Жанр: Электронное издание
Dyatch18
... съездить в отпуск на острова...
- А если нет? - спрашиваю я с тяжелым сердцем. - Если такого человека не
отыщется за тридцать дней?
- Тогда я проиграю, - говорит Георг огорченно. - Мне придется отдать отцу мою
долю в семейном деле... Это означает, что я останусь без гроша в кармане.
Я смотрю на него так долго и пристально, что он начинает ерзать в кресле.
- Да, - говорит он наконец с вызовом. - Я не лучше прочих. Я бы и сам вас убил.
Купил бы дом и женился наконец на Ладе... Но я не могу вас убить. Если уж
профессионалы не могут - куда мне... Зато я верю - я знаю! - что есть на свете
люди, которые не нажмут на курок, даже если вы будете крепко спать, связанный по
рукам и ногам, и ствол пистолета будет приставлен к вашему лбу... Извините.
- Забавно, - говорю я. - А как вы собираетесь это проверить? Каким образом я
окажусь крепко спящим и связанным, да еще и с пистолетом у лба?
- А вот это и есть суть проекта, - говорит он, и погасшие было глаза опять
загораются. - Мы с вами - и с телевизионной группой - отправимся в небольшое
путешествие. По дороге мы будем встречать разных людей, они не будут знать, что
за ними наблюдают, а мы будем подстраивать - как будто бы, - что у них есть
возможность вас убить. Конечно, большая часть из них на нашу уловку купится... Но
когда мы найдем кого-то - мужчину, женщину, ребенка - кто откажется вас убивать
при несомненных шансах на успех, вот тогда подвиг этого человека зафиксируют
камеры, покажут в прайм-тайм, и отец выплатит мне сумму, предусмотренную
юридически заверенным договором. А вы получите вознаграждение, о сумме которого
мы можем договориться прямо сейчас... Это большие деньги. В самом деле большие.
Я перевожу взгляд на Адвоката. Тот сидит, закинув ногу на ногу, и вертит в
пальцах опустевшую рюмку.
- Проект осуществимый, - говорит он в ответ на мой взгляд. - Разумеется,
последнее слово за вами, Судья. Если вам неинтересно это забавное приключение с
весомым денежным призом в финале, вы можете и отказаться.
- Спасибо, - отвечаю я вежливо. - Мне хватает и приключений, и денег, и славы.
Теперь, если позволите, я провожу вас до порога.
Адвокат, который немножко меня знает, сразу же встает. Георг поднимается следом;
лицо у него удивленное, но не растерянное:
- Я так и думал, что с первого раза вы откажетесь, господин Судья. Может быть,
мне не удалось все правильно изложить... Можно, я перезвоню вам через несколько
дней? Извините...
- Не стоит, - говорю я. - Спокойной ночи.
У порога Георг еще раз оборачивается:
- Извините... Но, может быть, вы не знаете, что такое прайм-тайм?
В лавке зеленщика я встречаю старушку из дома напротив. Она улыбается и кивает;
ее корзинка уже полна.
- Вы плохо выглядите, Судья... Уж не перетруждаетесь ли вы на работе?
- Ну что вы, - говорю я. - Вовсе нет, я скорее ленив, чем ревностен... Позвольте,
я помогу вам донести корзинку до дома. Нам ведь все равно по дороге.
Она с радостью соглашается, и мы идем, неторопливо и чинно, по тенистой улице,
под сенью груженных ягодами черешневых веток. Прохожие, завидев меня, переходят
на другую сторону.
- Прежде вы не были таким задумчивым, - с беспокойством говорит старушка. - Вот
уже почти неделю из окон вашей квартиры не доносится ни звука... К добру ли это?
Она улыбается. Я вздыхаю.
Мне хочется спросить ее мнения: верит ли она, что на свете - по крайней мере, в
обозримой его части - найдется человек, готовый отказаться от чудовищных денег
только потому, что ему неприятно меня убивать? Я понимаю, что не могу ее об этом
спрашивать: тогда она почувствует себя виноватой. Она, в отличие от моих вечных
незваных гостей, совестлива. Если бы ей удалось убить меня - хоть бы и тогда в
парке, при помощи яда, - она долго переживала бы и даже, возможно, умерла от
раскаяния...
- Я думаю о том, кто все-таки получит эти деньги, - говорю я вслух.
- Бог с вами, - пугается старушка.
По счастью, ее дом уже близко. Разговор не имеет продолжения; я отдаю ей
корзинку (она совсем не тяжелая), и мы прощаемся.
Мне надо с кем-то посоветоваться. Некоторое время я хожу взад-вперед по комнате;
потом звоню в дверь напротив.
Сосед обедает и приглашает меня разделить с ним трапезу. В его просторной
гостиной почти нет мебели - только овальный стол в центре, семейные фотографии в
ореховых рамочках и - от пола до потолка - пестрые плакаты разных лет: с них
коллективно улыбается любимая футбольная команда моего соседа.
Он вегетарианец. Я беру из блюда большое яблоко и, откусывая по маленькому
кусочку, пересказываю разговор с Георгом. Сосед слушает внимательно.
- Исключительно смело, - говорит он наконец. - Спецпремия за оригинальность.
- Ты не понял, - говорю я. - Он не собирается меня убивать. Он в самом деле
хочет доказать отцу, что мир гораздо лучше, чем тот о нем думает.
Сосед грызет шпинат. Вид у него озадаченный.
- В этом-то и штука, - говорю я. - Он романтик. Ну и в самом деле хочет поскорее
жениться на этой своей Ладе. А для этого нужны деньги.
Сосед смеется:
- На твоем месте я держался бы от этой компании подальше...
Глаза его за персиковыми стеклами кажутся маленькими, гораздо меньше, чем на
самом деле. Моя смерть на дне их задремала - но ненадолго.
Вернувшись утром с работы, я обнаруживаю, что в окне старушки из дома напротив
сидит снайпер.
Сама старушка заперта в ванной. Ей плохо; я вызываю "скорую".
К снайперу приглашать врачей поздно: он остывает поперек подоконника, и кровь
его капает наружу, в старушкин палисадник. Мне противно и стыдно; пока врачи
делают старушке укол, я успеваю кое-как прибрать в ее комнате: вынести мертвое
тело, затереть красные пятна на подоконнике и на полу.
Старушка отказывается ехать в больницу. Врачи уезжают; я начинаю просить
прощения, но старушка слабо машет рукой:
- Ах, оставьте, Судья. Это ведь уже в четвертый раз, я почти привыкла... Из моего
окна отлично просматривается ваш кабинет - так стоит ли удивляться такому
вниманию... Честно говоря, я уже давно подыскала маленький домик неподалеку
отсюда, на окраине, - она улыбается. - Правда, на это нужны деньги, а я не
уверена, что кто-то захочет купить у меня вот эту квартиру...
- Мне будет очень жаль, если вы переедете, - говорю я честно. - Но, если хотите,
я куплю квартиру у вас.
- Я знаю вас уже много лет, - говорит она без улыбки. - И чем больше знаю, тем
сильнее удивляюсь: за что на вас так ополчился ваш нынешний сосед? Что вы могли
совершить такого, чтобы заслужить столь ужасную кару?
- Не так уж она ужасна, - возражаю я. Старушка качает головой:
- Она чудовищна. Еще никто не выигрывал битвы с большими деньгами. Во всяком
случае в той части мира, которую мы имеем возможность обозревать...
Укол начинает действовать, и старушку клонит в сон. Я помогаю ей улечься и,
когда она засыпает, беру в кладовке шланг и тщательно поливаю траву и цветы в
палисаднике.
Георг звонит через две недели. Я сразу узнаю его голос.
- Господин Судья? Извините. Я не отрываю вас от важных дел?
Важных дел у меня нет никаких. Я лежу на диване и слушаю классическую музыку,
глядя в пятнистый, как лунная поверхность, потолок.
- Господин Судья, может быть, вы найдете время встретиться со мной и с отцом? Он
очень уважаемый в городе человек. Наверное, он отыщет аргументы, которых не
хватило мне...
- Молодой человек, - говорю я, поудобнее пристраивая трубку на подушке. - На чем
основана ваша вера в то, что некто, кому не нужно вознаграждение за мою голову,
действительно существует?
Слышно, как он сопит от радости. Вероятно, он ожидал, что я сразу положу трубку.
Или грубо его обругаю - и тогда уже положу.
- Как же, господин Судья! Просто по теории вероятности... Знаете, когда в
университете мы учили психологию, нам говорили... Такого человека просто не может
не существовать!
- Давайте подумаем, - говорю я, легонько шевеля большими пальцами ног. - Что за
силы могут помешать кому-то убить меня ради вознаграждения? Во-первых, страх. Но
по условиям задачи страх исключен - испытуемый должен быть уверен, что покушение
удастся...
- Да! - горячо подтверждает Георг. - Я за это ручаюсь!
- Во-вторых, это может быть человек без воображения, - говорю я. - Такой, для
которого назначенная за мою голову сумма - всего лишь пустой звук. И он пощадит
меня по неведению.
- Нереально, - говорит Георг тише. - Вы меня извините, господин Судья, но в
нашем мире воображение - во всяком случае, когда дело касается денег - развито у
всех. Даже у маленьких детей.
- В-третьих... - продолжаю я, делая музыку тише. - А если этот некто считает, что
убивать нехорошо? Тем более человека, который не сделал ему ничего плохого...
- Извините, господин Судья, - говорит Георг совсем тихо, - В нашем городе все
считают, что если кто-то назначает за чью-то голову такие деньги - значит, этот
второй кто-то действительно в чем-то очень виноват. А умирают все; никто не
бессмертен. Убийца, конечно, совершает злое дело, но...
- Тогда вы противоречите сами себе, Георг, - говорю я. - Получается, что нет
такой силы, которая удержала бы любого из вас от выстрела (разумеется, если вы
точно знаете, что попадете в цель). А значит, весь проект обречен на провал, а
вас, Георг, ждет потеря вашей доли в семейном деле.
Он молчит в трубку. Долго молчит; мне, впрочем, спешить некуда. Я снова делаю
музыку громче.
- А вот моя Лада, - говорит он наконец, - считает, что в мире обязательно есть
люди, которые откажутся. Когда я с ней, мне кажется, что она права. А когда я
слушаю вас...
- А она сама? Отказалась бы от денег, пощадила бы мою голову?
Он снова молчит.
- Мы не можем пожениться, - говорит он наконец. - Отец не разрешает. Это так
унизительно... Быть вместе, но нищими. Ей придется бросить университет и идти
работать прачкой или торговкой на рынке... А я, мужчина, должен буду на это
смотреть?
- Стало быть, эти деньги нужны ей больше, чем представление о бескорыстном
мире, - говорю я.
- Господин Судья, - возникает он после паузы. - Я ведь жертвую своей долей в
семейном деле... Давайте хотя бы попытаемся, а? Не может быть, чтобы мы за
тридцать дней не нашли какого-нибудь... дурачка. Не может быть, чтобы нам не
повезло. Я очень прошу вас, соглашайтесь... А?
- Последний вопрос, - говорю я. - Как вы считаете, устраивать людям испытание
без их ведома - красиво?
- Это микрофон-петличка, - объясняет волосатый парень с татуировкой на
запястье. - Вы приколете его, как булавку, на воротник, и на пульте услышат
каждое слово: ваше и вашего собеседника.
- Хорошо, - отзываюсь я.
- А вот это наушник, - парень вынимает из коробочки круглую пуговку размером с
ноготь мизинца. - Вы вложите его в ухо и сможете слышать режиссера и оператора...
Они будут сообщать вам о ходе действий. Могут попросить поменять положение -
чтобы не перекрывать партнера. И, конечно, предупредят об опасности...
Я улыбаюсь. Парень верно истолковывает мою улыбку и отводит глаза.
- А правда, что вы можете пулю на лету схватить? - спрашивает уже другим
голосом.
- Правда, - я хмыкаю. - Только это неприятно. Она горячая.
- А как...
- Не знаю. У нас в роду по мужской линии все такие.
Теперь он хочет спросить, правда ли, что я осудил на смертную казнь десять
невиновных или даже двадцать. Я морщусь, и он не спрашивает. Не решается;
возвращается к делу:
- Камер вы не будете видеть. Но оператор вам в наушник может сказать, где
камеры. Самое интересное для съемок - это все-таки ваш партнер. Видеозапись -
главный документ, подтверждающий, что он мог вас убить, но отказался. Поэтому
будем снимать очень подробно...
Глаза его понемногу затуманиваются. Он думает о том, что сделал бы с деньгами,
обещанными за мою голову. Пытается не думать - но не может удержаться.
Я не осуждаю его.
Я ухожу в отпуск. У меня накопилась чертова прорва отпуска - за много лет. Мой
напарник, Рут, недоволен:
- И что я буду без тебя делать? Автоматику пускать?
- Пускай, - говорю я.
Подсобка оклеена выцветшими плакатами с моей физиономией. Пол бетонный; Рут
плюет на пол. Рут маленький, рыжий и злой, как блоха. На позапрошлой неделе от
него ушла жена.
- Заодно научишься работать с автоматикой, - говорю я примирительно.
Рут открывает рот и сообщает мне, куда я должен засунуть эту такую и растакую
автоматику.
Я не обижаюсь. Тем более, что у моего напарника личные проблемы.
День первый.
Выезжаем на рассвете. Съемочная группа, замаскированная под обычных туристов,
едет на автобусе. Меня везут на замечательной бронированной машине; у нее
бесшумный легкий ход, кондиционер и телевизор для пассажиров, но главное - в ней
очень трудно устроить аварию таким образом, чтобы я пострадал, а водитель и
Георг - нет.
Георг сияет. Он выступает координатором проекта; он очень тщательно все
подготовил. Сейчас мы едем на Жемчужный курорт, где нежатся в лучах мягкого
солнышка благополучные, богатые и счастливые люди. Георг говорит без остановки:
обещает мне прекрасный отдых и незатейливо намекает на одиноких богатых вдов,
которых на Жемчужном пруд пруди и среди которых, по его мнению, я могу выбрать
претендентку для финального ток-шоу...
Он уже видит это самое шоу, будто воочию. Видит студию и зрителей в студии,
вдову, раскрасневшуюся от смущения и увешанную бриллиантами. И как вдова сперва
смотрит документальный фильм со своим участием (она отказалась меня убить, как
именно, я еще не знаю, надо посмотреть сценарий), потом прижимает к глазам
кружевной платочек и жеманно сообщает в микрофон, что ничего особенного в ее
поступке нет. Во-первых, она не может убить и муху, во-вторых, я ей симпатичен,
и наконец, ей вовсе не нужны деньги: муж оставил ей в наследство сеть ресторанов
и нефтеперерабатывающий завод...
В конце концов, Георг начинает меня раздражать, и я прошу его молча полюбоваться
пейзажем. Он замолкает - чуть испуганно, как мне кажется.
К полудню прибываем на место; на въезде в городок нас десять раз проверяют. Как
и следовало ожидать, меня отлично знают и здесь. У постового, проверяющего мои
документы, прямо-таки глаза на лоб лезут; я понимаю, что весть разлетится по
курорту в считанные часы. И Георг это тоже понимает. Он доволен.
Я вхожу в мой гостиничный номер, как в музей: здесь лепные потолки и светильники
из цветного стекла, канделябры и сувенирное оружие на стенах - все, как мне
мечталось. Я долго плещусь в ванной, огромной, как бассейн; я забываю о
постовом, я совершенно счастлив, но все-таки не могу отделаться от мысли: а
сколько все это великолепие стоит?
После обеда (я обедаю один, заказ привозит на тележке милая улыбчивая девчушка)
приходят сценаристы. Их трое; выясняется, что способ первого моего умерщвления
до сих пор не выбран. Первый сценарист настаивает на утоплении; второй считает,
что ничего не может быть лучше вовремя брошенного в ванну включенного фена.
Третий самым выгодным способом полагает банальный яд. Сходятся только в одном;
первой испытуемой должна быть женщина, с которой я обязан флиртовать.
Я охлаждаю их пыл. Никакого флирта, говорю я, в первоначальных условиях не
значилось. Я согласен искупаться и, может быть, немножко покататься на водных
лыжах; их дело, как мастеров конфликта, создать вокруг меня сюжетное напряжение.
Они пытаются спорить. Я выразительно гляжу на Георга, и Георг их уводит.
Я провожу упоительный вечер в одиночестве - на балконе, глядя на море, с бокалом
хорошего вина; уже перед сном оказывается, что милая девчушка- горничная
подкинула мне в постель скорпиона. Я так огорчаюсь, что даже не говорю ей
наутро, что нашел его.
Пусть думает, что смертоносное насекомое таинственным образом само убежало.
День пятый.
Лидия - дочь миллионера. Она лежит на золотом песке и слушает мою историю.
Ей восемнадцать; разумеется, она падка на все блестящее. Обожает экзотику; она
сама подошла ко мне на пляже. В ее глазах я - самая экзотичная экзотика из всех
возможных.
- Почему вы избегаете общества? - спросила она тогда, в самую первую нашу
встречу. - Почему вы не отдыхаете на таком милом пляже, а ходите на камни, где
никого нет?
Я ответил ей совершенно честно: я опасаюсь, что при очередном покушении под пули
могут попасть совершенно невинные люди.
Ее зрачку расширились. С этого момента мы стали друзьями.
- Здесь надежная охрана, - говорит Лидия всякий раз, когда я напоминаю, как
опасно находиться со мной рядом. - Никаких головорезов. Все совершенно спокойно.
Я мог бы рассказать ей о скорпионе под одеялом. Или о том, как ко мне в спальню
влез через окно (двенадцатый этаж!) здоровенный парняга-лифтер. Или о том, что
от кофе сегодня утром пришлось отказаться, потому что туда набросали всякой
гадости...
Но я молчу. Иначе она вовсе от меня не отлипнет. Опасность зовет ее, как
верховья реки - лосося на нересте; она лежит на золотом песке, и ее кожа кажется
золотой. Ей восемнадцать.
- А сколько вам лет? - спрашивает она.
Я думаю; следует ли врать ей. Говорить правду не хочется, поэтому я отвечаю
витиевато:
- Не так много, чтобы умереть. Не так мало, чтобы быть наивным. Она смеется:
- Вам должно быть уже под шестьдесят, ведь тридцать лет назад вы уже были
судьей... Вам неприятно рассказывать? Что если я попрошу?
Я пожимаю плечами. Смотрю на свои руки; теплый песок течет между пальцами.
Операторы долго искали, куда пристроить микрофон, когда я буду в плавках. По
счастью, у меня на груди очень густая, все покрывающая растительность.
- Что если я попрошу? - Повторяет Лидия решительнее.
Я рассказываю ей о том, как я мою цистерны. Она удивляется, но желает слышать
другое:
- Вы не хотите рассказать мне, что случилось с той женщиной?
Я спрашиваю, кого Лидия имеет в виду.
- Я знаю больше, чем вы думаете, - говорит она загадочно. - Та женщина, которая
вроде бы убила своего мужа. И которую вы приговорили к повешению... Помните?
- Конечно, - говорю я. Лидия воодушевляется; ее щеки, и без того яркие,
наливаются краской под слоем загара:
- Вы в самом деле верили, что она виновна? Или просто сводили с ней счеты?
- Какие счеты? - удивляюсь я.
- Она была богата, она была аристократка, она держалась высокомерно... Вы уже
тогда знали, что она невиновна? Но думали, что правда так и не вскроется?
Я молчу.
- А если бы это была я, - говорит Лидия почти шепотом, - если бы я сидела на
скамье подсудимых... Вы могли бы приговорить к повешению меня?
Она уже не лежит на песке - она сидит, уставившись на меня, и сердце ее бьется
так часто, что с груди и плоского живота срываются прилипшие песчинки. Кто-то
говорил мне, что женщины любят жестоких мужчин - пока эта жестокость направлена
на кого-то другого. Может быть, это правда. Я не могу считать себе экспертом в
области женской психологии.
Я перегрелся на солнце - с непривычки. Лежу в прохладном номере, поглядываю в
телевизор - он работает без звука. На одном канале - неслышный боевик, на другом
- клип модной певички, она лежит в огромном коробе с малиной и, как рыба,
открывает перемазанный соком рот. На третьем - животные, их я смотрю дольше
всего. На четвертом - новости спорта; я успеваю увидеть изумрудное поле, вратаря
в белой майке с приставшими травинками, исходящий страстями стадион, потасовку
на трибунах... Нет, не потасовку - настоящую кровавую драку...
Переключаю канал на животных.
Деликатно постучавшись, является доктор.
Ему под сорок, он респектабелен. У него очень мягкие, очень белые руки, он
пахнет дорогим одеколоном. Он меряет мне давление и озабоченно качает головой;
он предлагает сделать мне укол, от которого я сразу почувствую себя лучше.
Я соглашаюсь.
Он принимается искать лекарство в своем сундучке; сундучок тоже респектабелен,
но пахнет уже не одеколоном, а дезинфекцией. В просторном нутре его полно
облаток и ампул с яркими этикетками; доктор чуть отворачивается, пряча лицо. Я
вижу только ухо, маленькое аккуратное ухо, сперва пунцовое, как закат, и через
несколько секунд мертвенно-бледное.
Он поворачивается ко мне. В его руке готовый шприц; он улыбается. Улыбка
неестественная.
Я не меняю позы. Не напрягаю ни единой мышцы.
- Вы же врач, - говорю я, глядя ему в глаза. - Вы же при исполнении. Где же
профессиональная этика?
Несколько секунд он еще улыбается, потом роняет шприц на ковер и давит его
каблуком.
После ухода доктора (или после его бегства, что будет правильнее, потому что он
покинул меня куда быстрее, чем это принято у приличных докторов) мне становится
лучше, и я принимаю предложение Лидии посидеть в ресторанчике.
Море спокойное. Небо на западе кажется медным, на востоке - ртутным. На террасе
нет никого, кроме нас; Лидия сидит напротив и смотрит на меня круглыми
восхищенными глазами.
Я уже говорил, что ей восемнадцать лет?
От ее взгляда - а может быть, от старого красного вина - мне делается хорошо и
спокойно. Я рассказываю ей, что люблю симфоническую музыку и совершенную тишину.
И что мне нравятся медные подсвечники в виде башен, и что я хотел бы собрать
коллекцию старинного оружия и развесить ее на стенах моего дома. И что жизнь моя
безрадостна, потому что в мире нет никого, кто не желал бы моей смерти.
Она плачет или мне мерещится?
Мы танцуем под саксофон, и вокруг никого нет. Только чайки, сидящие на перилах.
Я счастлив.
В ванной комнате ее номера - а она большая, больше моей - я вынимаю из уха
наушник и снимаю с рубашки микрофон. Заворачиваю все это в полотенце и опускаю
на дно бассейна.
День шестой.
Режиссер недоволен, зато Георг в восторге.
- Как в романе, - говорит он в двадцать шестой раз. - Она будет великолепна в
ток-шоу, даю палец на отсечение.
Сценаристы робко напоминают, что сцены отказа от покушения еще не было. Я
говорю, что девушка, вероятно, имеет свои взгляды на происходящее и что вряд ли
ток-шоу входит в ее планы.
Георг ничего не слышит. Выходит на балкон и звонит невесте; я не слышу их
разговора, только читаю по губам: "Ты была права! Ты золото! Считай, что эти
деньги уже у нас в кармане!"
Я предлагаю съемочной группе оставить меня одного. Георг уходит последним;
пляжная кепка с красным козырьком сидит у него на затылке, а рубаха-сеточка
прилипла к мускулистой спине.
В мечтах он уже женился на любимой и живет с ней в новом доме.
Вечером, уже после заката, Лидия зовет меня покататься на водных лыжах. Без
водителя и без инструктора; оказывается, она умеет водить все, даже вертолеты.
Но на вертолете мы полетим с ней завтра. Так она обещает.
Инструктор просит Лидию не гонять в темноте, она смеется. Инструктор хмурится и
просит включать хотя бы бортовые огни.
- Сегодня море светится, - говорит Лидия. - Мы будем купаться в звездах.
Катер несется так, что у меня от ветра закладывает уши. Мы целуемся на бешеной
скорости; смеркается. Когда я наконец встаю на лыжи, вокруг уже почти совсем
темно.
Море в самом деле светится.
Я лечу сквозь полосы теплого и холодного воздуха, колени мои дрожат от
напряжения, а из-под ног разлетаются электрические брызги. На какое-то время
вовсе забываю, кто я такой и что со мной происходит; Георг, сосед, Адвокат,
старушка из дома напротив, мой напарник Рут - никого из них больше нет в моей
жизни, есть только ветер и маленькая дочь миллионера, которой нужен я и вовсе не
нужны деньги...
Ветер доносит до меня шум мотора и смех Лидии. В какой-то момент мне кажется,
что я в цистерне, что я слышу шорох жидкости, вырывающейся из красного шланга;
этот звук отрезвляет меня. Катер мотается туда-сюда, и я выписываю "змейку" на
своих не вполне покорных лыжах; когда катер резко берет влево - я вижу сноп
голубых искр под винтом и фосфоресцирующую дорожку, вдруг повернувшую почти на
девяносто градусов - интуиция велит мне выпустить фал.
Катер уносится дальше. Веревка волочится за ним, как поводок за сбежавшей
собакой. Лыжи отскакивают и всплывают подошвами вверх; я плыву, под моими руками
вспыхивают искры. Справа и сзади поблескивает ночными огнями бухта, и над водой
стелятся охвостья музыки, слишком громкой, той, что я не люблю.
Впереди - метрах в тридцати - негромкий шум прибоя. Искрящиеся волны охватывают
непрозрачную темноту - будто солнечная корона вокруг черного, в затмении, диска.
Я слышу, как неподалеку разворачивается катер, вижу, как зажигается прожектор, и
как белый палец его тычет в небольшую скалу, выступающую из моря метра на два. И
как прямо у подножия этой скалы плавают, покачиваясь на волнах, мои лыжи.
Мне не нужно ничего разыгрывать. Я не прячусь в тени скалы, не жду, пока
охотница приблизится к месту аварии с топором и полиэтиленовым пакетом. Я просто
машу рукой; к чести Лидии, она не покидает меня в море, а, поколебавшись,
поднимает вместе с лыжами на борт.
Георг огорчен, но не деморализован. Напротив - он зол:
- Что ей нужно? Чего ей не хватает в жизни, господин Судья? Зачем ей деньги?
- Это не просто деньги, - говорю я. - Это ее независимость. Ей хотелось бы
спродюсировать фильм - но не просто фильм, а самый дорогой в истории. И сыграть
в нем главную роль.
- Это она сама вам сказала?
Я пожимаю плечами:
- За столько лет я привык угадывать несказанное... Хотите совет, Георг? Вы, как
букмекер, напрасно принимаете ставку на благополучие испытуемого. Денег не
бывает слишком много. Пусть ваши сценаристы попробуют поставить на что-нибудь
другое...
- На что? - недоуменно спрашивает мой молодой работодатель.
День десятый.
Мы прибываем в маленькую горную деревушку. Гостиницы здесь нет; съемочная группа
становится лагерем на лугу за околицей - три палатки и трейлер. Меня поселяют в
доме священника; в моем распоряжении крохотная мансарда и окошко, под которым
вечно топчутся голуби.
Согласно легенде, я путешествую и отдыхаю. Мне предлагают проводников на выбор;
я выбираю Луи, добродушного веснушчатого парня двух метров ростом. В первый же
вечер он развлекает меня тем, что поднимает на плечи подростков- жеребят - по
двое.
Разговаривать с Луи - одно удовольствие. Любую мысль, пришедш
...Поділитися у соцмережах
