Жанр: Электронное издание
Kamsha07
... Кэналлиец потянулся и зевнул, обдав пленника острым чесночным запахом. Какая
мерзость! Юноша осторожно шевельнул связанными ногами, больно не было, но развязать
такие узлы он не сможет. Был бы у него кинжал... Отцовский кинжал остался у Ворона...
Отцовский кинжал? Как он вернулся в Надор после восстания? Объяснение было одно - Рокэ
Алва! Сделал хорошую мину при плохой игре и, по обычаю Чести, прислал оружие убитого
вдове. Эр Август как-то сказал, что с Рокэ можно смело сесть за один стол, а с Дораком -
нет... Святой Алан, ну почему Людям Чести пришлось прибегнуть к яду?! Да, они с
кансилльером хотели спасти других. В первую очередь Катари, но ведь яд - оружие змеи, а не
вепря. Алва мстит жестоко, но он имеет на это право, никуда не денешься. Имеет или имел?
3
- Вы заигрались, Рокэ!
- Нет, просто мне было скучно. От скуки лучше всего помогает игра, дело или
желания, - Рокэ принялся на одной струне наигрывать какую-то тоскливую мелодию. -
Войны не было, следовательно, не было и дела. Желания... Я давно ничего не хочу, а если
захочу, приду и возьму. Остается игра.
- Со смертью.
- Кто-то играет на деньги, а я на свою жизнь - единственная достойная ставка. По
крайней мере, для меня.
- Если бы ваша жизнь была нужна только вам, я не стал бы вмешиваться, хоть и
испытываю к вам определенную симпатию, но вы нужны Талигу.
- Ваше Высокопреосвященство, выражайтесь проще. Я нужен вам, чтобы пугать
гайифцев и прочих бордонов.
- Да, если вам так угодно. Никогда не понимал вашей ужасающей откровенности.
- Не обращайте внимания, - пожал плечами Рокэ, - еще одна игра. Люди обожают
кутать свои довольно-таки мелкие мыслишки в шелка и бархат. Их бесит, когда кто-то не
только сам ходит голым, но и с них сдирает тряпки.
- Вы можете себе позволить такую роскошь, вами стали бы любоваться даже на
эшафоте, да минует вас чаша сия. Кстати, кое-кто полагает, что ваша красота - это грех.
- Ну это вряд ли, ведь я в ней неповинен. Ваше Высокопреосвященство, чего вы хотите?
- Чтобы вы соизволили оглянуться вокруг и понять, что все более чем серьезно. Вы
дразните гусей, пьете "Черную кровь" и мнете женские юбки, а мрак сгущается.
- Ох, - Рокэ поморщился, - а можно без "мрака"?
- Не будь вы полководцем милостью Создателя, я бы сам вас убил, - заверил
кардинал, - но сейчас только страх перед маршалом Алвой держит Гайифу на цепи.
- Я польщен. Значит, скоро с крыш начнут падать бревна... Терпеть не могу спать в
кольчуге...
- ... а потому ожидать от вас благоразумия не приходится. Нет, я не против того, что вы
сократили количество Приддов и Ариго, но почему вы выпустили Штанцлера?
- Он - трус, - на красивом лице мелькнуло отвращение, - причем умный. Глупого
труса подстрелить нетрудно, а умного... Умного или казнят, или убивают из-за угла. Эр Август
скоро всплывет в Агарисе или Гайифе, там есть ваши люди, пошлите им яду... Беглый
кансилльер не может не быть предателем...
- Рокэ, ответьте, только откровенно. Что бы вы сделали, если бы Штанцлер не выпил?
- Выстрелил, - Алва быстро нагнулся за стоявшей у его ног бутылкой, которую
кардинал не заметил, - и он это понял. Говорю же, этот трус умен...
- Вы отпустили его из-за оруженосца, - жестко сказал Сильвестр, - можете сколько
угодно хвататься за пистолет, но если бы Штанцлера можно было загнать в Багерлее, не трогая
Окделла, вы бы это сделали.
- Не лепите из меня святого, - огрызнулся Алва, отбрасывая пустую бутылку. - Мне
нет дела до вашего Окделла, все равно из него ни ызарга не вышло.
- Хорошо, - примирительно произнес Сильвестр, хотя мог возразить, что уж
чьим-чьим, а "его" Окделл не был, - вам нет дела до вашего оруженосца, а Штанцлера можно
убить и за границей. В любом случае у наших врагов выдался неудачный день.
- Да, - кивнул Алва, подкручивая колки - четверых один призвал. В Закат! Их ведь
было четверо... Вот их и призвали, - Алва склонился над гитарой, - в Ноху. Четверо Людей
Чести. Двое из Дома Молний, двое из Дома Волны... Дом Волны и Дом Молний... Старые
игрушки...
Молния...
Сквозь расколотый кристалл
Молния...
Эшафот и тронный зал
Молния...
Четверых Один призвал
Молния
- Не помню, как звали спрута, которого я убил, - Рокэ прижал струны ладонью, - но
лучше бы я убил какого-нибудь другого Придда, этот был не такой липкий, как другие... Знали
бы вы, как мне хотелось пристрелить Штанцлера с Карлионом, но эр Август все-таки выпил...
Надеюсь, ваши убийцы не оплошают, благословите их как следует...
Волны...
Правда стали, ложь зеркал
Волны...
Одиночества оскал
Волны...
Четверых Один призвал
Волны...
- Странная песня, - заметил кардинал, понимая, что большего от Алвы сегодня не
добиться, - я ее никогда не слышал.
- Зря, - пьяно засмеялся Ворон, - вы же - Дорак, стало быть - Человек Чести, а эти
куплеты - еще один огрызок былого величия, от которого положено благоговеть. Каждому
Великому Дому - по огрызку...
- Значит, вы спели не все, остались Скалы и Ветер.
- Их песня уже спета, - сообщил Алва, - но был и пятый куплет... Пятый и забытый...
И не нужно его вспоминать. Вернее, нужно забыть... Глупости сначала делают, а потом
забывают. Забывают все...
- Рокэ, - кардинал поднялся, - благодарю за то, что вы в меня не выстрелили. Когда
проспитесь, приходите - нам есть что обсудить, но сейчас вы слишком пьяны.
- Пьян, - черноволосая голова согласно качнулась, - но меньше, чем хотелось бы. Я
знаю, чего вы от меня хотите. Вторую Двадцатилетнюю войну. Вы ее получите...
- Можно подумать, вы ее не хотите? - пожал плечами Сильвестр.
- Я? - герцог очень медленно поднял лицо, блеснули немыслимо синие глаза. - Я не
хочу ничего. Не могу хотеть... Два раза могло быть совпадением, но три... А война будет...
Она уже есть, и ее придется выиграть. Круг должен замкнуться, сколько можно...
- Какой круг? - решил уточнить Его Высокопреосвященство, хоть и понимал, что Рокэ
уже ничего не соображает. Вернее, соображает, но говорит сам с собой, а представить, что
творится в маршальской голове, воображения кардинала не хватало.
- Какой круг? - сильные пальцы погладили струны. - Круглый. Круг должен быть
круглым, без начала и без конца, иначе получится слепая подкова... И все потому, что слишком
много Приддов и совсем нет белых ласточек. А может, они где-то и есть, только не у нас...
Вновь гитарный перебор. На мандоле так не выйдет, да и не станет Рокэ Алва играть на
мандоле. Он создан для гитары, вороного коня и стали, но какой жуткий напев, сколько же ему
лет? Тысяча? Две? Три?
- Все должно было закончиться давным-давно, - синие глаза смотрели куда-то
вверх, - но не закончилось. То ли не захотело, то ли не смогло. Знали бы вы, как мне это
надоело.
- Что именно, Рокэ?
- Все, - пожаловался тот, опуская голову. Для него снова не существовало ничего и
никого, кроме гитары.
Сердце...
Древней кровью вечер ал,
Сердце...
Век богов ничтожно мал,
Сердце...
Четверым Один отдал
Сердце...
АГАРИС
"Le Chevalies des Coupes" & "Le Un des Epees"
- По-моему, ты хочешь от нас отделаться, - Альдо весело подмигнул Матильде, - и
сбежать к очередному поклоннику.
- Замолкни, зверь, - любящая бабушка погрозила хохочущему внуку пальцем, - имею
я в своем возрасте право уединиться для молитв и размышлений?!
- Каждый имеет, - провозгласил Альдр, - когда я стану великим королем, я напишу
закон против тех, кто мешает уединяться и особенно удвояться. Или удвояиваться?
- Пошел вон, - махнула рукой вдовствующая принцесса, забираясь в седло. Матильда
не любила ездить в дамских седлах, но терпела, потому что кареты ненавидела еще сильнее.
Проводив бабушку восхищенным взглядом, Альдо обернулся к другу:
- Пойдем, выпьем касеры. До Клары у меня еще уйма времени.
Во имя Астрапа, только бы сюзерен не потащил разумную вдову за собой в Алат. Бедная
Мэллит, что с ней будет, если ее сказочный сад увянет? Страшно понять, что у тебя не осталось
не только дома и семьи, но и любви!
- Ты только не забудь, что мы завтра уезжаем.
- Не забуду, - глаза принца стали лукавыми, он что-то хотел сказать, но передумал.
Они прошли опустевшими комнатами и пристроились прямо на чудовищном столе,
который продали вместе с домом. Франко принес касеру и простенькие стопки. На лице
дворецкого проступали следы мучительных раздумий. Робер понимал старика - всю жизнь
прожить в одном городе и в одном доме и вдруг сорваться с места и отправиться в неведомый
Алат, где зимой холодно, нет моря, зато из окон видно горы, перерезанные чередой облаков.
Робер горы любил, а Агарис ненавидел. Неужели завтра он избавится и от "истинников", и от
соотечественников?
- Альдо, зачем тебе понадобилось напоследок превращать дом в помойку?
- Это ты о Людях Чести? - Голубые глаза Альдо Ракана стали
большими-пребольшими. - О страдальцах за отечество, изгнанниках, сохранивших в своих
сердцах великую Талигойю, мучениках, в чьих родовых замках сидят "навозники", присвоив
себе право первой ночи и...
Сюзерен не выдержал и расхохотался, махая руками.
Роберу смешно не было. Сползшиеся на пир ничтожества самим своим существованием
оскорбляли память отца, брата, друзей. Робер поморщился и хватил касеры.
- Если бы меня звали Дорак, а тебя - Колиньяр, мне бы тоже было смешно, но я Эпинэ,
а ты - Ракан. Не стоит путаться с этой сворой. Чем ты думал, когда их собирал? Ни одной
человеческой рожи, разве что Темплтон с Саво, но они к Матильде сами пришли. Я уж не
говорю, что каждый третий обормот на кого-то шпионит.
- Вот поэтому я их и пригласил, - подбоченился Альдо, - теперь все знают, что тебя от
товарищей по несчастью трясет, а я - вертопрах, болван и бабушкин внучек, который мало
того что собрал всех уродов Агариса, так еще и опоздал. Теперь уроды расхвастаются, что я
смотрю им в рот и живу по их указке. Пусть Дорак спит спокойно и обо мне не думает. До поры
до времени. Да и гайифцам полезно считать, что нынешний Ракан еще глупее предыдущих.
Если что, Клара подтвердит.
- Клара?! Она-то здесь при чем?
- При гайифском после. Нет, сначала, милую Клару занимали лишь подарки и подушки,
но зимой ее потянуло на разговоры. Она стала такой любопытной, эта Клара...
- Твоя вдова за тобой шпионит? И ты продолжаешь к ней бегать по три раза на неделе?!
- В постели это не мешает, наоборот. Ты не представляешь, как крошка старается.
Раньше она, чуть что, губки надувала, а теперь такая послушная...
- Смотри, чтобы она тебя не отравила.
- Ну, зачем гайифцам меня травить, скажи на милость?
- А с чего ты взял, что твоей разумной вдове платит павлин?
- Кошечка намяукала, - расплылся в улыбке Альдо, - а, ладно... Проследил я за своей
ласточкой и увидел с ней такого маленького, противненького, лысенького... Я чуть было этого
красавца за "истинника" не принял, но он из гайифского посольства оказался. А ты думал, я
совсем осел?
- Думал, - пробормотал Иноходец...
- А я им и был, - жизнерадостно заявил Альдо и вдруг погрустнел, - но после истории
с Мупой... Я тогда как второй раз родился. Матильда над своей сукой плачет, слуги квохчут, а
я стою, гляжу на них, а в голове одно - больше я никому не позволю поднять на себя руку.
Никому и никогда!
Я уволок Матильду в свою спальню и поил, пока она не уснула. Она сопела, я сидел рядом
и думал, что делать. Тебя не было, не было никого, кому можно верить... Да и сейчас нет. Не к
старику же Енниолю бежать! И не к Клементу... Для них я - игральная карта, но кто им дал
право мной играть? - Альдо зло отпихнул пустую стопку. - Понимаешь... Все случилось в
тот день, когда избирали Юнния. Нас с Матильдой тоже пригласили... Я в храме видел всех -
императора, королей, герцогов... Робер, чем они лучше нас? Тем, что их предки были умнее
моих и усидели на троне? Ну так с кем не бывает, сегодня - король, завтра - покойник. Как
Адгемар...
Золотые земли принадлежат Раканам! По праву крови и по праву рождения, и
первородство я не отдам никому. Ни гоганам, ни магнусам, ни Леворукому!
- Ты нарушишь клятву? - Робер смотрел на Альдо, словно впервые его видел. Сюзерен
во многом был прав и во многом... Не то чтобы не прав, но сам Робер так думать не мог. Принц
тронул друга за плечо и улыбнулся:
- Робер, что стоит клятва, данная вслепую? С нами никто не был честен, и мы никому
ничего не должны. Вспомни Адгемара...
- Я его никогда не забывал. Лис подло жил и мерзко кончил. И по заслугам.
- Да, он обхитрил сам себя, и его схватили за хвост. Мы будем играть иначе...
- И как? - Робер пробовал скрыть растерянность, но у него получалось не очень
убедительно.
- После приема меня считают дурачком, а моих сторонников - толпой выродившегося
сброда. Наш отъезд в Алат для всех - признание собственного бессилия. Меня это устраивает.
- А гоганы и "истинники"?
- Ара разрушена, без нее, Мэллит говорит, Енниоль слеп и глух, а эсператисты видят во
мне такого же дурня,
что и другие. Зеленоглазый и все твари его, я ведь и в самом деле был легкомысленным
болваном, теперь пригодилось.
Робер тронул рукой запястье, на котором больше не было ни испугавшей Енниоля
отметины, ни браслета Мэллит. Альдо играет с огнем, ему кажется, что он обвел вокруг пальца
опытных игроков, но так ли это?
- Почему ты не сказал мне сразу?
- Сначала ты болел, причем как-то непонятно... На тебя надели гоганскую побрякушку,
кто знает, вдруг рыжие через нее за тобой следили... А потом... Прости, но я хотел, чтобы ты
на глазах у шпионов сцепился с Кавендишем и прочими берхаймами... Чтобы было ясно, мы
только ссориться горазды.
Принц наполнил стопки и протянул одну Роберу:
- Маршал прощает своего короля?
Не прощает, потому что не был обижен, только удивлен... Альдо тоже многого не знает.
Про Мэллит, про разговор с Клементом, про встречу с Енниолем, про Лауренсию... Похоже,
все имеют секреты ото всех, так что сюзерен прав, а осадок на душе, что ж, он возникает сам по
себе, его не смоешь.
- Все в порядке, Альдо. Но ты меня просто потряс.
- Правда? - Политик исчез, на Робера вновь смотрел жизнерадостный щенок. - Тогда
пиши тем своим друзьям, которые не протухли. Мы пригласим их в Алат на осеннюю охоту!
Дом продан, вещи сложены, вьючные мулы наняты. Сорок шесть лет! Она не была в
Алате сорок шесть лет, и вот возвращается... Куда? К кому? Вроде бы домой, но братец
Альберт ей никто, а племянников и их детей она и вовсе не видела. У нее нет родных, кроме
Альдо и Робера, но они скоро уйдут - молодым сильным мужчинам рядом со старухой не
место.
Адриан, обвенчав молоденькую паломницу с принцем Раканом, погубил ее жизнь, и все
равно Матильда была благодарна покойному Эсперадору, он хотел ей помочь, а она... Она
была дурой, позарившейся на смазливенькое ничтожество и не заметившей настоящего
человека. Конечно, Адриан, уже тогда подававший огромные надежды, вряд ли бы решился
бежать с дочерью герцога Алати, но можно было жить и во грехе, беды-то! Согрешила ж она
ради Анэсти, ослушавшись отца, согрешила бы и ради Адриана, пожертвовав таинством
брака... Лечь в постель с церковным благословением или без него, какая к Леворукому
разница?! Лишь бы мужчина был желанным. А теперь Адриан упокоился под серой каменной
плитой, на которой горят семь негасимых свечей.
Через год живое пламя заменит бронза, а посредине плиты встанет мраморный лев, знак
ордена Славы, из которого вышел покойный Эсперадор, но этого Матильда Ракан уже не
увидит. Она здесь в последний раз. Днем они с Альдо были на могилах Анэсти и Эрнани, но с
Адрианом она простится одна.
Матильда не желала видеть ни паломников, ни клириков, потому и пришла на ночь глядя.
Кладбищенский сторож, за три золотых открывший боковую калитку, набивался в провожатые,
но вдова велела оставить ее в покое. Покойников бояться нечего, а грабители на кладбище
Семи Свечей не промышляют. Женщина не торопилась - вечер выдался замечательный, пахло
кипарисовой смолой, ветер шевелил темные ветви, сквозь которые розовело небо.
На кладбище Семи Свечей хоронят лишь цвет духовенства, места там хватает, и могилы
не лепятся одна к другой. Захоронения начинались у стены храма и тянулись в глубь старой
кипарисовой рощи. Адриан лежал последним, и принцесса добрела до цели, когда вечер плавно
перерос в лунную ночь. Твою кавалерию, у надгробия Эсперадора кто-то был, кто-то в широких
бесформенных одеждах. Монах, раздери его кошки! Вроде со дня избрания нового Эсперадора
ночные бдения на могиле усопшего прекращаются? Первой мыслью принцессы было
повернуться и уйти. Нет, она не испугалась, просто не хотелось говорить с чужим человеком,
который наверняка окажется ханжой или фанатиком.
- Фокэа, - окликнувший ее голос был негромким и приятным, но почему она "фокэа"?
Матильда где-то слышала это слово, но что оно значит, не помнила. Как бы то ни было, уйти
теперь было неприлично. Женщина миновала два высоких дерева, словно охранявших могилу
Адриана, и обомлела. Перед ней стоял олларианец в полном облачении!
Сама Матильда никогда с талигойскими еретиками не сталкивалась, но знала, что черные
сутаны с белыми воротниками носят именно они. Истинные эсператисты считают черный цвет
цветом вызова, не подобающим слугам Создателя, смиренно ожидающим возвращения Его, а
тут на тебе! Еретик в святая святых Агариса!
Олларианец сделал шаг навстречу, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. Он был
весьма недурен собой.
- Их должно быть восемь, фокэа - еретик внимательно посмотрел на Матильду, - семь
и одна. Она горела отдельно, но теперь не горит.
- Как вы меня назвали, сударь? - Твою кавалерию, не хватало, чтоб ее увидели
болтающей с олларианцем!
- Есть свечи и свечи, - собеседник не удосужился ответить. - Сначала была одна,
затем стало девять. Одна погасла, и ее зажгли вновь, но с другого конца. Пламя восьмой видят
лишь избранные...
Сумасшедший? Похоже. Только сумасшедший мог заявиться в черном балахоне на
могилу Эсперадора, да еще ночью. Хотя, можно подумать, она пришла днем.
- Сударь, не могли бы вы оставить меня одну?
- Нет, - покачал головой еретик, - это опасно. Для тебя.
- Я не боюсь покойников! - отрезала Матильда. -
А от разбойников у меня есть пистолет.
Пистолета у нее не было, и зря. Больше она без оружия из дому ни ногой. Монах не
опасен, но все равно ночью нет ничего лучше заряженного пистолета. Если ты, разумеется, не в
постели с любовником.
- Разбойников здесь нет, - священник придвинулся еще ближе, - здесь никого нет.
Идемте, я провожу вас. В память великого сердца и великого разума.
Уйти? Еще чего! Она пришла к Адриану, и никакие сумасшедшие аспиды ей не
помешают.
- Его здесь нет, фокэа, - тихо произнес олларианец, - нет и никогда не было. Его
вообще нигде нет. Но ты есть, и он хотел, чтобы ты была. Он виноват перед тобой, но он не мог
иначе. Он был восьмым и стал первым из семи, он искал девятого и не нашел, а тот был рядом.
Какой бред! Это слишком даже для сумасшедшего, бродящего ночью по кладбищу в
черных тряпках. И что все-таки значит "фокэа"?
- Никто из четверых не станет Одним, а Один может заменить любого, - безумец
продолжал говорить внятно и торопливо, - только кровь помнит, фокэа, кровь, а не разум.
Было четверо и один. Старый долг не заплачен, старые раны не залечены, а время на исходе.
Кэртиана смотрит в Закат и ждет, долго ждет. Спасение может родиться лишь из гибели,
ведь проклятие родилось из спасения, и ничто не ушло до конца. Ты должна знать, что цена
Зверя - жизнь. Имя Зверя забыто, а Зову цена - смерть.
Зверь?! Сумасшедший он или нет, но вещи говорит странные. Таким тоном не скажешь
"зверь заяц" и даже "зверь лев", а вот "Зверь Раканов" запросто, но ведь его нет, только
нелепые старые рисунки. Как же она ненавидела герб Раканов, это четырехглавое чудище с
птичьими крыльями и щупальцами морской гадины, и еще больше ненавидела тех, кто
размахивал этим старьем.
- Идем, фокэа...
- Как вы меня называете?
- Так, как должно.
- Ну нет, - разговор одновременно бесил и интриговал, - у меня есть имя...
- Здесь, - перебил олларианец, - имен не называют. Идем, и чем скорее, тем лучше.
Твою кавалерию, ведь не отцепится! Ладно, она дойдет с ним до ворот, а потом... Что
"потом", Матильда не решила - звать сторожа глупо и пошло, идти домой? К Роберу?
Выждать и вернуться? Поглядим.
- Поторопись, фокэа, - бледное лицо было напряжено, - мы можем беседовать и по
дороге.
- Вы сумасшедший? - прямо спросила Матильда.
- Возможно, - а вот улыбается он так же, как Адриан. Сын? Племянник? Но почему в
черном?!
- Хорошо, - решилась Матильда, - идемте, но будь я проклята, если что-то понимаю.
- Ты не проклята, - утешил попутчик, - вернее, проклята не ты, хотя от этого не легче.
Нам нужно спешить.
Нет, из них двоих кто-то точно рехнулся, а вернее всего, оба!
Странное растение качало дырчатыми листьями, и на стене шевелилась причудливая тень,
похожая на оживший узор со старой шкатулки. Надо спросить, откуда привезли это деревце...
Больше он его не увидит, и это правильно, а то он начал привыкать к этому заполненному
цветами дому и его странной хозяйке. Робер Эпинэ повернулся к Лауренсии, та лежала с
закрытыми глазами, но спала ли? Мэллит наверняка не спит. Бросать девочку в эту ночь одну
было подло, но они с Альдо слишком много выпили, он не мог в таком виде показаться
гоганни.
В старых легендах рыцари кладут меж собой и любимой меч. Говорят, это помогало, но
маркиз Эр-При не Корпел Безупречный, он себя переоценил, вообразив, что сможет жить под
одной крышей с Мэллит и вести себя, как брат. Из него такой же брат, как из Ворона -
праведник! Счастье, что подвернулся ключ от дома Лауренсии, но как дотянуть со своей
любовью до Алата. Две недели в пути у всех на глазах...
Робер прикрыл глаза, кто бы мог подумать, что Альдо окажется таким хитрецом, а он
считал сюзерена чуть ли не младшим братом. Альдо Ракан изменился, но разве он сейчас такой,
каким был до Сагранны и до восстания? Это зверь рождается зверем, человека зверем делают
другие люди, но кто превращает людей в хогбердов и кавендишей? Уж лучше быть зверем или
таким вот дырчатым деревом, качать себе листочками, иногда цвести...
Под окном громко и гнусаво возопил ночной сторож, сообщивший, что все спокойно.
Спокойно, как в могиле!
Агарис - мертвый город, и он пьет жизнь из живых, отсюда надо бежать, и они бегут.
Как крысы с обреченного корабля. Как крысы и вслед за крысами. Странно, каждый раз,
приходя к Лауренсии, он ждал встречи с достославным, но Енниоль исчез. Куда? Неужели он
их бросил? Если так, почему? Решил, что игра не стоит свеч? Испугался? Понял, что посадить
Альдо на трон не удастся? Или потерявшим ару гоганам не до игр с чужеземцами? Но почему
не прийти и не сказать, ведь они стали почти друзьями. С гоганами ладить можно, и с кагетами
можно, и с бириссцами... Вот "истинники", те и впрямь отвратительны, но они тоже отстали.
Он хорошо придумал с Адгемаром. Даже странно, с его хитростью и провести магнуса.
Мы верим тебе, сын мой, ибо нельзя солгать под взглядом Его...
Сила "божьих мышек" не от Создателя, иначе впору кинуться на шею Леворукому...
Мэллит говорит, из сгоревшей ары глядят кошачьи морды. Закатные твари? Что они забыли в
доме Жаймиоля, почему явились именно в тот день? Как же, должно быть, перепугалась
Мэллит, она до сих пор боится, а он бросил ее одну, свинья! Свинья и трус!
Робер приподнялся на локте, узорчатые тени продолжали свою пляску, сторож ушел, его
вопли почти стихли. Нужно идти домой, его ждут, он нужен... Нужно, но не хочется.
Ощущение покоя исчезло, накатились тревога и тоска. Эпинэ знал, что должен встать и идти, и
одновременно понимал, что лучше б ему остаться. Талигоец заставил себя опуститься на
подушки, понимая, что не выдержит и уйдет. Это глупо, опасно, подло по отношению к
женщине, которую он больше не увидит, но это сильнее его...
- Не стоит бродить ночами, - пахнущая травами рука легла на плечо Робера, - ночь
создана не для прогулок.
Для чего именно созданы ночи, Лауренсия объясняла не словами, но делом. Отвечая на
поцелуй, Робер успел подумать, что это тоже в последний раз...
- Сударь, - запыхавшаяся Матильда все-таки пыталась продолжать разговор, - я не
понимаю ничего из того, что вы говорите. Кто из нас сошел с ума?
- Никто, - олларианец отвечал спокойно и по делу, но женщине казалось, что он не на
шутку встревожен, - просто ты не понимаешь, что я говорю. Так и надо.
- Зачем тогда говорить?
- Затем, что, когда придет время, если оно придет, ты...
Человек в черном резко замолчал, словно прислушиваясь, Матильда последовала его
примеру. Было очень тихо и как-то тревожно. Ее спутник ускорил шаг, сорок лет назад
Матильда угналась бы за ним шутя, но теперь она была слишком старой и толстой. Олларианец
это понял и сбавил шаг, принцесса заметила, что он упорно держится между ней и правой
стороной дорожки.
Красивое лицо чужака было настороженным. Чего он опасается? Очень хотелось
спросить, но Матильда удержалась. Спросит потом, когда они выберутся. Впереди показалась
освещенная луной семиугольная площадка - могила Эсперадора Конрада, умершего лет за
двести до Адриана.
- Быстрее, - бросил спутник. Матильда кивнула и пошла быстрее, хотя сердце
колотилось, как овечий хвост. Закатные твари, она пыхтит, как медведица! Надгробие Конрада
- Единорог в окружении семи каменных свечей с бронзовым пламенем остался слева, до
кладбищенских ворот отсюда всего ничего... В лицо дунул прохладный ветерок, очень
легкий... Какой странный запах, кислый и сладковатый одновременно! Неприятный запах и
незнакомый.
- Быстрее, - потребовал олларианец. Куда к закатным кошкам быстрее, она сейчас
упадет и сдохнет! Какая маленькая церковь и какое большое кладбище! Такая короткая жизнь и
столько смерти...
- Быстрее!
Матильда прибавила шагу, хотя сердце грохотало, как барабан на ярмарке, а по спине тек
пот. Ветер усилился,
странно, почему ветви не качаются и что это все-таки тут за вонь?
Да уж, простилась
...Закладка в соц.сетях
