Жанр: Электронное издание
Pelevin05
...ла. Но что делать. Такая у лис судьба.
И не только у лис. Она такая же и у нашей младшей сестренки, человеческой женщины.
Но только бесчувственный и тупой самец-шовинист может попрекнуть ее этим. Ведь женщина
вовсе не создана из ребра Адама, это переписчик напутал от жары. Женщина создана из раны,
через которую у Адама его вынимали. Все женщины это знают, но признались вслух на моей
памяти только две - Марина Цветаева ("от друзей - тебе, подноготную тайну Евы от древа -
вот: я не более чем животное, кем-то раненное в живот") да императрица Цы Си, которую
невероятно раздражала собственная принадлежность к слабому полу (ее высказывание я не
привожу, так как оно, во-первых, непристойно, а во-вторых, крайне идиоматично и не
поддается переводу). А ребро Адаму отдали, и он с тех пор все пытается засунуть его назад в
рану - в надежде, что все заживет и срастется. Дудки. Эта рана не заживет никогда.
Насчет лезвия и стены граф де Шермандуа подметил очень хорошо, образно. Мы, лисы,
действительно делаем нечто подобное - нащупываем тайные струны человека, а потом, когда
они найдены, норовим сыграть на них "Полет Валькирий", от которого рушится все здание
личности. Впрочем, теперь это не так страшно. Здание современной личности больше похоже
на землянку - рушиться в ней нечему, и усилий для ее завоевания прилагать почти не надо.
Но зато и завоевание ничтожно - чувства нынешних моргателей глазами неглубоки, и
органчики их душ играют только собачий вальс. Вызываешь в таком человеке самый мощный
ураган, который он способен вместить, а урагана хватает только на то, чтобы принести тебе
несколько мятых стодолларовых бумажек. И еще надо следить, чтобы они не были
разрисованы, порваны или, упаси бог, выпущены до восьмидесятого года. Вот так.
*
Александр позвонил через два дня, как обещал. Я взяла трубку еще во сне, совершенно не
сомневаясь, что это он.
- Алло.
- Ада, - сказал он, - ты?
- Ада?
Я точно помнила, что так не называла себя никогда.
- Я буду называть тебя Ада, - сказал он. - Это ведь можно считать уменьшительным
от Адель?
В имени могло крыться два полярных смысла - "ад А" и "А да". Это волновало.
Удивительнее всего, что раньше такое никогда не приходило мне в голову.
- Хорошо, - сказала я, - называй, если хочешь.
Лучше переходить с "вы" на "ты" незаметно, не заостряя на этом внимания, так как в
разных культурах ритуалы сильно отличаются, а все их запомнить невозможно. Я
сформулировала это правило около полутора тысяч лет назад, и оно ни разу меня не подводило.
- Я хочу тебя видеть, - сказал он.
- Когда?
- Прямо сейчас.
- Э...
- Тебя ждет моя машина.
- Где?
- У трибун.
- У трибун? А как ты узнал, где я...
- Это несложно, - усмехнулся он. - Михалыч тебя довезет.
В дверь громко постучали.
- Вот, - сказал Александр в трубке, - это он. Жду тебя, мой цветок.
Он повесил трубку. Мой цветок, подумала я, надо же. Считает меня растением. В дверь
опять постучали, на этот раз настойчивее. Такая предупредительность граничила с наглостью.
- Адель, - позвал из-за двери знакомый голос. - Ты тут? Я по прибору вижу, что тут.
Эй!
Он постучал еще раз.
- У тебя тут знак висит "не влезай, убьет". Может, ты влезла, и тебя убило? Ты живая?
Отзовись! А то я дверь сломаю!
Идиот, подумала я, сейчас же народ сбежится. Хотя нет, еще слишком рано... Но все
равно лучше было не рисковать. Я подошла к двери и сказала:
- Владимир Михайлович, тише! Сейчас отопру, дайте только одеться.
- Жду.
Я быстро оделась и оглядела свое жилище - кажется, ничего компрометирующего на
виду не было. И как он только меня нашел? Следил, что ли?
- Открываю...
Михалыч вошел и несколько секунд моргал, привыкая к полутьме. Затем огляделся по
сторонам.
- Ты чего это, здесь живешь?
- Ну да.
- Что, в газовом вводе?
- Это не газовый ввод. Там просто табличка на входе, чтобы у людей вопросов не было.
- А что это вообще такое? - спросил он.
- В каком смысле?
- Ну, у каждого места есть свое предназначение. Что это за помещение?
- Я помещений не люблю, - сказала я. - Мне не нравится, когда меня помещают. Это
пустое место под трибунами. Сначала тут склад был. Потом все перегородили, за стенкой
сделали трансформаторную подстанцию, а про эту часть забыли. Ну, не просто так забыли.
Пришлось, конечно, постараться...
Я выразительно пошевелила в воздухе пальцами. Шевелить, конечно, надо было не
пальцами, а хвостом, но я не собиралась посвящать Михалыча во все подробности своей
трудной судьбы.
- Отопление-то хоть у тебя есть? - спросил он. - Ага, вон вижу, обогреватели. А где
туалет?
- Вам что, хочется?
- Нет, просто интересно.
- Надо по коридору пройти. Там еще и душ.
- Ты правда в этой конуре живешь?
- Почему конура? - сказала я. - По планировке больше мансарду напоминает, как у
адвоката или политтехнолога. Loft, это сейчас модно. Потолок здесь косой, потому что сверху
трибуны проходят. Романтично.
- А как же ты здесь без света?
- Вон под потолком стеклышко, видите? Это окно. Когда солнце встает, сюда падает
очень красивый луч. Вообще я и в темноте неплохо вижу.
Он еще раз оглядел мое жилище.
- В этих мешках твое барахлишко?
- Можно и так сказать.
- Велосипед тоже твой?
- Да, - сказала я. - Хороший велосипед, кстати - дисковые тормоза, вилка из
углепластика.
- Компьютер тоже из углепластика? - хмыкнул он.
- Будете смеяться, угадали. Это редкая модель "Vaio", их "Сони" только для Японии
делает. Самый легкий ноутбук в мире.
- Понятно. Поэтому на картонной коробке стоит, да? Вместо стола? Перед гостями не
стыдно?
Его тон стал меня задевать.
- Знаете, Владимир Михайлович, - ответила я, - если сказать честно, я даже не знаю, к
чему я испытываю большее равнодушие - к виду окружающих меня вещей или ко мнениям
окружающих меня граждан. И то и другое слишком быстро остается в прошлом, чтобы я, как
это говорят, парилась.
- В общем, бомжатник, - подвел он итог. - Участковый про эту хавиру знает?
- Хотите направить?
- Посмотрю на твое поведение. Ну, пошли.
До машины мы дошли молча, только Михалыч два раза выругался - первый раз, когда
надо было протиснуться через щель между двумя фанерными щитами, а второй - когда надо
было поднырнуть под перегородку.
- Пожалуйста, не материтесь, - попросила я.
- Я рукав порвал. Как ты здесь свой велосипед протаскиваешь?
- Запросто. Летом я его снаружи оставляю. Кто сюда полезет.
- Да, - сказал он, - это точно.
Машина стояла за воротами спорткомплекса. Значит, был шанс, что визит Михалыча
останется незамеченным. Хотя какая разница? Местные могут ничего не замечать еще сто лет,
но ведь Михалыч и его контора теперь все знают. Просто так они с меня не слезут. Придется
искать новое жилье, подумала я, в какой уже раз...
Когда мы отъехали от спорткомплекса, Михалыч вдруг протянул мне алую розу с длинной
ножкой. Я даже не поняла, откуда он ее вытащил, так это было неожиданно. Роза совсем
недавно раскрылась, на ней еще блестела роса.
- Спасибо, - сказала я, беря цветок. - Я тронута. Но сразу хочу сказать, что между
нами вряд ли...
- Это не от меня, - перебил он. - Шеф просил передать. Сказал, чтобы ты по дороге
подумала над смыслом.
- Хорошо, - сказала я, - подумаю. А по какому прибору вы меня видели?
Он сунул руку в карман пиджака и вынул маленький предмет вроде портсигара с
экранчиком, как у цифровой камеры. На портсигаре было несколько кнопок, но выглядел он в
целом невыразительно.
- Это пеленгатор.
- И что он ловит?
- Сигналы, - сказал Михалыч. - Дай свою сумку.
Я протянула ему свою сумочку. У следующего светофора он взял ее за ремешок, вывернул
его и показал мне маленький кружок темной фольги, размером меньше копейки. Он был совсем
тонким и держался на клейком слое. Я бы никогда его не заметила - или решила бы, что это
какой-то лейбл.
- И когда вы его мне прицепили?
- А когда мы в комнату шли шампанское пить, - сказал он и ухмыльнулся.
- Зачем? Ко мне такие серьезные вопросы?
- В общем, да, - сказал он. - Но теперь уже не у меня. Ничего, шеф тебя на чистую
воду выведет... И не таких разъясняли. Я ему, кстати, сказал, чем ты занимаешься.
Происходящее совсем перестало мне нравиться, но было уже поздно метаться: мы
приближались к знакомому дому. Проехав через двор, машина нырнула в металлические ворота
гаража, которые немедленно закрылись, отрезав нас от мира.
- Выходи, приехали.
Как только Михалыч вылез, я положила розу на его сиденье - ее длинный шипастый
стебель практически сливался с ним по цвету, и был хороший шанс, что Михалыч с размаху
усядется на него своим крепким задом.
- Сымай обувь, - сказал он, когда я вылезла следом.
- Меня чего, на расстрел ведут?
- Как выйдет, - хмыкнул он. - Вон тапочки у лифта.
Я огляделась. Круглая дыра в потолке, стальной шест, спиральная лестница - мы были в
памятном месте. Но теперь в гараже горел свет, и я заметила дверь лифта, на которую не
обратила внимания в прошлый раз. Перед ней на полу стояло несколько пар сменной обуви
разнообразного вида. Я выбрала синие тапочки с круглыми помпонами - у них был такой
трогательно-беззащитный вид, что обидеть надевшую их девушку мог только изверг.
Дверь лифта открылась, и Михалыч жестом пригласил меня внутрь. На панели были две
большие треугольные кнопки, соединявшиеся в ромб. Михалыч нажал на верхний треугольник,
и лифт мощным рывком оторвал нас от земли.
Когда через несколько секунд дверь открылась, меня ослепил падающий со всех сторон
свет. В лучах и радужных вихрях этого света стоял Александр. На нем был военный мундир и
марлевая маска, закрывавшая лицо.
- Здравствуй, Ада, - сказал он. - Добро пожаловать. Нет, Михалыч, извини - тебя не
приглашаю. Сегодня ты будешь лишним...
*
Я обратила внимание на пентхаус еще в свой первый визит. Только я не догадалась, что
это пентхаус - снизу он напоминал темную кнопку на конце огромного бетонного карандаша.
Его можно было принять за надстройку с моторами лифтов, какое-нибудь техническое
помещение или бойлерную. Но эти бирюзовые стены, оказывается, были прозрачными изнутри.
Не успела я это понять, как прямо на моих глазах они стали темнеть, пока не сделались
похожи на бутылочное стекло. Только что я щурилась от солнца, и вдруг за несколько секунд
вокруг меня сгустился целый дом, который до этого не был виден из-за солнечного света,
расшибающегося о множество зеркальных плоскостей.
Позже я узнала, что это было дорогой технической примочкой - прозрачность стен
менялась с помощью специальных жидкокристаллических пленок, которыми управляла
компьютерная система. Но тогда случившееся показалось мне чудом. А чудеса с давних пор
настраивают меня на ироничный, чтобы не сказать презрительный лад.
- Привет, Шурик, - сказала я. - Что за балаган? Нет денег на нормальные шторы?
Он опешил. Но через секунду пришел в себя и засмеялся.
- Шурик, - сказал он. - Мне это нравится. Ну да. Раз ты теперь Ада, я, наверное,
Шурик.
Его светло-серый двубортный китель с погонами генерал-лейтенанта и темно-синие
штаны с широкими красными лампасами выглядели немного театрально. Подойдя ко мне, он
снял с лица марлевую повязку, зажмурился и втянул носом воздух. Мне захотелось спросить,
почему он постоянно так делает, но я не решилась. Он открыл глаза, и его взгляд упал на мои
сережки.
- Как ты занятно придумала, - сказал он.
- Здорово, правда? Особенно красиво, что камни разные. Тебе нравится?
- Ничего. Михалыч передал тебе цветок?
- Да, - ответила я. - И сказал, чтобы я подумала над смыслом этого послания. Но я так
ничего не надумала. Может, ты мне сам скажешь?
Он почесал голову. Похоже, его смутил мой вопрос.
- Ты знаешь сказку про аленький цветочек?
- Какую именно? - спросила я.
- По-моему, есть только одна.
Он кивнул в сторону рабочего стола, на котором стояли компьютер-моноблок и
серебряная статуэтка. Рядом со статуэткой лежала книга, заложенная в нескольких местах. На
ее обложке краснела полустертая надпись "Русские сказки".
- Эту сказку записал Сергей Аксаков, - сказал он. - Со слов своей ключницы Пелагеи.
- А про что она?
- Про красавицу и зверя.
- А при чем тут цветочек?
- Из-за него все началось. Ты правда не знаешь этой сказки?
- Нет.
- Она длинная, но суть такая: красавица попросила отца привезти ей аленький цветочек.
Отец нашел его в далеком волшебном саду и сорвал. А сад сторожило страшное чудовище. Оно
поймало отца красавицы. И ей пришлось отправиться в плен к чудовищу, чтобы оно отпустило
отца. Чудовище было безобразным, но добрым. И она полюбила его, сначала за доброту, а
потом вообще. А когда они поцеловались, чары развеялись, и чудовище стало принцем.
- Ага, - сказала я. - Ты хоть понимаешь, о чем это?
- Конечно.
- Да? И о чем же?
- О том, что любовь побеждает все.
Я засмеялась. Все-таки он был забавный. Наверно, завалил нескольких быков, заказал
какого-нибудь банкира, а теперь с обычной человеческой самонадеянностью считает себя
чудовищем. И думает, что любовь его спасет.
Он взял меня под руку и повел к футуристическому дивану, стоявшему между двух рощиц
из карликовых деревьев-бонсай с крохотными беседками, мостиками и даже водопадами.
- Почему ты смеешься? - спросил он.
- Могу объяснить, - сказала я, садясь на диван и поджимая под себя ноги.
- Ну объясни.
Он сел на другой край дивана и закинул ногу за ногу. Я заметила вылезший из-под кителя
край кобуры.
- Это одна из тех сказок, которые отражают ужас и боль первого женского сексуального
опыта, - сказала я. - Таких историй много, а та, про которую ты рассказал - просто
классический пример. Это метафора того, как женщина открывает звериную суть мужчины и
осознает свою власть над этим зверем. А аленький цветочек, который срывает отец, -
настолько буквальный мотив дефлорации, дополненный к тому же темой инцеста, что мне
трудно поверить, будто эту сказку рассказала какая-то ключница. Ее скорее всего сочинил
венский аспирант прошлого века, чтобы проиллюстрировать дипломную работу. Придумал и
сказку, и ключницу Пелагею, и писателя Аксакова. Кто такая ключница? Женщина,
сжимающая в руке ключ... Даже не просто ключ, кольцо, на котором висят ключи. Надо ли
объяснять?
За то время, пока я говорила, он заметно помрачнел.
- Где ты этого набралась? - спросил он.
- Это трюизмы. Их все знают.
- И ты в них веришь?
- Во что?
- В то, что эта сказка не о том, как любовь побеждает все на свете, а о том, как
дефекация осознает свою власть над инцестом?
- Дефлорация, - поправила я.
- Не важно. Ты действительно так считаешь? Я задумалась.
- Я... Я никак не считаю. Просто таков современный дискурс сказок.
- И что, когда тебе дают аленький цветочек, ты из-за этого дискурса считаешь его
символом дефекации и инцеста?
- Ну зачем ты так, - ответила я чуть растерянно. - Когда мне дают аленький цветочек,
мне... Мне просто приятно.
- Слава богу, - сказал он. - А что касается современного дискурса, то его давно пора
забить осиновым колом назад в ту кокаиново-амфетаминовую задницу, которая его породила.
Такого энергичного обобщения я не ожидала.
- Почему?
- Чтобы он не поганил наш аленький цветочек.
- Так, - сказала я, - насчет кокаина я понимаю. Это ты о докторе Фрейде. Верно, был
за ним такой грешок. А при чем здесь амфетамины?
- Могу объяснить, - сказал он и поджал под себя ноги, пародируя мою позу.
- Ну объясни.
- Все эти французские попугаи, которые изобрели дискурс, сидят на амфетаминах.
Вечером жрут барбитураты, чтобы уснуть, а утро начинают с амфетаминов, чтобы продраться
сквозь барбитураты. А потом жрут амфетамины, чтобы успеть выработать как можно больше
дискурса перед тем, как начать жрать барбитураты, для того чтобы уснуть. Вот и весь дискурс.
Ты не знала?
- Откуда такие сведения?
- У нас в Академии ФСБ был курс о современной психоделической культуре.
Контрпромывание мозгов. Да, забыл сказать - все они к тому же педики. Это если ты
спросишь, при чем здесь задница.
Разговор шел не туда, куда надо, и пора было менять тему. А я предпочитаю делать это
резко.
- Александр, - сказала я, - ты мне объясни, чтобы я поняла, что здесь делаю. Ты меня
трахнуть хочешь или перевоспитать?
Он вздрогнул, словно я сказала что-то страшное, вскочил с дивана и стал ходить
взад-вперед мимо окна - вернее, не окна, а оставшегося прозрачным прямоугольника в стене.
- Пытаешься меня шокировать? - спросил он. - Зря ты. Я знаю, под твоим напускным
цинизмом скрывается чистая ранимая душа.
- Напускной цинизм? Это во мне?
- Даже не цинизм, - сказал он, останавливаясь. - Легкомыслие. Непонимание
серьезных вещей, с которыми ты играешь, как маленький ребенок с гранатой. Давай поговорим
откровенно, по делу.
- Ну давай.
- Вот ты говоришь - звериная суть мужчины, ужас первого соития... Ведь это такие
страшные, темные вещи. Мне самому, если хочешь знать, страшно бывает глядеть в эти
бездны...
"Мне самому". Нет, какой он все-таки был смешной.
- А ты рассуждаешь так, - продолжал он, - будто все это семечки. В тебе что, нет
страха перед звериным в мужчине? Перед мужским в звере?
- Ни капли, - сказала я. - Тебе же Михалыч сказал, кто я. Сказал?
Он кивнул.
- Ну вот. Если бы у меня были такие проблемы, я бы работать не смогла.
- Тебя не пугает близость чужого тела - огромного, безобразного, живущего по своим
законам?
- Я это просто обожаю, - сказала я и улыбнулась.
Он посмотрел на меня и недоверчиво покачал головой.
- Я имею в виду - физическая близость? В самом низменном смысле?
- За духовную у меня надбавка сто пятьдесят процентов. Сколько можно одно и то же
обсасывать? Ты что, каждый раз такой базар разводишь, перед тем как трахнуться?
Он наморщился.
- Только не надо со мной говорить как с бандитом. Это из-за кителя, да?
- Может быть. Попробуй его снять. И штаны тоже.
- Зачем ты так...
- Я тебе совсем не нравлюсь?
Я наклонила голову и обиженно поглядела на него исподлобья, чуть сощуренными
глазами, слегка выпятив губы. Я отрабатывала этот взгляд больше тысячи лет, и бесполезно его
описывать. Это моя фирменная провокация, бесстыдство с невинностью в одном бронебойном
флаконе, который прошивает клиента насквозь и потом еще добивает рикошетом.
Единственный известный мне способ защиты от такого взгляда - смотреть в другую сторону.
Александр смотрел на меня.
- Нравишься, - сказал он и нервно дернул головой. - Еще как.
Я поняла, что наступил критический момент. Когда клиент так дергает головой,
контрольные центры его мозга отказывают, и он может броситься на тебя в любую секунду.
- Мне надо в ванную, - сказала я, вставая. - Где у тебя ванная комната?
Он указал на круглую стену из синего полупрозрачного стекла. Двери там не было -
внутрь вел заворачивающийся улиткой проход.
- Я сейчас.
Только оказавшись внутри, я перевела дух.
За стеной было красиво. Золотые звезды на синем и отделанная перламутром ванна
напоминали о помпейских термах - возможно, художник-декоратор сознательно
процитировал этот мотив. Но вряд ли хозяин был в курсе.
Рискованно доводить клиента до такого градуса, подумала я, когда-нибудь это плохо
кончится. А может, Александр тоже чем-нибудь колется, как Михалыч? Или что-нибудь
глотает? Не зря же он все время так странно нюхает воздух...
Сняв джинсы, я положила их на пол, распушила хвост и посмотрела на себя в зеркало.
Моя гордость походила на японский веер, расписанный красной кистью. Это было красиво. А
на сине-звездном фоне смотрелось просто сказочно. Я была как никогда уверена в своих силах
- энергия просто переполняла меня, еще чуть-чуть, и с шерстинок моего хвоста полетели бы
маленькие шаровые молнии. Мне вспомнилось смешное русское выражение - "держать хвост
пистолетом", то есть не падать духом. Не знаю, откуда оно взялось, но без лисы там наверняка
не обошлось. Ну что, подумала я, ствол к бою...
Подойдя к выходу, я изготовилась к старту. Сделав несколько глубоких вдохов, я поймала
ту единственно верную секунду, когда все клеточки тела говорят тебе "сейчас!", и смерчем
вынеслась из ванной.
Дальше не было времени думать. Затормозив, я развернулась к мишени задом, крепко
уперлась в пол руками и ногами и выгнула хвост над головой. В одной из зеркальных
плоскостей мелькнуло мое отражение - я походила на грозного рыжего скорпиона,
изготовившегося к бою... Александр поднял на меня глаза, но раньше, чем он успел моргнуть,
мой хвост послал в самый центр его мозга свой выверенный, четкий, безупречно точный удар.
Он закрыл глаза ладонью, как от слепящего света. Затем опустил руку, и наши глаза
встретились. Происходило что-то не то. Моему хвосту никак не удавалось его нащупать - а он
стоял в нескольких шагах и глядел на меня с таким видом, будто не мог поверить, что на свете
бывает такая красота.
- Адель, - прошептал он, - душенька...
А дальше начался кошмар.
Пошатнувшись, он издал ужасный воющий звук и буквально вывалился наружу из
собственного тела - словно оно было бутоном, за несколько секунд раскрывшимся в жуткий
лохматый цветок. Как выяснилось, человек по имени Александр был просто рисунком на двери
в потустороннее. Теперь эта дверь распахнулась, и наружу вырвался тот, кто уже долгое время
следил за мной сквозь замочную скважину.
Передо мной стоял монстр, нечто среднее между человеком и волком, с оскаленной
пастью и пронзительными желтыми глазами. Сперва я подумала, что одежда Александра
исчезла. Потом я поняла, что его китель и брюки трансформировались вместе с ним: торс
покрывала пепельно-серая шерсть, а задние лапы были темнее, и на них можно было различить
неровный след лампасов. На груди зверя было продолговатое пятно, похожее на отпечаток
сбившегося набок галстука. Когда я опустила глаза ниже, меня охватил ужас. Я никогда раньше
не видела, как это место выглядит у возбужденного волка. А выглядело оно, на мой взгляд]
страшнее любой оскаленной пасти.
Тут я поняла, что так и стою на четвереньках, задрав хвост и выпятив в его сторону свою
беззащитную попку. Беззащитную, поскольку моя антенна не работала и остановить его мне
было нечем. Я догадывалась, как может быть истолкована моя поза, но меня парализовало -
вместо того чтобы вскочить, я все глядела на неге через плечо. Так бывает в некоторых снах -
надо срочно убегать, а ты стоишь на месте, и никак не подучается оторвать от земли свинцовые
ноги. Я даже не могла согнать с лица идиотскую ухмылку - как у воришки, пойманного на
месте преступления.
- Р-р-рарра, - сказал он. - Р-рррау-у...
- Братан, - пролепетала я, - подожди. Я все объясню...
Он зарычал и шагнул ко мне.
- Ты об этом даже не думай, понял? Я тебе серьезно говорю, серый, тормози...
Он мягко упал на передние лапы-руки и сделал ко мне еще шаг. Нужны были совсем
другие слова, причем срочно. Но где их было взять?
- Слушай... Давай спокойно все обсудим, а? Он оскалил пасть и поднял свой серый
хвостище, почти скопировав мою рабочую стойку.
- Подожди, серенький, - прошептала я, - не надо...
Он прыгнул, и на секунду мне показалось, что свет закрыла низкая и страшная грозовая
туча. А в следующий миг туча рухнула на меня.
*
Лежа на диване, затянутом чем-то вроде шкуры мамонта-альбиноса, я рыдала в подушку и
сама не понимала, откуда во мне столько слез - подушка была уже мокрой с обеих сторон.
- Ада, - позвал Александр и положил ладонь мне на плечо.
- Уйди, урод, - всхлипнула я и стряхнула его руку.
- Извини, - сказал он робко, - я не хотел...
- Сказала же, уйди, сволочь.
Я опять залилась слезами. Через минуту или две он снова попытался коснуться моего
плеча.
- Я же тебя три раза спросил, - сказал он.
- Издеваешься?
- Почему издеваюсь. Я ведь тебе говорил. Про звериное тело, про физическую близость.
Разве нет?
- А как я могла догадаться? Он пожал плечами.
- Ну, например, по запаху.
- Лисы запахов не чувствуют.
- А я про тебя сразу все понял, - сказал он и неловко погладил меня по руке. -
Во-первых, люди так не пахнут. А во-вторых, Михалыч все уши прожужжал. "Товарищ
генерал-лейтенант, я тут смотрел запись - реально вопрос надо решать с бабой. Она там стоит
на четвереньках, глаза злые, страшные, в жизни таких не видел, а на спине - огромная рыжая
линза. И она этой линзой нашему консультанту мозг прожигает! Направила луч, а тот аж
заколдобился..." Я сперва подумал, что у него совсем от кетамина крыша съехала. А потом
посмотрел запись - действительно... За линзу он твой хвост принял.
- Какую еще запись?
- Твой клиент, которого ты до крови отхлестала, домашнее порно снимал. Скрытой
камерой.
- Что? Когда я в долг работала?
- Ну это я не знаю, ваши дела. Он, как в себя пришел, сразу пленку нам принес.
- Интеллигент, твою мать, - не сдержалась я.
- Да, - согласился он, - не очень красиво. Но такие люди. А что, Михалыч тебе фоток
не показывал? У него же целая папка была, специально распечатали для разговора.
- Не успел... Значит, всю эту мерзость, которую ты сейчас со мной проделывал, потом
Михалыч будет смотреть?
- У меня здесь ни одной камеры нет, успокойся, милая.
- Не называй меня милой, волчара, - всхлипнула я. - Грязный развратный самец. Со
мной такого за последние... - я вдруг почему-то решила не упоминать никаких дат, - со мной
такого отродясь никто не делал. Какая гадость!
Он втянул голову в плечи, словно его отстегали мокрой тряпкой. Это было любопытно -
хоть на него совсем не действовал мой хвост, зато, похоже, сильно действовали мои слова. Я
решила проверить свое наблюдение.
- У меня там все такое нежное, хрупкое, - сказала я жалобно. - А ты мне все разорвал
своим огромным членом. Теперь я, наверно, умру...
Он побледнел, расстегнул китель и вынул из кобуры здоровенный никелированный
пистолет. Я испугалась, что он сейчас пальнет в меня, как Роберт де Ниро в занудливую
собеседницу у Тарантино, - но, к счастью, ошиблась.
- Если с тобой что-нибудь случится, - сказал он серьезно, - я пущу пулю себе в лоб.
- Убери. Я сказала, убери подальше... Ну пустишь ты себе пулю в свою дурную голову.
А мне что, легче будет? Я же тебя просила - не надо!
...Закладка в соц.сетях
