Жанр: Электронное издание
Dyatch18
...удет. Я понимаю, тебе очень хотелось бы, но провала не будет...
- Будет провал! Будет! Ты же неуч, Тима. Тебя ничему так и не научили за пять
лет в институте... Я же видел твои курсовые работы. Это дилетантизм, Тима. Кон
такого не потерпит никогда. Я немножко знаю его вкусы...
- Пошел к черту! - сказал Тимур и захлопнул перед носом Дегтярева тяжелую дверь
подъезда.
- Мама?
Мать сидела за кухонным столом. Перед ней стояла тарелка с полуплиткой шоколада
и пустая на три четверти бутылка коньяка.
- Мама?! -Тимур в ужасе остановился в дверях.
- Беседовал с отцом? - спросила мать, не оборачиваясь.
- Да, - сказал Тимур упавшим голосом. - То есть нет... Не о чем нам беседовать... Я
его к черту послал, если честно...
- Ну и правильно, - сказала мать, опуская голову на сплетенные пальцы. - Я его
тоже послала... когда-то... только не к черту, а подальше... - она хохотнула. - Тима...
когда я шла первый раз на Кон, я, дура, тоже ничего не боялась. Молодая была,
моложе тебя... Помню, как мы вышли на поклон, а самого спектакля - не помню.
Помню, стою на краю сцены, мокрая, горячая, в пудре... Зал - как море... С ума
посходили, орут "браво", чуть с балконов не падают... - Она торопливо плеснула из
бутылки в рюмку, отхлебнула коньяк, как воду. Поморщилась, улыбнулась: - Да... Это
было такое счастье... И сто спектаклей - счастье, жизнь... И сто двадцать... И сто
пятьдесят... Одну роль я почти семнадцать лет играла, Тимочка. Мне другие роли
предлагали - не бралась, думала, не стоит, вот отыграю свой "Шторм"... А когда
"Шторм" сошел с Кона... мне уже было за сорок, а я играла восемнадцатилетнюю...
"Шторм" выдержал сто пятьдесят семь представлений! Я поняла, что больше никогда
и ничего не сыграю. Не могу ничего играть после моей гениальности на Коне... Обо
мне так и говорили - "гениальная Тимьянова"... А я не знаю, была ли я хорошей
актрисой или Кон сделал меня... сделал меня такой, потому что ему понравился
спектакль. Возможно, именно Кон... и убил во мне актрису. Это как наркотик - к
нему пристрастишься... и пустота. Я могла бы играть по сей день... Я могла бы
работать, Тима! Кон... Я так его любила. Я его обожала, это чудовище. Лучше бы
тебе держаться от него подальше... Но ты не хочешь синицу в руках. Ты не хочешь
годами ставить детские утренники...
- Не в том дело, мама...
- Я знаю, в чем дело, - сказала мать раздраженно. И тут же попросила почти
шепотом: - Тима... Обещай, что ты хоть мне-то спектакль покажешь. Прежде чем
тащить его на Кон... Обещай, а?
Женщина стирает белье в ледяной воде. Всхлипывает, стискивает зубы - и стирает
снова, трет о железную гофрированную доску, вода в тазу берется льдом, женщина
ранит руки - но продолжает стирать... В ремарке нет никакой стирки, нет мороза,
нет грубого фартука прачки. Согласно пьесе героиня сейчас скучает на даче, сидит
в беседке, разговаривает с гостем под далекое пение граммофона...
- Молодец, Оля. Умница. Кир, не подходи так близко. Держи дистанцию - во всех
отношениях... Да, молодец!
Репетиция шла своим чередом; Тимур сидел в зале, в пустынном царстве скрипучих
кресел, и ему казалось, что он видит исходящую от ребят энергию. Купается в ней;
с Кириллом надо будет дополнительно поработать, он немного проваливается в этой
сцене, роль Писателя - не из легких... Но Тимур знает, что и как сказать, что и
как надо сделать, чтобы все встало на свои места. Оля молодец. А Дрозд... Что с
Дроздом? Определенно что-то происходит, надо будет выяснить после репетиции...
Женщина отбрасывает мокрую тряпку. Ее руки сведены судорогой, она не может
пошевелить и пальцем. Ведет светскую беседу.
...Еще три года назад Тимур поставил этот спектакль в собственном воображении и
многократно просматривал его, критиковал и снова просматривал, проигрывал по
очереди все роли, разочаровывался, ненавидел, гнал прочь... Вскакивал ночью от
внезапных ярких снов - а эту сцену можно бы изменить вот так... Возвращался к
спектаклю, зачитывал пьесу до бурых пятен кофе на страницах, рисовал мизансцены,
вылавливал в толпе лица людей, похожих, как ему казалось, на вымышленных им
героев.
Вот беда - с каждым новым просмотром то, что увиделось Тимуру, все более
отдалялось от исходника, от текста, знакомого "со щенячества"; Тимур ставил
курсовые и дипломные работы, был в институте на хорошем счету, но только полгода
назад набрался смелости и окликнул в коридоре проходившую по своим делам
студентку Виту - с тем, чтобы предложить ей роль в "Трех братьях"...
...Здесь будет перемена света. Тимур точно знает, каким должен быть этот свет,
примитивное клубное оборудование не способно на такой эффект, но Кон... Кон
сделает.
...Кирилл и Борис нашлись одновременно. Оля пришла позже - перед этим ее роль
играла другая актриса, но только с появлением Дрозда все стало на свои места, и
призрачные персонажи навязчивых Тимуровых снов стали наконец обрастать плотью, и
тогда он понял с ужасом, что все делал неправильно, что эти вот живые люди
властно меняют его задумку самим своим существованием и что все надо начинать
сначала...
...Ему казалось, что музыка в лирической сцене Дрозда и Оли так же материальна,
как его, Тимура, рука. Что он может протянуть ее и подтолкнуть диалог - в нужную
для спектакля сторону.
...Понял, что надо начинать сначала. Не все поверили ему сразу - тот же Борис
долго сомневался, смотрел недоуменно, "а нас на мастерстве учили по-другому"... И
Дрозд вовсе не легковерен, но именно Дрозд, пожалуй, первый поверил полностью.
Тимур помнил, как однажды, придя пораньше на репетицию, услыхал случайно слова,
для его ушей не предназначенные. "Тимка чует время, - говорил Дрозд. - То, что
он делает, на первый взгляд кажется ересью, фигней, но ты вспомни историю
театра, Борь..." Если бы эти слова сказаны были в расчете на Тимура - он счел бы
их лестью. Но Дрозд никогда никому не льстил - и потому, наверное, его актерская
судьба никак не могла сложиться.
...И вот этот спектакль, проросший сквозь Тимура, как, говорят, прорастает бамбук
сквозь живое человеческое тело, - вот он обрел свою жизнь. Он существовал
отдельно, самостоятельно; если Тимура, к примеру, завтра собьет машина -
спектакль все равно останется... во всяком случае, Тимуру хотелось бы в это
верить.
...Темнота. Умолк магнитофон, погасли все огни на сцене, погасла дежурная лампочка
за кулисами.
- Привет, - сказал в темноте Дрозд, и этой реплики не было в пьесе. - Опять
вырубили.
- Ничего страшного, - сказал Тимур. - Зажжем свечи.
- У меня озвучку переназначили на вечер, с пяти и до одиннадцати, - сказал
Дрозд. - Каждый день, до восемнадцатого включительно... Что будем делать, Тима?
- Ты же понимаешь, - устало сказал Тимур. - Это сделано специально, чтобы
сорвать нам репетиции.
Дрозд почесал мочку уха:
- То есть вопрос стоит таким образом: мне бросать работу?
- Как ты думаешь: Кон примет этот спектакль? - спросил Тимур, глядя Дрозду в
глаза.
Он был двухметрового роста, Дрозд. Тимур смотрел на него снизу вверх:
- Как ты думаешь, если бы нас не боялись... если бы у нас не было шансов - хоть
кто-нибудь почесался бы, чтобы нам помешать?
- Да, Тима, - сказал после паузы Дрозд. - Я понял... Если мне не дадут отпуск на
эти две недели - придется увольняться.
- Это твое решение, - сказал Тимур глухо. - Но мне кажется, что ты прав.
"Комедия характеров" в дегтяревской постановке была единственным спектаклем
Кона, которого Тимур до сих пор не видел. Это был самый "свежий" спектакль,
последняя премьера; в ночную очередь под стены Кона он отправился без
содрогания, даже с некоторым удовольствием: Тимур любил эти ночевки, даже зимой,
даже в дождь; ночь перед кассой была преддверием радости, началом спектакля,
красивым ритуалом, требующим от истого театрала выдержки и смирения.
Сидя на складном стульчике у костра из деревянных ящиков, слушая треп нескольких
"чистых" театралов и нескольких театралов-спекулянтов - а эти-то были
завсегдатаями ночных очередей под Коном - Тимур снова и снова прогонял перед
глазами свой спектакль, мысленно делал замечания актерам и прогонял снова, пока
его не толкнули локтем в бок, довольно невежливо:
- Тимка, а ты что здесь делаешь?
Тимур поднял глаза. У костра обнаружился его однокурсник Илюха в камуфляжной
куртке и ватных штанах - с оглядкой на холодную ночь.
- За билетами сижу, - сказал Тимур.
Илюха присвистнул:
- Что, за билетами на собственного бати спектакль?
- Это какого бати? - подозрительно спросил ближайший справа театралспекулянт.
- Дегтярева? Он же Тимьяновой сын, Греты!
- Одно другому не мешает, - хохотнул Илюха.
- Заткнись, - сказал Тимур.
- Ну, прости, - Илюха тут же пошел на попятный. - Прости, если чего не так...
Просто странно мне...
- Какой ты странный неухоженный мальчик, - задумчиво сказал театрал-спекулянт. -
Имея таких родителей...
Тимур промолчал.
- Категорически запрещается использовать на сцене открытый огонь! Категорически,
Тимьянов! Я предупреждала!
- Но ведь света не было, - повторил Тимур, стараясь, чтобы голос звучал
доброжелательно. - Мы оплачиваем эту сцену - и хотели бы, чтобы условия...
- Кто позволил вам занимать помещение до часу ночи? У нас уже был подобный
разговор, помните, Тимьянов?
На столе перед администраторшей лежала огромная коробка конфет. Но женщина не
смотрела на коробку - она смотрела Тимуру в глаза; раздражение ее не было
наигранным. Она действительно очень злилась.
После бессонной ночи оставаться невозмутимым было стократ труднее, чем обычно.
Тимуру хотелось стукнуть по столу кулаком - так, чтобы проклятая коробка конфет
подскочила. Ему хотелось высказать в лицо этой женщине все, что он думает по
поводу ее клуба, и руководства этим клубом, и облаченных властью тетушек,
обожающих запреты; потом, возможно, будет стыдно, мучительно стыдно, и, что
самое главное, спектакль перед самой премьерой окажется на улице...
- Я обещаю, что огня больше не будет, - сказал Тимур кротко. - Я обещаю, что мы
будем освобождать сцену не позже двадцати трех ноль-ноль... Я очень прошу вас
отпереть подсобку и вернуть нам наши вещи.
И он вытащил из нагрудного кармана и положил поверх коробки свой последний
козырь - два билета на Кон. На "Комедию характеров", на сегодня; два билета,
пропахшие дымом ночного костра, оплаченные бодрствованием в очереди - и
остатками сбережений. (Второй билет он собирался продать перед началом спектакля
по "вечерним ценам" - и таким образом хоть как-то залатать дыру в бюджете;
призраком явилась - и ушла - мысль пригласить Ирку. Нет, не нужно...)
Он смотрел, как меняется выражение лица администраторши. Как она разглядывает
билеты - сперва брезгливо, потом недоуменно, потом с интересом. И как,
наконец, решается взять их в руки. Билеты на Кон - ослепительно белые, без
виньеток и лишних надписей, только дата, ряд и место. И в уголке надпись от
руки: "Кон ждет вас".
- М-да, - сказала администраторша задумчиво.
Билеты были в партер. Спекулятивная их стоимость равнялась двум
администраторшиным зарплатам. Неудивительно, с такой-то родней, неприязненно
подумала администраторша; вслух ничего не сказала, но прочитать эту мысль на
желтом нахмуренном лбу не сумел бы только слепой.
- Ладно, Тимьянов, - сказала женщина, выдержав для приличия паузу. - Вот вам
ключи от подсобки. Если еще раз увижу на сцене огонь или, упаси Господи, кто-то
закурит... Ноги вашей не будет в этом помещении. Так и знайте.
После обеда пошел дождь; Тимур упаковал коробку с фонограммой в полиэтиленовый
пакет, листы с партитурой в толстую пластиковую папку, надвинул капюшон на
самые брови и пошел к Кону.
Перед служебным входом никого не было, но Тимур не обольщался. За этой дверью
наверняка наблюдают, и все, кому надо, уже через полчаса узнают, что "упрямый
мальчишка приперся к Кону со своими шмотками"...
В прихожей Тимур постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, позволяя дождевой
воде сбежать с плаща и ботинок и собраться в небольшую лужу на каменном полу.
Привыкая к пристальному взгляду. Принуждая себя расслабиться - и не бояться.
- Добрый день. Я принес фонограмму и все, что надо.
Тишина. Легкий сквознячок, подталкивающий к лестнице. Негнущимися от холода
пальцами Тимур расстегнул плащ, повесил на ближайшую вешалку; взглянул на себя в
зеркало, но увидел только темный силуэт с объемистым пакетом под мышкой.
Тщательно вытер ноги о ворсистую тряпку под лестницей. Замешкался, прежде чем
ступить на первую ступеньку; тонкий скрип раздался где-то наверху - будто ветер
качнул неплотно закрытую дверь. Повинуясь зову, Тимур двинулся вверх. На втором
этаже остановился - в прошлый раз его поманили светом налево, но теперь в темном
коридоре не видно было ни искорки. Вместо этого едва слышный скрип раздался
сверху; Тимур поднялся на третий этаж и снова остановился в нерешительности.
Чужой взгляд пощипывал кожу, - казалось, лица и волос то и дело касаются
бесплотные крылья. Ощущение не было приятным, Тимур с трудом сдерживался, чтобы
не почесаться. Огонек слева. Тимур ускорил шаги, почти побежал; споткнулся в
полумраке о свернутую в рулон ковровую дорожку и, не удержавшись, грохнулся на
пол. Поднялся. Потер колено; автоматически вытер ладони о штаны. Огонек все еще
маячил впереди; шагов через двадцать Тимур остановился под лампочкой в
проволочной оплетке. На крашеной стене было крупно написано мелом:
"Смотри под ноги, Тимур Тимьянов".
Тимур улыбнулся. Ему почудилась доброжелательная интонация. Не раздражение, а
дружеское ворчание. Почему он "услышал" надпись именно так? Действительно ли
Кон благоволит к нему?
- Да, я постараюсь, - сказал он вслух. - Темно...
Лампочка вспыхнула ярче, в ее свете Тимур увидел дверной проем в десяти шагах
перед собой. Уверенно шагнул вперед и снова чуть не упал - за дверью пол резко
шел вниз, Тимур поскользнулся на невысоком, но очень крутом пандусе. Впереди
обнаружился новый коридор, через равные промежутки освещенный все теми же
тусклыми желтыми лампочками. Двадцать шагов. Поворот. Четырнадцать шагов.
Лестница. Два пролета вниз, поворот. Десять шагов. Поворот. Лестница, два
пролета вверх... Тимур не был уверен, что способен выбраться самостоятельно.
Некстати вспомнился Дегтярев - как он однажды хвастался, что умеет
ориентироваться в недрах Кона чуть ли не с завязанными глазами... Врал?
"Заблудился?" - написано было мелом на стене. Тимуру снова померещилась добрая
насмешка; вот бы увидеть хоть раз, как появляются эти надписи. За всю историю
Кона этого ни разу никто не видел, та любительская видеозапись - явная грубая
подделка...
- Заблудился, - признал он честно. Впереди скрипнула дверь - явственно и тоже,
кажется, насмешливо. Тимур оказался в маленьком зале; направо вели три
одинаковых двери, средняя была чуть приоткрыта, и сквозь неширокую щель
пробивался электрический свет. Тимур вошел. Разнообразная аппаратура занимала
собой почти все пространство небольшой комнаты. Здесь мог одновременно
находиться только один человек - либо стоять столбом посреди всего этого
нагромождения техники, либо сидеть на высоком вертящемся стуле с вытертой
обивкой. В стене напротив двери имелось прямоугольное окошко, Тимур увидел
собственное отражение в стекле - настороженные круглые глаза, темные волосы,
налипшие на потный лоб... Да ведь он весь по-щенячьи мокрый, и не от дождя, та
влага осталась внизу, на плаще...
Свет в аппаратной померк, и тогда вместо собственного бледного лица Тимур
увидел сцену. У него захватило дух. Сцена была рядом, прямо перед глазами. Сцена
казалась огромной, сцена была клочком потустороннего мира, в одиноком белом
луче, "простреливавшем" из кулисы в кулису, подрагивал воздух, будто над
костром... А возможно, Тимуру померещилось. Ведь совершенно готов был увидеть
здесь чудо - и увидел; эта сцена была главным достоянием Кона, его лицом. Здесь
те, кого Кон принял, имели полную власть над чужими душами. А те, кого Кон
отверг... Тимур не стал думать дальше. Просто оборвал мысль, как ненужную нитку.
Одинокий луч на сцене погас, и вспыхнул свет в аппаратной. Темное окошко
превратилось в зеркало - Тимур снова увидел себя, на этот раз счастливого, с
круглыми горящими глазами. Стоит взять себя в руки. Излишняя восторженность - ни
к чему; Кон не любит дураков... Чужой взгляд не исчезал, хотя смотреть было, в
общем-то, неоткуда. Темноты вокруг Тимура почти не осталось - вокруг были
деревянные стены с наклеенными на них календарями, пульты, такие пыльные, будто
к ним не прикасались много лет... Тимур присмотрелся. Вся аппаратура, новая и
древняя вперемешку, выглядела откровенно брошенной. Пыль, оборванные кабели,
старая лента, застрявшая в головке магнитофона. Возможно, для Кона все это -
бутафория?! Вовсе не намагниченная лента вызывает к жизни музыку на этой сцене...
неудивительно, если учесть, как звучат на Коне фонограммы - любые, самые
примитивные... Конечно, если Кону нравится спектакль.
Тимур резко обернулся к окошку - ему показалось, что за стеклом промелькнула
бледная тень. Нет, ему не показалось. С той стороны в окно смотрели. Человек.
Скудный свет из рубки падал на его бледное лицо. Дегтярев.
- Здравствуй, Тима! Ты уже принес фонограмму? Классно, молодец...
Тимур в который раз поразился умению Дегтярева менять лицо. Сейчас это -
заботливый отец, искренне желающий сыну успеха. Конечно, ведь Кон слышит их
разговор... Интересно, умеет ли Кон распознавать человеческое притворство? Игру
не на сцене, а в жизни? Тимур улыбнулся. Дегтярев - глупец... Ведь Кону нет дела
до их отношений: даже если они обменяются самыми грязными оскорблениями, даже
если передерутся, Кон не скрипнет и дверью, ему, образно говоря, плевать. Вот
если бы Дегтярев решился, например, украсть или испортить фонограмму - тогда бы
Кон вступился, ведь для него абсолютная ценность - спектакль... Спектакль, а не
какие-то там человеческие разборки. Возможно, Дегтярев тоже понимал это. Но всетаки
лицемерил по старой, въевшейся в плоть привычке.
- А ведь сегодня мой спектакль, Тима, сегодня "Комедия характеров"... Ты уже его
видел?
- Нет, - сказал Тимур.
Врать не имело смысла. Дегтярев смутился. Или сделал вид, что смущен:
- Вот какая история... У меня ведь именно на сегодня нету контрамарок.
- Ничего, - сказал Тимур. - Когда-нибудь посмотрю. Надеюсь, он не скоро сойдет
со сцены?
В глазах Дегтярева промелькнула настоящая холодная злость. Что за намек
померещился ему в словах сына - Тимур задумываться не стал.
Обратно Кон не вел его; Тимур некоторое время возвращался прежним путем, а
потом заблудился по-настоящему. Театр заполнялся людьми; Тимур слышал
отдаленные голоса. Собирались актеры "Комедии", собирались цеха, хлопали двери -
без участия Кона, по воле каких-нибудь легкомысленных гримерш. Вся эта вечерняя
жизнь происходила где-то рядом - и далеко: за сорок минут блуждания по
коридорам Тимур не встретил ни единого человека, да он, собственно, и не
стремился...
В какой-то момент он устал. Опустился на ступеньку, холодную, бетонную и не
очень чистую. Когда он был совсем маленьким... Лет до шести. Мать водила его за
кулисы Кона... Помнится, он даже ждал ее в гримерке, рисовал цветными карандашами,
которые привез из какой-то экзотической страны добрый папа Дегтярев... Тогда Кон
не казался ему чем-то особенным. Просто здание, просто театр, точно такой же,
как все другие театры...
Правда, рисовать его тянуло только тогда, когда он усаживался за мамин
гримировальный столик. Потом, в школе, у него были сплошные трояки по рисованию...
Он рисовал людей. Не деревья, не природу - только людей. Один ругает, а другой
оправдывается. Один зовет, а другой спрятался и не отвечает. Один убегает,
другой гонится. Один раз он даже нарисовал человечка, который врет, вот только
ни мать, ни другие ценители "творчества" задумки не поняли. Ни красные уши, ни
кривой рот не сказали им правды о нарисованном врунишке... (В детском саду почемуто
было принято, чтобы мальчики рисовали машины. Тимур находил себе отдушину,
рисуя водителей в окне, - придумывая им судьбы, проблемы, правда, забывая при
этом заштриховать колеса или капот. Воспитательницы укоризненно качали
головами.) А за гримировальным столиком никто не указывал Тимуру, что и как
рисовать. Устав придумывать человечков, он долго смотрел в зеркало, на свое
лицо, с двух сторон подсвеченное лампами, и начинал рисовать автопортреты.
Всякий раз получалось по-разному: толстый грустный мальчик с голубыми глазами,
тощий злой мальчик с черными глазами-точками, а однажды вышла и вовсе девчонка,
тогда Тимур разозлился и порвал рисунок...
Он рисовал, а над дверью гримерки бормотал динамик. Тимур знал спектакль
наизусть; он знал, что через пять минут после маминой "смерти" заиграет красивая
музыка и еще минут пятнадцать будет только музыка и треск аплодисментов, а
потом придет мама - радостная и измученная, и надо будет уступать место перед
столиком и ждать на диване, пока она сперва "намолчится", потом переоденется,
умоется, потом, наконец, кивнет Тимуру и можно будет рассказывать о том, что
случилось сегодня в садике...
А потом он пошел в школу, и мама перестала брать его на Кон. И за восемнадцать
лет разлуки он забыл все, забыл динамик, кресло, карандаши и автопортреты, а вот
теперь, сидя на холодной лестнице, вспомнил в деталях... ...У правого его ботинка
обнаружился смятый фантик от конфетной обертки. Тимур, ни о чем не думая, поднял
его и развернул.
"Ты мог бы пойти сегодня на спектакль?" Даже не "хочешь", а "мог бы"...
- Я бы мог, - сказал Тимур. - Я был бы очень благодарен, если бы мне разрешили...
У меня вообще-то были билеты, но я их отдал...
Сквозняк, холодный и резкий, тронул его затылок. Тимур обернулся...
"Иди", - было написано углем на светло-бежевой стене. И приглашающе качнулась
лампочка в конце коридора.
Он сразу же забился на галерку, - стыдясь своих мятых брюк и огромных мокрых
ботинок. В партере толпилась публика в вечерних нарядах; здесь же, на втором
ярусе, обретались студенты, которых пускали на Кон по разнарядке, да обалдевшие
от счастья ловцы "входного без места". Тимур устроился неплохо - пусть сбоку, но
зато в первом ряду. Оперся локтями о вытертый серый бархат; стал разглядывать
публику. Несколько лиц, примелькавшихся в теленовостях. Нарядные дамы в
сопровождении состоятельных мужей, известный киноактер, известный политик, еще
кто-то с преувеличенно-значительным лицом, в компании двухметровой костистой
блондинки. Администраторша Народного клуба с мужем - оба разодетые в пух и прах,
оба прямо-таки лоснятся от гордости. Полным-полно приезжих. В изобилии
иностранная речь; спектакли Кона все понимают без перевода. Приезжают на день,
на два, заранее заказывают билет; приводят с собой лучшее платье, переодеваются
прямо в поезде - и после спектакля, счастливые, идут сразу же на вокзал.
Десятки турфирм зарабатывают на "театральных" экскурсиях...
Дегтярев помещался в специальной боковой ложе. Вот скользнул взглядом по ярусу -
невзначай. Посмотрел снова, внимательнее. Неискренне улыбнулся, помахал Тимуру
рукой. Тимур помахал в ответ. Все места были заняты уже после второго звонка.
Все до единого. Тимур некстати вспомнил:
"Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего
звонка..."
Раздраженно тряхнул головой. После третьего звонка Кон никого не пускает в зал.
Ни-ко-го. Все давно усвоили это, и на Кон приходят загодя, опоздать сюда - все
равно что опоздать на самолет... Тем более что билеты по цене сравнимы. И еще:
перед спектаклями Кона никто никого не предупреждает о необходимости выключить
мобильные телефоны. Мобилки и пейджеры просто не срабатывают в помещении Кона, и
все об этом знают...
Свет в зале стал гаснуть. Глядя сверху на ряды ухоженных голов, на шеренги
внимательных лиц, Тимур вдруг подумал не без гордости, что ни с кем из них,
сидящих сегодня в партере, Кон не разговаривает. Потрясает - да, это случается
почти каждый день. Но не разговаривает. Открылся занавес.
Тимур шел. Ботинки его промокли. Ведь что такое эта "Комедия характеров"? Ну,
хорошая пьеса. Ну, неплохие артисты, несколько удачных находок... И - жизнь. А
кто вдохнул эту жизнь в действо на сцене, Дегтярев или сам Кон, не очень-то
важно, потому что если бы спектакль Дегтярева был плох, Кон не принял бы его...
Единственным, что немного смущало Тимура, было ощущение уже виденного. То, что
он никогда прежде не ходил на "Комедию характеров", не подлежит сомнению; откуда
же это чувство, будто смотришь спектакль не в первый раз? Впрочем, стоит ли
огорчаться по этому поводу... Он ведь попал в театр раньше, чем в ясли, и за
четверть века успел пересмотреть столько спектаклей, среди которых были и
хорошие...
Тимур остановился у фонарного столба. Подошел ближе. Ткнулся лбом в мокрый
бетон.
Боже, всемогущий Боже, если ты меня слышишь... сделай так, чтобы Кон принял мой
спектакль. Ты же видишь, Господи, он хорош. Он не хуже дегтяревского, нет, даже
лучше. Я не могу молиться Кону - он плевал на мои молитвы, он верит только в то,
что видит... Но ты, Господи, ты ведь поможешь мне?
Во всем темном доме горело одно только окно. Окно их с мамой маленькой кухни.
Дождь не прекращался. Тимур брел, не разбирая луж. Дегтярев... За это можно
простить и лицемерие, и даже предательство. Пусть хоть какую грязь разводит за
кулисами, но Кон принял его спектакль, а значит, Дегтярев сотворил в своей
жизни нечто большое и доброе. Потому что люди, расходившиеся вечером с Кона,
были добрыми, все, даже администраторша Народного клуба. И будут добрыми до
самого утра, а возможно, и весь завтрашний день. А может быть, даже целую
неделю...
- Тим, можно тебя на пару слов?
Счетчик неприятностей в душе Тимура щелкнул, не ожидаясь, пока Вита объяснится.
Они остановились перед дверью туалета; Вита нервно пощелкала заж
...Поділитися у соцмережах
