Жанр: Электронное издание
Dyatch18
...ко
спектакль, только действие на сцене, а прочее для него - мишура?
- Я не верю, что наш спектакль плох, - медленно сказал Тимур. - Это Кон
изуродовал его.
- Думай что хочешь, - Дегтярев пожал плечами. - Во всяком случае, я рад, что ты
не утратил мужества... Видывал я других режиссеров после провала на Коне -
случались и слезы, и сопли, и попытки самоубийства...
Тимур долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся. Покачал головой:
- Размечтался, ей-богу... Ну ты размечтался.
Горели фонари; в половине четвертого утра город походил на аквариум, из которого
выплеснули воду, такой же пустой и тускло-прозрачный. На всем долгом пути Тимуру
встретилось одно только подслеповатое такси у кромки тротуара. Заинтересованно
подмигнуло Тимуру фарой - а он был в распахнутом пальто, в приличном, но
измявшемся за ночь костюме, со съехавшим набок галстуком, с виду - вполне
кандидат в пассажиры...
Тимур прошел мимо. Способность прокручивать перед глазами когда-то виденные -
или воображаемые - сцены обнаружилась у него еще в раннем детстве. В институте
выяснилось, что это качество незаменимо для будущего режиссера; шагая по лужам,
Тимур просматривал свой спектакль. Не таким, каким он был сегодня, - а таким,
каким он должен быть; в чем ошибка, спрашивал себя Тимур, но не находил ответа.
Все огрехи и неточности, подмеченные Коном, действительно были. Но ведь было и
другое! Была мысль - так, во всяком случае, Тимуру до сих пор казалось. Был
оригинальный ход, было решение, был стиль... Почему Кон не пожелал этого видеть?
Неужели Тимур и в самом деле "графоман от театра", как однажды обозвала его
агрессивная начинающая критикесса?
Он остановился на перекрестке. Блестящая мокрая брусчатка показалась ему
бесконечным зрительным залом, увиденным сверху, со второго яруса, а то и вовсе
- с неба... На той стороне пустынной улицы возвышался темный, спящий Кон. Перед
парадным зрительским входом стояли круглые афишные тумбы - всего десять, Тимур
впервые сосчитал их, когда ему было года три... Сейчас на Коне было четырнадцать
действующих спектаклей. Самому старому шел седьмой год. Самый молодой - "Комедия
характеров" - жил на Коне всего четыре месяца и выдержал что-то около десятка
представлений.
Тимур пересек мостовую. Остановился перед шеренгой тумб; "Десять Толстяков" -
так их звали.
"Что, - насмешливо говорили первокурснику, - хочешь увидеть свою афишу на одном
из Десяти Толстяков?"
Тимур шел, разглядывая плакаты, виденные им уже множество раз. Сперва он
воскрешал в памяти все эти драмы, комедии, трагикомедии, вспоминал в деталях и
подробностях, а потом устал и стал просто разглядывать афиши. А почему нет
фотографий, вдруг подумалось ему, когда самый последний Толстяк был изучен до
последней буквы. Почему, ведь перед каждым городским театром - обычным, большим
и не очень, хорошим и так себе - обязательно клеят на стенды фотографии актеров,
заснятые сцены из спектакля... А ведь Кон запрещает снимать спектакли на видео.
Традиционное объяснение - сценическое действо невозможно хорошо заснять, его
нужно смотреть из зала. У всех, кто пытался обойти запрет, обязательно
портилась камера или размагничивалась пленка.
Тимур медленно двинулся обратно - вдоль шеренги Толстяков. "Кону нравятся
хорошие спектакли". Вот афиши четырнадцати хороших спектаклей... Увидеть бы их
хоть раз на нейтральной сцене, вне Кона. Тимур остановился. Ни один спектакль,
принятый на Кон, ни разу после премьеры не игрался на обычной сцене. Его мать
побоялась выйти на обычную сцену - после головокружительного успеха на Коне...
Тимур запахнул наконец пальто. Утренний ветер пробирал до костей. Если бы можно
было отделить магию Кона от собственных достоинств спектакля... Тогда, возможно,
ему удалось бы понять...
Белый циферблат над зрительским входом показывал половину пятого утра. Скоро
надо будет ехать к Оле в больницу... Телефонные будки стояли в ряд - сразу четыре.
Тимур бросил, жетон, набрал номер; трубку схватили сразу же, и Тимур пережил
короткий приступ раскаяния.
- Тима?!
- Со мной все в порядке, - сказал он как мог мягко. - Ма, скажи... Ты видела
дегтяревскую "Комедию характеров" перед премьерой, еще до Кона?
- Тимка...
- Прости, ма...
Пауза.
- Да. Видела.
- Это действительно было так здорово? Без помощи Кона?
Пауза.
- Тима, где ты? Иди домой. Пожалуйста. Ира звонила... Человек десять звонили, все
хотели тебе сказать, какой ты хороший, какой ты...
- Скажи, мама, спектакль Дегтярева... Мне казалось, я его видел раньше.
- Тима, иди домой. Прошу тебя... Я тебе все расскажу, когда ты вернешься...
- Я скоро приду. Пока, мам.
- Тима, пожалу...
Он аккуратно повесил трубку на рычаг. Сунул руки глубоко в карманы пальто;
втянув голову в плечи, обогнул угол и остановился перед служебным входом. Дверь
была по-прежнему закрыта. Тимур потрогал ручку; потянул, зная заранее, что
попытка обречена. Поднял голову. Посмотрел на ряды темных окон. Медленно, будто
гуляя, обогнул еще один угол и оказался на заднем дворе театра. Отсюда
монтировщики грузили декорации...
Широкие железные ворота были тоже закрыты. Зато приоткрытой оказалась форточка
на втором этаже. На окне без решетки. Тимур снял пальто. Повесил на сучок
маленького облезлого дерева; подумал и снял пиджак. Сумку оставил рядом. Ни о
чем не думалось, но хорошо и спокойно было от ощущения, что наконец-то можно
действовать. Добиваться цели, а не анализировать поражение.
Было очень холодно. Тимур вскарабкался сперва на дерево, оттуда - на крышу
стоящего рядом гаража, оттуда - на карниз второго этажа. Больше всего он
боялся, что форточка захлопнется у него перед носом. Это было бы вполне в духе
Кона - но Кон либо спал, либо недооценивал Тимура, либо просто любопытствовал:
и что же дальше?
Форточка была узкая, но Тимур был тощий и не очень большой. Дрозд - тот не влез
бы. А Тимур, хоть и ободрал немного бока и порвал рубашку, но пробрался без
особых трудностей, оставил грязные отпечатки ботинок на белом подоконнике,
спрыгнул на пол. Нащупал в кармане зажигалку. Огляделся. Костюмерная. В обычном
театре ее выдал бы запах нафталина, но Кон не терпит пронафталиненных
костюмов. Да моль здесь и не водится.
Глаза Тимура приноровились к темноте. Пощелкивая время от времени зажигалкой, он
пробрался к выходу. Каждый из идущих на Коне спектаклей имел свою стойку для
костюмов, каждый костюм источал свой запах, Тимур жадно поводил ноздрями - пахло
пудрой, духами, машинным маслом, воском... но больше пахло потом. Даже изысканное
платье со страусиными перьями, платье героини из "Комедии характеров", пахло,
как надушенное трико силового гимнаста. Тимур толкнул дверь - он поддалась, и
это было славно, потому что он до последней минуты боялся, что дальше
костюмерной его не пустят.
В коридоре не было окон. Здесь стояла совершенно непроницаемая темнота.
- Добрый день, - сказал Тимур, стараясь говорить спокойно. - Вернее, доброе
утро... Я прошу прощения, что вошел без спросу. Но мне очень надо поговорить.
Тишина.
- Я прекрасно понимаю - многие, наверное, после провала вот так же требовали
объяснений...
Тишина.
Тимур двинулся вдоль коридора, ведя по стене рукой. Запнулся о свернутую в рулон
дорожку; дальше пошел осторожнее, время от времени щелкая зажигалкой, -
выискивая надписи на стенах. Надписей не было. Стена была холодная,
шероховатая. Коридор свернул; обнаружилась лестница. Тимур худо-бедно
сориентировался, подниматься не стал, а пошел по коридору дальше - по
направлению к сцене.
- Я думаю, вы меня слышите. Но притворяетесь, что меня здесь нет. Что же... Я
расскажу. После сегодняшнего... вчерашнего провала меня не возьмут даже вести
школьный драмкружок. Не знаю, потеряет ли что-то театр оттого, что меня в нем не
будет. Может, и не потеряет. Это и не важно. Речь не обо мне. Речь даже не о
тех, кого я подставил под удар, не о Вите, которая могла бы стать великой
актрисой. Не об Ольге, которую придется долго лечить. Не о Борисе, чья карьера
закончена. Не о Кирилле, преданном театру настолько, что он и с размозженным
черепом играл бы, наверное... И не о Коле Дрозде, чей редкостный талант так никто
и не оценил. Речь не о том. Я хочу знать... просто объясните мне, что вас так
раздражает в этом проклятом спектакле? Что именно? Ведь вы сломали его, как
игрушку. Изуродовали перед зрителем. Превратили в карикатуру на самого себя...
Потому, что он сделан не по правилам? Не по тем правилам, которые вы считаете
абсолютными? По другим правилам?
Тимур снова щелкнул зажигалкой. Ничего; стены коридора были по-прежнему чисты.
- Я расскажу вам, почему этот спектакль получился именно таким, а не другим.
Когда я читал пьесу "Три брата", еще в школе... Мне было очень жалко Ученого.
Которого все прочие персонажи считали эгоистом, мещанином... и относились
соответственно, а мне было его жаль. Он не такой эстет, как Писатель, не такой
романтик, как Врач... Я уже тогда подумал, что хочу рассказать эту историю подругому!
Щелчок зажигалкой. Впереди, шагах в тридцати, замаячил выход из коридора.
- ...Но дело не в этом. Не в том, что пьеса по-другому прочитана, вас раздражает,
как она воплощена... Но ведь любую историю можно рассказать по-разному. Можно
спеть, можно станцевать... Какая разница, каким путем достигается сопереживание!
Щелчок зажигалкой.
- ...Так вот, я скажу вам. Вы вот не терпите нафталина... Но там, за вашими
стенами, очень быстро меняется мир. Вы понятия не имеете, что такое время, - для
вас это расстояние от одного звонка до другого... И от антракта до финала. А
время - это другое! Это совсем другое... мироощущение. Если бы эти спектакли - те,
которыми вы потрясаете души, - если бы их пустить сейчас голенькими, на
обыкновенной сцене... Я не говорю, что они будут плохи. Они, возможно, вполне
хороши... Они были бы хороши и десять лет назад, и двадцать... Я путано говорю, я не
знаю, как сказать, чтобы вы поняли. Вы старше меня во много раз, вам кажется,
что вы все познали, все видели... Но попробуйте! Попробуйте хоть на секунду
отречься от этих своих... правил. Попробуйте взглянуть иначе! Как ребенок, который
впервые пришел в театр...
Тимур остановился. Прижался щекой к шероховатой стене:
- ...И вот что ужасно: вы ведь задаете тон, вы даете понятия о плохом и хорошем...
Все ваши спектакли одинаковы. Драма ли, комедия... Все правильно, все точно так,
как учат первокурсников... все в рамках! В шорах! И все хотят вам соответствовать...
Умные люди давно поняли, что вам нравится, и делают спектакли специально для
вас. А вы их радостно принимаете. И вкладываете душу. Которую их творцы -
недовложили... А когда кто-то хочет смотреть на мир собственными глазами, а не
вашими... Если у вас, конечно, есть глаза... вы отторгаете его. Вы его давите, как
клопа. Чтобы другим неповадно было. И все говорят: этот спектакль плохой...
Коридор закончился; железная дверь, ведущая на сцену, была заперта. Тимур
двинулся в обход.
- И вообще, имеете ли вы право судить людей? У вас у самого глаз нет... И души,
думаю, тоже нет. Или есть? Где она прячется, ваша душа, хотел бы на нее
посмотреть...
Широкий проем, через который на сцену втаскивали декорации, невозможно было ни
закрыть, ни запереть. Тимур вошел в абсолютную темноту. Двинулся вперед, огибая
кулисы, отводя с дороги тяжелый бархат. Здесь было душно, от пыли чесалось в
носу, Тимур не удержался и чихнул. Духота усилилась - и отступила; перед
Тимуром в темноте угадывалось большое пространство: он оказался на сцене, и
занавес был поднят. Тишина. Ни дуновения.
- Вы не будете со мной говорить? Вообще?
Тишина. Щелкнула зажигалка. Тимур не стал убирать язычок пламени, вместо этого
шагнул к кулисе, поднес огонь к краю ткани:
- Будешь говорить?!
Кулиса рухнула. Десятки килограмм пыльного бархата упали с высоты четырех
этажей, погасили зажигалку, сбили Тимура с ног, вжали в деревянный пол, оставили
без воздуха. Он не утратил самообладания. Задержал дыхание, как ныряльщик, и
стал выбираться на ощупь. Выполз из-под тяжелой горы складок, отдышался; перед
глазами плясали искорки, а кроме них, вокруг не было ни пятнышка света. "Черный
кабинет"; Тимур выбрался на самый центр сцены, подальше от кулис, и снова
щелкнул зажигалкой. Скрип и грохот. Тимур упал ничком, перекладина с
укрепленными на ней прожекторами остановила падение в полуметре над
поверхностью сцены - в самом нижнем своем положении. Гул потревоженной машинерии
не смолкал - падугу опустили против всех правил, слишком быстро, и теперь она
тяжело раскачивалась над лежащим человеком.
- Ты не прав, - шепотом сказал Тимур. - Меня давить поздно - меня ты уже
раздавил... Но пойми, театр не может идти по рельсам, как поезд... Он должен иметь
право... иногда сворачивать. То, что не нравится тебе, не обязательно плохо... Ты
похож на огородника, который выпалывает ирисы и ромашки... за то лишь, что они -
не любезная ему картошка.
Сцена качнулась, пришла в движение - с негромким скрипом проворачивался круг.
Все быстрее и быстрее; Тимур успел подняться на четвереньки - и тут же упал
снова, втиснулся в гладкое дерево, чтобы центробежная сила не швырнула его в зал
или в кулису. Круг вертелся бешеной каруселью, зажигалка вылетела из руки
Тимура, а сам он в какой-то момент едва не потерял сознание. Вращение
замедлилось. Тимур не мог подняться еще долго после того, как круг остановился.
А потом сверху ударил свет, такой яркий, что Тимур закрыл лицо ладонями. И так,
не отрывая ладоней, сел. Глаза, долго осваивавшиеся с темнотой, привыкали
теперь к свету. Тимур видел узор сосудов на собственных веках. А потом в белом,
каком-то даже хирургическом свете софита он увидел себя - рваная рубашка с
грязными манжетами, брюки, еще недавно приличные, а теперь измятые и
перепачканные донельзя. Ссадины на ладонях; у ног его, прямо на досках, было
выведено ярко-желтым мелом:
"Иди домой, Тимур".
- Я не уйду, - сказал Тимур, поднимаясь.
Все фонари, которые только были на сцене и в зале, одновременно вспыхнули. Это
было нечто среднее между летним полуднем и плавильной печью. Тимур заслонил
лицо локтем; свет стоял стеной, как прежде стояла темнота, но если темноту можно
было рассеять с помощью зажигалки, то средства против света не было никакого.
- Ты ничего со мной не сделаешь, - сказал Тимур. - Я понимаю, мне тебя не
разубедить... Но я должен хотя бы попытаться. Вот моя первая победа - ты больше не
игнорируешь меня...
Свет погас - весь, кроме единственного прожектора, показавшегося теперь тусклым,
будто одинокая лампочка в ободранном подъезде. Пятно света поползло по сцене;
остановилось на меловой надписи:
"Ты сумасшедший. Уходи".
- Нет, я не сумасшедший, - сказал Тимур.
Круг света передвинулся еще.
"Ты слыхал, на чем строится театр?"
- На растоптанных самолюбиях, - Тимур усмехнулся.
"Подбирай остатки своего - и убирайся".
- Послушай, - тихо сказал Тимур. - Почему бы тебе не усомниться? Хоть один раз
немножечко усомниться... Я не говорю - пересмотреть вкусы. Ты знаешь, что такое
театр, - но ведь ты не знаешь, что такое жизнь! Как же ты можешь судить?!
Пятно света нырнуло за кулисы, переползло со сцены на бетонную стену.
"А почему бы не усомниться тебе?" - было написано на стене, в полуметре от
земли.
- Потому что я уже прошел через сомнения. Я понял, что имею право на свой
спектакль... на свой взгляд. Да, я напрасно пришел с этим к тебе. Я был глуп. Мне
хотелось признания. Лучше бы я просто написал у себя на лбу: "Бездарность и
формалист..."
Луч поднялся выше. На черной краске было выцарапано будто гвоздем:
"Ты действительно бездарность и формалист".
- Разумеется, - кивнул Тимур.
Луч поднялся еще выше. Тимур шагнул вперед, к лестнице, - и наступил на
зажигалку. Поднял. Не думая, бросил в карман. От перекладин-ступенек пахло
железом.
"Тебя плохо учили, мальчик. Ты дилетант".
- Нет, - сказал Тимур.
Комочки высохшей грязи откалывались от его подошв и летели вниз.
"Ты не умеешь элементарного".
- Нет, - повторил Тимур громче. - Я знаю законы, которые нарушил... Я сделал это
намеренно. Мой Ученый, в отличие от персонажа пьесы, существует среди
размалеванных кукол... Да, это такой прием... Ведь рисует же ребенок синюю лошадь?
Прекрасно зная, что синих лошадей не бывает?
"Самоуверенность - отличительный признак бездарности".
Тимур поднялся выше еще на несколько ступенек.
- Ты путаешь бездарность и непривычность... Да, мои персонажи сперва отвечают, а
потом уже выслушивают вопрос. Я знаю - так неправильно, надо сперва услышать,
оценить... Но ведь... появляется такое... ощущение их полной внутренней глухоты! Они
же все глухи, кроме Ученого... Я знаю, что многие мои приемы формальны... Что это не
психологическая драма, это что-то другое... Но ведь сопереживание все равно
возникает! Вернее, возникало... до того момента, как ты оттолкнул...
Сцена осталась далеко внизу. Тимур стоял на узкой площадке с железным полом.
"Ты ведь сам пришел ко мне, - было написано на дверце распределительного щитка,
над картинкой с черепом и костями. - Хочешь уйти?"
Тимур вцепился в поручни. Здесь всюду высокое напряжение, в темноте легко
свалиться вниз и навсегда остаться инвалидом, а если угодишь в люк...
Ярость накрыла Тимура тяжело и внезапно, как незадолго до того - упавшая
кулиса. Но если из-под кулисы Тимур выбрался, то ярость не оставила ему шансов.
- Ты... не пугай! Ты губитель, а не "храм". Ты - ортопедический корсет... Ты -
протезная фабрика для здоровых людей! Ты сломал жизнь моей матери... Ты столько
судеб... талантливых людей! Ты... Я хочу, чтобы тебя не было!
В семь часов утра к зданию Кона подъехали одна за другой три пожарные машины.
Огонь удалось потушить не сразу. Толпа вокруг Кона прибывала; пожарные казались
неподобающе растерянными - но прятали робость за злостью. А что случилось с ними
и что удалось увидеть в здании старого театра - никому не говорили.
Потом к театру подъехала одинокая белая машина с красным крестом. Милиция
оцепила служебный вход и отогнала толпу на изрядное расстояние, но все равно
любопытные, привстав на цыпочки, видели накрытые простыней носилки. Огнем
повреждена была крыша над сценой и сама сцена, но не зал; городская управа
торопливо выделила немалые деньги на ремонт, и уже через две недели Кон был
полностью восстановлен. Со дня на день ожидали возобновления спектаклей, но
время шло, и никто не мог объяснить недоумевающей публике, почему до сих пор
пустуют афишные тумбы...
Большой снег выпал поздно. Крыши завалило так, что трубы и антенны увязли по
горло; деревья стали похожи на белые привидения в простынях. Осенняя грязь
канула под снег, будто не было ее вовсе, и только кое-где, в круглой проталине
на месте теплого канализационного люка, виднелись распластавшиеся в слякоти
кленовые листья. Спектакли на Коне наконец-то возобновились; первой строкой
обновленного репертуара значилась "Комедия характеров".
Среди предъявивших входные билеты была красивая немолодая женщина. Сдав в
гардеробе длинное заснеженное пальто, она осталась в черных джинсах и
свободном черном свитере. В зале едва ощутимо пахло свежей побелкой.
Возбужденные зрители занимали места; женщина в черном поднялась высоко на ярус.
С ее места отлично видна была режиссерская ложа - там сидел безмятежный мужчина
средних лет, нос его украшали маленькие очки в модной оправе, и, глядя поверх
дымчатых стеклышек, он с интересом изучал зал - заранее восхищенный, ожидающий
чуда.
Поднялся занавес. Начался спектакль. Прошла минута, другая...
Слушая знакомые реплики, женщина поймала себя на странном ощущении. Как будто
между ней и сценой выросла стеклянная стена; глядя беспристрастно, со стороны,
она легко замечала достоинства и недостатки спектакля - актерские находки и
недоработки, кое-где режиссерские затяжки, кое-где пробалтывание текста,
удачные ходы и намозоленные штампы. "Комедия характеров" предстала перед ней в
первозданном виде - без ауры, создаваемой Коном. Без привнесенного Коном света.
Нагишом.
Она усмехнулась. Вот, значит, какова цена случившейся с ней перемены - она
научилась видеть спектакли Кона сквозь наброшенную им пелену гениальности... А
потом она обмерла от внезапной догадки. Зал шептался. Поскрипывали бархатные
кресла; кто-то кашлянул, но тут же смущенно стих. На сцене ни шатко ни валко шел
стандартный, сотканный из "крепких" штампов спектакль. Не так чтобы плохой, не
так чтобы хороший. Такой же, как десятки других, многократно сыгранных,
привычных, будто растоптанные шлепанцы. Из зала было отлично заметно, как
потихоньку впадают в панику прежде спокойные, довольные жизнью актеры. Кто-то,
стиснув зубы, гнал по накатанной схеме с упорством паровоза; кто-то метался,
выпав из привычной колеи, пытался что-то придумать по ходу действия, обновить,
оживить...
Тщетно. Ни помощи, ни противодействия; спектакль, привыкший к мягкой поддержке
Кона, теперь вынужден был идти сам. С таким же успехом можно было бы играть
посреди пустыни, или на помосте посреди базара, или на сцене любого народного
театра; Кон оставил свое любимое детище. Кон вручил "Комедию характеров" ее
собственной судьбе.
Зал гудел. В зале шептались всё громче; раздались несколько хлопков, шиканье,
кашель, снова шиканье...
"Тихо вы!" - "Тоже мне, театралы..." - "Это невыносимо!" - "Что вы понимаете, это
же Кон!" - "Что вы понимаете в искусстве..." - "Да что вы понимаете!" Женщина в
черном не понимала ничего. И одновременно понимала всё - только что теперь
делать с этим пониманием?...
В глубине режиссерской ложи обозначился узкий прямоугольник света, а когда
пропал - ложа была пуста. Женщина в черном не ощутила злорадства. В антракте
среди публики случилась едва ли не драка: гардеробщицы, на глазах бледнеющие,
выдавали одно пальто за другим. Корреспондент вечерней газеты что-то быстро
наговаривал в трубку телефона-автомата; женщина в черном спустилась в партер,
подошла к самому краю сцены и тяжело уставилась в опустившийся бордовый
занавес. На самой кромке сцены, на покрытой лаком деревянной планке были
выцарапаны, будто иголкой, несколько слов. Женщина не сразу заметила их, а
заметив, вздрогнула, болезненно сощурилась...
"Грета, зайди в гример..."
Она с трудом оторвала глаза от оборванной надписи. Снова взглянула на плотно
закрытый занавес; прозвенел звонок, собирающий зрителей на второе действие, а в
фойе вызывающе-звонко хлопнула входная дверь... Грета Тимьянова протянула номерок
перепуганной гардеробщице - спустя секунду та испугалась еще больше, обнаружив
крючок, на котором прежде висело длинное серое пальто - пустым. Грета не стала
возмущаться, не стала слушать и сбивчивых обещаний-оправданий, а просто
усмехнулась и двинулась к двери - как стояла, без верхней одежды. Она вышла в
темноту декабрьского вечера; снег летел почти горизонтально, с сухим шелестом
бился о круглые афишные тумбы. "Десять Толстяков".
- Конец Кона! - выкрикивал сквозь ветер незнакомый молодой мужчина в светлом
пальто до пят.
- Это конец Кона, конец эпохи, вы попомните мои слова!
Грета отвернулась. "Ве...ись...." - было написано на ближайшей тумбе, прямо на
стекле, поверх какой-то афиши. Надпись оплывала, менялась, как будто ее смывали
мокрой тряпкой, а потом писали снова: "Нужно... не... ненужно... должен... должна..."
- Ты свихнулся, - сказала женщина.
"Ве...ер...нись..." - буквы меняли очертания. Улетали вместе со снегом. Возникали
снова. Грета повернулась, чтобы идти к метро. Ей казалось, что тумбы заступают
ей дорогу. Что они готовы сойти со своего столетиями неизменного места, чтобы
удержать ее.
Не удержали. Обхватив плечи руками, женщина в черном шла сквозь белую пургу; на
углу остановилась. Оглянулась - беззвучно расходились зрители. Подернутое
снежной пеленой здание театра сияло всеми окнами; женщине показалось, что на
нее смотрят десятки желтых глаз...
Она свернула, но не к метро, а в противоположную сторону. К служебному входу.
Дверь открылась сразу же, как только рука ее коснулась ручки. Зеленоватой
круглой луной висел посреди прихожей фосфоресцирующий циферблат.
"Пожалуйста" - было написано прямо поверх черных стрелок.
...Путь ее был короток, привычен, многократно когда-то пройден. Вот и дверь
гримировальной комнаты; женщина постояла, закусив губу, потом шагнула вперед,
рванула дверь на себя...
Стены - от пола и до потолка - были вместо афиш увешаны карандашными рисунками
на вырванных из тетрадки листах. Нарисованные ребенком люди ссорились и
мирились, звали и прогоняли; среди всей этой человеческой суеты выделялся
одинокий портрет темноволосого мальчика с большим улыбающимся ртом.
"Помоги..." - кривая надпись на зеркале.
Грета Тимьянова закрыла лицо руками, прочитала сквозь неплотно сомкнутые
пальцы:
"Помоги... мне. Я хочу еще раз посмотреть этот спектакль. Его спектакль. Еще раз.
Это необходимо..."
Женщина протерла глаза. Чтобы получше разобрать расплывающуюся строчку:
"Я хочу понять".
Волчья сыть
Марина Дяченко
Сергей Дяченко
Сборник "Эмма и Сфинкс" #3
Актриса детского театра пытается разгадать загадку Сфинкса, который встретился
ей на пути. Девочки играют в мячик, верша судьбы мира. Дух сцены вступает в
странное противоборство с мятежным режиссером. Черные лошади бродят по
опустевшим улицам странного города, где парикмахерская, офис, цветочный магазин
скрывают неожиданную изнанку. Под тонкой пленкой повседневности таится хаос...
Возможно ли противостоять ему?
Марина и Сергей Дяченко.
Волчья сыть
Пролог
Высокая трава ходила волнами - тяжелая от сока, темная, густая. От терпкого
травяного запаха мутилось в голове. Кими-Полевой вел свой маленький дозор сотни
раз исхоженной тропкой, вдоль границы, вдоль линии маячков. После ночной грозы
следовало проявить бдительность - и возвратиться на заставу в твердой
уверенности, что ни один маячок не пострадал.
Кими дол
...Поділитися у соцмережах
