Жанр: Электронное издание
Марина Дяченко Сергей Дяченко
Эмма и Сфинкс (сборник)
1. Эмма и Сфинкс.
2. Кон.
3. Волчья сыть.
4. Судья.
Эмма и Cфинкс
Марина Дяченко
Сергей Дяченко
Сборник "Эмма и Сфинкс" #1.
Актриса детского театра пытается разгадать загадку Сфинкса, который встретился
ей на пути. Девочки играют в мячик, верша судьбы мира. Дух сцены вступает в
странное противоборство с мятежным режиссером. Черные лошади бродят по
опустевшим улицам странного города, где парикмахерская, офис, цветочный магазин
скрывают неожиданную изнанку. Под тонкой пленкой повседневности таится хаос...
Возможно ли противостоять ему?
Марина и Сергей Дяченко.
Эмма и Cфинкс
Пролог
В лесополосе пахло осенью. До наступления вечности оставалось не более получаса.
Мальчик вытащил из кармана перочинный ножик, взял на изготовку длинную удобную
палку и принялся разворачивать траву и прелые листья в наиболее подозрительных
местах. Он любил искать грибы. Это было похоже на рыбалку, почти так же
интересно. Здесь водятся маслята и подосиновики, а трухлявые сыроежки - ну их
на фиг...
Прошло полчаса, а может час, а может и все два; солнце висело еще высоко, у
мальчика заболела шея - все время смотреть вниз. Он выпрямился - и увидел
впереди, в нескольких шагах, поваленное дерево. Он не помнил, чтобы здесь росли
такие деревья. Не замечал раньше. Оно было старше лесополосы, старше дороги,
старше, наверное, всего их поселка. Оно было огромное. И теперь лежало на боку,
наставив на мальчика круглый и светлый срез. Мальчик подошел. Пень был размером
со столик. Срез лежащего ствола доходил мальчику до пояса. Древесина оказалась
совсем сырой, дерево спилили недавно и очень аккуратно. Будто масло ножиком,
подумал мальчик. И на пне, и на срезанном стволе четко видны были годичные
кольца. Мальчику сразу же захотелось узнать, сколько их; он начал считать - и
сбился, начал снова - и сбился опять. Колец было не меньше ста, а может, и
больше.
Мальчик опустился на край огромного пня и подумал: целый год с каникулами,
зимними и весенними, с Дедом Морозом, с долгим летом помещается в одном кольце.
Отсчитать десять колец - и получится вся его жизнь. Странно. Он провел ладонью,
чуть касаясь пня. От середины, где кольца почти сливались, к краю. Дерево жило
сто лет, подумал мальчик. А теперь я вижу, как оно жило. Каждую его минуту. А
кто его срезал?
Солнце скрылось за облачком. Мальчику вдруг показалось, будто все вокруг
изменилось. Сделалось очень тихо; секунду назад шелестели ветки и перекликались
птицы, а сейчас - как в пустом доме, как на контрольной. Он вовсе не был трусом.
Но страх пришел, воткнулся в кожу сотнями иголочек, приподнял коротко стриженые
волосы на макушке. Следовало оглянуться. Убедиться, что никто не смотрит в
затылок. Что никто не прячется за поваленным стволом, Он знал, что надо
оглянуться, - и не мог. Не поворачивалась шея. И чем дольше он сидел, обмерев,
на широком пне, тем яснее ему становилось, что за спиной у него кто-то (чтото?)
есть. Почему, ведь он всегда верил, что все плохое в жизни случится не с
ним?! Почему же это случается? Уже почти случилось?
Никогда прежде на него не наваливалась такая мутная, такая непонятная паника.
Остатками разума он понимал, что причины нет, что в лесу он один... Наверное.
Все, что он успел сделать - заорать и сорваться, опрокидывая корзинку, с места.
И кинуться сквозь лес с истошным воплем "Мама!".
Часть первая.
Эмма
Второго ноября Эмме Петровне исполнилось тридцать пять лет.
Отмечали в театре. Эмма принесла большую сумку с бутербродами, купила в соседнем
магазине положенное количество вина, водки и одноразовых стаканчиков. После
дневного спектакля ("Лесные приключения", сказка для дошкольников) в большой
гримерке накрыли стол. Все было в высшей степени пристойно и даже очень мило.
Пока Эмма переодевалась, пока смывала заячий нос, губу и тонкие усики,
завтруппой уже успела разложить бутерброды и нарезать торт. Потом пришли гости
- все, кто был занят сегодня днем, а с ними старенькая костюмерша и помреж.
Говорили тосты, желали здоровья, называли человеком верным, добросовестным,
честным, добрым и вообще хорошим. Подарили фарфоровую вазу. Принесли букет
ноябрьских - мелких, но очень душистых - астр. Всё сказали, съели и выпили
примерно за час с четвертью, а потом девочки, соседки по гримерке, помогли Эмме
собрать посуду и пустые бутылки обратно в сумку.
Быстро смеркалось. В пять часов за окном было почти совсем темно; те, кто был
занят в вечернем спектакле, еще не пришли, прочие разошлись по домам. Эмма
осталась в гримерке одна.
Это была давняя привычка. Она всегда уходила позже всех. В школе. В институте. В
театре. Медленно собираясь, повторяя роль, еще раз проигрывая про себя, верша
своеобразный ритуал, жертвуя Любимому Делу дополнительный час, или полтора
часа, или хоть тридцать минут. И сегодня она задержалась скорее по привычке,
нежели из надобности. Аккуратно сложила в стол коробку с гримом, пачку лигнина,
мыльницу, полотенце и крем. Застегнула пальто, повязала шарф, взяла сумку и
вышла в полутьму коридора. Попрощалась с дежурной на входе.
Воздух был холоднее, чем утром. С неба валились последние листья - самые
стойкие, самые желтые. Налипали на мокрый асфальт. В черных лужах отражались
редкие яркие звезды и тусклые ноябрьские фонари. Неподалеку от служебного входа
рос большой каштан. На одной из его голых веток сохранилось засохшее соцветие -
майская "свечка". Почему-то этим цветам не дано было стать плодами, обрасти
колючими шариками каштанов и упасть в сентябре на асфальт. Для белой пирамидки
по сей день продолжался май; правда, цветы засохли и сморщились, однако даже
скелет соцветия выглядел вызывающе, оставшись один на голой-голой ветке. Эмма
отвела взгляд от припозднившейся "свечки". Выгрузила в урну пластиковый пакет с
мусором. Поправила шарф.
Сегодня ей исполнилось тридцать пять. И она в тридцать пятый раз сыграла
Матушку-Зайчиху. Ей всегда казалось почетным, едва ли не священным делом
работать для детей. Она переиграла в полусотне разных спектаклей - белок и
лисиц, зайчих, зайчат, девочек, мальчиков, курочек, лягушек, деревянных
солдатиков, стражников, шахматных фигурок, бабочек и даже коров. Ее всегда
ставили в пример, когда речь заходила о серьезном отношении к профессии. Она
жила, будто под развернутым крылом. Она знала - со школьных лет, - что ее
упорство и верность обязательно будут вознаграждены.
Нет, она старалась не ради награды, однако где-то внутри нее всегда жила вера в
чудо, которое скоро случится. Возвращаясь домой позже всех, усталая, углубленная
в себя, она несла мимо вечерних витрин свою тайну - тайну Золушки, которая
знает, чем кончится сказка. Ей доставляло удовольствие в мельчайших деталях
продумывать крохотную, ничего не значащую роль. Пусть даже в плохом спектакле.
Была в этом какая-то сладость; Эмма выдумывала биографию лисичке, которая
появлялась на пять минут в толпе других зверей. Или ежику, у которого за весь
спектакль было три слова. Но зато как она проживала зоны молчания! Приходила не
за сорок минут до начала - за полтора часа, гримировалась, волновалась, ждала. И
знала: настоящая любовь не бывает безответной. Все у нее будет - и роли, и
режиссеры, и признание... Разве у судьбы нет глаз?
Сегодня ей исполнилось тридцать пять. Сегодня она в который раз видела, как
пятидесятилетняя Ирина Антоновна скачет по сцене, трясет двойным подбородком,
изображая хомячка. Детям, наверное, нравится? Что может быть благороднее, чем
играть для детей?
Сегодня Эмма в первый раз поняла, что спустя полтора десятка лет она будет на
этой же сцене играть того же хомячка. Или - в лучшем случае - чью-нибудь
бабушку. Дети в зале будут меняться, Эмма на сцене будет стареть. И когда-нибудь
в антракте ее хватит инфаркт, и ее увезут в больницу, не успев смыть со
старушечьих щек нарисованные гримом заячьи усики...
Над мокрым асфальтом плыли черные силуэты прохожих. Сумка с дареной вазой
сделалась вдруг тяжелой, как цемент. Что чувствовала бы Золушка, доведись ей
состариться в доме мачехи, в окружении чужих детей и внуков?
Вокруг стоял ноябрь - прекрасное время для тех, кто любит себя жалеть.
В понедельник в театре был выходной. Эмма потратила короткий день на стирку,
веник и блуждания по продуктовым магазинам; темнота застала ее на кухне, в
одиночестве, за ранним ужином. Яичница таращила желтые подсоленные глаза.
Маленький телевизор бесшумно перебирал кадры какой-то, по-видимому, мелодрамы,
и Эмма глядела на экран завороженно и безучастно, как смотрят в огонь камина. И
в это время грянул телефонный звонок.
- Алло?
- Эммочка, с днем рождения! Желаю всего-всего! И здоровья особенно! Как делишки,
как празднуем?
Иришка, старая Эммина приятельница еще по институту, всегда отличалась
великолепной небрежностью во всем. Она вечно опаздывала на репетиции, теряла
деньги, вещи и документы, забывала текст роли, путала не только чужие дни
рождения - даже свой однажды забыла и на поздравительную телеграмму от матери
долго глядела, выпучив глаза.
При всем при этом Иришка благополучно работала в академическом театре, получила
"заслуженную" в двадцать пять лет и скоро, через месяц-другой, должна была
сделаться "народной".
- Спасибо, Ирочка, - сказала Эмма, невольно улыбаясь. - Вчера отпраздновала.
- А-а-ай! - длинно вскрикнула Иришка.
- Вот башка моя, вечно забуду, ты прости дуру, лучше ведь позже, чем никогда...
Слушай, тем лучше. Раз гостей у тебя сегодня нет, может, выберешься к нам? У нас
с Ванькой почти юбилей, пятнадцать лет и одиннадцать месяцев как женаты...
Винишко есть хорошее, тортик там, спектакля нет в кои-то веки, давай, а?
- Нет, спасибо, - сказала Эмма почти испуганно. - Ване привет, конечно, но у
меня сегодня... Вот если бы заранее... Нет, нет, спасибо, но сегодня не получится
никак.
Иришка с мужем жили в получасе езды на маршрутке. В ответ на звонок за дверью
послышалось сперва утробное "Гав! Гав!", потом решительное "Фу!" Ивана, потом
смех Иришки, потом лай удалился и стих так внезапно, будто пес провалился в
преисподнюю.
На мгновение потемнел светлый глазок на двери; щелкнул замок, и Иришка,
высокая, полногрудая, в восточном шелковом халате до пят, раскрыла Эмме объятья.
- Поздравляю, - сказала Эмма, тыча ей в руки букет осенних астр. - Все-таки
пятнадцать лет и одиннадцать месяцев...
- Это мы тебя должны!.. - громко обрадовалась Иришка. - У нас и подарок!.. Боже,
ну ты так редко заходишь, я понимаю, жизнь эта долбаная, закрученная, но надо
же себе делать праздники, если сам себя не порадуешь, то кто?.. Давай-ка за
стол, за стол, мы тут с Ванькой уже бутылочку - это, а тортик ждет, не
надрезали, тебя ждали...
Иван, Иришкин муж, когда-то учился с Эммой на одном курсе, но в театре не
работал ни дня - у него обнаружились стихийные способности к
предпринимательству, и за несколько лет он успел пройти путь от челночника с
клеенчатыми сумками до главы крупной и уважаемой фирмы.
- Привет, Ваня, - Эмма улыбнулась.
Иван галантно ткнулся губами в ее руку; у него были жесткие щекотные усы.
- Сейчас Офелию выпущу, - сказала Иришка. - Эммочка, ты, главное, резких
движений не делай. Пусть она понюхает, освоится...
Офелия рождена была для роли Собаки Баскервилей. Эмма никогда не боялась ее -
может быть, потому, что не представляла до конца, на что собачка способна. А
супруги представляли - и потому первое явление Офелии гостям всегда
сопровождалось тысячей предосторожностей.
Эмма дала себя обнюхать. Потом Офелия, шумно сопя и топая, проследовала в
дальнюю комнату и там, судя по грохоту, улеглась.
Стол был накрыт прямо на кухне - благо кухня у супругов была размером с
небольшой стадион. В центре стола помещался какой-то многоэтажный,
перспективного вида тортик килограммов на пять.
- Какую ты хочешь музыку? - хлопотала Иришка.
- А... больше никого не будет? - растерянно спросила Эмма. Она знала, что
вечеринки в этой квартире устраивались обычно многолюдные.
- Да понимаешь ли, все экспромтом, под настроение... Мигаевы еще собирались, но у
них Санька заболела, наверное, грипп. - Иришка перебирала диски под настенной
лампой, блики от маленьких круглых зеркал метались по потолку.
- Вот, это новенькое... Ставить?
- Давай, - согласилась Эмма. И сделалась музыка.
Иван резал торт. На широкий светлый нож налипали шоколадные кусочки крема.
Иришка говорила и говорила, речь ее сочеталась с музыкой, две звуковые дорожки
- инструменталка и болтовня - переплетались, не мешая друг другу.
- А как Игорешка? - спросила Эмма, когда в Иришкином монологе случилась
небольшая пауза.
- Отлично, - отозвался Иван. - Поступаем вот... Серьезно поступаем.
- В этом году? - изумилась Эмма. - Уже?
- Уже. - Иришка заняла свое место за столом. - А еще вчера, кажется, под ногами
крутился...
- Ну, давай за Эмкин день рождения.
И, прежде чем Эмма успела согласиться или возразить, бокалы сдвинулись, и тост
был реализован.
- Будь здорова, Эммочка! - провозгласила Иришка, облизывая напомаженные губы. -
Сама знаешь, как мы с Ванькой тебя любим... Ну, расскажи, чего нового?
- Ничего, - сказала Эмма. - Сказку вот на Новый год репетируем. Честно говоря,
фигня редкостная. Лучше бы "Двенадцать месяцев" взяли.
Иришка покивала:
- Да-да... Знаешь, Лопатова замуж вышла?
- Да ты что?!
Некоторое время они ели торт, обсуждая жизненные перипетии старых друзей и
врагов, и ближних и дальних знакомых, их детей, племянников и зятьев.
- Ерунда! - Иришка энергично подпрыгнула на стуле. - Игорешка и думать не думал,
какой там театральный, ты что... Он же серьезный мужик у нас... Он фундаментальный
мужик, хорошо знает, чего хочет, уже сейчас программы пишет недетские...
Математику любит, - Иришка почему-то понизила голос:
- По математике у него - один очень интересный мужик. Берет он, конечно, бабок
немерено... Но - гарантирует. С гарантией работает. Причем поступают не то чтобы
пошло, по блату - нет. Все, за кого он брался, все по математике имеют пять,
куда ни ткнись... Вот и сейчас сидят, занимаются. Три раза в неделю -
понедельник, среда, пятница...
- У меня по математике трояк был, - признался Иван. - Когда смотрю, какие
Игореха задачи берет - кайф испытываю, ей-богу.
- А наш Росс и в самом деле интересный мужик, - продолжала Иришка вполголоса. -
Ростислав Викторович. Не от мира сего, знаешь, как в книжках. Сумасшедший
ученый, вроде того. Пишет книги какие-то, говорят, в них академики ни черта не
понимают, но если понимают - волосы рвут. От счастья. Вроде гениальный он.
Признают - Нобеля дадут...
- Нобеля математикам не дают, - сказала Эмма.
- Да? - Иришка удивилась. - Ну так другое что-нибудь дадут... А если и не дадут -
у него и так бабок полно, на "болванчиках" зарабатывает. Так что интересный
мужик, интересный... ну что, за что теперь пьем?
Эмма ощущала легкую эйфорию. В такие минуты ей легко было думать о летящих и
танцующих людях, о крылатых, не касающихся земли, смеющихся, поющих, добрых...
- Давайте за Игорешку, - предложила она. - Чтобы он был здоров и поступил.
- За Игорешку! - в один голос согласились супруги.
Не успела Эмма поставить на скатерть наполовину опустевший бокал, как в коридоре
послышались голоса и в отдалении радостно взвизгнула Офелия. Секунду спустя в
кухню заглянул Игорь - лохматый губастый подросток, очень похожий на мать.
- Здрасьте, тетя Эмма...
- Привет! А мы тут за тебя пьем! - обрадовалась Эмма, пожалуй, слишком шумно.
Иришка поднялась:
- Игореха, ты Ростика Викторовича не сильно уморил?
- Ну-ка...
Иван снова наполнил доверху Эммин бокал.
- Ростислав Викторович! - донесся Иришкин голос уже из прихожей. - Можно вас
пригласить на рюмочку чая? Ваня торт купил, очень вкусный. Может быть, кофе?
И что-то ответил мужской голос.
- На двадцать минут! - решительно продолжала Иришка. - Игорь подождет. Через
двадцать минут выйдете вместе... Что? И Офелия подождет. На улице холод,
замерзнете, надо теплого перед дорогой...
Офелия разочарованно заскулила. В двери кухни возникла сперва Иришка, а за ней -
человек лет сорока, темноволосый. Лицо у него было треугольное, узкое, с
острым подбородком. Глазам и бровям, казалось, было тесно на этом лице без щек,
поэтому брови топорщились, а глаза, светло-серые, смотрели отрешенно и странно.
- Добрый день, - сказал человек, останавливаясь в дверях.
В готических романах, которые Эмма любила подростком, в таких случаях
сообщалось: "Его пронзило предчувствие". Прежде Эмма думала, что "пронзило" -
книжный оборот, а "предчувствие" - всего лишь смутная догадка; теперь ей
показалось, что ее не сильно, но вполне ощутимо ткнули иголкой под ребро.
- Это Ростислав Викторович, - Иришка почему-то улыбнулась Эмме. - А это Эмма
Петровна, наша с Ваней близкая подруга еще со студенческих лет... Замечательный
человек, прекрасная актриса. Работает в детском театре. Да вы присаживайтесь,
Росс!
Репетитор уселся на предложенный стул. Внимательно посмотрел на новую знакомую;
прозрачные глаза его переменили выражение. Странные глаза, подумала Эмма. Как
будто обладатель их знает нечто важное, доступное только ему. И, разумеется,
никому не скажет ни за какие коврижки.
Будто в ответ на эту Эммину мысль - она как раз улыбалась репетитору немножко,
впрочем, натянуто - странные глаза вдруг потеплели, и Эмме на секунду
показалось, что она давно знакома с этим человеком, что она знает его много лет.
Сидящий напротив отвел взгляд, будто смутившись.
- В кои-то веки удастся вот так посидеть! - Иришка снова запустила свою легкую
"звуковую дорожку".
- Мы - артисты, вечно варимся в своем соку... Знаете что? Давайте выпьем за
любимую работу! Вот Эммочка наша прямо-таки живет в театре, это не всякий
человек может понять, но мы - артисты, мы особенные люди... Росс, вы думаете, это
портвейн? Это чудо, а не портвейн, это коллекционное вино! Ваня, не спи, мы уже
пьем!
Эмма снова поймала на себе взгляд больших прозрачных глаз. На этот раз
репетитор смотрел будто издалека, будто сквозь бинокль; первой потупилась Эмма.
Тем временем Иван подобрался с бутылкой к бокалу гостя. Эмма почему-то
подумала, что математик откажется от вина, тем самым соответствуя образу
"гениального ученого не от мира сего". Но репетитор взял бокал за тонкую
ребристую ножку, поднял, и Эмма подняла свой. Медовые блики портвейна
метнулись, маленькая волна лизнула хрустальные стенки, оставляя на них
оплывающий след; Эмма улыбнулась. Вкус вина поднялся в ноздри, заставив их
счастливо вздрогнуть.
Иришка пребывала в ударе. Ее таланту рассказчика позавидовал бы любой эстрадный
монстр; бесконечные театральные истории сменяли одна другую, и почти всегда
оказывалось, что все это случилось либо с Иришкой, либо на Иришкиных глазах,
либо на глазах ее партнеров, которые врать не станут.
- ...А в финале ее выносили на сцену уже "мертвую", в мешке. Ну и, разумеется,
народную артистку просто так в мешок не засунешь, ну и совали в этот мешок
девочку-гримершу, и Павел наш, пока рыдал над телом в мешковине, успевал эту
девочку ласково так щипнуть. И погладить. Несколько раз. Она, помню,
жаловалась, но не очень. Все-таки Павел был о-го-го мужчина, да еще артистище
матерый, бабы за ним в очередь становились... А однажды на гастролях эта девочка
заболела. Что делать? Засунули в мешок парня-монтировщика, он щуплый был и
роста небольшого. Вот. А Паша не знал... Короче говоря, финал, героиню выносят в
мешке, все рыдают... Паша рыдает, в зале женщины в платочки всхлипывают, катарсис...
Вдруг труп вскакивает, да как матом заревет, таким матом! Пашино лицо... Ну, вы
представляете себе, да? Помреж три минуты занавес не мог дать - ржал за
кулисами... Ему, кстати, выговор потом объявили. А за что?
Математик хохотал, смахивая с глаз навернувшиеся слезы. Эмма подумала, что он
хороший зритель. Есть такие папы, которые, приведя детей в театр, смеются громче
всего зрительного зала... И работать для них куда приятнее, чем для тех, других,
благополучно засыпающих в первом ряду...
И Эмме тоже захотелось что-нибудь рассказать - благо историй и баек она знала
немало. Иришка великодушно поделилась с ней ролью рассказчицы. Случилась своего
рода дуэль на байках: пока одна рассказывала другая подпрыгивала на стуле от
нетерпения, дожидаясь своей очереди.
- ...что, мол, без полетов в гробу работать не будет. Вбухали в этот гроб половину
всего бюджета! Премьеру сыграли - резонанс. Зал полон. Шестой спектакль,
седьмой, десятый... Аншлаги! А на одиннадцатом наши умельцы, монтировщики,
Восьмое марта отмечали. Это же надо было додуматься - поставить "Вий" на Восьмое
марта! Короче говоря, Ленка Дроздова, которая в первом составе Панночку играла,
взлетает в своем гробу...
Игорешка раз и другой заглянул на кухню. Потом Эмма слышала, как он вышел из
квартиры вместе с Офелией, - видно, понял, что репетитора не скоро дождется.
Иван вышел покурить на балкон. Хозяйка и гостья, будто не заметив этого, азартно
состязались за внимание Ростислава Викторовича.
- ...А вот это было совсем не смешно... На двенадцать фей чуть ли не весь женский
состав собрали. А тринадцатую - ведьму - играл Александр Иванович Манько,
характерный такой, народный артист... Всю первую сцену король-отец сидел на
троне. А когда вошла ведьма - длинная пауза, все замерли, Александр Иванович
зловеще так входит... Тут, согласно мизансцене, король встает с трона и идет
ведьме навстречу. Делает три шага... И сверху падает падуга! И на трон! И трон - в
щепки! Счастье, что никто в это время рядом не стоял... Короче, тишина такая - в
зале, на сцене, за кулисами... И в этой тишине Александр Иванович своим скрипучим
голосом говорит: "В другой раз, Ваше Величество, испугом не отделаешься".
Король смотрит на трон, где только что сидел, и падает в обморок без единого
слова. И - занавес. Самый короткий спектакль за всю историю театра...
Иван вернулся, принеся с собой запах свежего ветра, ноябрьского вечера и хороших
сигарет. Иришка, не морочась, закурила прямо на кухне, и Эмма тоже закурила; она
бралась за сигарету только в крайних случаях. Теперь ей хотелось курить впервые
за несколько месяцев - наверное, она была здорово возбуждена, да и вино ее
внутренне растормошило.
- ...В финале все замерли в патетических позах, кто с лопатой, кто с чертежом, в
строительных касках, смотрят в зал... Музыка такая соответствующая, это же
двадцать лет назад было... И пошла падуга вниз, а на ней должен быть задник - эта
самая плотина, которую они весь спектакль строили, под алыми стягами. А рабочий
падуги перепутал... Короче говоря, все замерли в позах, и опускается за их
спинами статуя Свободы с факелом в руке. Из спектакля о Чаплине...
Диск с музыкой давно закончился, Иван выудил из стопки первый попавшийся CD,
скормил музыкальному комбайну; грянула невообразимо низкая, душераздирающая
гитара. Репетитор вздрогнул. Иришка махнула рукой:
- Ванька! Выброси эти Игорешкины цацки, поставь то, что было, только сначала! А
вот еще, слушайте! - Эмма подняла руку, ловя взгляд репетитора. - Слушайте...
Расстреливают однажды Овода. Солдаты стреляют - мимо, как водится... А в зале -
дети, родители, школьники с учителями... Кульминация! - Эмма перевела дыхание. -
Офицер на солдат орет, трибуналом грозится, сам выхватывает пистолет и... - Она
выдержала короткую наполненную паузу и развела руками, чуть не смахнув на пол
свой бокал. - Нет выстрела! У помрежа порох рассыпался. Нет выстрела! Солдаты
стоят, зритель сидит... Овод стоит... Надо сцену продолжать, а нет выстрела!
Представляете?
Эмма выдержала длинную паузу. Ей нравилось, как репетитор зачарованно на нее
смотрит.
- Ну, офицер, чтобы хоть как-то паузу заполнить, решил в дуло немножечко подуть...
Вот так, - Эмма изобразила указательным пальцем дуло пистолета. - А в этот
момент, как он только дуло к губам поднес... выстрел!
Репетитор смеялся. Эмма - неведомо как - знала, что ему доставляет удовольствие
слушать ее. Что он искренне заинтересован в рассказе. Какой странный, думала
Эмма, безусловно странный, но какой приятный человек!
В этот самый момент со стола упало снесенное чьим-то локтем блюдце. Звон
показался Эмме резким, преувеличенно громким; Иван побежал за веником, Иришка,
нимало не печалясь, завела очередную историю о неудачном выстреле, а Эмма вдруг
поймала на себе взгляд репетитора - в нем не было ни искры смеха.
Народный артист позавидовал бы такому переходу: только что человек утирал
веселые слезы, и вдруг смотрит серьезно, чуть ли не печально, а прошло мгновение
- и он опять же искренне смущен, оказывается, разбитое блюдце - его работа...
Как ни разогрета вином, как ни весела была Эмма, но в этот момент у нее по спине
пробежали мурашки. Нюх - а нюх у нее всегда был отменный, куда там слюнявой
Офелии, - подсказал ей, что в поведении сидящего напротив имеется ничтожная,
незаметная глазу неправильность. Впрочем, через секунду когда осколки блюдца
были аккуратно сметены в пластиковый совок, Эмма уже забыла о мгновенном своем
дискомфорте.
- ...и он должен был выйти на сцену - у него единственная реплика была: "Иван
Иванович застрелился". А с выстрелом - накладка... Ну, он решил проявить
находчивость, и спектакль-то заканчивать надо... Мы на сцене сидим, маемся, какието
слова выдумываем... Он выходит и говорит: "Иван Иванович утопился в пруду!" В
это время бах - выстрел. Он растерялся и говорит: "...и застрелился".
Игорь с Офелией давно вернулись. Чайник остыл, его закипятили снова.
- А вот у нас было!...
- Да погоди, вот я еще расскажу...
Был уже одиннадцатый час, когда они вспомнили о времени. Ростислав Викторович
пошел провожать Эмму. Стоял туман, такой густой, что страшно было дышать. Горели
фонари - через один; радостное возбуждение покидало Эмму, таяло, как облачко
пара изо рта. Светлая кухня с журчащей музыкой, ви
...Поділитися у соцмережах
