Жанр: Электронное издание
I_take
...т, и он неуклюже валится ниц.
Гургин, подъехав к шаху, что-то шепчет ему на ухо, но владыка только досадливо
97
отмахивается, и до Суришара долетает обрывок возгласа:
~ ...на себя посмотри!
После чего ошалевший от счастья разбойник получает кулах и пояс юз-баши.
Суришар улыбается. Сегодня хороший день. И завтра будет хороший. Теперь всегда будет
сплошной праздник.
Всю жизнь.
Шах-заде едет на положенном расстоянии, созерцая спину Кей-Бахрама, и улыбается.
~ Нового юз-баши ~ в мои покои. И подать нам ужин.
"Прости меня, Всевышний, но к твоим милостям привыкаешь быстро," ~ Абу-т-Тайиб
поудобнее устроился на тахте в ожидании гостя и ужина. Отметив, что гостя он ждет больше. Потому
что до сих пор терялся в догадках: как могли палач и стражники сквозь гомон толпы услыхать его...
нет, не приказ даже ~ так, мысли вслух? Что у них, уши слоновьи?! И, тем не менее: освобожденный
от пут разбойник мигом оказался рядом, а верный (?!!) Суришар нес в клюве пояс с кулахом. Ну, с
регалиями ладно, небось, все время за шахом это добро возят, на всякий случай; зато все остальное...
Очень странно. Колдовством попахивает! ~ или опять-таки заговором.
Е рабб, но тогда бородавчатый маг Гургин здесь точно ни при чем: старик явно хотел
продолжения казни! С одной стороны, все ясно: советника язык кормит, а совет не производить
разбойника в юз-баши гургасаров был вполне разумным. Если бы не доводы, которые старик шептал
на ухо Кей-Бахраму:
~ Посмотри на его глаза, мой шах! Он же "небоглазый"! Нельзя...
Хирбеду, значит, "небоглазым" быть можно, а юз-баши ~ нельзя? Разумеется, Абу-т-Тайибу
было хорошо известно, что большинство голубоглазых от роду-веку ~ мошенники и плуты, и вообще
люди ненадежные, спроси любого араба от Дар-ас-Салама до аль-Андалуса! Но приводить такой
довод, да еще в делах государственных... на себя бы посмотрел!
О чем Кей-Бахрам и не преминул заявить упрямому старцу, заставив последнего прикусить
язык.
Что же касается разбойника... Парень действительно понравился Абу-т-Тайибу. И не только
тем, что сражался за свою жизнь почище обложенного охотниками барса. Поэт нутром чуял:
разбойник может ему пригодиться. Это был человек, который не признал в нем шаха с первого
взгляда! И участия в заговоре новый юз-баши принимать никак не мог.
А значит, будет говорить правду.
Абу-т-Тайибу очень нужна была эта правда, какой бы она ни оказалась.
~ ...Позволит ли... э-э-э... добра шаху навалом!
У входа распростерся давешний разбойник. Поэт обратил внимание, что новоиспеченный юзбаши
облачен уже в форменные шаровары и куртку-абу.
Пояс сверкал серебром, а шапку с кулахом он смущенно тискал в кулаке.
~ Заходи, юз-баши! Садись. Сейчас ужинать будем.
Парень встал, нацепил шапку на макушку и остался стоять на месте.
~ Сюда иди, говорю,— рявкнул Абу-т-Тайиб, и это возымело действие: разбойник-сотник, не
посмев ослушаться, осторожно примостился на тахте напротив.
Замер, глядя в пол, и не зная, куда девать здоровенные, похожие на грабли руки. Такими
только и грабить! Чем парень до последнего времени, по-видимому, и занимался.
~ Как тебя зовут?
~ Дэв... Ой! Не гневайся, твое шахское величие! Худайбег я... Худайбег из Ширвана.
~ Хуцайбег аль-Ширвани, значит. А Дэв ~ это, надо полагать, кличка?
~ Кличка, твое шахское... дружки прозвали.
~ Разбойники, как и ты?
~ Не, не как я. Я у них за курбаши был,— честно признался Худайбег, разведя ручищами.
Его, видать, самого изумляло: из кур-баши на кол, с кола ~ в юз-баши... был пожиже, стал
погуще!
Чудны дела твои, Огнь Небесный!
~ Грабили, значит?
~ Грабили,— с охотой подтвердил сотник.
~ Убивали?
~ Бывало,— понуро кивнул Худайбег.-- Я в разгуле с младых ногтей, первого своего в девять
лет приколол, копьецом-то... старый курбаши ~ родитель мой. Ты, шахское твое, вели гулямам
вернуть копьецо, оно мне по руке... А я теперь за тебя по пять вражин за раз нанизывать стану, ты уж
не сомневайся!
~ Позволит ли великий шах внести ужин? ~ вкрадчиво мяукнули за дверями.
~ Давно пора! ~ улыбнулся поэт.-- Вноси, пока мы с голоду не померли!
"И когда это они фазанов успели зажарить?" ~ подивился он, наблюдая, как слуги проворно
расставляют на дастархане многочисленные блюда, блюдца, блюдечки, и великое множество чаш с
кувшинами.
Подобным ужином можно было накормить до отвала человек восемь.
Когда слуги тихо удалились, прикрыв за собой двери, поэт, как и положено гостеприимному
хозяину, первым разломил поджаристую лепешку.
Протянул часть Худайбегу:
~ Ешь. И не бойся ничего. Не для того с кола снял, чтоб отравить. Нет шаха, нет душегуба ~
есть хозяин и гость. Понял, оглобля?!
Парень несмело улыбнулся и жадно впился зубами в предложенную лепешку. Взглянув в
голодные глаза юз-баши, шах подумал, что, может, слуги и не зря принесли столько еды!
Вскоре захрустели фазаньи кости, горячий жир потек по пальцам и подбородкам. Было отдано
должное и молодой зелени, и уксусному супу с барбарисом, и форели в сброженном соке граната
~ всего и не перечислишь! Добрались и до серебряного кувшинчика с крепкой настойкой. После
второго кубка лицо юз-баши порозовело, парень расслабился и окончательно бросил стесняться.
Чего поэт и добивался.
Аппетит у юз-баши оказался подстать кличке: дэв-великан помер бы от зависти, глядя на
столь завидную прожорливость! Однако, всему в этом мире есть предел, кроме осведомленности и
могущества Аллаха ~ и Худайбег удовлетворенно рыгнул, откинулся на подушки и замер с кубком в
руке.
Пришло время беседы.
~ Ну, приятель, а теперь поведай мне: за какие грехи едва на кол не угодил?
~ Твое шахское...-- в брюхе у парня громко забурчало.
~ Мое шахское тебя уже помиловало. Отвечай!
~ Гонца я твоего порешил. С этим... с фирманом о восшествии. Я ж не знал, что он гонец!
Думал, кисет динаров возьму... а он, баран, за сабельку! Я копьецом ширнул, стал обыскивать, тут
грамотка и всплыла. А дружки мои (бывший душегуб разгорячился и даже хватил кулаком о стол,
заставив посуду задребезжать), гвалт подняли, отродья трусливые! Что ты, кричат, наделал, сын
шакала! Это я-то сын шакала, отвечаю?! Ты, ты! Зачем шахского посланца кончил? Не хотим из-за
тебя, дурака, в пекло! ~ и всем скопом как навалятся!
Лицо парня пошло багровыми пятнами: от возбуждения и выпитой настойки.
~ Ты действительно не знал, что гонца встретил? ~ с напускной строгостью поинтересовался
Абу-т-Тайиб.
~ Клянусь Огнем Небесным, не знал, твое шахское! Малахай с лисьим хвостом он, видать,
потерял, а я ж не провидец!
~ А твои дружки? Они что, провидцы? Или им не един финик: гонец, не гонец?!
~ Дружки? ~ с подкупающей искренностью растерялся Худайбег.-- Суки они, а не провидцы!
Сам диву даюсь: гонца, кричат, порешил, за гонца нам всем мука мученическая... а с чего взъярились,
не ведаю!
Дыхание его участилось, стало хриплым, по лицу стекали капли пота.
~ Истину говорю, твое шахское: не ведаю! Набросились они на меня, повалили... много
их было, а то б я отбился. Связали по рукам-ногам, и к судейскому дому прямо под дверь кинули.
Вместе с копьецом; а к древку писульку ниткой примотали: кто таков, мол, и за какие грехи! Нашелся
один гад, грамотный... поймаю ~ удавлю!
Парня била крупная дрожь, пот по лицу тек уже ручьями, но поэт не придал этому значения,
размышляя вслух:
~ Значит, дружки тебя и повязали? Ох, врешь ты, приятель! Не водится такого промеж
гулящими. Ножом пырнуть, если чем крепко не угодил ~ могут, но чтоб судье, с запиской... И за что?
Ты шахского гонца не узнал, а душегубы за гонца горой; и меня ты не сразу признал, когда другие за
фарсанг... Как мыслишь, юз-баши? Сотник, что с тобой?!
Худайбег медленно заваливался на бок. Глаза его закатились, страшно сверкая белками, лицо
было уже не красным, а лилово-синим, похожим на бычий пузырь. Бывший разбойничий главарь
дернулся, упав с тахта на пол, высокая шапка с дареным венцом-кулахом отлетела прочь ~ и дыхание
парня вдруг стало ровнее.
Однако сознание не вернулось.
"Отравили, дети ехидны! ~ вскочив, Абу-т-Тайиб едва не схватился за голову: столь
очевидным было покушение на нового юз-баши.-- Фазаны! Начинили банджем!.. да нет, мы же чуть
ли не из одной плошки! Хотя мало ли что ему могли подсунуть до того, как привести в мои покои!"
~ Лекаря! Быстро! ~ раскатился по дворцу львиный рык.
Лекарь-хабиб морщил личико престарелого младенца, долго тряс куцей козлиной бороденкой,
осматривая бесчувственного Худайбега. Принюхивался, прислушивался. Потом велел своему
молодому ученику раздеть больного ~ и шах еще подивился, каким здоровенным оказался разбойник.
Абу-т-Тайиб стоял рядом и с восхищением глядел на гору налитых силой мышц. Не зря парня
"Дэвом" прозвали! Такому стражей кидать ~ что детям палые листья!
Впрочем, сейчас Худайбег был беспомощней дитяти, и козлобородый хабиб из кожи вон лез,
стараясь привести сотника в чувство.
Не получалось.
Но все же кое-чего лекарь добился: когда парня раздели и растерли мазью, а в полуоткрытый
рот влили каплю-другую резко пахнущего снадобья, краснота покинула лицо юз-баши. Он гулко
вздохнул, пустил ветры, и болезненное забытье плавно перешло в здоровый сон.
~ Пусть спит,— решил Абу-т-Тайиб.-- Уложите его в покоях по соседству с моими, и чтоб ктонибудь
за ним присматривал!
Хабиб не посмел перечить, а приглядывать за больным оставил своего ученика, заверив
владыку: юноша достаточно преуспел в искусстве врачевания и в случае чего сумеет оказать помощь.
Наконец лекарь ушел, в покоях воцарилась благоговейная тишина, но шах еще долго не мог
уснуть. Хотел было распорядиться прислать к нему одну из наложниц ~ но передумал.
Любви не хотелось; слишком много ее было вокруг, любви-то ~ обрыдло.
Неужели происки Гургина?! Не сумел уговорить шаха продолжить казнь ~ так отравить парня
решил? Надо будет спросить Худайбега, когда очнется: не давали ли ему какой-нибудь еды или питья
перед визитом к шаху. И держать юз-баши при себе, рядом, не отпускать ни на шаг ~ уморят ведь,
твари верноподданные!
Наконец шах заснул, и ему приснился сон.
Он шел по длинному, нескончаемому коридору, а вдоль стен истуканами стояли люди ~ все,
как на подбор, голубоглазые. И каждому шах вручал пояс, кулах и перстень, пояс, кулах и перстень,
пояс, кулах и...
Крик.
Гулкий, протяжный; многоголосый.
Осколки неба вздрагивают в бойницах, отороченных черной плесенью; синь течет,
выплескивается, заливает коридор, дворец, мир...
Шах оглянулся ~ и увидел. Те, кому он вручил знаки отличия, один за другим с хрипом
валились на пол, изо рта у них шла кровавая пена, глаза тускнели, останавливались... Шах закричал,
вплетя в общий крик и свою ноту ~ после чего проснулся.
Было утро, и Абу-т-Тайиб, мучимый дурными предчувствиями, заторопился проведать
новоявленного юз-баши.
Однако, к счастью, предчувствия оказались ложными. Растирая красные от бессоницы глаза,
ученик хабиба доложил, что с пациентом все в порядке, он уже проснулся и чувствует себя хорошо.
"Слава Аллаху!" ~ пробормотал поэт, погнал ученика отсыпаться и шагнул в покои юз-баши.
На Худайбеге были одни шаровары из синей ткани ~ он еще не успел до конца одеться. Узрев
шаха, парень с грохотом лавины в горах пал ниц, но Абу-т-Тайиб мигом заставил его вскочить на
ноги.
Незло пнул под ребра и скомандовал:
~ Вставай!
~ Хорошо спалось, твое шахское?..-- торопливо забормотал Худайбег.
~ Лучше некуда. Ты-то как, сотник?
~ Жив покамест, твое шахское! Жрать только хочу.
~ Ну и славно. Одевайся. И без промедления ко мне ~ завтракать вместе будем.
~ Ух ты! ~ просиял Худайбег, явно даже в мыслях не виня Абу-т-Тайиба за вчерашний
приступ.-- Ты, твое шахское, только намекни: я кому хошь ноги из зада-то повыдергаю!
Парень искренне старался хоть чем-то отблагодарить своего спасителя. Щенок. Да, душегуб
и грабитель, но щенок. Радостный, открытый, разве что хвостом не виляет. Не было в нем тупой
покорности и раболепия, а ухмылка вдруг напомнила Абу-т-Тайибу прошлую ненависть в глазах
Суришара.
Обе были честными: и радость, и ненависть.
Разве что ненависть была, да сплыла, а радость ~ есть.
Абу-т-Тайиб направился к выходу из покоев. На пороге он оглянулся и, оборачиваясь,
вспомнил, что это ~ плохая примета.
Как в воду глядел!
Худайбег успел накинуть куртку, подпоясаться, и сейчас как раз одевал шапку с кулахом. При
этом лицо его было мокрым от пота, а на щеках начали проступать знакомые багровые пятна.
Ряды "небоглазых" вдоль стен, кулах, пояс, падающее тело...
~ Снять! Быстро! Шапку скинь, я сказал! ~ поэт еще не успел осознать до конца собственную
догадку, а слова уже сами рвались из горла.-- Теперь ~ пояс! Да не лишаю тебя свой милости, не
лишаю! Снимай, Дэв! Ну что, полегчало?
~ Полегчало! ~ изумленно шепчет юз-баши, во все глаза глядя на своего благодетеля.
~ Скажи слугам, пусть выдадут тебе другой пояс и шапку. Обычные. Будут упрямиться,
передашь: воля шаха. И зайдешь попозже ~ шах желает поразмыслить. А эту... эту дрянь больше не
одевай.
Абу-т-Тайиб хотел забрать регалии, но тут ему вспомнился скоропостижно скончавшийся
судья; и он передумал.
~ Не одевай, но и не выбрасывай. Пусть тут лежат.
И шах вернулся к себе, но спокойно поразмыслить ему не дали.
На пороге возник слуга.
~ Дозволит ли мне владыка говорить?
~ Ладно, говори, шайтан с тобой. Что там еще?
~ Хирбеди Нахид нижайше молит владыку об аудиенции.
~ Хирбеди Нахид? ~ Абу-т-Тайибу сразу вспомнилась юная голубоглазая жрица, так до конца
и не смирившаяся с тем, что новым шахом станет он, чужак с того света.
Голубоглазая. Снова ~ голубоглазая...
~ Я приму ее,— кивнул слуге Абу-т-Тайиб.-- Зови.
где используются новые способы наказания ослушников,
исследуется польза от подражания Харуну Праведному,
но по-прежнему никоим образом не освещается удивительный факт,
что если первый день года ~ вторник, день Марса, то это указывает
на многую гибель людей, дороговизну злаков и малость дождей,
а также отсутствие рыбы и удешевление меда с чечевицей;
еще умножится падеж ослов, а Аллах лучше знает.
~ О красавица, про которую сказано: "Если поет и пляшет, то искушает, если же надушится
и приукрасится ~ убьет наповал!" Раскрой уста гранатовые, предназначенные для речей сладких и
приятных для слуха ~ шах внимает тебе!
Замечательно! Абу-т-Тайиб разглядывал жрицу, простершуюся у его ног, и получал истинное
наслаждение. Даже в такой позе, долженствующей выражать крайнюю степень смирения, Нахид
ухитрялась выглядеть дерзкой!
Талант!
Дар Божий!
Хотелось позвать Гургина, дабы маг тоже получил свою часть удовольствий; но поэт раздумал.
Обойдется, упрямец. Нечего ему на девок пялиться. Наедине поговорим, нам посредники излишни...
~ Ну, вставай, свет очей моих, вставай скорее!
Словно вихрь взбил песчаный смерч: девушка взлетела на ноги, плеснув кистями дорожной
шали,— и наотмашь ожгла Абу-т-Тайиба плетью взгляда. После чего, как и положено рабе на
аудиенции у владыки, свет очей скромно потупила взор.
Поэту даже показалось, что он слышит явственный скрип. Взор ни в какую не желал
потупляться, а о скромности вообще не шло речи. Так ржавый ворот визжит, сопротивляясь насилию.
Так упрямится под ветром старая акация. Так смотрит на захватчика пленный воин, и ноздри
пленного бешено раздуваются от бессильной злобы. Глаза девушки сверкнули голубыми углями,
обдав поэта ненавистью, откровенней которой может быть лишь плевок в лицо. И Абу-т-Тайиб
мысленно поздравил себя: наконец-то перед ним человек, который его искренне ненавидит. До сих
пор. Не взирая на перемены и изменения.
Ненавидит и не может скрыть чувств.
О счастье! Разговор обещал быть весьма занимательным.
~ Не соблаговолит ли владыка ответить... Правда ли, что верховный хирбед Гургин получил
кулах главного вазирга?!
Да, не очень-то ты, девочка, привыкла говорить с владыками. Смотришь прямо, говоришь
прямо; там, откуда я родом, за один такой вопрос зовут палача и велят расстелить "ковер крови"! В
лучшем случае, палок дадут. По пяткам. Знаешь, как это делается? Берется палка с ременной петлей
посередине, некие прелестные ножки захлестываются сей петлей, а палка перекручивается ~ чтоб
ремень как следует врезался в щиколотки. Потом палка вздергивается к небу, а палачи берутся за
гибкие средства вразумления... Но я обожду и с ковром, и с палками. Мне интересно, что ты скажешь
дальше, хотя я и догадываюсь об этом.
Я отвечу.
~ Вполне возможно, несравненная, вполне возможно. Все в воле Творца и шаха, хоть шах и
ничто пред Господом миров.
Похоже, девочка, ты только-только приехала ~ вернее, примчалась! ~ в Кабир. И еще не
знаешь, что Гургин великолепно обходится без кулаха и пояса. Это правильно, ни к чему тебе лишние
сведения, вольный язык быстрей развязывается.
~ Владыка! Во имя Огня Небесного ~ или, если хочешь, во имя Творца, которому ты
поклоняешься... Не делай этого!
Мольба?
Клянусь низвержением идолов, мольба!
И едва ли менее искренняя, чем ненависть.
Взгляд "небоглазой" заплывает первыми каплями дождя, соленого ливня, которому только
дай хлынуть на иссохшую землю! ~ ударит в тысячу плетей, запляшет по трещинам, вскрикивая от
сладкой боли! Прости меня, девочка, или не прощай, если тебе так больше нравится, но я давно уже
не боюсь вида женских слез, и ненависти тоже не боюсь, а вот ты боишься! И не за себя, а за мага с
бородавкой.
Он мне руки лобызал, скорпионом ползал по коврам, а чем ты расплатишься за милость?
~ Я предлагаю Гургину высокий пост, славу и почет. Неужели ты считаешь своего учителя
недостойным славы? ~ Абу-т-Тайиб всплеснул рукавами от притворного удивления.
~ Ты убиваешь его! Это не слава и почет, это смерть, это хуже, чем смерть!..
Нахид осеклась и крепко-накрепко зажала ладошками рот. Поэт смотрел на девушку, и думал,
что царства рушатся вот из-за таких: честных и открытых. Самый опасный сорт народа. Любовь,
ненависть, долг и забота, а что в итоге? ~ сболтнут лишнее, и начинают каяться, когда уже поздно.
С лицемерами проще.
~ Окружной судья Пероз умер, когда я ЛИШИЛ его должности,— медленно проговорил Абут-Тайиб.--
Это я еще как-то могу понять. Но ты, красавица, утверждаешь, будто я убиваю Гургина,
НАЗНАЧАЯ его вазиргом! Рассей же туман, застилающий мои очи! ~ и, может быть, тогда я изменю
свое решение.
~ Никогда,— листвой под ветром прошелестел ответ.-- Ты чужак. Но даже будь ты природным
кабирцем из шахского рода... Никогда.
~ Ладно. Тогда сними шаль.
Хирбеди отпрянула, недоуменно хлопая ресницами.
~ Я решил сыграть с тобой в старую игру владык. Если ты не захочешь отвечать на мои
вопросы, за каждый отказ я заберу у тебя часть одежды. По моему выбору. И в конце концов
отправлю восвояси.
Абу-т-Тайиб помолчал и добавил:
~ Голой. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу?!
Смерч взметнулся во второй раз, но сейчас поэт был готов. Он даже позволил себе
рассмеяться, повернуться к бегущей Нахид спиной и прошествовать к столу. Как ни в чем не бывало.
С аудиенций правителей не убегают, когда тебе вздумается; особенно если у входа несут караул
Яджудж и Маджудж, великаны мои замечательные! Грохот, стук, лязг, и когда Абу-т-Тайиб снова
позволил себе обернуться ~ строптивая жрица стояла у запертых дверей.
Запертых, ясное дело, снаружи.
~ Я сказал ~ шаль! ~ повторил поэт, лениво играясь с пеналом, найденным в башне.-- Живо!
Или ты предпочитаешь, чтобы я это сделал сам?!
Скомканная шаль полетела ему в лицо.
~ Отлично. И не сверкай на меня глазками, я тебе не хворост, не вспыхну. Скажи лучше вот
что... Не все "небоглазые" ~ жрецы, но все жрецы ~ "небоглазые". Я правильно понял?
Молчание.
~ Сандалии! Будь добра, моя пери, сними сандалии ~ я хочу взглянуть на твои босые ножки!
Воплощенная Гордость стояла у дверей. Вот она гордо наклонилась, гордо ослабила ремешки
сандалий и гордо запустила их, одну за другой, в голову владыки.
Первую сандалию Абу-т-Тайиб поймал на лету, а вторая и без того врезалась в стену.
~ Умница. Надеюсь, ты понимаешь, что я могу отдать тебя гургасарам? Или велеть Суришару
в моем присутствии объездить строптивую кобылицу?! Полагаешь, мальчик воспротивится?
Гордость по имени Нахид вздрогнула. Правильно, девочка, наш с тобой шах-заде не
воспротивится. Если я прикажу, он выполнит приказ; и, возможно, даже с радостью.
Это еще один вопрос, на который я хочу получить ответ ~ но не у тебя.
Всему свое время.
~ Значит, ваши тайны тебе дороже страданий Гургина и твоей собственной участи? Хорошо.
Но когда я надеваю кулах на шах-заде, то мальчик сияет новеньким динаром; когда я надеваю кулах
на дряхлого мага, он брыкается, будто ишак, которому под хвост сунули чертополох ~ а потом
ПО
являешься ты, и ужас плещет в твоих хорошеньких глазках! Зато покойный судья Пероз, чьи глаза
благородно-карие, скоропостижно уходит к праотцам, едва я ЛИШУ его кулаха! Ты не хочешь
объяснить мне все эти чудеса? Не хочешь, моя пери... Рясу! Снимай рясу или что там у тебя надето!
Ряса упала на пол. Руки девушки судорожно вцепились в изар ~ повязку на чреслах; Нахид
справедливо ожидала, что следом за рясой придет очередь изара. О, строптивая хирбеди была
хороша, она была чудо как хороша в гневе и смущении, словно пленная тигрица! Маленькая грудь,
нежней молодых листьев аргавана; стрелы ресниц трепещут, грозя обронить алмазы слез... что там
еще? Аромат мускуса и амбры? Виноградинки бьют розу? ~ в смысле кончики пальцев трогают
щеку?
~ Только раз бывает праздник, только раз весна цветет,— поэт вольно закинул руки за голову,
и потянулся, смакуя слова великого Рудаки,— взор твой, пери, праздник вечный, вечный праздник в
сердце льет! Ответь же мне скорей, любимая: кто я? Кто твой возлюбленный?!
~ Тварь! ~ выплюнул рот Нахид.-- Мерзавец!
~ О-о-о! Замечательно! Раз в году блистают розы, расцветают раз в году ~ для меня твой лик
прекрасный вечно розами цветет! Так кто же я еще?
~ Сволочь! Палач!
~ Я сгораю от счастья! Только раз в году срываю я фиалки в цветнике ~ а твои лаская кудри,
потерял фиалкам счет! Нет, тут Рудаки что-то напутал, ведь фиалки синие, а кудри... ну да ладно!
Еще! Кто я, моя любовь?!
~ Червяк! Дождевой червяк! Проходимец!
~ По-моему, тебе жарко в изаре... Велеть снять? Только раз в году нарциссы украшают грудь
земли ~ а твоих очей нарциссы расцветают круглый год!
Абу-т-Тайиб вдруг прыгнул прямо через стол, забыв о возрасте и сане; он оказался совсем
рядом с обнаженной девушкой, и пальцы когтями вцепились в бархатные плечи.
Лицо его треснуло провалом рта, и Нахид ясно увидела новые зубы на месте выбитых передних:
острые, пока еще маленькие кусочки кости...
— Кто я!
~ Собачий сын!
— Еще!
~ Мучитель!
— Еще!
~ И еще... еще... Еще ты шах Кабира, Кей-Бахрам, будь ты трижды проклят!
~ Одевайся!
--Что?!
~ Одевайся, говорю! И пошла вон! Вон!!!
Только тогда она заплакала.
Уже в галерее ее догнал окрик шаха. Ударил в спину, ухватил за край спешно накинутых
одежд. Нахид обернулась, всхлипывая: проклятый чужак стоял на пороге своих покоев.
Рядом возвышались идолы-телохранители, слепые и глухие ко всему, кроме безопасности
владыки.
~ Извиняться не стану,— устало бросил шах, и девушка задохнулась: столько муки крылось в
сказанном.-- И вознаграждать не стану. Я получил ответ; мне достаточно. Прощай.
~ Я ничего не сказала тебе! ~ крикнула Нахид, чувствуя, как голос предательски дрожит.~
Ничего!
~ Сказала. Одни говорят словами, другие ~ чем придется. Ты честно ненавидишь; и честно
зовешь меня шахом. Ты раздеваешься иначе, нежели прочие женщины ваших благословенных земель.
Это ответ. Пусть я не до конца разобрался в нем, но я разберусь. Обязательно разберусь. И не бойся
за Гургина: он прекрасно обходится без кулаха. Прежде чем просить об аудиенции, тебе следовало бы
встретиться с учителем лично. Уходи.
Девушка бежала по галерее, сгорая от стыда и гнева, а вслед неслось:
~ Не цепями приковала ты влюбленные сердца ~ каждым словом ты умеешь в них метать
огонь и лед!., огонь и лед! О златоуст Рудаки, слепец со зрячим сердцем! ~ как же хорошо ты знал
женщин... Эй, постой! погоди! ты забыла сандалии!
И сандалии, брошенные сильной рукой, упали перед бегущей хирбеди.
Вечером посыльный ускакал в город с приказом: "Без главного советника не возвращаться!"
Гургин явился настолько быстро, что у поэта закралось подозрение: старик все-таки
настоящий колдун и примчался сюда в летающем кувшине. Или все это время торчал под
дворцовыми воротами. Ждал вызова. А заодно подслушивал и собирал сплетни. Интересно, он успел
переговорить со своей защитницей Нахид, оскорбленной в лучших чувствах?
И если да, то к каким умозаключениям пришел?!
Однако вдаваться в расспросы Абу-т-Тайиб не стал.
~ Распорядись, чтобы мне принесли другую одежду. Караванщика или ремесленника
средней руки, что ли... Да и сам переоденься. Мы отправляемся в город. Вдвоем,— поэт стоял над
распростертым ниц стариком и ждал возражений.
Но возражений не последовало.
~ Внимание и повиновение! ~ отозвался хирбед с пола, вскочил, как змеей ужаленный, и
вихрем умчался выполнять приказание.
"Виделся-таки с нашей красавицей, хитрец бородавчатый! ~ уверился поэт, гордо подкручивая
ус.-- Знает, что за упрямство бывает... а ну как раздену, да не в покоях, а прямо на майдане!"
Бахвальство утешало, делая жизнь лже-шаха вполне сносной. Но мудрецы полагают, что
грешника Аллах сперва помещает в рай, дабы после геенна показалась несчастному во сто крат
горше! Если мудрецы правы...
Возвращение мага избавило Абу-т-Тайиба от грустных мыслей.
Принесенная одежда оказалась выше всяческих похвал: добротный, но несколько
поношенный чекмень, волчья джубба, похожий на воронье гнездо малахай с космами назатыльника;
шаровары подшиты сзади кожей, для удобства в скачке, и растоптанные сапоги выглядят еще вполне
крепкими...
Обувка пришлась как раз впору ~ Гургин превзошел самого себя.
Да и маг преобразился: лохматая бурка поверх засаленного казакина и куколь из войл
...Поділитися у соцмережах
