Жанр: Электронное издание
Dyatch18
...равить их на бойню, они нисколько не огорчатся.
Они пойдут покорно, чередой, как ходили всегда, и только за мгновение до смерти
позволят себе испугаться.
Нет! Дым тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Стадо обязано пастись? Под
взглядом пастуха либо под взглядом волка? А это вы видели?
И Дым, рассмеявшись, как подросток, показал серо-синему небу широкий
непристойный жест.
Небо не смутилось.
Может, мы и скоты, думал Дым, по щиколотку проваливаясь в талую воду. Может
быть... Но нашу судьбу не тебе решать, Хозяин. И не волкам.
Я понимаю, что тебе плевать на эти мои рассуждения, ты даже никогда о них не
узнаешь. Я надеюсь только, что ты удивишься, узнав о возрождении цивилизации.
Нашей цивилизации, потому что она возродится, Хозяин, ого, еще как...
Дым прищурился; показалось ему или нет, что на близком и лысом, не прикрытом
травой горизонте показались серые тени?
Даже если сейчас показалось - волчий запах все ближе. Ветер северный, и Дым идет
на север...
Он остановился. Перевел дух; все-таки он отвык от долгих прогулок, от быстрого
шага. Все-таки он постарел, как-то сразу, рывком, это тем более удивительно, что
еще несколько месяцев назад ему приходило в голову ухаживать за девушкой.
Сердце колотилось так, что прыгала грудь.
- Идите сюда, - сказал Дым. Набрал побольше воздуха и крикнул так громко, как
только мог:
- Эй, вы! Сюда!
Тишина. Шум ветра в ушах, да еще стук сердца. - Эгей! Все сюда!
От напряжения перед глазами поплыли хвостатые искорки. Дым снова перевел
дыхание. Опустился прямо на снег.
Сердце колотилось, разнося по крови изобретение Люка. Его дипломную работу -
трижды очищенный, недоступный самому тонкому чутью препарат. С каждой секундой
кровь Дыма все больше превращалась в смертоносный коктейль. Сытые волки, ничего
не подозревая, вернутся в свои логова и принесут смерть с собой; уже через три
дня появятся первые трупы. Болезнь пройдет по степи, невидимым пожаром ворвется
в леса, и только те из серых зверей, кто завтра же кинется бежать со всех ног, -
только те, возможно, сумеют спастись.
Если они догадаются. Проклятие стада на голову волка. Вот что это такое;
проклятие смирных и мягких, не сумевших защитить себя ни самострелом, ни
факелом.
- Так будет, - сказал Дым. Потому что он мог только верить. Верить дипломной
работе Люка, верить тому, что Арти-Полевой не украл свое гениальное изобретение,
ведь тот, кто расписывает стены дома цветами, способен и на собственную идею.
И верить, что Лана и Люк останутся вместе. Не деталями простого механизма под
названием "продолжение рода", не случайными знакомыми, не просто бредущими бок о
бок...
Он прищурился.
С пологого холма навстречу ему неслись... Он разглядел их сразу - и в мельчайших
подробностях. Казалось, под брюхом самого крупного волка Дым мог бы пройти, не
пригибаясь. Ноги, из-под которых взлетали лохмотья талого снега, похожи были на
покрытые шерстью колонны.
Смерть на смерть.
Смерть неслась на Дыма, не подозревая, как близок ее собственный конец. В
последний момент он все-таки побежал - животный ужас взял свое. Он бежал,
проваливаясь и спотыкаясь, и ему казалось, что он уходит.
Что он все еще продолжает бежать.
Судья
Марина Дяченко
Сергей Дяченко
Сборник "Эмма и Сфинкс" #4
Актриса детского театра пытается разгадать загадку Сфинкса, который встретился
ей на пути. Девочки играют в мячик, верша судьбы мира. Дух сцены вступает в
странное противоборство с мятежным режиссером. Черные лошади бродят по
опустевшим улицам странного города, где парикмахерская, офис, цветочный магазин
скрывают неожиданную изнанку. Под тонкой пленкой повседневности таится хаос...
Возможно ли противостоять ему?
Марина и Сергей Дяченко.
Судья
За мою голову обещано столько денег, сколько я ни разу не держал в руках. Мало
того - вы, наверное, тоже не держали. Я живу в маленькой квартире на втором
этаже. Напротив, за черной кожаной дверью, живет человек, это вознаграждение
назначивший; справа от лестницы имеется большой плакат, убедительно и в
подробностях повторяющий то, что и так известно любому мальчишке в нашем городе:
человеку, доставившему по нужному адресу мою голову в полиэтиленовом пакете,
полагается сумма более чем приличная. Лет эдак на сто безбедной, а временами и
богатой жизни. (Кстати, полиэтиленовые сумки с моим портретом одно время были
очень популярны; если поискать у меня в кладовке, наверняка отыщется штуки две.
Или даже три. Правда, от времени и частого использования краска облупилась, и
меня почти невозможно узнать.)
Люди, желающие поправить свое финансовое положение за мой счет, до сих пор
появляются довольно часто. Правда, раньше их было больше; раньше, признаться, не
проходило и дня, чтобы мне не снесли входную дверь, или не разбили окно очередью
из автомата, или еще что-нибудь в этом духе. И все мои визитеры при последующем
рассмотрении оказывались не такими уж плохими - просто всем очень нужны были
деньги, кому на лечение, кому на учебу, кому на мечту.
Когда-то в детстве один знакомый рассказывал мне, что водитель, намеренно
задавивший курицу, не несет за это никакой ответственности. "Почему?" -
спрашивал я. "Потому что курицу очень трудно задавить", - отвечал он
авторитетно. Тот факт, что меня трудно убить, почему-то заранее лишает людей
всяких сомнений относительно их права попытаться. Ценность моей жизни никем не
принимается в расчет; не скажу, чтобы это огорчало меня, но как-то, знаете, всетаки...
В то утро ко мне ворвались четверо в пятнистых комбинезонах. Одновременно
полезли по двое из каждого окна, поливая комнату очередями и что-то свирепо
крича - скорее для того, чтобы себя подбодрить, нежели затем, чтобы меня
напугать...
... Переступая через их пятнистые тела, выбираюсь в коридор и звоню в дверь
напротив. Сосед открывает сразу же - разумеется, он слышал стрельбу и заранее
поджидал у дверного глазка, воодушевленный, хотя и не слишком обнадеженный.
- Доброе утро, - говорю я.
Ни слова не говоря, он принимает бумажку - счет - из моих рук. Поправляет на
переносице тонкие золотые очки:
- Окна? Пустяки...
- Они были пуленепробиваемые, - напоминаю я горько.
Во дворе уже курлычет "скорая помощь". На станции "скорой" давно знают мой адрес
на память.
Сосед наклоняет лицо - он ниже меня на голову - и смотрит поверх очков, поверх
зеркальных персиковых стекол. Всякий раз от его взгляда мне делается неприятно;
глаза у него серые, совершенно спокойные, и на дне их сидит моя смерть.
Он желает, чтобы я умер. И знает, что я когда-нибудь все-таки умру. И уверен,
что переживет меня. И еще собирается плюнуть на мою могилу.
Или, может быть, насчет "плюнуть" я все-таки преувеличиваю?
В три часа пополудни в дверь звонят. Я как раз недавно проснулся и стою в ванной
перед треснувшим зеркалом, пытаясь разглядеть изнанку своего правого нижнего
века.
- Кто там? - спрашиваю я, отпирая дверь. Девушка - еще выходя из ванной, я точно
знаю, что это девушка - отпрыгивает, будто наступив на змею. В соседском
"глазке" загорается свет и почти сразу гаснет.
Девушка преотличная. Не вульгарная. Неглупая с виду. Подтянутая, ясноглазая,
короче говоря, очень удачная девушка.
- Заходите, - говорю я.
- Извините, - бормочет она. - Я, наверное, не вовремя... Я предлагаю средство от
тараканов и муравьев. У меня есть пробники. Вы можете попробовать, а потом
заказать по почте. Очень дешево.
И она протягивает - опасливо, издалека - круглую коробочку с дохлым тараканом на
этикетке.
При ней нет ни отравленной иглы, ни баллончика с парализующим газом, ни другой
подобной пакости. Вероятно, она собирается познакомиться, потом обольстить меня,
а еще потом - в интимной обстановке - прикончить... Очень непредусмотрительно,
просто глупо. Кто же поверит девочке, явившейся вот так, безо всякой
убедительной легенды? Это же надо додуматься - в нашем-то доме продавать
средство от тараканов и муравьев...
- Заходите, - предлагаю я. - Побеседуем. Покажете мне ваше средство... У меня нет
тараканов, но, возможно, отыщутся муравьи, которых следует истребить. Я
попробую, а потом закажу по почте... Заходите. Хотите чаю?
- Да, - говорит она и отступает еще на шаг. - Спасибо...
И, невольно проследив за моим взглядом, оборачивается к плакату на стене
напротив. Я улыбаюсь с него, как живой, а поперек моей шеи тянется, будто
лезвие, выписанное тушью число с вереницей нолей.
Наверное, я все-таки счастливый человек. Я люблю свою работу.
Обычно я работаю по ночам - мне так удобнее, а дневной свет в моем деле ни к
чему. В цистернах - внутри - всегда ночь.
Опустевшие цистерны из-под реактивов вывозят с химкомбината и ставят на отстой;
мало кто из людей согласится на мою работу. Малейшая оплошность там, внутри - и
ты труп; впрочем, меня это не касается. Я никогда не погибну в цистерне - если,
конечно, не буду забывать об осторожности.
Я остерегаюсь оставлять снаружи шланг для воздуха - незачем вводить в искушение
малых сих. Я принимаю кое-какие меры, чтобы крышку люка над моей головой нельзя
было внезапно захлопнуть. Я надеваю специальный скафандр, на голову - шлем, на
спину - плоский баллон со сжатым воздухом; наконец, я спускаюсь в вечную ночь -
только фонарик надо лбом и свет единственной звезды, заглядывающей в круглое
окошко люка, разгоняют мою темноту.
Внутри, в цистерне, по-другому текут мысли. Звук моего дыхания возвращается ко
мне, отражаясь от черных стен. Я в другом мире - враждебном, но и
снисходительном. Чудовищные жидкости, заполнявшие брюхо цистерны еще несколько
дней назад, оставили на внутренней ее поверхности следы неизвестных мне
химических реакций. Черные сосульки и желтые цветы на маслянистых стенках, едва
курящийся дымок испарений, отсветы моего фонаря: цистерна изнутри по-своему
красива. Мне достаточно поскользнуться или напороться на какой-нибудь острый
выступ, чтобы повредить свой скафандр и оказаться обреченным. Но я никогда не
поскользнусь, конечно. Я осторожен.
В руках у меня два шланга. Из одного - красного - хлещет моющий раствор. Другой
- черный - всасывает пенную жижу помоев, так что я почти никогда не погружаюсь в
жидкость глубже чем по колено. Дна не видно. Его приходится нащупывать ногой.
Иногда я пою за работой. Без слов, разумеется, потому что во рту у меня
загубник. Ни бульканье жидкости, ни моя песня не нарушают черной тишины этого
замечательного места, где никакая жизнь невозможна.
Иногда я думаю: а за что я люблю свою работу? Не только ведь за риск - чегочего,
а этого добра в моей жизни хватает и дома. Может быть, работа укрепляет во
мне чувство собственной исключительности? А может быть, мои далекие предки (кто
знает?) обитали именно в таких вот черных мирах, куда их выжили более удачливые
конкуренты по экологической нише?
Цветы-кристаллы медленно тают, смываемые раствором. Сидя в цистерне, как в
маленькой модели мира, я помню, что это не навсегда.
Может быть, я люблю свою работу за эту вот эфемерность?
Не знаю.
Когда я возвращаюсь с работы, уже под утро, поперек входной двери натянута
невидимая режущая проволока, а давешняя девушка сидит в кустах с активатором
наготове.
Я устал.
Вытаскиваю девушку из кустов, отбираю активатор, уничтожаю проволоку. Тащу
визитершу на второй этаж и сгружаю у себя в квартире прямо на пол.
Пленница отползает в угол и оттуда смотрит, как умирающий фламинго. Я иду в
ванную и мою руки; когда возвращаюсь, девушка уже стоит на подоконнике и
табуретом пытается высадить непробиваемое стекло. (Мой сосед щепетилен. Его люди
поставили мне точно такие же окна, какими они были до утреннего визита пятнистых
головорезов.) При виде меня девушка бросает табуретом, и довольно метко. Я
уклоняюсь.
- Вы меня убьете? - спрашивает она сверху, с подоконника.
- Милая девушка, - говорю я, усаживаясь в кресло. - Если бы я убивал всех
охотников за моей головой, население этого города заметно сократилось бы.
- А что вы со мной сделаете? - спрашивает она уже менее уверенно.
- А чего бы вы хотели? - любезно отзываюсь я.
Она пугается почему-то даже сильнее, чем тогда, когда я вытаскивал ее из кустов.
Пытается открыть окно, но инженерное решение рамы этого не предусматривает.
- Как вас зовут? - спрашиваю я сурово.
Она легко соскакивает с подоконника и пытается прорваться к двери. Мне
приходится встать.
- Как вас зовут? - спрашиваю я, опуская ее на потертый ковер. (У ножки дивана
вижу стреляную гильзу. Уборщица могла бы работать и тщательнее.)
- Ада, - говорит она, на секунду перестав вырываться.
- Скажите, Ада, вам не стыдно?
Она не понимает вопроса.
- Хорошо... Вам меня не жаль? Убивать?
- Жаль, - врет она. - Но у меня нет другого выхода.
Я отпускаю ее и возвращаюсь в свое кресло. Она остается сидеть на полу.
- И какого же такого выхода у вас нет?
- Мне нужны деньги, - говорит она просто. - Очень нужны.
- Да, но ведь и мне нужна моя голова!
- Значит, я проиграла, - говорит она, помолчав. - Меня предупреждали, что это
будет сложно...
Я хмыкаю. "Сложно".
- Ада, я вас чем-нибудь обидел? Я ваш враг? Вы желаете моей смерти?
- Нет, - говорит она на этот раз искренне. - Но раз за вашу голову дают такие
деньжищи - я должна была хоть попытаться!
- Но ведь это безнравственно, - говорю я, не надеясь на понимание. - Убить
человека за деньги!
- Может быть, - говорит она тихо. - Но только меня ведь тоже скоро убьют за
деньги. Тут, понимаете, такое дело - либо я вас убью, либо они меня. Только я
вас, скорее всего, уже не убью...
В ее голосе звучит странная надежда. Вот оно что - в рукаве ее курточки имеется
отравленная игла в жестяном чехольчике. Девушка потрясена, но отнюдь не
деморализована.
- Зачем вам деньги? - спрашиваю я.
- Я задолжала, - объясняет она охотно. - Надо отдавать.
- Как же вы умудрились?
Она машет рукой:
- Долго ли... Меня подставили, я сглупила... Неважно.
- И вы решили променять мою жизнь на свою?
- Что вы все ноете, - говорит она с внезапным раздражением. - Я молодая, мне еще
жить и жить... А кроме того, вы-то сам - святой, что ли? Почему за вашу голову
назначены такие деньжищи? Не случайно ведь?
Она намекает на некое тайное знание. В самом деле полагает, что знает правду.
- Почему же? - спрашиваю я.
Еще минуту назад она и сама лихорадочно придумывала тему для разговора - чтобы
было время подобраться ко мне поближе и без помех вытряхнуть иголку из рукава.
- Все знают, - говорит она небрежно. - Вы приговорили к смертной казни человек
десять невиновных. Все это знают. Вы всегда выходили сухим из воды... Вам просто
нравилось приговаривать к смерти. За такое приходится расплачиваться, я
удивляюсь, как вас до сих пор не убили!
- Прямо-таки "человек десять", - не верю я. Она подползает на четвереньках:
- А даже если и меньше... Если вы хоть одного человека приговорили без вины... Будь
у вас совесть - вы давно бы с моста в воду кинулись!
Слово "совесть" звучит в ее устах пикантно, даже экзотично.
- Задолго до твоего рождения, - говорю я, плавно переходя на "ты", - когда я
действительно был судьей...
И замолкаю.
- Что? - спрашивает она, подползая ближе.
- Назначать награду за чью-либо голову могло только государство, - говорю я. - А
человек, убивший кого-то, при определенных обстоятельствах мог легко отправиться
за решетку. Такое было время.
- Ну? - она прикидывает, как лучше до меня дотянуться. - Государство или за
решетку, все едино. Не надо делать гадостей, и никто не назначит за вас награду...
Нет?
- Нет, - говорю я. Но она не слушает - ей не до того. Отравленная игла
потихонечку скользит из рукава в ладонь.
- Все равно, - говорит она. - О вас рассказывают такое...
- Что же обо мне рассказывают?
Зрачки ее расширяются. Она шагает вперед, тянется лицом, будто собираясь меня
поцеловать. Я аккуратно заворачиваю ей за спину атакующую руку - правую, с
иглой.
Вот теперь она осознает свой проигрыш. Вырывается уже не молча - с обиженным
ревом, так что слезы летят по всей комнате. Я не позволяю ей укусить себя (хотя
ей очень хочется). Сношу с лестницы и легонечко спускаю с крыльца - без
членовредительства, но так, чтобы запомнилось.
А потом опять возвращаюсь домой.
В "глазке" двери напротив горит свет.
Я сплю почти весь день. Все спокойно. Никто не вламывается ко мне, никто не
стреляет с крыши напротив, никто не тычет в форточку трубкой с парализующим
газом. Я просто сплю. Мне хорошо.
Я просыпаюсь перед закатом и некоторое время лежу, глядя в исклеванный пулями
потолок. Следы попаданий и старые, и свежие: я давно зарекся делать в этой
квартире побелку...
Я хотел бы когда-нибудь жить в уютном доме с лепными потолками, светильниками из
цветного стекла и сувенирным оружием на стенах. Но какой смысл заводить в доме
лепнину, если ее уже через полчаса собьют выстрелом? Мне делается грустно. Тот,
кто живет напротив, безукоризненно верно рассчитал свою месть. Прежде чем меня
убьют (а когда-нибудь это все-таки случится!), я окончательно разуверюсь в
человеческой порядочности. Еще тридцать лет назад мир не был таким циничным... или
мне кажется?
Цинизм. Вот что я особенно ненавижу. Не жестокость, нет. Я сам жесток. Например,
вчерашнюю девицу вполне можно было не спустить с крыльца, а спокойно усадить на
землю...
При воспоминании о девице во рту моем намечается вкус гнили. Я морщусь.
Мой ранний ужин (или поздний завтрак) оказывается прерван диким грохотом.
Бронированная дверь слетает с петель - кажется, ее взорвали. Я поднимаюсь и с
пучком зеленого лука в одной руке и куском хлеба в другой иду посмотреть, кто
пришел.
Пришел коренастый смуглый парень в тесном спортивном костюме. Движется, как
летучая мышь. Очень быстрый. Пластичный. Мне даже доставляет удовольствие пару
минут за ним наблюдать.
После долгой подготовки он атакует. Я стараюсь не повредить ему позвоночник;
обмякшее тело сгружаю на ступеньки и звоню в "скорую".
Мой сосед стоит в дверях своей квартиры, и лицо у него озадаченное.
- Поставь обыкновенную дверь, - говорит он. - Если всякий раз восстанавливать
эту железку, у меня не хватит денег на вознаграждение.
- Тогда поставь такую, как у себя, - соглашаюсь я довольно вяло. Недоеденный
пучок лука лежит на полу в прихожей; мне уже не хочется есть.
Если бы не мои цистерны - давно впал бы в депрессию, ей-богу.
...Когда я возвращаюсь с работы домой, как обычно, под утро, под ковриком у
крыльца имеется пластиковая мини-бомба, а упрямая девушка сидит на крыше с
пультом дистанционного управления в руках.
В пятницу у меня выходной. Вечером я иду на концерт в городской парк.
Иногда со мной здороваются. Чаще - почтительно уступают дорогу. Охотиться за
моей головой в этот вечер никто не рискует, и это прекрасно.
Я сажусь на траву, поближе к оркестру. Справа от меня - озеро с проточной водой,
лилиями и парой белых лебедей. Лебеди спят, спрятав голову под крыло, и их
тихонько сносит течением.
По всему парку горят фонари. Люди ждут начала концерта; оркестранты понемногу
рассаживаются и настраивают инструменты.
Рядом со мной никто не рискует сесть. Тем приятнее мне встретить соседку из дома
напротив. Это уже очень пожилая, нездоровая, но ироничная и уверенная в себе
особа. Заметив меня, она машет рукой, и я машу в ответ.
Она устраивается рядом. Раскладывает скамеечку, ставит на траву корзинку со
снедью для пикника:
- Добрый вечер, Судья. Вы, как обычно, в одиночестве?
На краю поляны, в кроне большого каштана, вдруг во весь голос запевает, будто
включается, соловей.
- Почему вы не бросите все и не уедете куда-нибудь? - спрашивает старушка.
Я пожимаю плечами:
- Я привык к своему дому. Я очень привязываюсь к месту.
- Возьмите бутерброд, - предлагает она.
- Спасибо.
Она смотрит, как я ем. В глазах ее - на долю секунды - мелькает сожаление. Если
бы она знала, что встретит меня на концерте - отравила бы бутерброд.
Она тут же отводит взгляд. Руки ее начинают дрожать; в отличие от давешней
девицы, ей действительно стыдно.
- Это сильнее нас, - говорит старушка, бесцельно роясь в своей корзинке. - Мне
кажется, раньше деньги не значили так много...
- Смотря какие деньги, - говорю я.
На возвышение выходит дирижер; соловей смолкает. Начинается концерт; мы со
старушкой молча жуем ее бутерброды.
...Симфоническая музыка для меня чем-то сродни тишине внутри цистерны. Понимаю,
что нельзя сравнивать их, тем не менее сравниваю; звуки скрипок посреди
вечернего парка, где дремлют в воде лебеди, привносят в мою душу почти такое же
счастливое успокоение, как и беззвучный плеск кислоты в гигантской емкости изпод
химикатов. Я слушаю дыхание оркестра и смотрю на звезды; наконец первая
часть концерта закончена, звуки ложатся на листья, как роса, и аплодисменты
расслабленной летней публики почти не слышны за шелестом ветра, кваканьем
лягушек и возобновившимся пением соловья.
Старушка рядом тоже смотрит на звезды. Глаза ее полны слез.
- Что бы вы сделали с этими деньгами? - спрашиваю я ее.
Она встряхивает головой, будто отгоняя наваждение: - Я... Ах, что вы, Судья... Мне
вовсе не нужны деньги. Я не в том возрасте, - она улыбается. - Я всю жизнь
прожила в относительном достатке... Никогда не знала нищеты... Никогда не видела
океана... Ах, при чем тут океан, на эти деньги можно купить целый остров... Да что
там - десяток островов... И спать на свежем воздухе без снотворного... Ах, тише, они
продолжают...
Я ложусь на траву, вытягиваю ноги и слушаю музыку, глядя на звезды.
После концерта я немного брожу по пустеющим улицам. Погода замечательная. Звенят
цикады. Последний трамвай катит мимо, освещенный, как витрина, где единственной
парой манекенов сидят поздние пассажиры - мужчина и девушка.
У девушки в руках букет из жасминовых веток.
Я иду домой и вынимаю из кладовой свою пленницу, которая сидит там вот уже три
дня, прикованная к батарее, на хлебе и воде. Она похудела; я вывожу ее за порог
и легонько подталкиваю под зад.
- Я еще вернусь, - говорит она, оборачиваясь. Я устал от нее. Ее незамутненная
юная брутальность меня травмирует.
- Если ты вернешься, я отрублю тебе уши, - говорю я серьезно. Она верит.
Отступает на шаг - нагловатая, но беззащитная. Настырная. Доверчивая.
- Скажи, как ты это делаешь? - просит, почти умоляет. - Почему тебя нельзя
убить? Почему?
Я знаю, что меня можно убить, но сообщать ей об этом не собираюсь.
- Может быть, у тебя есть секрет? - продолжает она. - Может, тебе надо волосы
срезать, чтобы ты потерял свою силу? Или еще что-нибудь?
Я захлопываю дверь подъезда.
Наверху, на лестничной площадке, стоит мой сосед в полосатой шелковой пижаме.
- Ходил на концерт? - спрашивает, как ни в чем не бывало.
- Ага, - отвечаю я. - Хорошо, что не было дождя.
Понедельник - аврал; меня просят в порядке исключения поработать днем. Я мою
одну цистерну до обеда и еще одну после обеда; возвращаюсь в сумерках - пешком,
чтобы медленно, шаг за шагом, вернуться из безмолвного мира ядовитых реактивов.
У порога моего дома, не скрываясь, прямо в желтом прямоугольнике света,
падающего из соседского окна, стоят двое. Они безоружны; первый импозантен, и я
его знаю: эта лучший в городе адвокат. Второй молод, высок и крепок; на нем
хорошо сшитый светлый костюм и широкополая шляпа, надвинутая чуть ли не на
глаза.
- Добрый вечер, Судья, - говорит Адвокат. Молодой человек тоже здоровается и
слегка разводит руки в стороны - видимо, чтобы показать, что безоружен. Он
нервничает. Он как будто меня опасается.
- Добрый вечер, - говорю я. - Не подняться ли вам ко мне в гости и не выпить ли
по рюмочке неплохого коньяка?
Адвокат соглашается. Молодой человек как-то конвульсивно кивает. Если бы не
Адвокат, я не стал бы приглашать его в гости. Я устал.
Отперев дверь, я молча радуюсь, что приходившая накануне уборщица успела все так
чисто и тщательно вымыть. Ни пороховой гари, ни оборванных занавесок, ни
валяющихся под ногами гильз; гости рассаживаются в кресла. Я открываю бар и
предлагаю знакомиться.
Молодого человека зовут Георгом. Оказывается, он пришел ко мне по делу - Адвокат
просто обеспечивает ему правовую поддержку. Мне становится интересно.
- Я работаю в букмекерской конторе, - говорит юноша, волнуясь.
- Мы регистрируем пари... любые пари, я хочу сказать. Мой отец - основатель
конторы... Мы весьма состоятельные люди. Да.
Он не хвастается - он намекает, что у него нет оснований желать моей смерти. Я
улыбаюсь.
- Да, - говорит юноша нервно. - Несколько дней назад я предложил отцу мой
собственный проект, извините. Очень крупное пари. Зрелище в реале. Ход действий
будет представлен крупнейшими телекомпаниями... Ток-шоу в прайм-тайм. Я заключу
пари с моим собственным отцом...
Он замолкает, подбирая слова. Я терпеливо жду - юноша представляется мне
вменяемым, значит, рано или поздно он сам расскажет, при чем здесь я и чего ему
от меня надо.
- Отец, - начинает Георг, и по тому, как он произносит это слово, я заключаю,
что его отношения с отцом непросты, - абсолютно уверен: во всей нашей стране не
найдется человека, не мечтающего положить вашу голову в полиэтиленовый пакет... и
отнести по адресу, извините.
- Так-так, - говорю я, потому что теперь он замолкает надолго.
- Прошу вас, продолжайте.
- А вот я, - говорит он тише, и в глазах его появляется приятный огонек, -
совершенно уверен в обратном.
- Гм, - говорю я, на этот раз действительно удивленный. - Вы уверены, что никтоникто
не хочет...
- Нет, - он так возбужден, что осмеливается меня перебивать. - Все мы слабы
перед лицом огромных денег, которые идут в руки сами по себе... Извините. Но я
уверен, что, если хорошенько поискать, в мире обязательно найдется человек,
который не станет вас убивать, даже если у него будут для этого все условия.
Который устоит. Понимаете? Собственно, пари заключается в том, чтобы найти
такого человека за тридцать дней. Если такой "отказник" найдется - мой отец
выплатит мне сто тысяч чистых! Я наконец-то куплю свой дом, смогу жениться на
любимой девушке и
...Поділитися у соцмережах
