Жанр: Электронное издание
I_take
...лось вокруг него. Кабирцы отчаянно рвались на
выручку к повелителю, угодившему в ловушку ~ но их порыв расплескивался кипящими брызгами о
заслон Харзы.
~ Живым взять хотите? ~ кривая усмешка клещами палача раздирает рот.-- Или вы, дети
ехидны, тоже...
Последняя мысль страшней возможного плена, но высказать ее вслух, или просто додумать до
конца Абу-т-Тайиб не успевает. Из гущи врагов выламывается безумный смех. Хохочет все ~ земля,
небо, игреневый скакун, лихой боец в седле, полумесяц секиры над головой бойца... Смех рушится
на поэта искрящимся водопадом, разом вышибая из головы лишние размышления. Хорошо хоть, сама
голова на плечах осталась ~ вовремя пригнулся да за повод дернул!
Этот весельчак определенно не собирался брать его живым!
О счастье! Да буду я выкупом за тебя, враг до мозга костей, подлинный, высшей пробы, не
безликая толпа, не искусный лицедей, покорный шахской воле ~ бесшабашная смерть-смех во плоти!
~ Веселись в горниле боя,— оскал выворачивает челюсти, превращая лицо в морду хищника; и
148
властная рука бросает коня в сторону.
~ Хохочи, не чуя боли! ~ ятаган скрежещет по оплечью хурга, взвизгивая от бессильной
ярости и предвкушения скорой поживы.
~ Пока ты в земной юдоли,— игреневый буран мечется вокруг, плеща в глаза смертельной
луной на ущербе, но радость встает навстречу утесом проклятых гор без названия; звон, лязг, смех...
бой.
~ Не найти тебе покоя! ~ хруст, истошное ржание, горячий фонтан брызжет алой пеной, и
земля кидается навстречу Абу-т-Тайибу. Мир кувыркается халифским шутом, громада всадника
нависает над головой, и тело само перехватывает поводья у оплошавшего рассудка...
Он поднимается, озираясь. На земле бьются два визжащих жеребца ~ его чубарый, чья грудь
распахнута ударом секиры, и игреневый харзийца, с подрубленными бабками.
Коней жалко.
Но смех-смерть уже на ногах, и секира весело пластает воздух ломтями ~ ближе, еще ближе,
еще... Стальной ураган, безумная круговерть, ятаган на миг приникает к ущербной луне, сбрасывая
ее прочь с небосвода; рывок вперед, вплотную ~ и наотмашь, тяжелой латной перчаткой с зажатой в
ней рукоятью.
В висок.
Харзийца спас шлем. Добрый остроконечный шлем из посеребренной стали, подбитый
изнутри кожей, с узким налобником, пластинчатыми нащечниками и кольчатой бармицей,
прикрывавшей шею. Все это, до самой мельчайшей детали, разом вспыхивает перед взором Абу-тТайиба
~ пока шлем падает на землю и катится по вытоптанной траве, а сам харзиец, оглушенный
ударом, медленно оседает у ног шаха, выронив страшную секиру.
Склонясь к противнику, забыв, где он и кто он, поэт до рези под веками вглядывается в
прозрачные глаза парня ~ ища в них крупицы жизни, боясь потерять единственное существо, рядом с
которым Абу-т-Тайиб наконец ощутил себя живым, настоящим, прежним...
И еле успевает вернуться на грешную землю из пустыни "Я", как называют суфии тайные
глубины души.
Хурги деловито спешиваются.
Они идут к нему, выставив перед собой копья.
И, снося ятаганом первый выпад, отсекая наконечник второго копья, рубя в ответ, Абу-т-Тайиб
не сразу понимает: все эти удары предназначаются НЕ ЕМУ!
Хурги собираются добить своего оглушенного товарища.
~ Е рабб! Дети ехидны! Он же ваш!
Заслонив упавшего собой, Абу-т-Тайиб подхватывает с земли оброненный кем-то шамшер,
длинный и кривой; и теперь рубит с двух рук, не давая детям ехидны прикончить собрата по оружию.
Солнце изумленно щурится с неба: хищные жала мелькают над самой землей, тщась поразить
лежащего, а вокруг смешливого харзийца мечется шах Кабира, плеща в перекошенные лица сталью,
каким-то чудом успевая, успевая, успе...
В воздухе свистят арканы.
А явившегося следом воя поэт уже не слышит.
~ За мной, волчьи дети! Фарр-ла-Кабир!
Оглушительный вой стаи был ответом.
Лава гургасаров выплеснулась из-за холмов. Широкогрудые, мощные кони, все, как на подбор,
вороные; волчьи шкуры поверх тускло отблескивающих лат, волчий оскал зубов, волчьи высверки
клыков-клинков ~ всадники в этот миг действительно походили на сорвавшуюся с цепи свору
оборотней, готовую разорвать в клочья все и вся, что попадется им на пути!
А за их спинами уже разворачивали строй тяжелые латники ~ гордость Кабира.
Суришар сделал невозможное: он пришел на день раньше.
Рвать на себе волосы и, обезумев, клясться в неотвратимости своей мести он будет позже.
которая повествует о рыжих котятах и зайцах с кисточками на ушах,
о великой пользе от сношений, о беседах меж обладателями фарров,
но никоим образом не упоминает о том,
что если бы Аллах (велик он и славен!) не запретил вина,
то не было бы на лице земли ничего,
что могло бы заступить его место.
~ Султан ждет вас, мой господин!
~ Я жег становища твои,— голос Абу-т-Тайиба был тишиной пересохшего колодца, пустой и
бесстрастной.-- Я убивал детей и женщин, я гнал коня, топча шатры, шатры твоих отцов и братьев.
Смеясь в седле, я пил вино над пирамидой хургских трупов, и дол смеялся мне в ответ, и небо, и
земля ~ а люди, былые люди, без голов считались падалью, и только! Я ~ бич твоих земель; я ~ бич,
которым хлещут без разбору, будь прав ты или виноват, будь горд или исполнен страха!., я ~ Божий
гнев. Или иначе: я ~ гнев, но самого себя, холодный гнев фарр-ла-Кабир, бессмыслица монаршей
воли, огонь из зябкой пустоты, которую я ненавижу. Что скажешь, хург?
~ Султан ждет вас, мой господин!
~ Ударь меня! Ударь, иль будь навеки проклят!
Молчание.
Еще с минуту Абу-т-Тайиб вглядывался в лицо конвоира, в скуластое лицо с кожей, навсегда
потрескавшейся сетью мелких морщин; так глядит безумец на дохлую рыбу, ожидая ответа на вопрос
о смысле жизни. Затем поэт страшно рассмеялся, всплеснул руками и шагнул вперед.
Малиновая сарапарда ~ загородка из воловьей кожи, скрывающая от досужих глаз шатер
султана ~ распахнулась перед ним.
Шатер оказался палаткой. Да, богатой, островерхой, увенчанной сияющим на солнце
шишаком; с пурпурными разводами по снегу войлока трех юрт, сдвинутых вместе. Но палатка есть
палатка. Даже если рядом возвышается бунчук: древко кроваво блестит, смоляные косы перевиты
блестящими жгутами, и на каждом завязано по три узла. Абу-т-Тайиб ожидал иного. Золотых
столбов, что ли? ~ а шест-опора, на худой конец, пусть будет из слоновой кости. Пусть будет,
молча согласился сам с собой поэт; пусть будет все, чего душа пожелает, а чего не пожелает, пусть
тоже будет. Он не считал себя сумасшедшим. Просто ему было хорошо в пуховой облачности, в
спокойствии без прошлого и будущего; ему было хорошо в плену.
Привычно.
Полог оказался откинут, стража отсутствовала, и из темноты палатки доносилось еле слышное
урчание. Абу-т-Тайиб пожал плечами, прежде чем окунуться в темноту; лгунья! ~ на поверку она
оказалась достаточно светлой. Лампады, вещие птицы Хумай с фитилями в клювах и брюхом,
полным зигирового масла, висели в углах, гоняя шелковые тени от стены к стене. А на ковре, чей
орнамент то и дело всплескивал серебром нитей, сидел человек ~ играясь с котенком. Рыжим,
непривычно крупным и лобастым. Котенок кувыркался, ни в какую не желая дать почесать себе
живот; четыре лапы вовсю били по воздуху и по руке человека, но когти выпускались еле-еле, чтобы
не испортить игру.
Вокруг головы человека, звездной пылью падая на узкие плечи, светился нимб.
Абу-т-Тайиб заморгал. Затем протер глаза. Нет, нимб никуда не делся: мерцал себе ночным
небом пустыни, и в свечении то и дело пробегали багряные сполохи. Когда человек повернул голову,
нимб дрогнул, пропал на мгновение, но сразу объявился снова ~ и багрянец сменился тусклой синью.
Сабельным металлом.
~ Я счастлив видеть брата моего отца,— сказал человек с нимбом.
Котенок фыркнул и ударил лапой: ему хотелось играть дальше.
Абу-т-Тайиб оглянулся через плечо. Нет, никакого брата чужого отца за спиной не стояло. И
вообще никого не стояло.
~ Э-э-э... кого счастлив видеть мой господин? ~ осторожно поинтересовался поэт.
~ Если бы Кабирское шахство было ровней Харзе, я бы звал тебя братом,— человек с нимбом
отвернулся и ловко ухватил котенка за шкирку.-- Но это не так. Поэтому я зову тебя дядей. Входи,
дядюшка, входи... и брось величать меня господином. Особенно наедине. Меж обладателями фарров
это не принято.
Мерцание нимба усилилось, в нем замелькали игривые огоньки, и котенок кубарем полетел в
дальний угол. Жалобно пискнув, зверек забился под кошму; лишь изумруды глаз сверкали оттуда.
~ Входи! ~ повторил человек с нимбом.
Абу-т-Тайиб медлил. Если все происходящее до сих пор представлялось дурным сном, то
сейчас сон окончательно превращался в кошмар. В видения-лабиринт, откуда нет выхода, а в каждом
укрытии ждут святые халифы прошлого с ореолами вкруг чела, готовясь кривыми ногтями вцепиться
тебе в глотку. Поэт поднял руки и тщательно ощупал собственную голову: тюрбан, повязанный
взамен отобранного шлема, волосы, уши, затылок...
Все как обычно.
~ Он слегка отдает в голубизну,— человек с нимбом не без интереса наблюдал за братом
своего отца.-- А внизу похож на кольчужный назатыльник. Только длиннее.
- Кто?
Пройдя вперед, Абу-т-Тайиб уселся на ковер и скрестил ноги. В конце концов, не все ли равно,
как разговаривать со святыми плодами воображения: стоя или сидя? Особенно если ты ~ брат их
отца, да простятся ему былые прегрешения...
~ Фарр-ла-Кабир. Я видел его однажды: сорок лет назад. На переговорах относительно
спорных земель между Кабиром, Харзой и Дурбаном. Я тогда впервые встретился с Кей-Кобадом,
твоим предшественником. С тех пор он совсем не изменился.
~ Предшественник?
~ Фарр.
~ И тебя, сын моего брата, о котором я скорблю всякий час и всякую минуту ~ тебя это не
удивляет?
~ Что фарр остался прежним? Ничуть. А тебя?
Поэт вдруг резко вскочил на ноги. Едва ли не бегом он пересек палатку и вновь оказался у
выхода. Никто не остановил его, не преградил дорогу; Абу-т-Тайиб остановился сам и долго смотрел
на султанский бунчук.
К сожалению, тихое блеянье ему не почудилось.
Под красным шестом сидел баран, и пальцы солнца тихонько перебирали драгоценное руно.
Вспышки бегали от шерстинки к шерстинке, от завитка к завитку, крутые рога отягощали мощный
лоб, и одна мысль о кебабе из этого вожака стад казалась кощунственней, нежели идея осквернения
могилы пророка (да благословит его Аллах и приветствует!). К бараньему боку тесно прижался заяц,
длинноухий бегун, чей мех отливал шафраном. Морда зайца была вытянута больше обычного, на
кончиках ушей трепетали серебряные кисточки, а круглые плошки глаз горели знакомой зеленью ~
кошачьей.
Хищной.
~ Там баран,— прошептал Абу-т-Тайиб, забыв обернуться.-- Клянусь чернилами и каламом;
клянусь днем Страшного Суда и укоряющей себя душой, ибо воистину человек всегда остается в
убытке! Там баран!., и заяц.
~ Это мой заяц,— брюзгливо заметил человек с нимбом.-- Отойди, не раздражай его. И меня.
Все-таки помни: ты у меня в плену! Значит, веди себя соответственно. Как подобает венценосному
шаху Кей-Бахраму фарр-ла-Кабир.
~ Заткнись, призрак! Наваждение, умолкни! Я ~ поэт аль-Мутанабби! Я ~ злосчастный
неудачник, я лежу в песке пустыни, видя сны о шахском троне, о великой благостыне, о насмешке
злого рока, о презрении Аллаха! Я ~ ничтожный из ничтожных, я мечтаю, чтобы ныне, ныне, присно
и вовеки на своя вернулись круги ложь и правда, боль и сладость, богохульство и святыня; я хочу
огня геенны, что и в бездне не остынет!
Человек с нимбом восхищенно цокнул языком.
~ Если бы я умел так играть словами,— спросил он у котенка под кошмой,— разве я хотел бы
быть султаном Харзы, Баркуком зу-Язаном?!
Котенок согласно мяукнул.
Он тоже не очень-то хотел быть кошачьим владыкой.
Он хотел игры и молока.
Баркук-Харзиец томился от скуки.
Это началось давно, и самые надежные снадобья бессильны были изгнать гостью-самозванку. Во
рту всегда было кисло, оскомина сводила челюсти ужасной зевотой, и даже искусно приготовленный
кавардак ~ жаркое с морковью, бататами, айвой и еще Лунный Заяц знает, с чем! ~ казался пресной
лепешкой. Драгоценности тускнели, едва на них задерживался глаз, и все чаще перстни летели
в отхожую яму, а серьги с ожерельями раздаривались кому ни попадя. Травля барса не веселила,
роскошь одежд утомляла, а песнопения льстецов вгоняли в сон.
Посещения гарема стали реже, будто капель затихающего ливня, пока не прекратились
вовсе. Смуглянки с Дубанских равнин, гибкие дочери хургских степей, светловолосые лоулезки,
купленные за большие деньги ~ все они маялись в бассейне Сорока Девушек, утешая себя
противоестественными ласками и сладостями. Царственный супруг не призывал их к себе, презрев
искусство неги. Упрекнуть султана в том, что его мужская природа изжила сама себя, мог только
умалишенный, но...
Жен постигла грустная участь еды, перстней и одежд: Баркук сперва стал кривиться, после ~
раздаривать, а там и вовсе забыл.
~ Расскажи мне о пользе сношений,— как-то велел он личному знахарю, в надежде от пользы
перейти к желанию.-- Расскажи без утайки. И я набью твой рот жемчугами, а потом подарю юную
невольницу из Кимены, чьи бедра округлы, а нрав кроток. Я слушаю.
~ Поистине, в совокуплении великие достоинства и похвальные дела! ~ возопил ободренный
знахарь, уже представляя себе округлые бедра вкупе с кротким нравом, а лучшего сочетания трудно
себе представить.-- Оно облегчает тело, наполненное черной желчью, успокаивает жар страсти,
веселит сердце и гонит прочь тоску, но умножать число сношений в дни лета и осени вреднее,
нежели в дни зимы и весны!
~ Отлично,— Баркук велел позвать сразу трех жен и заставил красавиц плясать перед ним и
знахарем, вертя животами.-- Продолжай, о кладезь знаний! И поведай мне теперь о вреде сношений.
~ Частые сношения ослабляют зрение,— во рту у знахаря разом пересохло, он опустил глаза долу,
дабы не видеть искушающей пляски, и хрипло затараторил:
~ От них рождается боль в спине и голове, а особенно опасно сношение с больной или
старухой! Берегись, берегись сношений со старухой: это ~ одно из дел убийственных!
Баркук вздохнул. Танец жен утомлял, дурак-знахарь утомлял еще больше, и надежды
на развлечение улетучивались рассветной дымкой. Рот знахаря был честно набит жемчугами,
невольница отошла в его владение, доведя нового хозяина до удара всего лишь за два месяца; а сам
султан набрал было в гарем с дюжину старух ~ вдруг запретное разгонит тоску?!
Старухи надоели почти сразу.
И все чаще вспоминалось Харзийцу: степь, заклятая Степь Бойцов, куда после долгих
мытарств в горах без названия их привели жрецы Лунного Зайца. Их ~ восьмерку взыскующих
трона, близких и дальних родичей умершего на днях Джалала зу-Язан, обладателя фарра. Метелки
дикого овса вдруг расступились перед ними, и серебряные кисточки чутко затрепетали на ушах
небывалого зайца. Шафрановая шкурка мелькнула совсем рядом, потом дальше, еще дальше, спелым
абрикосом являясь в травах ~ и хурги ринулись вдогон, горяча коней.
А солнце над ними желтело старым динаром, шло пятнами и рытвинами, больше напоминая
луну, безумную луну, которой вздумалось средь бела дня прогуляться по небосводу.
Таково было Испытание. Они зимним бураном мчались по степи, не видя ничего, кроме
вожделенной цели, мало-помалу разъезжаясь в разные стороны, топча этот простор, окоем без
конца-края; их было восемь, и зайцев было восемь, нет! ~ не было, их стало восемь, о чем не стоит
поминать всуе, а потом молодой Баркук наотмашь хлестнул добычу камчой, в кончике которой была
зашита капля-свинчатка ~ и едва успел отпрянуть: оскаленная морда зайца хищно бросилась ему в
лицо...
Он сидел на взмыленном коне, изумленно моргая, а перед ним на коленях стояли жрецы.
Обратно в Харзу вернулся султан Баркук зу-Язан.
Один.
Да! ~ все чаще теперь приходила на ум Баркуку далекая Степь Бойцов, дикая гонка за
призраком мечты, терзая его долгими ночами до самого утра. И все чаще он вспоминал их: своих
братьев и дядьев, окунувшихся в бешеную скачку, в горький аромат полыни, чтобы сгинуть без
вести. Где вы теперь, лишенные трона и родины?! ~ наслаждаетесь козлодранием в Верхнем Мире?
скрежещете зубами в Восьмом аду Хракуташа, искупая грех гордыни?! скитаетесь вне цели и
смысла, в горах без имени, в мирах без названия?! Где вы теперь? И кто из нас более счастлив: вы,
скитальцы-горемыки, или я, великий султан, носитель фарр-ла-Харза?!
Кто из нас больше приобрел и кто больше потерял?!
Баркук не знал ответа; в последние годы не знал.
И тогда он принялся расспрашивать жрецов Лунного Зайца, призывая их к себе. И тогда он по
крохам собрал подобие истины, мертвое чучело, чтобы смотреть на него в минуты скуки, смотреть
и утешаться гнусным словом "необходимость". И тогда он возликовал великим ликованием, когда
соглядатаи из Кабира-белостенного донесли... нет, не о смерти шаха Кей-Кобада, славного воина и
мудрого политика.
Соглядатаи донесли о странном: о восшествии на престол чужака без роду-племени, вопреки
старым обычаям, но согласно воле фарр-ла-Кабир.
Баркуку даже показалось на миг, что это один из восьмерых его родичей вернулся домой,
покинув тайные дороги. Глупости? ~ разумеется, глупости. Но плащ скуки упал с плеч султана,
и ворона раздражения перестала вить гнездо под его чалмой. Новый шах Кабира полновластно
воцарился в султанских мыслях, и думать о нем было забавнее, нежели слушать россказни о
песьеголовцах или ведьмах-алмасты. Что есть песьеголовец? ~ человек с собачьей башкой! А тут
чужак: думает по-другому, видит иначе, дышит невпопад... вот кому счастье! Из праха в шахи!
Небось, млеет сейчас от радости: сказка кончилась, не начавшись. В смысле, враги побеждены,
пути завершены, вкушай довольство, пока не придет к тебе Разрушительница наслаждений и
Разлучительница собраний ~ а это случится ох как не скоро!
"Да, не скоро," ~ вздохнул султан.
И кинул в рот горсть соленого миндаля.
Когда с границ пришли донесения о сожженных становищах, Баркук поначалу не обратил на
них особого внимания. Так было, есть и будет. Пограничные племена, белобаранные хурги, вечно
устраивали налеты на кабирские селения и городки, ища себе славы, а племени ~ богатства. Это
мало препятствовало торговле и не мешало добрососедским отношениям. Раз-два в год со стороны
Кабира выдвигалась тяжелая пехота и отряды пращников: железным гребнем солдаты прочесывали
окраинную степь, напоминая алчным хургам о необходимости платить по счетам; после чего
следовало время затишья. И опять ~ торговля, налет, возмездие...
Все как у людей.
Но в донесениях проскочила тревожная нотка: в степь пришла не пехота гарнизонов,
мастерица оцеплять водопои и учинять ночные налеты. В степь пришли всадники, и этот вихрь едва
ли не стремительней хургской лавы! Вдобавок во главе гостей стоит шах Кей-Бахрам собственной
персоной.
Баркук с интересом приподнял бровь. Сам шах? С каких это пор карательные меры
возглавляются лично венценосцами? Прочь, сука-скука! Жизнь приобретает вкус и цвет! Да что вы
говорите?! Жгут и рубят без разбору? Женщин и детей?! Ночной грозой валятся на голову, живут в
седлах, забыв о сне и покое? И даже не желают взыскивать убытки?! ~ просто жгут и рубят, жгут и
рубят...
Лунный Заяц, до чего интересно!
Воистину:
~ Пускай нашей крови потоки текут,
Пусть груды погибших горами встают,
Пусть рушатся скалы и небо на нас ~
Спины не покажем в решительный час!
...вскоре из Харзы выступили конные полки. Вел их султан Баркук зу-Язан, вел впервые в
жизни, мечтая о встрече с бешеным шахом Кабира. И чувствовал себя молодым: не телом, нет, ибо до
сих пор гнул и ломал верблюжьи подковы.
Молодым душой.
Султану было восемьдесят четыре года.
~ Восемьдесят четыре? ~ недоверчиво переспросил Абу-т-Тайиб, разглядывая собеседника.
Высокие скулы, так живо воскрешающие в памяти лицо давешнего конвоира, кожа отдает желтизной,
напоминая слоновую кость, но морщины не тяготят лба, и губы свежи, как у юноши. Взгляд прямой,
любопытный, словно Баркук хочет проникнуть в тайные мысли поэта, и "гусиные лапки" у краешков
глаз намечены еле-еле робкой кистью возраста. Жилистые руки спокойны, лежат на коленях, но
чувствуется: дай им волю ~ взлетят, метнутся, ударят кошачьими лапами! И впрямь: то ли Аллах
заткнул уши раба своего затычками непонимания, то ли султан решил вволю поиздеваться над
пленным...
~ А что тебя удивляет? ~ в свою очередь поинтересовался Баркук-Харзиец.-- Да, восемьдесят
четыре, подобно тому, как восемьдесят четыре добродетели определены нам судьбой. Пребываю в
расцвете сил. Вон, Джалал зу-Язан, прошлый владетель моей державы, умер в двести десять лет,
а императору Мэйланя ~ тому и вовсе сейчас под три века будет. Ну, мэйланьские Сыновья Неба
вообще долгожители... Есть ли смысл в шахе или султане, когда срок их правления короче жизни
мотылька? Ведь владыка должен сиять поколениям! Там, откуда ты пришел, иначе?
Абу-т-Тайиб задумался. Сразу вспомнились Абассиды: первый халиф, основоположник
династии, пробыл у власти четыре года, зато благочестивый аль-Васик ~ целых двадцать шесть;
знаменитый Харун Праведный радовал подданных около полувека; но буян аль-Мунтасир удержался
в седле повелителя правоверных четыре месяца.
А еще был Ибн-ал-Мутазз, прославленный поэт, но неудачливый заговорщик, прозванный
"халифом-однодневкой"...
~ У нас иначе,— твердо ответил поэт.-- У нас совсем иначе, а тебе, племянник, я не верю.
Племянник, годящийся (если признать его слова истинными!) в отцы поэту, звонко
расхохотался.
~ И не надо! Не верь, дорогой мой! Все-таки я был прав, стократ прав, мечтая о встрече с
тобой! Ты другой, ты не знаешь вещей простых, как муравьиное крылышко, и скука бежит меня, едва
я вступлю с тобой в беседу! Скажи лишь: тебя не заботило, что ты-шах в пятьдесят лет способен
гнать коня день и ночь напролет, изматывая опытных воинов, вдвое моложе тебя?! Мои люди
докладывали мне о твоих набегах, когда ты менял расположение лагеря быстрее молнии! На твоем
лице я вижу шрамы, а в кудрях ~ печать седины; ты признаешь мою правоту, когда это окончательно
перестанет тяготить тебя!
Абу-т-Тайиб потянулся и взял гость орехов. Разгрыз один, выплюнул шелуху и принялся
жевать ядрышко. Жевать зубами, наполнившими его рот ~ так новые бойцы приходят на смену
погибшим ветеранам. Потом он провел большим и средним пальцами левой руки по носу: от
седловины к крыльям. Провел еще раз; и снова. Давняя привычка, но укороченный на фалангу
средний палец сейчас был заметно длиннее.
И на конце его стало образовываться нечто вроде ногтя.
Впору было сознаться: Баркук ткнул его мордой в реальность, в ту реальность, которую поэт
упрямо игнорировал.
Безумие? ~ ах, если бы... Он ведь честно полагал, что приметы возраста окончательно
перестанут тяготить его лишь вне сей земной юдоли. Да и кто бы на его месте полагал иначе?! Аллах,
мне страшно поверить, что впереди еще полтора века жизни, счастливой жизни с нимбом вкруг чела
и благоговением душ людских!.. Все тебя узнают, словно ты ~ беглый клейменый каторжанин, все
подыгрывают тебе на доске бытия, подыгрывают честно, с радостью, с искренним ликованием!..
Но отчего же игроку больше всего на свете хочется смешать фигуры и запустить ими в эти
сияющие лица, в трепет и благоговение?
~ О, где лежит страна всего, о чем забыл? ~ Абу-т-Тайиб сам плохо понимал, что бормочет
вслух, со ртом, набитым горькой ореховой мякотью, с сердцем, набитым горькой мякотью сбывшихся
надежд.-- В былые времена там плакал и любил, там памяти моей угасшая струна... Назад на много
дней мне гнать и гнать коней ~ молю, откройся мне, забытая страна!..
Тонкие руки Баркука ожили: тронули бритый подбородок, огладили вислые усы, и строго
погрозили котенку, когда тот вознамерился было покинуть укрытие.
~ Последняя любовь и первая любовь, мой самый краткий мир и самый длинный бой,
повернутая вспять река былых забот ~ молчит за пядью пядь, течет за прядью прядь, и жизнь твоя
опять прощается с тобой!..
~ Еще! ~ прошептал Баркук-Харзиец, молитвенно складывая ладони.-- Еще, прошу!
~ Дороги поворот, как поворот судьбы; я шел по ней вперед ~ зачем? когда? забыл! Надеждам
вышел срок, по следу брешут псы; скачу меж слов и строк, кричу: помилуй, рок!., на круг своих
дорог вернись, о блудный сын!..
Абу-т-Тайиб вдругрезко умолк, костяшки сжатого кулака побелели—и внутри, в темнице каменной
хватки, треснули орехи. Пальцы разжались, терпкий аромат ударил в ноздри; по лицу Абу-т-Тайиба
струился пот, будто каждая пора обернулась кувшином святого Хызра, источая влагу. В последнее
время он все чаще и чаще искал убежища в звуках и ритмах, вывязывая из слов подобие временного
ослепления ~ но возвращаться обратно тоже становилось все труднее и труднее.
~ Отчего умер Кей-Кобад, мой предшественник?
~ От старости. Таково заключение ваших хабибов.
~ Пускай! Я сошел с ума и верю тебе! Значит, былому шаху еще полагалось жить да жить!
~ Полагалось. Но пути фарра неисповедимы. У меня есть только догадки, и я попробую
поделиться ими с тобой.
~ Как делятся нищие горстью хлебных крошек?!
~ Нет. Как делятся Баркук фарр-ла-Харза с Кей-Бахрамом фарр-ла-Кабир. Твой
предшественник накануне смерти стал тяготиться титулом шаха...
~ О, я его понимаю!
~ Ничего подобного. Ты даже меня сейчас не понимаешь ~ куда тебе понять чаяния
потомственного владыки?! Особенно если сей владыка втрое старше тебя; и вдвое ~ меня. Кей-Кобад
решил стать шахин-шахом, царем царей! И нашел для этого самый простой и краткий путь... во
всяком случае, так ему казалось. А об остальном ты узнаешь у своих советников ~ я лишь намекнул
тебе, где искать.
~ Простой и краткий? Советники мне не нужны, милый племянник. Я знаю сей путь ~ путь
завоеваний!
— Что?
~ Война ~ лучший способ царю стать царем царей... или падалью. Армады кабирцев предают
огню Харзу, потом рушатся стены окрестных столиц ~ и Кей-Кобад громоздит на своей макушке
дюжину к
...Поділитися у соцмережах
