Жанр: Электронное издание
I_take
...окастеганки
делали его почти неузнаваемым.
Так и подмывало кликнуть стражу и бросить проходимца в зиндан.
~ Молодец! ~ похвалил старца Абу-т-Тайиб, заворачивая в кушак шелковый кисет с горстью
динаров.
Потом взгляд поэта скользнул по стене и мимо воли зацепился за тяжелый ятаган. Красавецклинок
просто молил с ковра: возьми! Да и отправляться в народ безоружным (нож-засапожник ~ не
в счет) хотелось мало. Я вам не Харун Праведный! Впрочем, у Праведного в спутниках ходил его
любимый палач, а мы по бедности магов таскаем...
~ Скажи, Гургин, многие ли видели этот ятаган? И знают, что он принадлежит шаху?
~ Немногие, владыка. Сей ятаган вообще крайне редко покидает шахские покои.
~ Очень хорошо. Значит, по нему меня не смогут опознать в городе?
~ По ятагану ~ не смогут,— маг задержался с ответом, но Абу-т-Тайиб не обратил внимание на
114
задержку.
Он бережно снимал оружие со стены. И думал, что надо будет вызвать хорошего мечника:
сбить с рукояти драгоценную мишуру.
Рубинам место в оправе перстней.
~ Надеюсь, во дворце отыщется какая-нибудь неприметная калитка, посредством которой мы
выпустим на волю скакуна нашей затеи?
~ Разумеется, мой шах. И не одна.
~ Веди.
Кабир встретил их вечерней сутолокой и гомоном.
Вздохнув полной грудью, поэт с радостью окунулся в родную стихию. Ему даже на миг
показалось, что он гуляет по Басре, славной пальмовыми рощами; вот сейчас они выйдут на площадь
Мирбадан, где придется ввязаться в очередной диспут с каким-нибудь тайным манихейцем-еретиком
~ а после доводов и поношений, где острота рифм служила порой лучшим аргументом...
Абу-т-Тайиб никогда не думал, что ему так будет недоставать всего этого.
Они с Гургином заходили в лавки, приценивались к товарам, причем поэт то и дело яростно
торговался из-за какой-нибудь безделицы вроде бронзовой пряжки или вышитого кисета. Гургин
больше молчал, лишь время от времени бросал язвительные реплики, хмурясь и норовя уйти ~ чем
сбивал цену ничуть не хуже, а то и лучше Абу-т-Тайиба. Такой Гургин нравился поэту куда больше, и
вскоре он проникся к старцу искренней симпатией: спутник из жреца получился хоть куда! За словом
в сапог не лезет!
Как подменили человека...
Абу-т-Тайиб захлебывался от любопытства: новый город, новые люди, обычаи ~ много ли
увидишь и поймешь, проезжая по улицам со свитой? Совсем другое дело ~ надев личину, окунуться
в водоворот жизни, захлебнуться им, впустить в себя! Поражало одно: общее вежество, будто не в
толпе идешь, а на занятиях по грамматике сидишь. Никто локтем не толкнет, на ногу не наступит, не
облает вслед...
Едва шах успел подумать об этом, как пропахший требухой мясник с серьгой в ухе налетел на
него, чуть не сбив наземь.
~ Неча под ногами путаться! ~ осклабился детина, дохнув перегаром; и поперся себе дальше,
расталкивая прохожих.
На мгновение Абу-т-Тайибу почудилось, что грубость мясника показная. Впрочем, отчего бы
ей и не быть показной?! Особенно если детина входит в число квартальных заправил, и сохранять
лицо для него важней, нежели для шаха! Поэт ухмыльнулся, чем весьма изумил зевак, ожидавших
драки, потер ушибленный бок и отправился дальше в сопровождении невозмутимого Гургина.
Чайхана, куда они ввалились заморить червячка, мало отличалась от своих басрийских и
куфийских сестер. Чадный воздух был пропитан ароматами горелого масла, пряностей, чеснока и
лука; обжигаясь, Абу-т-Тайиб глотал похлебку с мясом и хлебом, и она казалась ему вкуснее самых
изысканных яств.
Даром, что ли, пророк сказал о такой похлебке: "Превосходство ее над иными кушаньями
подобно превосходству моей младшей и любимой жены над прочими женщинами!"
Поэт отдыхал душой. Заговоры, интриги, тайны "небоглазых", почтительность и раболепие,
сомнения без надежд и вопросы без ответов ~ все это осталось там, за стенами шахского
дворца. Здесь же можно было вновь стать самим собой: бродягой-рифмоплетом, острословом и
насмешником, забиякой, скорым на кулак и клинок, плоть от плоти этой шумной бессмысленной
суеты, имя которой ~ жизнь.
А смысл пусть другие ищут.
Ублажив чрево, они отправились дальше: проталкиваясь сквозь многолюдье центральных
улиц, ныряя в кривые переулки, где воняло скисшим молоком, а покосившиеся дувалы в любой
момент грозили обрушиться на головы редких прохожих, вновь выбираясь в толчею торговых рядов,
пересекая майданы и, подобно червю, вгрызаясь в самую сердцевину яблока по имени Кабир.
Абу-т-Тайиб чувствовал город, как собственное тело.
Стоило ли удивляться?., да, наверное, стоило, но не хотелось портить вечер свободы.
И даже Гургин позволил себе усмешку, когда поэт прямо на людной улице обернулся к магу и
в голос продекламировал:
Говорят, что есть рай, говорят, что есть ад;
После смерти туда попадешь, говорят,
В долг живем на земле, взявши душу взаймы ~
И надеждами тщетными тешимся мы.
Но спасаясь от мук, и взыскуя услад,
Невдомек нам, что здесь ~ тот же рай, тот же ад!
Золоченая клетка дворца ~ это рай?
Жизнь бродяги и странника ~ ад? Выбирай!
Или пышный дворец с изобильем палат
Ты, не глядя, сменял бы на драный халат?! ~
Чтоб потом, у ночных засыпая костров,
Вспомнить дни, когда был ты богат, как Хосров
И себе на удачу, себе на беду
Улыбнуться в раю, улыбнуться в аду!
Прохожие разразились восхищенными кликами, один подвыпивший рыбник даже стал
зазывать Абу-т-Тайиба к себе, требуя воспеть его новую невольницу; а сам поэт отмахнулся от
рыбника ~ и на всякий случай протер глаза.
За поворотом впереди мелькнули золотое руно и круто загнутые рога; тихое блеянье
донеслось оттуда, цокнули копыта ~ и призрак исчез.
Стемнело. Кое-где зажглись масляные фонари, людей заметно поубавилось, зато объявились
"Ночные псы" ~ сытые бородачи, по самый шлем преисполненные собственного достоинства.
~ Спите спокойно, жители Кабира! ~ голосили они, вовсю тарахтя деревянными трещотками;
мертвый восстал бы из гроба, окажись стражи близ кладбища.
Поэт решил не испытывать судьбу. Еще сочтут подозрительными... И спешно затащил Гургина
в темный закуток между какими-то амбарами.
Стражники протопали совсем рядом. Остановились. Бросили соленое словцо в адрес женщин,
проветривавших на плоских крышах одеяла и ковры. Затем "Ночные псы" разразились громовым
хохотом и отправились дальше.
~ Разгильдяи,— шепнул Абу-т-Тайиб прямо в мосластое хирбедово ухо.-- Скажи мне на милость,
где таких олухов вербуют?! А прячься тут не шах с советником, а парочка душегубов?
Советник искоса глянул на своего шаха, глаза мага странно блеснули, но в темноте Абу-тТайиб
не обратил на это внимания.
Они выбрались из укрытия и быстро пошли прочь. Скоро впереди послышались голоса,
затянули песню ~ и поэт, не долго думая, зашагал в ту сторону. Люди веселятся? ~ отлично!
Безмолвная тень мага волочилась сзади, явно не собираясь препятствовать.
Выбравшись на пустырь, Абу-т-Тайиб сразу оценил, что за компания здесь собралась. На
всякий случай он покосился на Гургина: не пощадить ли старца, мало привычного к ночной гульбе?
Однако старец являл собой воплощение спокойствия ~ что само по себе было удивительно. Ибо
вокруг костра, увлеченно плевавшегося в черноту неба огненными драконьими языками, сидели
личности вполне однозначные. Таких зовут ловкачами, подразумевая под ловкостью нечто совсем
иное, чем принято среди людей порядочных и уважаемых.
Вот только поэт никак не считал себя порядочным и уважаемым человеком. Особенно сейчас.
Поэтому и направился прямо к костру.
~ Кого там нелегкая несет на ночь глядя? ~ проворчали навстречу; и отчетливо зашелестела
сталь, покидая ножны.
~ Нелегкая носит стражников и бражников, а мы покамест своими ногами идем,— осклабился
Абу-т-Тайиб прямо в чью-то рябую физиономию, подходя ближе.
~ Бражников, гришь? А нетто трезвый сюда сунется? ~ рябой, наверняка снискавший славу
местного балагура, решил не упускать случая поддержать репутацию.
От костра и дряхлой хибары неподалеку донеслись редкие смешки: опустить простофилю
всегда занятно.
~ Это ты прав, рябчик! ~ легко согласился поэт.-- Как в дерьмо пальцем! По твоей роже сразу
видать ~ трезвый ни в жисть не сунется!
На этот раз хохот был куда громче: простофиля простофилей, а когда свой брат-плут в лужу
ляпается, грех не засмеяться.
~ Веселый человек к нам пришел, однако! ~ рябой поправил тюрбан и как бы невзначай
мазнул рукой по самострелу за поясом.-- Видать, не простой ловкач-залетка, а предводитель! Садись,
языкатый, гостем будешь. А дружок твой ~ он тоже весельчак, вроде тебя?
~ Вроде себя,— мрачно отозвался Гургин и поскреб ногтем свою замечательную бородавку.--
Только я лучше молчать буду. А то умрете все. От смеха.
То ли старец так шутил, то ли имел в виду что-то сугубо личное ~ но больше Гургина не
трогали и вопросов ему не задавали.
Совсем.
~ Ну ладно, раз явились ~ с вас байка. О судьях, скрягах и лихих бродягах! Как у честных
молодцов спокон веку заведено,— крикнули от хибары.
~ А песня сойдет? ~ ухмыльнулся поэт.
~ Песня? Эй, кочет, ты хоть кукарекать-то умеешь?
~ А сейчас узнаем. Не пробовал еще! Кочет поет, как хочет ~ уселся б на кол, и то б не плакал!
Тут уж заржали в голос все.
~ Это у тебя что за штука? ~ осведомился между тем Абу-т-Тайиб у чернявого парня, который
развалился рядом на вытертой кошме.
~ Чанг. Вчера прямо с прилавка свистнул. Да только дребезжит, зар-раза! Выброшу, наверное...
или продам. Олуху вроде твоей милости.
~ А ну, дай взглянуть. Вдруг куплю!
Чанг оказался родным братом лютни, привычной поэту. Единственно для хиджазского пения
был настроен ниже, чем следовало бы: в ритме "сакиль первый" приходилось излишне напрягать
кисть, стараясь избегнуть упомянутого парнем дребезга. Но привередничать не стоило. Вормузыкант
поначалу с тревогой следил за пальцами Абу-т-Тайиба, когда те разом зажили собственной
жизнью: умело подкручивали колки, пробовали строй, гуляли по ладам... Потом парень расслабился
и даже восхищенно хмыкнул, ткнув рябого локтем в бок.
Рябой отмахнулся: не мешай, мол, дай послушать!
А Абу-т-Тайиб задумчиво перебрал струны,— и вдруг, без всякого вступления, запел давнюю,
сложенную им еще в Дар-ас-Саламе касыду, которая сейчас показалась более чем уместной.
~ Подобен сверканью моей души блеск моего клинка:
Разящий, он в битве незаменим, он ~ радость для смельчака.
Как струи воды в полыханье огня, отливы его ярки,
И как талисманов старинных резьба, прожилки его тонки...
Долой тяжкие думы и тайные интриги! Долой весы и счеты, шахский венец и "небоглазых"
упрямцев; в ад загадки Кабира!
Песня!
Пой, чанг, звени струнами, шепчи о былом, оставшемся там, за горами без названия и смертью
без могильного тлена; о, должно ли скорбеть великой скорбью и печалиться великой печалью, если
по свету еще гуляют слова, достойные быть произнесенными?!
~ Ремень, что его с той поры носил,— истерся, пора чинить,
Но древний клинок сумел и в боях молодость сохранить.
Так быстро он рубит, что не запятнать его закаленную гладь,
Как не запятнать и чести того, кто станет его обнажать.
О ты, вкруг меня разгоняющий тьму, опора моя в бою,
Услада моя, мой весенний сад ~ тебе я хвалу пою!..
И в кругу костра, что мерцал живым светом, остались трое: Поэт, Песня и Слушатели ~
единое существо, поющее и внимающее.
Абу-т-Тайиб знал, что нужно этим людям. Да он и сам не хотел сейчас ничего другого: песня,
подобная неистовому скакуну с бешеным наездником на спине, рвалась с его губ и со струн чанга ~
рвалась и уносилась вдаль, горячим ветром овевая завороженные лица кабирских ловкачей. Горным
камнепадом грохотали копыта, насмешливо звенела сталь о сталь и золото ~ о золото; одинаково
сладкими были кровь врагов и губы красавиц, а потом...
~ Ношу я тебя не затем, чтобы всех слепила твоя краса,
Ношу наготове, чтобы рубить шеи и пояса.
Живой, я живые тела крушу, стальной, ты крушишь металл ~
И, значит, против своей родни каждый из нас восстал!..
А потом песня кончилась, и только трещал заслушавшийся костер, да еще медленно гасли
отзвуки дикого, необузданного напева ~ и так же медленно гасли глаза слушателей: они были там, в
его песне, и им очень не хотелось возвращаться.
Счастливцы! ~ пой, Абу-т-Тайиб, и не думай о том, что ради возвращения позволил бы
отрубить себе оба уха.
Да что там уши...
~ Еще! Еще давай! ~ истово выдохнул рябой, готовый ради единого слова певца сунуть руку в
огонь.
~ Ну ты, Битый, закрой пасть! Не блудницу прижал: еще давай, еще давай... Кто ж тебе с
пустым брюхом петь станет? ~ резонно заметил давешний голос от хибары, и поэту снова не удалось
в темноте разглядеть говорившего.
От жидкой каши с овечьим жиром Абу-т-Тайиб отказался; зато ловко поймал ломоть
хлеба и плеть вяленой бастурмы, красную от перца. Он всегда любил острое, хотя в последние
годы и мучился изжогой по утрам. А чанг тем временем снова перешел в руки первого хозяина;
верней, далеко не первого, и не вполне хозяина, но чего уж теперь! Тот тронул струны, удивленно
прислушался, высунув язык, словно хотел чужой отзвук на вкус попробовать; и с робостью опустил
ладонь на струны, гася их дрожь.
~ Не, я пока обожду. А то потом тебе обратно строить придется: я по-твоему не умею,— честно
признался парень, кладя чанг рядом с поэтом.
Абу-т-Тайиб кивнул и промолчал: рот его был набит сочным огнем и хлебом вместо песен.
~ Добрый человек,— слепой оборванец, чьи глазницы сплошь заросли диким мясом, выполз
из-за спины рябого и ткнулся лбом в рукоять Абу-т-Тайибова ятагана.-- И человек добрый, и песня
добрая, и ножик ~ добрей некуда! У кого взял?
~ У кого взял, тому он уже без надобности. Считай, по наследству достался,— буркнул Абу-тТайиб,
нимало не погрешив против истины.
— Ну ты и плут,— отметили из темноты; как кулах с поясом выдали.— Что ж мы раньше про
тебя-то не слышали? Чангиры с ножиками, да еще с болталом до пупа, а мы ни сном, ни духом...
Издалека, видать.
~ Издалека,— кивнул поэт.-- Из такого далека, что вам и не снилось!
~ Из Оразма, что ли? ~ вновь полюбопытствовала темнота.-- Или из Дурбана? Говор у тебя
вроде дурбанский, певун, да меня не проведешь! Ты б не темнил, а?
~ Это я темню? Сам в тени хоронишься ~ хоть бы показался!
~ На меня глядеть, что на Огнь Небесный,— сухо ответила темнота.-- Ослепнуть можно. Вон с
тобой рядом один сидит, насмотревшись...
~ Ты с ним не заводись, чангир,— зашептал на ухо Абу-т-Тайибу оборванец, плюясь и страшно
дергая мертвыми глазами.-- Это Омар Резчик, ему человека кончить ~ как тебе песню спеть! Только
быстрее. Если он курбаши своего, Дэва-мальца, по первому же промаху властям сдал...
~ Дэва-мальца? Я удивлен великим удивлением! У вас тут мальцы в курбаши ходят?!
~ Ну ты и впрямь из Восьмого ада Хракуташа! Про "пятнадцатилетнего курбаши" не слыхал?!
Абу-т-Тайиб вспомнил могучую стать Худайбега и недобро сощурился. В сказку про
"пятнадцатилетнего курбаши" верилось туго, здесь слепой врал без стеснения; зато все остальное
заслуживало доверия.
~ Омар Резчик, говоришь? ~ громко переспросил поэт.-- Курбаши властям сдал, говоришь?
Значит, такие у вас обычаи? В хорошую же я компанию попал, только песни петь и осталось!
~ Засунь язык в задницу,— бесцветно посоветовала темнота.
~ Да я-то, может, и засунул бы... А вдруг ты завтра еще кого сдашь? Меня? Его? ~ Абу-тТайиб
ткнул пальцем в слепца.-- Или его? ~ он указал на невольно подавшегося в сторону рябого.
Поэт уже забыл, кто он и что здесь делает. В темноте прятался человек, который спровадил на
кол своего товарища. У "детей Сасана" за такие шутки кишки на локоть мотали; и хотя Абу-т-Тайиб
давно покончил с обществом ловкачей, сейчас это не имело никакого значения.
~ Ты решил поучить нас жизни, гость? ~ осведомилась темнота.
Не отвечая, поэт медленно поднялся на ноги и встал во весь рост.
~ Ты хотел байку? О лихих бродягах? Тогда слушай. Это будет очень короткая байка ~ но тебе
она наверняка понравится. В одном далеком шахстве шарили по дорогам веселые людишки,
выпростав из-под плаща насилия руку грабежа. Собирали людишки дань с проезжающих: с кого
звонкими монетами, с кого ~ шелком, с кого ~ жемчугом; а с красавиц ~ добрым поцелуем. И
была разбойничкам всегда удача и везение, пока один дурак не подбил их сдать властям своего
курбаши. В чем там загвоздка стала, не скажу, да только сказано-сделано! А удача сук не любит,
она девка переборчивая... Сядут вскоре веселые людишки на толстые колья, а бывший их курбаши,
помилованный шахом, придет в сотничьем кафтане муками их любоваться! По душе ли тебе моя
байка, Прячущийся-в-Темноте?!
~ Ты глуп, гость. Мне не понравилась твоя байка. И ты мне не понравился.
Из темноты вылился человек. Через все его костистое лицо тянулся старый шрам, отчего
один глаз человека постоянно щурился. Сальные пряди волос, перехваченные на лбу ремешком,
густо падали на плечи ~ и, казалось, слегка шевелились кублом змей. Короткая безрукавка оставляла
обнаженными руки незнакомца, сплошь покрытые вздутыми жилами — ив левой руке человек
сжимал узкую саблю-клыч. Ноги левши ступали вкрадчиво, по-кошачьи: вот он по ту сторону костра,
вот он ближе; вот он рядом.
Клыч сверкнул без предупреждения. Абу-т-Тайиб привычно уклонился и, выдергивая из
ножен ятаган, изумился мимоходом: древний клинок показался до неприличия легким, будто детская
игрушка. А потом изумился еще раз: сабля Омара Резчика послушно ушла вбок, слишком послушно
для левши с повадками матерого барса!
Дальше время удивления вышло: сталь зазвенела о сталь, пламя костра бросило кровавые
отсветы на клинки, начавшие смертельную пляску ~ сзади кто-то вскакивает невпопад, и шахский
ятаган живой гадюкой проворачивается в ладони, острием жалит за спину и чуть наискось;
коготь клыча с визгом рассекает полу меховой джуббы, и ятаган на обратном взмахе врубается в
человеческую плоть.
Левая рука черноволосого стала куда короче: на узкий клинок, кисть и часть предплечья.
~ Уходим,— рявкнул поэт Гургину; и оба нырнули во тьму.
Их никто не преследовал ~ но, тем не менее, они бежали еще долго, пока дряхлый хирбед не
начал задыхаться.
Только тогда Абу-т-Тайиб наконец перешел на шаг.
"Славно погулял! ~ криво усмехнулся он.-- Старый конь строя не рушит..." И помрачнел.
Врать самому себе не хотелось. Если даже забыть про слишком легкий ятаган, то все остальное...
Ну не мог, не мог Омар Резчик, которому что человека кончить, что своего курбаши сдать с
потрохами, рубиться вполсилы!
Не мог!
Или все-таки мог?! ~ дошло вдруг до Абу-т-Тайиба.
~ Вы что тут все, сговорились?! ~ брызжа слюной, поэт прошипел это в лицо Гургину, едва
сдерживаясь, чтобы не схватить старца за глотку— Издеваетесь, да?!
~ Помилуй, владыка! ~ обида мага была настолько искренней, что Абу-т-Тайиб невольно
сделал шаг назад: получше рассмотреть советника.-- Кому ж придет в голову издеваться над шахом?!
Нет, Гургин не притворялся.
~ Тогда какого шайтана эта игра в поддавки?! Он же бил, как евнух мухобойкой! Если б я
сразу...
~ Никто не смеет посягнуть на жизнь шаха Кей-Бахрама! ~ назидательно воздел палец старый
жрец.
~ Что?!! Шаха?!! Они все знали, что я ~ шах?!!
~ Разумеется,— был ответный кивок.
~ Но ведь я же... ведь мы же...-- задохнулся Абу-т-Тайиб.-- Откуда им знать?!
~ Обладателя фарр-ла-Кабир за фарсанг узнает любой человек, если только этот человек не
слепой от рождения и не слабоумный,— неторопливо и раздельно, как маленькому ребенку, пояснил
маг.
--Но как?!!
~ "И Златой Овен будет следовать впереди того мужа, носителя священного фарра, и сияние
Огня Небесного будет окружать чело его..." ~ нараспев процитировал Гургин.
~ Златой Овен? Этот проклятый баран?!
~ Он самый, владыка.
~ Выходит, у меня нимб вокруг лба? Как у святого пророка? ~ ехидно поинтересовался Абу-тТайиб.--
А крыльев ангельских случаем нету?!
~ Воистину так, владыка. Нимб есть, а крыльев нет.
Маг и не думал шутить.
~ Почему же я этого не вижу?
~ Шаху невместно зреть собственный фарр. Зато его видят все твои подданные.
~ Подданные... Значит, я ~ НАСТОЯЩИЙ шах?! Настоящий?!! ~ Абу-т-Тайиб все-таки не
сдержался, ухватил старца за грудки, словно стремясь вытрясти из него вместе с правдой и душу.
~ Настоящий,— прохрипел Гургин, и поэт бессильно отпустил его.
~ И все эти люди ~ на улицах, в чайхане, у костра... Тот мясник-задира, ловкачи: они все
знали, что я ~ шах?!
~ Знали, владыка!
~ И все поголовно притворялись, что не узнают меня?!
~ Они не притворялись, владыка,— казалось, маг донельзя удивлен, что Кей-Бахраму приходится
объяснять столь очевидные вещи.-- Шах желал насладиться прогулкой и беседой, оставшись
неузнанным. А желание шаха ~ закон для подданных. Ты хотел, чтобы тебя считали обычным
горожанином ~ тебя таковым и считали. Шах удивился, почему в толчее ему уступают дорогу -
- и тебя стали толкать, как и прочих; шах хотел общества подонков ~ и подонки приняли шаха,
как равного; шах захотел драки и крови предателя... Ты получил и то, и другое. Омар Резчик
действительно боец из бойцов: он сражался с тобой так, что ты поначалу даже поверил в серьезность
его намерений. И теперь он наверняка горд: ведь руку ему отрубил не палач, а носитель фарр-лаКабир!
~ Гордится...-- простонал поэт, обеими руками схватившись за голову— Он гордится! О Аллах,
я, кажется, схожу с ума! Там был еще один, сзади. Я, вроде бы, зацепил его.
— Ты его убил,— просто ответил хирбед.— Тот парнишка, у которого ты брал чанг... Это был он.
— И он тоже не собирался ударить мне в спину?!
— Не собирался, мой шах. Он всего лишь встал.
— Значит... значит, они восторгались моим пением лишь потому, что я шах?! Я дрался с ними
всерьез — а они давали мне руки на отсечение?! И если бы я просто стоял, опустив ятаган — все равно
ни один волос не упал бы с моей головы?!
— Ни один волос,— эхом отозвался Гургин.— У шаха не бывает врагов. Во всяком случае,
живых.
— Не бывает врагов? А друзья у шаха бывают?! — свистящий шепот грозил разорвать грудь и
выплеснуться кипятком.
— У шаха не бывает друзей. Разве есть друзья у солнца в небе? У шаха есть только подданные,
для которых воля Владыки — закон.
— Подданные...— потерянно откликнулся Абу-т-Тайиб.
Внезапно глаза его вспыхнули.
~ Врешь, старый скорпион! Будут у меня друзья! Будут! И враги будут! Сам говорил: на
границе с этой... как ее... с Харзой! ~ участились набеги на наши... на МОИ земли! Мы выступаем
завтра же! Шах я или не шах?!
~ Шах, владыка. Фарр-ла-Кабир.
~ Тогда я объявляю войну Харзе! Харзийцы ~ НЕ МОИ подданные! У меня будут враги!
Настоящие! И друзья будут...-- чуть слышно закончил поэт.
И отвернулся, чтобы маг не видел его слез.
Он и сам плохо верил в собственные слова.
КАСЫДА О БЕССИЛИИ
Я разучился оттачивать бейты. Господи, смилуйся или убей ты! ~
чаши допиты и песни допеты. Честно плачу.
Жил, как умел, а иначе не вышло. Знаю, что мелко, гнусаво, чуть слышно,
знаю, что многие громче и выше!.. Не по плечу.
В горы лечу ~ рассыпаются горы; гордо хочу ~ а выходит не гордо,
слово "люблю" ~ словно саблей по горлу. Так не хочу.
Платим минутами, платим монетами, в небе кровавыми платим планетами,-
нет меня, слышите?! Нет меня, нет меня... Втуне кричу.
В глотке клокочет бессильное олово. Холодно. Молотом звуки расколоты,
тихо влачу покаянную голову в дар палачу.
Мчалась душа кобылицей степною, плакала осенью, пела весною,--
где ты теперь?! Так порою ночною гасят свечу.
Бродим по миру тенями бесплотными, бродим по крови, которую пролили,
жизнь моя, жизнь ~ богохульная проповедь! Ныне молчу.
в которой праведный гнев обрушивается на головы дерзких хургов,
а шайтаны измываются над грешниками;
которая вообще сплошь залита кровью и провоняла гарью ~
но имя пророка (да сохранит его Аллах и приветствует!)
так ни разу и не упоминается здесь, хотя и он в свое время...
Опаленная адским жаром свора шайтанов металась в чаду пекла, нанизывая грешников на
копья-вертелы, рубя наотмашь, швыряя раненых в жадную пасть огня. Крики отчаяния, бесполезные
мольбы, визг мучителей, грохот копыт, гул вихрящегося пламени...
Преисподняя, нижний ее круг, где даже на деревьях вместо ветвей растут змеи, а вместо
плодов ~ отрезанные головы.
Чуть поодаль, на вершине сопки, стоял сам Иблис-Противоречащий, бывший ангел Азазиил,
предпочтя огнь своей гордыни сладости рая и близости Творца. Стоял, равнодушно наблюдая за
муками грешников, виновных много меньше, чем он сам ~ и на обветренном граните лица падшего
ангела, на челе его высоком не отражалось ничего.
Вы считаете, рок безнадежно суров? Но ведь нет ничего ни в одном из миров, что избегло бы
участи мяса парного: стать жарким в полыханьи вселенских костров!
Временами, в редкие минуты просветления, Абу-т-Тайибу всерьез казалось: он и есть Иблис
во плоти. А там, внизу, в очередном хургском становище, вершат свою привычную работу его
подмастерья-бесы: ржание, вопли, черные силуэты корчатся на фоне пожарища и кровавого диска
закатного светила ~ чем не ад? Это длилось уже целую вечность, изо дня в день, почему-то всякий
раз ~ на закате. Судьба? Подходит к закату очередной день ~ и подходит к закату чья-то жизнь.
Много жизней.
Изо дня в день.
На закате.
Противоречащий вершит суд неотвратимости.
За что он осудил этих людей? Какая разница?., не важно. Если напрячься, он наверняка
сумеет вспомнить ~ но напрягаться больно, от этого лопаются виски, как у слонов в брачную пору,
и голова идет кругом. Лучше принять выжженный путь безумия за единственно верный. Он, шах
белостенного Кабира, возжелал смерти этих людей; и люди умирают.
Воля шаха ~ закон; будь они все прокляты ~ и воля, и закон, и шахский кулах!
...Поначалу память еще нашептывала, жужжала назойливой мухой: кочевники-хурги вторглись
в кабирские пределы, захватили какой-то там скот, кого-то зарезали... Конь набега вытоптал чужой
луг. Ерунда. Было, есть и будет. В ответ войска прочешут границу на десяток фа
...Поділитися у соцмережах
