Жанр: Электронное издание
I_take
...умался, прикидываешь, весы
уравновешиваешь ~ отойди, брось маяться!
Не про тебя конь, не нужен он тебе.
Да и ты ~ ему.
Это правило всегда действовало безотказно, и юноша отправился дальше.
А потом он увидел.
Чалый красавец-скакун заговорщицки косил на него влажным лиловым глазом, вскидывал
узкую, щучью морду, чуть ли не подмигивал: бери, не прогадаешь! Я ~ твой! Одного взгляда
Суришару хватило, чтобы понять: конь прав. Рождены друг для друга.
И юноша полез за пазуху: доставать кисет.
50
Торговаться шах-заде не умел в силу происхождения, но теперь настала очередь верного Джухи.
Спорили всласть: долго и упорно, ударяя шапками оземь, призывая в свидетели всех и каждого
~ людей и богов, зверей и демонов, купцов и прохожих, Дядь-Сарта и Горный Смерт ~ но в итоге
ушлый Джуха сбил-таки цену почти на треть.
Впридачу выдурив роскошный ковровый чепрак.
Солнце близилось к полудню, когда они вернулись в хан.
~ Все, парня. Мне вертайся надо. Удачи!
Оставаться в незнакомом Городе и в одиночку пускаться на розыски беглых хирбедов было
тоскливо, но ~ ничего не попишешь. Джуха, совершенно чужой ему человек, и так сделал больше,
чем лучший друг или родной брат. Пора и честь знать.
Суришар щедро расплатился с проводником, а также за аренду взятого напрокат конька
(цену двоюродный кровник Джухи заломил такую, что впору было вернуться, согреть сердце
традиционным способом горцев!). Но возвращаться шах-заде не стал. И торговаться опять не стал.
Лишь вздохнул тихонько и долго смотрел вслед, пока кожух и папаха не скрылись за поворотом.
А после, когда и топот копыт в переулке затих, юноша препоручил своего чалого заботам
ханщика и отправился на поиски.
Справедливо рассудив, что беглецы должны были где-то ночевать, Суришар начал обход
города с местных постоялых ханов. За скромную плату хозяева охотно сообщали юноше, кто вчера
останавливался у них на ночлег; и, казалось, поиски вот-вот увенчаются успехом. Однако вскоре
выяснилось, что ханов в Городе ~ превеликое множество, и еще неизвестно, удастся ли обойти их все
до темноты.
Шах-заде приуныл. Огненная птица-солнце весело подмигивала юноше с небосвода,
щедро обрушивая на город слепящий жар своих перьев. Ханщики утирали пот с бритых макушек,
перечисляли постояльцев, Суришар вежливо благодарил и шел дальше. Странное дело: поначалу
Город глянулся шах-заде совсем убогим ~ но раз за разом перед юношей открывались все новые
площади, улицы и переулки, крепостные стены норовили удрать подальше, и когда солнце начало
клониться к закату, Суришар окончательно укрепился во мнении: Город этот если не Медный, то
наверняка заколдованный, и заколдован он исключительно с целью заморочить Суришару голову!
А может, и вовсе в сговоре с проклятыми хирбедами.
Изрядно проголодавшись за день, юноша решил наконец зайти в ближайшую чайхану -
- перекусить. Он и предположить не мог, что в этом чадном и шумном заведении удача наконец
соизволит улыбнуться ему. Видимо, понравился удаче молодой красавчик: хорошо сидел, хорошо
жевал сочный беш-кебаб, вино молодое глотал хорошо и ушки на макушке держать не забывал!
~ Эй, Али-хозяин, что за гостя ты сегодня привечал? Уж не пророк ли заезжий, или там
святой-чудотворец?
~ Шутишь? ~ хозяин подозрительно скосился на шумного болтуна, облаченного поверх
халата в кожаный фартук сапожника или скорняка.
Нет, скорее все-таки сапожника: у скорняков одежа вонючая...
Болтун прочистил горло, взлохматил черную, как смоль, шевелюру и залпом осушил
вместительную кружку.
~ Ты, Марцелл, и сам у нас вроде чудотворца,— вмешался в разговор купец средней руки,
вытирая ладони о полы длинного казакина.-- Еще отец мой, бывало, едва завидит тебя в чайхане, и
давай сразу вспоминать, как вы об заклад бились в молодости ~ кто кого перепьет?! Только отец мой
давно в раю гурий за ляжки щупает, а ты все по канавам отсыпаешься... Не надоело?
~ А, мало ли что дураки вспоминают! ~ небрежно отмахнулся чернявый Марцелл.-- Не лез
бы твой родитель меня перепивать, глядишь, и по сей день небо коптил бы помаленьку... На все воля
Всевышнего! А вот когда впереди человека в таверну входит золотой баран, сияя, как начищенный
сапог ~ это что-нибудь, да значит?!
~ Какой-такой баран? ~ мало-помалу раздражался хозяин.-- Баранов всяких видел, включая
тебя, но чтоб золотой... Ты это если платить не хочешь, так сразу и говори, чтоб я тебя к судье за
шкирку волок! Ишь, удумал: баран...
~ Кто из нас пьян? ~ хитро усмехнулся сапожник.-- Ну, ежели тебе скупердяйство зенки
застит, и ты чудо из чудес не увидел, так хоть дядьку того запомнил? Трепаный такой мужик, борода
клоками, шрам на роже, и двух пальцев на руке не хватает!
Суришар вздрогнул, напрягся и весь превратился в слух.
~ Ну! ~ уверенно подтвердил хозяин, сообразив, что сапожник не собирается увиливать от
платы.-- У него еще ухмылка щербатей твоего гребня, и горло вроде как перерезано, сохрани нас всех
Аллах от злой участи! Небось, лиходей-заброда.
~ Сам ты лиходей,— скривился купец, о котором успели забыть.-- Лиходеи сами берут, а не
платят-заказывают. И старики с лиходеями не ходят, почтенные такие старцы в плащах, и порядочные
девицы с лиходеями за одним столом не сидят! А с этим и ходили, и сидели. Старик ~ ладно, а
девица ~ очень даже ничего девица, прямо замечу! Персик, не девица! Пери, не девица! Щечки
розовые, глазки небом отсвечивают...
~ Кому что, а Мурзе все глазки! ~ хохотнул кто-то.-- Небось, уже и разузнал, где
остановилась, чтоб ночью наведаться! Авось, пустит Мурзового осла в стойло!
~ А то как же! ~ самодовольно подтвердил Мурза-купец.-- В хане хромого Кумара и
остановилась. Старик еще две кельи взял: одну ~ красотке, одну для мужчин.
Народ загомонил, смакуя любимую тему, и никто не расслышал, как сапожник в фартуке произнес
нараспев, глядя в пустую чашу:
~ ...И Златой Овен будет следовать впереди того мужа, носителя священного фарра...
Никто; включая Суришара, которого в чайхане уже не было.
Он услышал все, что хотел.
...Уже четвертый по счету прохожий охотно указывал Суришару дорогу к хану хромого Кумара
~ каждый раз отправляя молодого шах-заде в противоположную сторону; и каждый раз юноша
неизменно возвращался в один и тот же грязный переулок, зажатый между косыми дувалами, за
одним из которых при его появлении слышалось злорадное козье меканье.
Когда юноша оказался в переулке в четвертый раз, уже начало смеркаться. Откуда-то налетел
колючий, совсем не южный ветер, швырнул в лицо пригоршню мелких дождевых капель. Капли были
похожи на слезы, и шах-заде, чуть не плача от бессилия, так и не понял: дождь ли это, или глаза всетаки
предали наследника престола?
А потом сомнения мигом улетучились: ветер ударил крылом, прошелся в брачном танце, взбив
пыль смерчиками, и следом хлынул такой ливень, что юноша невольно втянул голову в плечи.
Укрыться от грозы в переулке было негде. Да теперь это и не имело никакого смысла: в
первые же мгновения Суришар вымок до нитки ~ не помог ни плащ, ни высокая шапка-калансува с
назатыльником.
Ливень же, словно куражась над молодым человеком, вскоре ослаб, но прекращаться и не
подумал: верно, решил посмотреть, что юноша станет делать дальше.
Бродил вокруг, погромыхивал, молнии гонял туда-сюда: эй, человек, ну спляши, что ли,— все
веселее!., и злорадствовала невидимая коза за дувалом, чтоб ей сдохнуть, проклятой!
Окончательно пав духом и махнув на все рукой, шах-заде побрел прочь, куда глаза глядят,
поминутно оскальзываясь в грязном месиве... чтобы минутой позже встать столбом, разом забыв про
дождь и холод.
У выхода из переулка шел бой.
Не на жизнь, а на смерть.
Круторогий баран, чья шерсть неестественно блестела от осевшей на ней влаги, сражался за
свою баранью жизнь с голодным псом.
"Ну вот, где еще по улицам беглые бараны разгуливают?" ~ вяло удивился шах-заде, но тем не
менее остановился посмотреть, чем окончится странный поединок.
Поначалу казалось, что пес обязательно возьмет верх: вот он вцепился барану в шею, мощные
челюсти сжались мертвой хваткой... Однако, вопреки здравому смыслу, на его рогатого противника
это не произвело особого впечатления. Баран встряхнулся, весь в брызгах, легко сбросил с себя пса
и так наподдал ему вдогонку рогами, что зубастый любитель свежатины со всего маху шмякнулся о
ближайший дувал! Не давая врагу опомниться, баран коротко разогнался и живым тараном врезался в
затравленно скулившую собаку. Захрустели кости, пес истошно завизжал, а баран, не останавливаясь
на достигнутом, продолжал с яростью топтать содрогающееся тело острыми раздвоенными
копытами. Хруст, визг,— шах-заде, не веря своим глазам, наблюдал, как пес в последний раз дернулся
и затих.
Победное блеяние огласило переулок, ударилось о дувалы, притихшие в испуге, а затем баран
наклонил голову и принялся рвать поверженного врага своими плоскими зубами, время от времени
жадно глотая кровоточащие куски собачатины!
Суришар мимо воли отступил на шаг — ив этот самый момент баран на миг оторвался от
жуткого пиршества. Взгляд его налился пурпуром, два огня зловеще засветились в сумерках и
уперлись в наследника кабирского престола, не суля молодому шах-заде ничего хорошего.
Баран утробно заурчал и вразвалочку двинулся к юноше.
Уже не думая о своем достоинстве и о том, как будет смотреться со стороны наследник
престола, удирающий от барана, шах-заде развернулся и помчался со всех ног. Позади мерно цокали
копыта. Юноша бежал что есть мочи, но цокот копыт неотвратимо приближался. Улица впереди
раздваивалась, и Суришар инстинктивно замедлил бег в нерешительности: куда свернуть?
Однако раздумья юноши были недолгими: чувствительный удар пониже спины направил шахзаде
в левый проулок, а ноги сами понесли дальше. Проулок круто свернул вбок, и Суришар, следуя
его изгибу, с разгону выскочил на маленькую площадь ~ где и налетел на какого-то кряжистого
горожанина.
~ Тише, юноша, подобный вспышке молнии во мраке...-- ухмыльнулся тот, рассудительно
подытожив:
~ Так и зашибить недолго!
Сполох молнии высветил его лицо, бросил отблеск на ладонь, которая неторопливо
оглаживала бороду; и Суришар задохнулся, благословляя судьбу в облике хищного барана.
"...Трепаный такой мужик, борода клоками, шрам на роже, и двух пальцев на руке не
хватает!.."
~ Попался! ~ счастливо возвестил шах-заде и потянул из ножен саблю.
...подковы небесных всадников грохотали вдалеке, суля грозу. Но Абу-т-Тайиб не внял этой
угрозе. Он вдруг решил покинуть чайхану, сей приют обремененных голодом и жаждой. Без видимой
причины. Можно было уйти, можно было остаться и заказать еще гранатового сока, от которого
плясало чрево и сводило скулы; можно было вернуться в келью постоялого хана и лечь спать. Можно
было все. Чуть ли не впервые в жизни; так бывает, когда ты вдруг понимаешь, что Аллах дал тебе
душу в залог отнюдь не навсегда, понимаешь остро и ярко, до сердечной боли и ледяного, темного
спокойствия. Именно поэтому старый поэт капризничал в мелочах, изводя навязавшихся спутников
и тайно радуясь действительности. Есть люди, с которыми ты незнаком и которые твердо знают, что
тебе надо делать, и куда тебе надо ехать. Не счастье ли? Е рабб, тебя провозглашают шахом и валятся
в ноги? ~ даже если маг с бородавкой безумней весеннего павлина, какая разница? Да, халиф на час!
А там... там видно будет. В шахский венец он верил не больше, чем во встречу с птицей Рох, но к
чему искушать судьбу и Аллаха?
Или скажем иначе: стоит ли лезть со своим пеналом в чужую медресе? Жизнь продолжается, а
в последние годы он редко загадывал больше, чем на день вперед.
Этот день прошел.
Маг и девушка безропотно последовали за ним, когда он поднялся из-за стола. И Абу-т-Тайиб
отметил про себя, что уже начал к этому привыкать: к неотвязной парочке, к их послушанию и
повиновению; у старика ~ вполне искреннему, у девушки же... с норовом девица!
Такие ему нравились.
О них хотелось слагать стихи, звонкие, словно дамасский клинок, журчащие, будто река на
перекатах; а для ложа вполне годились другие, послушные и искусные.
Под ногами чавкала грязь, подражая нечистому животному свинье; дождь выждал, пока люди
окажутся под открытым небом и отойдут подальше от чайханы, чтобы припустить изо всех сил. Куда
идти, Абу-т-Тайиб еще не решил; и после долгого кружения по улицам, в котором смысла крылось не
более, чем в послеобеденной отрыжке, он остановился, поджидая своих спутников. Те не торопились,
и мокрый до нитки поэт успел вволю поразмышлять о странностях Медного города: создавалось
впечатление, что не люди идут по улицам и переулкам, а город водит людей сам по себе, играя в
сложную игру с непредсказуемым результатом.
Как они тут живут, местные горожане?., и льет, льет ~ когда прекратится?!
Почти сразу из-за угла и вылетел сломя голову молодой человек, как если бы за беднягой
гналась целая свора ифритов, и с размаху врезался на поэта.
К счастью, оба устояли на ногах, и никто не шлепнулся в лужу.
~ Тише, юноша, подобный вспышке молнии во мраке...-- Абу-т-Тайиб справедливо решил, что
выбрал неудачное место и время для красноречия, а посему закончил просто:
~ Так и зашибить недолго!
В ответ скороход самым невежливым образом уставился ему в лицо ~ остатки зубов
пересчитать хотел, что ли?! ~ затем отшатнулся и с возгласом "Попался!" выхватил саблю.
Поэту даже показалось сгоряча, что это пылкий жених-бедуин восстал из могилы и догнал его
по ту сторону жизни, дабы свести счеты. Высверк клинка над головой оставлял мало времени для
раздумий, а умирать во второй раз не хотелось ~ вряд ли тебе заново предложат шахский венец! Удар
был хорош, и направь его безумный юноша как надо, наискосок ~ лежать бы Абу-т-Тайибу в грязи,
разрубленным от ключицы до... в общем, все равно уже, до чего.
Тем паче, что машрафийский меч, за который поэт отдал в свое время блюдо полновесных
динаров, остался там, в самуме прошлого.
К счастью, юноше непременно хотелось снести с плеч мерзкую голову со шрамом на скуле.
Желание вполне здоровое и даже благословенное: потому что, когда поэт в последний момент
бухнулся на колени, клинок со свистом прошел над его уккалем, подбрив ворсинки ткани.
Прошлое скрыл мрак, где пахло мокрым войлоком, будущее рассмеялось с отчетливым
привкусом безумия; и час нынешний стал всем временем сразу, от сотворения до гибели мира.
Мира по имени Абу-т-Тайиб аль-Мутанабби.
~ Ты тоже хочешь насладиться "серым" хвалебным мадхом?! ~ тихо спрашивает Абу-т-Тайиб,
чувствуя, как страшно горят от падения колени, изодранные пещерой: и еще ~ как закипает внутри то
варево, хлебнув которого ты можешь отрезать обидчику губы и заставить бывшего владельца съесть
их без соли и куфийских приправ.
Выпад. Прямо в лицо. Сабля плохо приспособлена для таких игр, но рука юноши тверда,
и приходится снова издеваться над своими коленями. А также наскоро вспоминать полузабытую
науку "детей Сасана" ~ братства плутов и ловкачей, чья забота в свое время прикрыла поэта от
гнева халебского эмира. Шаг, нарочито грузный, снова шаг, подошва сапога скользит по земле,
проворачиваясь на носке; и край халата, обласканный сабельным лезвием, повисает хвостом
шелудивого пса... жалко, но своя шкура дороже.
~ Тише, юноша, подобный блеску молнии во мраке...
Удар.
Злой, бешеный, и оттого бессильный.
~ ...наслаждению в пороке, дивной пери на пороге,
Нитке жемчуга во прахе...
Удар.
~ Сладкой мякоти в урюке, влаги шепоту в арыке,
Просветленью в темном страхе...
Возраст неумолимо берет свое, хрипло посмеиваясь втихомолку, набивая грудь ветошью, а
суставы ~ железной крошкой, но "сасанская пляска" все длится, подменяя юность памятью, памятью
о славном ловкаче Али по прозвищу Зибак, что значит "Ртуть", и о его повадках, следить за которыми
было привилегией избранных.
И еще: нутром, чутьем битого бродяги поэт понимает, что убить горячего юнца легко,
заставить съесть собственные губы ~ трудно, но можно; а то, что происходит сейчас, стократ жесточе
и первого, и второго.
~ Башне Коршунов в Ираке, мощи буйволов двурогих,
Шелесту ручья в овраге...
Ливень хлещет сотней плетей по спине, по стене, по глиняным дувалам, истрепывая вдребезги
пространство, и хвала Аллаху за сей ливень, ибо сволочной юнец привык биться на твердой земле и
даже, скорее всего, под аплодисменты зрителей.
Грязь не для него.
Грязь уравновешивает годы.
~ Доброму коню в дороге, неврежденью в смертной драке ~
Но невольницей в остроге ждет душа...
О благословенная грязь, в которой Абу-т-Тайиб должен был найти последний приют, второй
после самума! ~ беспалая ладонь мимоходом зачерпывает полную горсть тебя, о дивная, бесконечно
грязная грязь; и подарок отправляется прямиком в лицо юноши.
Простые средства всегда самые действенные: например, кровопускание или прижигание.
Или липкая жижа в нужное время и нужное место. Юноша бестолково взмахивает руками, видимо,
окончательно ощутив себя сизым кречетом, плюется, рычит ~ и тяжелый кулак основательно ласкает
сперва плоский живот буяна, а затем и затылок.
Сабля верткой щукой плюхается в лужу. Сам же юноша грузно валится в ноги поэту, валится
крайне неудачным образом, мешая продолжить мадх и, что главное, сшибая наземь, поскольку левое
колено подвело-таки владельца... а дождь радостно скачет вокруг, стегая наотмашь копошащиеся
тела.
Минутой позже тел становится трое.
А еще спустя миг, короткий и полный яростного движения, драчуны выясняют новое
обстоятельство: они стоят на четвереньках в семи локтях друг от друга, а между ними стоит баран.
Здоровенный баран очень мрачного вида; и в свете очередной молнии шерсть его отливает
синеватым золотом, а глаза явственно мечут искры.
Чуть поодаль молчат маг с девицей, и холодные струи текут по их лицам ручьями; но руки так
ни разу и не поднялись отереть воду.
Зато дождь вскрикивает, эхо отдается за горами, и небо перестает рыдать.
Тишина.
Баран сурово глядит сначала на поэта, потом на юношу, потом оброненная сабля ломается под
тяжелым копытом, и незваный миротворец бредет восвояси, раздраженно блея.
Маг делает шаг вперед.
~ Фарр-ла-Кабир не спешит, но везде успевает, владыки мои! Мы поедем домой все вместе.
Знакомься, о избранник судьбы: это теперь твой названный сын, шах-заде Суришар. И ты знакомься,
шах-заде: перед тобой будущий шах Кабира!..
Будущий шах встречается взглядом с названным сыном, и вдруг чувствует себя молодым.
Совсем молодым.
Такая замечательная ненависть горит во взгляде шах-заде.
КАСЫДА О ВЕЛИЧИИ
Величье владыки не в мервских шелках, какие на каждом купце,
Не в злате, почившем в гробах-сундуках ~ поэтам ли петь о скупце?!
Величье не в предках, чьей славе в веках сиять заревым небосклоном,
И не в лизоблюдах, шутах-дураках, с угодливостью на лице.
Достоинство сильных не в мощных руках ~ в умении сдерживать силу,
Талант полководца не в многих полках, а в сломанном вражьем крестце.
Орлы горделиво парят в облаках, когтят круторогих архаров,
Но все же: где спрятан грядущий орел в ничтожном и жалком птенце?!
Ужель обезьяна достойна хвалы, достойна сидеть на престоле
За то, что пред стаей иных обезьян она щеголяет в венце?
Да будь ты хоть шахом преклонных годов, султаном племен и народов,--
Забудут о злобствующем глупце, забудут о подлеце.
Дождусь ли ответа, покуда живой: величье ~ ты средство иль цель?
Подарок судьбы на пороге пути? Посмертная слава в конце?
где слышится скрежет зубовный, пахнет заговором,
воруются пеналы из мореной черешни,
жрецы увлеченно ползают на коленях,
а в довершение всего ангел Джибраиль
так ни разу и не появляется на страницах этого повествования.
Зубы болели так, словно по каждой челюсти весело скакала дюжина шайтанчиков, топоча
копытцами. Хотелось разодрать десна ногтями, разодрать до самых пяток и выковырять все, что
может болеть; включая сердце и печень. Короче, едва мучительный прилив отступал, откатывался
в безбрежный океан пекла, где ему и место, Абу-т-Тайиб чувствовал себя заново родившимся и с
трудом переводил дух.
После чего в очередной раз связывал нить предыдущих размышлений, оборванную
приступом, и продолжал кругами бродить по покоям.
Он ~ шах. Этот, как его... Кей-Бахрам. Трам-тарам. Странник по мирам, расположенный к
пирам. Имя выглядело чужим, его можно было взять в руки и потрогать, с содроганием ощутив
шероховатость и заусенцы по краям. Оно и было чужим, данное ему вчера имя. Чужим было все:
дворец, покои, преклонение и раболепие, судьба была чужой, одежда, надежда... Пока все идет
хорошо, как говорил один мулла, падая с минарета.
Пока все идет хорошо.
Абу-т-Тайиб еле сдержался, чтоб не хватить кулаком по столу, инкрустированному нефритом и
яшмой; потом пожалел себя и стол. Кулаки не помогут, хоть в кровь разбей. Ты ~ шах, мой красавец!
Пусть имя твое на айванах царит, и счастье немеркнущим светом горит над родом и краем, и ратью
твоей, и ликом, и царственной статью твоей! Во всяком случае, так утверждают твои верноподданные
благодетели, утверждают в один голос, стремглав падая ниц, как если бы твое шахское величество
пинало их под коленки. Будь счастлив, мой дорогой халиф на час; обжирайся дармовым сыром, пока
рычаг мышеловки не привел в движение грубую прозу бытия.
В последнем поэт не сомневался.
Абу-т-Тайиб подошел к столу и налил себе в кубок из серебряного кувшина, покрытого
тонким кружевом черни. Какая-то добрая душа с вечера наполнила кувшин кисленьким отваром,
совершенно не хмельным, и даже наоборот: голова после него становилась ясной, а зубная боль
слегка отступала. Поэт отхлебнул глоток, потом прополоскал рот и сплюнул в угол. На ковер. На
роскошный ковер с орнаментом из пурпурных и лиловых ромбов. Шах он или не шах?., по всему
выходило, что шах, плюй-не-хочу.
Следующий глоток легко скользнул по горлу в желудок. А поэт вдруг припомнил, как после
очередного перевала в горах без названия мир вокруг него мигнул. Ощущение было странным,
словно предстояло давать новые имена старым знакомым, а душа вдруг стала курильницей из белой
меди, пустой и звонкой. Но они вскоре поехали дальше ~ и поэт вновь постарался задремать в седле.
Урвать хоть крупицу отдыха, благо есть возможность. Ночами на привалах он мучился бессонницей:
вслушиваясь в каждый шорох, подскакивая от дуновения ветерка. Причина была проста. Абу-тТайиб
давно утратил наив юности; и теперь справедливо полагал в новообретенном названном
сыне искреннее желание ~ перегрызть глотку названному папаше при первом удобном случае. На
сторожевые достоинства мага с бородавкой, а уж тем более дерзкой девицы, поэт полагался слабо.
Зато на остроту ножа Суришара... ох, тут и заснул бы, а невмоготу! Уж больно явственно вспыхивали
глаза мальчишки, когда взгляд его будто случайно падал на Абу-т-Тайиба, бродягу, укравшего у шахзаде
отчий венец!
Сам поэт тогда еще не верил ни в какие венцы, кроме венца сумасшествия на головах
спутников. Он просто ехал рядом с ними, рассчитывая облобызать всю троицу, едва они доберутся до
торговых дорог ~ и никогда больше не встречаться с удивительной компанией.
В Медном городе поэт на базаре встретил троих дар-ас-саламцев, в постоялом хане успел
переговорить с басрийским цирюльником, которого шальная судьба занесла сюда пять лет тому назад
~ и способ возвращения домой казался простым и верным. Поэт катал на языке это сладкое слово
"домой", впервые ощущая его подлинный вкус, вспоминал былую жизнь чуть ли не с умилением,
прощая обидчиков, восхваляя друзей, молясь за убитого жениха-бедуина и иных бедняг, чьи головы
ему довелось отделить от тел...
Эйфория длилась до тех пор, пока мир не научился моргать.
А спустя еще сутки их встретила толпа вельмож, разодетых пышней слив в цвету.
~ Радуйтесь! ~ сипло возвестил маг, подымаясь на стременах, и предгорья откликнулись
шумным эхом.-- Испытание завершено, фарр-ла-Кабир вновь сияет нам в полном блеске! Вот ваш
шах!
И первым слетел с седла, дабы простереть ниц свое почтение перед убежищем власти; в
смысле, перед лошадью Абу-т-Тайиба.
Мгновением позже выяснилось, что путь домой изрядно осложняется, если не откладывается
вовсе, а безумие старца заразней чумы. С кликами радости благородные господа принялись
освобождать коней от тяжести своих благородных задниц; и вскоре Абу-т-Тайиб мог вдоволь
любоваться ягодицами и спинами, обтянутыми шелком и парчой. Последним пал ниц драчун
Суришар, так и не сделавший попытки на привале сунуть нож в бок оскорбителю. Лошадь поэта
пятилась, справедливо пугаясь открывшегося ей зрелища, сам Абу-т-Тайиб прикусил палец
изумления зубами сдержанности, и на ум не приходило ни одной путной идеи.
Велеть им подняться?
Развернуться и поскакать прочь?!
Сделать вид, что ничего не произошло?., ха! ~ легче сказать, чем сделать.
Пришлось выпутываться обычным способом.
~ Э-э-э... негоже достойным валяться в пыли, усами дороги мести,— пехлевийские слова, став
привычными за неделю пути, сейчас спотыкались хромыми мулами; было стыдно.-- Негоже великим
владыкам земли... земли... от слуг только лесть обрести! Поклон не позор, но позорней стократ...
Хвала Создателю миров! ~ они начали подыматься. И можно было замолчать. Захлопнуть
пасть, надежно укрыв окостеневший язык, не способный родить рифму к слову "стократ";
продолжить путь в шелесте и гомоне, в неподдельной радости, в искреннем обожании, в сладости
сердец, распахнутых навстречу повелителю.
Вчера его торжественно возвели на престол; весь город, который местные жители звали
Кабиром, ликовал и пил здоровье владыки.
Он ~ шах, Кей-Бахрам.
И все же он ~ Абу-т-Тайиб аль-Мутанабби. А посему плохо верит в обожание и сладость
сердец, в динары, щедро рассыпанные под ногами, и в суку-удачу, когда та сама лезет в руки; ты ее
отталкиваешь, пинаешь острым носком сапога, а она лезет, тычется мордой, скулит: "Возьми!"
В такую удачу поэт не верил вообще.
...зубная боль вновь уходит на миг, и
...Поділитися у соцмережах
