовные quickies - я
навеяла человечеству больше снов на эту тему, чем человечество сняло о себе порнофильмов.
Мне нравилось бродить по terra incognita современной сексуальности, исследовать ее
пограничные области, ойкумену общественной морали и нравственности. А он не был к этому
готов, и, хоть никто в мире не мог стать свидетелем нашей совместной галлюцинации, его
всегда останавливал внутренний часовой.
На мои призывы отправиться в какое-нибудь необычное путешествие он отвечал
смущенным отказом или, наоборот, предлагал что-нибудь немыслимое для меня. Например,
превратиться в пару мультяшных трансформеров, обнаруживающих интерес друг к другу на
крыше токийского небоскреба... Жуть. А когда я хотела стать немецким майором из
"Касабланки", чтобы взять его, пока он будет негром-пианистом, поющим "It's summertime and
the living is easy" , он приходил в такой ужас, словно я побуждала его продать родину.
Это могло бы стать еще одной интересной темой для доктора Шпенглера: большинство
русских мужчин гомофобы из-за того, что в русском уме очень сильны метастазы
криминального кодекса чести. Любой серьезный человек, чем бы он ни занимался,
подсознательно примеривается к нарам и старается, чтобы в его послужном списке не было
заметных нарушений тюремных табу, за которые придется расплачиваться задом. Поэтому
жизнь русского мачо похожа на перманентный спиритический сеанс: пока тело купается в
роскоши, душа мотает срок на зоне.
Я, кстати сказать, знаю, почему дело обстоит именно так, и могла бы написать об этом
толстую умную - книгу. Ее мысль была бы такой: Россия общинная страна, и разрушение
крестьянской общины привело к тому, что источником народной морали стала община
уголовная. Распонятки заняли место, где жил Бог - или, правильнее сказать, Бог сам стал
одним из "понятиев": пацан сказал, пацан ответил, как подытожил дискурс неизвестный мастер
криминального тату. А когда был демонтирован последний протез религии, советский
"внутренний партком", камертоном русской души окончательно стала гитарка, настроенная на
блатные аккорды.
Но как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось. Кругом с
арбузами телеги, и нет порядочных людей - все в точности так, как предвидел Лермонтов.
Интересно, что "с арбузами телеги" в современном русском означает "миллиардные иски", о
которых я не так давно писала сестре в Таиланд. Арбузы есть, а порядочных людей нет, одни
гэбэшные вертухаи да журналисты-спинтрии, специализирующиеся на пропаганде
либеральных ценностей...
Ой. Специально не буду зачеркивать последнее предложение, пусть читатель полюбуется.
Вот он, лисий ум. Ведь мы, оборотни, - естественные либералы, примерно как душа -
природная христианка. И что я пишу? Нет, что я пишу! Ужас. Хотя бы ясно, откуда все это
взялось. Про журналистов-спинтриев - набралась у гэбэшных вертухаев. А про гэбэшных
вертухаев - набралась у журнали-стов-спинтриев. Ничего не поделаешь: если лиса слышала
какое-то суждение, она обязательно его выскажет от первого лица. А как быть? Своих мнений
по этим вопросам у нас нет (еще чего не хватало), а жить среди людей надо. Вот и отбиваешь
мячики. Нет, хорошо все-таки, что мне не нужно писать книгу о России. Какой из меня
Солженицын в Ясной Поляне? Жить не по лжи. LG . Но я опять отвлеклась.
Я редко обсуждала с Александром природу его гомофобии (он не любил говорить об
этом), но была уверена, что корень надо искать в уголовных катакомбах русского сознания.
Гомофобия доходила у него до того, что он отвергал все, хоть немного отливающее голубым.
Причем эта голубизна мерещилась ему в самых неожиданных местах: например, он рчитал, что
стихотворение Бунина "Петух на церковном кресте" посвящено тяжелому положению геев в
царской России. Когда он сказал про это, мне представился шансонье на колокольне,
пытающийся пением выкупить свое очко у пьяного крестного хода ("поет о том, что мы живем,
что мы умрем, что день за днем...").
- Почему ты так не любишь геев? - спросила я.
- Потому что они идут против природы.
- Но ведь природа их и создала. Как же они идут против природы?
- А так, - сказал он. - Дети спрятаны в сексе, как семечки в арбузе. А голубые - это
те, кто борется за право есть арбуз без семечек.
- С кем берется?
- С арбузом. Всем остальным давно по барабану. Но арбуз не может существовать без
семечек. Поэтому я и говорю, что они идут против природы. Разве нет?
- У меня был один знакомый арбуз, - . ответила я, - который считал, что размножение
арбузов зависит от их способности внушить человеку мысль, будто глотать их косточки
полезно. Но арбузы преувеличивают свои гипнотические способности. На самом деле
размножение арбузов происходит по причине процесса, о котором арбузы не имеют понятия,
потому что не могут стать его свидетелями. Ибо там, где кончается арбуз, этот процесс только
начинается.
- Чего-то ты опять такое завернула, рыжая, что я не пойму, - сказал он недовольно. -
Короче, давай без этих пидорских фокусов.
Особенно Александр не любил Лукино Висконти. Предложение поставить что-нибудь из
этого режиссера (которого я считаю одним из величайших мастеров двадцатого века) каждый
раз казалось ему личным оскорблением. У меня сохранился фрагмент одного нашего спора.
Если все остальные диалоги в моих записках воспроизведены по памяти, то этот - с
абсолютной точностью: разговор случайно записался на диктофон. Я привожу его потому, что
мне хочется еще раз услышать голос Александра - пока буду печатать, наслушаюсь.
АС: "Смерть в Венеции"? Ну ты утомила, рыжая. Что я тебе, пидор?
АХ: Давай тогда "Семейный портрет в интерьере"?
АС: Нет. Давай Такеши Китано. Затоичи наказывает гейшу-убийцу... А потом
гейша-убийца наказывает Затоичи.
АХ: Не хочу. Давай лучше еще раз "Унесенных ветром".
АС: Да ну. Там лестница длинная.
АХ: Какая лестница?
АС: По которой тебя в спальню тащить надо. А ты ее вдобавок раз в пять длиннее
делаешь. Я прошлый раз взмок весь. Серьезно. Хотя вроде с дивана и не вставали.
АХ: Должны же меня иногда носить на руках... Ладно, в этот раз будет короткая
лестница. Давай?
АС: Давай лучше... Хочется чего-нибудь со стрельбой.
АХ: Тогда давай "Малхоланд Драйв"! Там стреляют. Ну пожалуйста!
АС: Опять ты за свое. Не буду, сколько раз тебе говорить. Найди себе пидора на бульваре
и с ним вместе смотри.
АХ: При чем тут это? Там лесбиянки.
АС: Какая разница?
(Дальше в записи пауза, во время которой слышится шуршание и постукивание. Я роюсь
среди рассыпанных на полу кассет.)
АХ: Слушай, а вот по Кингу есть кино. "Dream-catcher". Смотрел?
АС: Нет.
АХ: Давай попробуем. Будем не людьми, а пришельцами,
АС: А какие там пришельцы?
АХ: У них вертикальный зубастый рот во все тело и глаза по бокам. Представляешь,
какой может быть поцелуй с кровью? Он же куннилингус. Я думаю, они так и размножаются.
АС: Дорогая, мне чернухи на работе хватает. Давай что-нибудь более романтическое.
АХ: Романтическое... Романтическое... Вот есть "Матрица-2". Хочешь трахнуть Киану
Ривза?
АС: Не очень.
АХ: Тогда давай я трахну.
АС: Отказать. А третья "Матрица" есть?
АХ: Есть.
АС: Там интересный вариант может быть с этими машинами.
АХ: Какими?
АС: Ну, там такие человекоподобные роботы, в которых сидят люди. Они от этих черных
осьминогов отстреливаются. Вот представь, поймал такой робот черного осьминога, и...
АХ: Слушай, тебе что, двенадцать лет?
АС: Тогда проехали "Матрицу".
(Опять какое-то шуршание. Кажется, я перехожу к залежам компакт-дисков.)
АХ: А "Властелин Колец"?
АС: Ты опять чего-нибудь жуткое выдумаешь.
АХ: Ну уж под хоббита не лягу, это точно. Чего ты так всего боишься? Думаешь, на
работе узнают? Моральный облик?
АС: Почему боюсь? Просто не хочу.
АХ: Слушай, тут есть на английском фильмы. Интересная подборка.
АС: Чего там?
АХ: "Midnight Dancers"... "Sex Life in LA"...
AC: He надо.
AX: "Versace Murder"?
AC: Нет.
AX: Почему?
AC: Потому.
AX: А знаешь, как геи в Майами говорят вместо "vice versa"? "Vice Versace" . Сколько
здесь темных змеящихся смыслов...
АС: Сначала один другого пидарасит, а потом меняются. Вот и все змеящиеся смыслы.
АХ: Так я ставлю?
АС: Я тебе сказал уже. Езжай к памятнику Героям Плевны или там в "Дары моря", найди
себе пе-дика и резвись.
АХ: Слушай, ну нельзя же быть таким обскурантом. Я сама читала, даже в дикой природе
есть гомосексуальные животные. Овцы. Обезьяны.
АС: Насчет обезьян, по-моему, аргумент вообще не в пользу голубых.
АХ: Да, хорошо тебя подковали. Не перекуешь. Что это у тебя за кассета в руках?
АС: "Ромео и Джульетта".
(Слышно, как я презрительно фыркаю.)
АХ: Выкинь ее в мусор.
АС: А давай еще разик посмотрим?
АХ: Ну сколько можно.
АС: Самый последний. Давай, а? Ты прямо вылитая Джульетта в этой маечке.
АХ: Что с тобой поделаешь, Ромео. Давай. Только с одним условием.
АС: С каким?
АХ: Потом будет "Малхоланд Драйв".
АС: Р-р-р!
АХ: Милый, ты что? Ты уже?
АС: Р-р-р!
АХ: Сейчас, сейчас. Ставлю. Я этот фильм наизусть скоро выучу. Две равно уважаемых
свиньи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять
кровопролитья...
АС:У-у-у!
АХ: Это не о тебе, волчина. Расслабься. Это Шекспир. Кстати, насчет свиньи. Я не помню,
говорила я тебе или нет. Свинья не может смотреть в небо, у нее шея так устроена.
Представляешь, какая метафора? Просто не может, и все. Она даже не знает, наверное, что оно
есть...
*
Любовь и трагедия идут рука об руку. Про это писали Гомер и Еврипид, Стендаль и Оскар
Уайльд. А теперь вот моя очередь.
Пока я не узнала на собственном опыте, что такое любовь, я считала ее неким
специфическим наслаждением, которое бесхвостые обезьяны способны получать от общения
друг с другом дополнительно к сексу. Это представление сложилось у меня от множества
описаний, которые я встречала в стихах и книгах. Откуда мне было знать, что писатели вовсе не
изображают любовь такой, какова она на деле, а конструируют словесные симулякры, которые
будут выигрышней всего смотреться на бумаге? Я считала себя профессионалом в любви,
поскольку много столетий внушала ее другим. Но одно дело пилотировать летящий на
Хиросиму "Б-29", а совсем другое - глядеть на него с центральной площади этого города.
Любовь оказалась совсем не тем, что про нее пишут. Она была ближе к смешному, чем к
серьезному - но это не значило, что от нее можно было отмахнуться. Она не походила на
опьянение (самое ходкое сравнение в литературе) - но еще меньше напоминала трезвость. Мое
восприятие мира не изменилось: Александр вовсе не казался мне волшебным принцем на
черном "Майбахе". Я видела все его жуткие стороны, но они, как ни странно, лишь прибавляли
ему очарования в моих глазах. Мой рассудок примирился даже с его дикими политическими
взглядами и стал находить в них какую-то суровую северную самобытность.
В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному.
Она сделала мое сердце легким и пустым, как воздушный шар. Я не понимала, что со мной
происходит. Но не потому, что поглупела - просто в происходящем нечего было понимать.
Могут сказать, что такая любовь неглубока. А по-моему, то, в чем есть глубина - уже не
любовь, это расчет или шизофрения.
Сама я не берусь сказать, что такое любовь - наверно, ее и Бога можно определить
только по апофазе, через то, чем они не являются. Но апофаза тоже будет ошибкой, потому что
они являются всем. А писатели, которые пишут о любви, жулики, и первый из них - Лев
Толстой с дубиной "Крейцеровой сонаты" в руках. Впрочем, Толстого я уважаю.
Откуда мне было знать, что наше романтическое приключение окажется для Александра
роковым? Оскар Уайльд сказал: "Yet each man kills the thing he loves..." Этот писатель жил в
эпоху примитивного антропоцентризма, отсюда и слово "man" (да и сексизм тогда тоже сходил
с рук, особенно геям). Но в остальном он попал в точку. Я погубила зверя, the Thing. Красавица
убила чудовище. И орудием убийства оказалась сама любовь.
Я помню, как начался тот день. Проснувшись, я долго лежала на спине, поднимаясь из
глубин очень хорошего сна, которого никак не могла вспомнить. Я знала, что в таких случаях
надо лежать не шевелясь и не открывая глаз, в той самой позе, в которой просыпаешься, и тогда
сон может всплыть в памяти. Так и случилось - прошло около минуты, и я вспомнила.
Мне снился фантастический сад, залитый солнцем и полный птичьего щебета. Вдали
виднелась полоса белого песка и море. Передо мной была отвесная скала, а в ней пещера,
закрытая каменной плитой, Мне следовало сдвинуть эту плиту, но она была тяжелой, и я никак
не могла этого сделать. Собравшись с силами, я уперлась ногами в землю, напрягла все мышцы
и толкнула ее. Плита отвалилась в сторону, и открылась черная дыра входа. Оттуда потянуло
сыростью и застарелым смрадом. А затем из темноты навстречу солнечному дню пошли
курочки - одна, другая, третья... Я сбилась со счета, так много их оказалось. Они все шли и
шли к свету и счастью, и ничто теперь не могло им помешать - они поняли, где выход. Я
увидела среди них ту, свою - коричневую с белым пятном, и помахала ей лапой (во сне вместо
рук у меня были лапы, как во время супрафизического сдвига). Она даже не посмотрела на
меня, просто пробежала мимо. Но мне совсем не было обидно.
Какой удивительный сон, подумала я и открыла глаза.
На стене дрожало пятнышко солнечного света. Это было мое виртуальное место под
солнцем, доставшееся мне безо всякой борьбы - его давало маленькое зеркальце, которое
отбрасывало на стену падавший сверху луч. Я подумала об Александре и вспомнила о нашей
любви. Она была так же несомненна, как этот подрагивающий желтый зайчик на стене. Сегодня
между нами должно было произойти что-то немыслимое, что-то по-настоящему чудесное. Еще
не обдумав, что я ему скажу, я потянулась за телефоном.
- Алло, - сказал он.
- Здравствуй. Я хочу тебя видеть.
- Приезжай, - сказал он. - Но у нас мало времени. Вечером я вылетаю на север. Есть
всего часа три.
- Мне хватит, - сказала я.
Такси везло меня медленно, светофоры не переключались целую вечность, и на каждом
перекрестке мне казалось, что еще несколько секунд ожидания, и мое сердце выскочит из
груди.
Когда я вышла из лифта, он снял с лица повязку и втянул носом воздух.
- Я, наверно, никогда не привыкну к тому, как ты пахнешь. Вроде бы я это помню. И все
равно каждый раз оказывается, что в моей памяти хранится совсем другое. Надо будет выдрать
у тебя несколько волосков из хвоста.
- Зачем? - спросила я.
- Ну... Буду носить их в медальоне на груди, - сказал он. - Иногда доставать и
нюхать. Как средневековый рыцарь.
Я улыбнулась - его представления о средневековых рыцарях были явно почерпнуты из
анекдотов. Возможно, что именно поэтому они были довольно похожи на правду. Конечно,
рыцари носили в медальонах волосы не из хвоста - кто ж им даст, - но в целом картина была
достоверной.
Я заметила возле дивана незнакомый предмет - торшер в виде огромной рюмки от
мартини. Это был утыканный лампочками конус, поднятый на высокой тонкой ножке.
- Какая красотища. Откуда это?
- Подарок оленеводов, - сказал он.
- Оленеводов? - удивилась я.
- Точнее, руководства оленеводов. Смешные пацаны из Нью-Йорка. Хороший, да? Как
глаз стрекозы.
Мне до такой степени захотелось броситься на него и сжать в объятиях, что я еле
удержалась на месте. Я боялась - стоит мне сделать к нему еще шаг, и между нами ударит
сноп искр. Видимо, он тоже что-то почувствовал.
- Ты сегодня какая-то странная. Случайно ничего не глотала? Или не нюхала?
- Боишься? - спросила я, глядя на него исподлобья.
- Ха, - сказал он. - Видал я вещи пострашнее.
Я медленно пошла вокруг него. Он ухмыльнулся и двинулся в противоположную сторону
по той же окружности, не отводя от меня взгляда - словно мы были парой фехтовальщиков из
"Ани-матрицы", которую он так любил смотреть, зацепившись за меня своим лохматым серым
крюком (вот, кстати, где было настоящее подключение - не то что на экране). Потом мы
одновременно остановились. Я шагнула к нему, положила руки на его погоны, притянула к себе
и первый раз за время нашей связи поцеловала его в губы - так, как делают люди.
Раньше я никогда так не целовалась. Я имею в виду физически, с помощью рта. Это было
странное ощущение - мокрое, теплое, с легким стуком зубов о зубы. Я вложила в свой первый
поцелуй всю свою любовь. А в следующую секунду с ним началась трансформация.
Сначала все выглядело в точности как обычно - хвост выдвинулся (даже скорее
вывалился) из позвоночника, изогнулся, и между ним и головой Александра натянулась
невидимая энергетическая нить. Обычно после этого он за несколько мгновений становился
волком. Но сейчас что-то разладилось. Он судорожно дернулся и упал на спину, будто его
хвост вдруг стал таким тяжелым, что повалил его. Потом он быстро и страшно задрыгал руками
и ногами (так бывает с людьми, получившими черепную травму) и за несколько секунд
превратился в черную, совершенно уличную, даже какую-то бес-призорно-помоечную -
собаку.
Да, собаку. Она была размером с овчарку, но явно относилась к дворнягам. Ее
неблагородные пропорции выдавали смесь множества разных кровей, а глаза были умными,
ясно-злыми и почти человечьими, как у бродячих псов, ночующих у дверей метро вместе с
бомжами. И еще эта собака была иссиня-черного, даже фиолетово-черного цвета, точь-в-точь
как борода Аслана Удоева.
То ли из-за цвета, то ли из-за острых напряженных ушей, словно ловивших далекий звук,
в этом псе чудилась чертовщина: приходили мысли о воронье над виселицей, о чем-то
демоническом... Я понимаю - когда существо вроде меня говорит: "приходили мысли о
чем-то демоническом", это звучит странно, но что же делать, если так оно и было. Но самым
жутким был то ли примерещившийся, то ли действительно донесшийся сразу со всех сторон
стон ужаса - как будто застонала сама земля.
Я так перепугалась, что завизжала. Он отскочил от меня, повернулся к зеркалу, увидел,
дернулся и заскулил. Только тут я пришла в себя. К этому моменту я уже понимала - с ним
случилось что-то страшное, какая-то катастрофа, и я была тому виной. Катастрофу вызвал мой
поцелуй, та электрическая цепь любви, которую я замкнула, впившись своими губами в его рот.
Я присела рядом и обняла его за шею. Но он вырвался, а когда я попыталась его удержать,
укусил меня за руку. Не так чтобы очень сильно, но в двух местах показалась кровь. Я ойкнула
и отскочила. Он бросился к двери в другую комнату, ударил в нее лапами и исчез за ней.
Весь следующий час он не выходил. Я понимала, что он хочет остаться наедине с собой, и
не нарушала его одиночества. Мне было страшно - я боялась, что вот-вот услышу выстрел
(один раз он уже обещал застрелиться по совершенно пустяковому поводу). Но вместо
выстрела я услышала музыку. Он поставил "I Follow the Sun". Послушав песню один раз, он
завел ее снова. Потом еще раз. Потом еще. Видимо, его душе нужен был кислород.
Я так и осталась сидеть на ковре перед диваном. Как только я немного успокоилась, мне в
голову стали приходить объяснения того, что произошло. Первым делом я вспомнила
покойного лорда Крикета с его лекцией про змеиную силу, опускающуюся по хвосту.
Естественно, услышав слово "сверхоборотень", я сочла все его построения бредом, гирляндой
зловонных пузырей в болоте профанического эзотеризма. Но один аспект случившегося придал
словам лорда некоторый вес.
Перед превращением Александр упал на пол. Так, будто его дернули за хвост. Или как
будто хвост стал невероятно тяжелым. В любом случае, произошло что-то необычное,
заставшее его врасплох - и это было связано с его органом внушения. А лорд Крикет говорил,
что переход от волка к тому, что он назвал "сверхоборотнем", происходит, когда кундалини
спускается к самому концу хвоста. Кроме того...
Это было самое неприятное. Кроме того, он говорил про необходимую для этого
"инвольтацию тьмы", духовное воздействие "старшей демонической сущности..."
Little me?
Трудно было в это поверить. С другой стороны, в словах покойного лорда вполне мог
содержаться случайный осколок истины, подобранный этим Алистером Кроули. Мало ли в
мире происходит тайных собраний и мистических ритуалов - не все же, в конце концов,
полное шарлатанство. Несомненным было одно - я сыграла в случившемся роковую роль.
Видимо, я стала катализатором какой-то неясной алхимической реакции. Как говорил Харуки
Мураками, исходящая от женщины сила невелика, но может всколыхнуть сердце мужчины...
Самым страшным было понимание необратимости случившегося - такие вещи
оборотень видит безошибочно. Я чувствовала, что Александр никогда не станет таким как
прежде. И я не просто строила предположения, я знала это хвостом. Как будто я уронила
драгоценную вазу, которая разлетелась на тысячи осколков - и теперь ее было уже не склеить.
Собравшись с духом, я подошла к двери, за которой он исчез, и открыла ее.
Я никогда не входила сюда раньше. За дверью оказалась совсем маленькая комнатка,
подобие гардеробной, в которой были столик, кресло и полукругом огибающий стены шкаф. На
столе лежал маленький цифровой магнитофон. Он в очередной раз играл песню Shocking Blue,
обещая преследовать солнце до самого конца времен.
Александр был неузнаваем. Он успел переодеться - теперь на нем была не форма
генерала, а темно-серый пиджак и черная водолазка. Я никогда раньше не видела его в таком
наряде. Но самое главное, что-то неуловимое произошло с его ли цом - глаза словно стали
б
...Закладка в соц.сетях
