Жанр: Электронное издание
Dyatch18
...ехали в страну небезопасную и жаркую, с
лихорадкой, москитами и ночной стрельбой на улицах, жить приходилось за
запертыми дверями, без театра, почти без книжек, но зато с Михелем, который был
отважен и заботлив, как капитан большого корабля в неспокойном тропическом
море. Еще через год у них родился сын. Назвали Ростиком.
Малыш уже ходил и даже бегал, когда Михеля отозвали наконец домой, и некоторое
время они жили в Вене, спокойно и счастливо, и каждое воскресенье Эмма звонила
Иришке. Игорешка учился на третьем курсе чрезвычайно престижного вуза. О Россе
говорилось, что он жив-здоров - и только. Эмма много раз звонила и ему, но никто
не брал трубку...
Снова наступила весна. Уже в начале апреля Эмма начала беспокоиться - ей
казалось, что приближается что-то важное, приближается неотвратимо. Наверное,
дело было в тех прощальных словах Росса, в его записке.
Провожая ее в аэропорту (она не хотела, чтобы он приходил, но, уже увидев, не
решилась прогнать), он сказал, глядя на нее своим странным, неподвижным и
одновременно будто "плывущим" взглядом:
- Тринадцатого апреля, ровно через два года, не забудь, пошли телеграмму... Со
своим обратным адресом.
И сунул ей в ладонь свернутый листок бумаги. Уже в самолете Эмма развернула его
- там был незнакомый адрес, больше ничего. И вот теперь, спустя два года, Эмма
вспомнила о дате, которая наступит через несколько дней. Вернее, она никогда о
ней не забывала. Ей становилось тепло и не по себе, когда она думала о Россе. О
том, что он знает о ее будущем. Вдруг в эти апрельские дни ее - или Ростика,
или Михеля - ждет беда?!
Она послала телеграмму рано утром тринадцатого. Восемнадцатого по почте пришел
пакет. Руки у Эммы тряслись, когда она вскрывала его. В пакете было большое
письмо, написанное на плотной бумаге от руки.
"Добрый день, Эмма. Прости, что расстраиваю тебя, но вчера, семнадцатого апреля,
я умираю. Там, где ты сейчас, меня уже нет, поэтому я не могу точно сказать
тебе, как дальше сложится твоя жизнь. Мне кажется - ведь я теперь могу только
догадываться! - что все будет..."
Эмма выронила письмо и бросилась к телефону.
...У Иришки был напряженный, какой-то жалкий голос:
- Да... Откуда ты... да, это так ужасно, совсем молодой еще мужчина, инфаркт... Я не
хотела тебе звонить... Но кто тебе сказал?!
- Он сказал, - отозвалась Эмма тихо.
- Что?!
- Прости... Я завтра перезвоню.
"...Мне кажется - ведь я теперь могу только догадываться! - что все будет хорошо
и с тобой, и с Михелем, с Ростиком. Эмма, теперь я могу объяснить тебе, кто я и
что со мной происходит, я постараюсь объяснить тебе, только ты читай
внимательно. Твоя жизнь - и жизнь любого человека - отрезок, заключенный между
точками рождения и смерти, а сознание движется по линии - по течению времени -
как острие карандаша, эту линию ведущего. А я заполняю своим присутствием каждую
секунду каждого своего дня. Вся моя жизнь - мгновение. Я не могу описать тебе...
Это как аккорд. Это не механическая сумма, это...
В чем-то я, наверное, не вполне человек. Вероятно, то, что ощущаю, выходит за
рамки человеческого. Я возвращаюсь домой - я ведь родился в деревне... В тот день,
почти тридцать лет назад, я иду за грибами в лесополосу. И вот я возвращаюсь, на
пороге стоит мать, я смотрю на нее - и одновременно прощаюсь, уходя в армию, и
одновременно танцую с ней на свадьбе сестры, и одновременно хороню, и вижу, как
гости напиваются на поминках... А она смотрит на меня - сейчас - и видит
десятилетнего ребенка, который ушел в лес - и вот наконец вернулся.
А что случилось со мной в лесу? Это вне моей жизни. Этого я не проживаю. Оно
осталось в том, старом времени. Итак, в эту секунду я сижу с тобой у водопада -
и умираю. Потому что последняя точка на моем отрезке - момент моей смерти, и он
тоже - часть меня, полноправная часть моего замечательного мгновения. Умираю я,
в общем-то, легко. А кроме того, я привык.
Эмма! В мою секунду я пишу одновременно все фрагменты каждой буквы этого моего
письма. Впрочем, как все фрагменты всех букв, когда-либо мной написанных. Моя
жизнь моментальна. Эмма, моя жизнь наполнена смыслом. Извини, но я вижу тебя не
такой, какой ты привыкла видеть себя в зеркале. Ты для меня - сумма всех твоих
лиц, слов и поступков, которым я стал свидетелем и о которых ты мне
рассказывала. Сумма взглядов, которые мне от тебя достались...
Когда видишь человека всего сразу... Ты понимаешь, о чем я?
Эмма, я хотел бы, чтобы тебя в моей жизни было больше, объемнее... изменить чтото,
но я не успеваю. Это все равно что нестись как свет сквозь пространство - и
одновременно зависнуть в полной неподвижности, замереть... Такая коротенькая
вечность. Наверное, я единственный человек на земле (если я, конечно, все еще
человек), который по-настоящему понимает.
Муравей ползет по равнине - он может эту равнину худо-бедно описать... Но я -
сумма муравьев, заполонивших каждую песчинку, значит, я в какой-то степени и
есть равнина, по которой ползают муравьи. Понимаешь?
Знаю ли я будущее... Я не знаю. Оно часть меня - в ту самую минуту, когда ты
задаешь вопрос. Я возвращаюсь домой - мне десять лет, я промочил ноги... Я умираю.
Я стою с тобой на вершине горы. И объясняю по телефону, как решать задачу про
поезд. Эта бумага, это письмо - из того дня, когда мы с тобой пили чай на кухне.
Хотя писать его я начал раньше. Я его, наверное, всю жизнь пишу. Для этого
письма ты ушла полчаса назад. Для меня - ты не уходила. Мы с тобой смотрим на
бегущую воду, на елки, на снег. Сейчас я пишу "Прощай" и одновременно сижу
напротив за столом у Ирины, слушаю, как ты рассказываешь байку о том, как
расстреливают на сцене Овода. Даже самые печальные вещи бывают смешными до слез.
Вот и все.
Прощай".
Кон
Марина Дяченко
Сергей Дяченко
Сборник "Эмма и Сфинкс" #2
Актриса детского театра пытается разгадать загадку Сфинкса, который встретился
ей на пути. Девочки играют в мячик, верша судьбы мира. Дух сцены вступает в
странное противоборство с мятежным режиссером. Черные лошади бродят по
опустевшим улицам странного города, где парикмахерская, офис, цветочный магазин
скрывают неожиданную изнанку. Под тонкой пленкой повседневности таится хаос...
Возможно ли противостоять ему?
Марина и Сергей Дяченко.
Кон
- Меня зовут Тимур Тимьянов.
Тишина. Полумрак большого пустынного холла; за невысокой стойкой угадывались
очертания никелированных вешалок для одежды - старомодных растопыренных стоек,
в наготе своей напоминавших осеннюю рощицу.
- Я пришел...
Тимур запнулся. Он бывал под этой крышей много раз, но никогда прежде - со
времен очень раннего детства - не входил со служебного хода. Здесь было пусто и
чисто, на стене напротив входа помещалось одно-единственное зеркало, а над
лестницей, ведущей налево и вверх, слабо фосфоресцировал один-единственный
циферблат.
В прихожей не было ни души, но ощущение возникало такое, будто стоишь голый
перед огромной молчаливой толпой, и все взгляды слились в один тяжелый Взгляд,
лишенный злобы, но лишенный и симпатии. В первый момент Тимур даже отшатнулся,
да что там - готов был бежать обратно на улицу; пришлось приложить значительное
усилие, чтобы скрыть испуг. Кон не любит трусов.
- Я пришел... Я хотел бы договориться о премьере.
Главное сказано. Теперь - ждать ответа. О том, что ответа может не быть, Тимур
не думал ни прежде, ни теперь. Длинная стрелка на зеленоватом циферблате
дернулась, перескакивая с деления на деление, и целой секундой позже Тимур
услышал звонкое "цок". Все ли он сказал? Нет, он ухитрился пропустить самое
важное!
- Я режиссер. Я постановщик. Я хотел договориться...
Где-то на лестнице, этажом выше, резко скрипнула дверь. И снова воцарилась
тишина. Тимур ждал. Длинная звонкая стрелка снова вздрогнула: одиннадцать часов
три минуты. Лучшее время для визита.
- Мне можно войти?
Тихо. Но напряжение взгляда едва заметно ослабело. Внезапный сквознячок едва
ощутимо подтолкнул Тимура по направлению к лестнице - и исчез. Поколебавшись,
Тимур двинулся вверх по истертым мраморным ступенькам. Перила были деревянные,
Тимур боялся дотронуться до них - при мысли, сколько великих людей полировали
это дерево своими прикосновениями, рука отдергивалась сама собой. Этажом выше
он остановился. Можно было повернуть налево или направо, а можно было продолжать
подниматься. Ощущение чужого взгляда вернулось с новой силой, и тут же в
коридоре слева - ох какой длинный и темный коридор! - мелькнул свет. Мелькнул
снова. И, разгоревшись, уже не гас; борясь с неприятным холодом в животе, то и
дело оступаясь на складках ковровой дорожки, Тимур двинулся на огонек.
Обнаружилась желтоватая лампочка под потолком, тусклая, в оплетке из проволоки.
Круг света лежал на крашеной стене; Тимур вздрогнул.
"Пьеса?" - было написано на стене мелом. Хитрой гадюкой выгибался
вопросительный знак.
- "Три брата", - торопливо сказал Тимур.
И тут же добавил, будто оправдываясь:
- Есть смысл браться за классику, потому что...
Хлопнула дверь за его спиной; Тимур невольно вздрогнул. Обернулся, оторвав
взгляд от меловой надписи; на этот раз дверь приоткрылась с длинным скрипом -
недвусмысленно приглашая. И Тимур вошел. Гримерная на четверых. Со времен
детства Тимуру не доводилось видеть столь уютных гримерок; на одном из зеркал
таяла испарина. Он едва успел разобрать слова на запотевшем стекле:
"Восемнадцатое тебя устроит?"
- Восемнадцатое ноября?
Ощущение чужого взгляда оставалось, Тимур чуял его зудящей кожей щек, но страх
прошел, почти полностью вытесненный предчувствием крупной удачи. Легкостью
первого успеха; до премьеры оставалось две недели, а восемнадцатое ноября
приходилось на субботу, на лучший для спектакля день.
- Спасибо, - сказал он, еще не веря собственному счастью.
Огляделся. Мягкие кресла, кожаный диван, загородка для душа; гримерка походила
на ординарный номер недешевой гостиницы. Вместо обоев стены были оклеены
афишами - старыми, пожелтевшими, и новыми, в росчерках автографов. "Дианочка! В
день твоего торжества..." "Потому что театр - наш дом, наша жизнь..." "Поздравляю!"
"Поздравляем с триумфом... это день... торжество на Коне..."
Тимур перевел взгляд. В свободном углу какой-то из афиш имелась крупная надпись
красным фломастером:
"Прогон даю утром восемнадцатого числа. Сцена будет ваша с девяти утра. В любое
удобное время занеси мне фонограмму, партитуру для света и все технические
пожелания. Ты понял, Тимур Тимьянов?"
- Я понял, - сказал Тимур.
Страх испарился окончательно. В зеркалах отражался тощий молодой человек с
глупой улыбкой на лице - скуластый, темноволосый и большеротый; чем больше рот
- тем шире улыбка, говаривала когда-то мать. Синий костюм, надетый специально в
честь визита, сидел мешковато; я ужасно выгляжу, подумал Тимур, не переставая
улыбаться. Интересно, составил ли Кон свое мнение обо мне? Или составит только
после премьеры? А может быть, я понравился ему, и потому премьера назначена так
скоро и выбран такой удачный день?
Он шагнул к двери - но уходить не стал. Потоптался на месте: афиши притягивали
его.
- Можно я...
Включился, будто грянул, свет. Тимур, привыкший к полумраку, зажмурился; да, Кон
поощрял его любопытство. Тимур слышал, что Кон, как правило, любезен с
вежливыми незнакомцами - но куда приятнее было думать, что это не просто
вежливость, а нарождающаяся симпатия... Он подошел поближе к оклеенной афишами
стене. Названия. Имена. Даты. Витиеватые автографы. Затейливые графические
картинки. И среди всей этой великолепной пестроты - вдруг простая афиша,
знакомая до мельчайших деталей:
"Шторм"
Сотое представление.
В главной роли - Грета Тимьянова
Тимур шагнул вперед. Поднялся на цыпочки. Случайно ли в этой гримерке оказалась
именно эта афиша? Или новая любезность Кона? На афише стояла дата - сотое
представление знаменитого спектакля случилось десять лет назад. Тимур был тогда
пятнадцатилетним подростком, не особенно прилежным в учебе, а мать играла
восемнадцатилетнюю девушку, естественную и неискушенною, из зала ей можно было
дать в худшем случае двадцать. Зал рукоплескал стоя; директриса Тимуровой школы,
преподававшая также и физику и поэтому приглашенная - в порядке взятки - на
юбилейный спектакль, долго не могла прийти в себя от изумления и зависти. В
результате Тимур едва перешел в десятый класс - никакие пятерки по литературе,
истории и пению не могли искупить обоймы двоек по физике, а директриса скорее
мешала, чем помогала, сыну блистательной Греты Тимьяновой, своей ровесницы,
выглядевшей на сцене девчонкой... В какой-то момент ему показалось, что в гримерке
за его спиной есть еще кто-то. Обернулся резко, будто желая поймать на
своеволии собственную тень; ящик ближайшего гримировального столика был чуть
приоткрыт, хотя Тимур прекрасно помнил, что он был плотно задвинут еще две
минуты назад... В ящике лежали бумажное полотенце, мыло в мыльнице и распечатанная
пачка салфеток.
"Ты хорошо понимаешь условия? - прочитал Тимур на салфетке, лежавшей сверху. -
Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего
звонка. Только после третьего звонка твой поступок станет необратимым. Ты понял,
Тимур Тимьянов?"
- Я понял, - сказал Тимур, сдерживая внутреннюю дрожь. - Спасибо...
Свет погас. Недвусмысленное предложение уйти. Тимур на ощупь выбрел в коридор;
желтая лампочка в оплетке все еще горела, и на стене под ней было написано
мелом:
"Я жду".
- Ты влюбился?
Тимур оторвал взгляд от пустой тарелки из-под супа:
- Что?
Мать убрала тарелку. Поставила на ее место другую, с котлетой и рисом. Вытерла
руки полотенцем:
- Ты ведешь себя как влюбленный. Молчишь и улыбаешься.
- А-а-а... - Тимур растерялся. - Не знаю.
Мама молчала. Над головой у нее, на стене против окна, помещалась знакомая с
детства афиша:
"Шторм"
Сто двадцатое представление.
- Ты немножко пугаешь меня, Тима, - сказала мать задумчиво. - Ты уверен, что не
влюбился?
- Что такого пугающего во влюбленности? - он откусил сразу половину котлеты. -
У-у, как вкусно... И лука в меру как раз... Булку в молоке вымачивала?
- Не уводи разговор в сторону, - мать усмехнулась. - У тебя все в порядке?
- Ну да. - Тимур жевал.
- С работой есть какие-то новости?
Он буднично пожал плечами:
- Ничего особенного. Репетируем...
- Я имею в виду - с настоящей работой. С трудоустройством.
- Мама, - Тимур отложил вилку. - Я занимаюсь самой настоящей работой. Сейчас.
То, что за нее пока не платят, - ничего не значит...
Мать хмыкнула. Уселась напротив, положила локти на стол:
- Значит, ты все-таки влюбился?
- Да, - сказал Тимур, помедлив.
- Я ее знаю?
- Нет.
Мать вздохнула. Все невысказанные упреки и пожелания, все планы, надежды и
жалобы остались за этим вздохом. Немые. Мать виртуозно умела вздыхать. Великая
актриса...
- А как с Ирой?
Тимур неопределенно пожал плечами. Будто желая помочь ему, в комнате зазвонил
телефон.
- Ешь. - Мать поднялась.
Тимур погрузил вилку в россыпи риса. Глупая улыбка вернулась снова - весь
сегодняшний день она не отлипала от него, будто навязчивая мелодия. Только
слепой не заметит; ему бы толику самообладания...
Мать вернулась. Увидев, какое у нее лицо, Тимур едва не поперхнулся рисом.
- Тима...
- Кто это звонил?
- Тимур... ты правда там был?!
- Кто это звонил? - спросил он с холодной яростью.
- Какая разница, кто... ты всерьез думал скрыть от меня? Ты действительно думал,
что это возможно? Я уж молчу о том, что это подло, Тима, так поступать за моей
спиной...
- Кто звонил?! - спросил он в третий раз.
- Дегтярев, - сказала мать еле слышно. - Он видел, как ты выходил... оттуда.
Сегодня, без пятнадцати двенадцать...
- Он что, с хронометром там стоял?!
- А ты что думал, - сказала мать неожиданно спокойно, даже насмешливо. - Ты
думал, здесь так легко сохранить тайну? Горячий уголь за пазухой? У Дегтярева
два спектакля на Коне... Ты же ему конкурент. Каждый новый спектакль на Коне -
пожиратель старых спектаклей, они уступают ему время, они идут все реже... Чтобы
не допустить тебя на Кон, кое-кто из шкуры вон выпрыгнет. Пощады не жди...
- Я знаю, - сказал Тимур.
- Ты "знаешь", - мать усмехнулась. - Дурак.
Повернулась и вышла.
Некоторое время он сидел над остывшей тарелкой. За окном давно уже стояла
темнота; маленькая лампа над раковиной была сейчас единственным источником света
во всей их небольшой квартире. Наконец Тимур встал. Включил свет в гостиной;
постоял перед дверью маминой комнаты. Решился. Вошел. Мать лежала в темноте - на
диване, лицом вниз.
- Ма, - сказал Тимур, остановившись в двух шагах от дивана. - Ты же сама играла
на Коне. Почему тебе кажется странным, что я тоже хочу попробовать?
Молчание.
- Ма... Я уверен в себе. Я знаю: то, что я сделал... то, что мы сделали, - это по
меньшей мере хорошо...
Мать пошевелилась. Села.
- Мой учитель, Григорий Петрович...
В темноте Тимур не видел ее глаз.
- ...Всю жизнь ставил великолепные спектакли, - негромко продолжала мать. -
Получил все возможные звания, награды, призы... Воспитал два поколения учеников...
И ни разу не обращался к Кону! А под старость не выдержал... видно, жил в нем этот
червячок - быть признанным Коном... И поставил премьеру на Коне! Я была в зале...
все его ученики были в зале... Зал был... битком - знаешь, Кон любит, когда в
проходах стоят...
И мы увидели, что наши старые артисты, наши золотые дедушки и бабушки, наши
кумиры... что они бездарно врут. Что они патетичны. Что они некрасивы, пафосны,
неискренни... Кон не принял этого спектакля, уж не знаю почему. Те же старики в
других спектаклях Кона блистали... А этого спектакля Кон не принял, и мы, сидящие
в зале, увидели все, что нам полагалось увидеть. И они, увенчанные лаврами
старики, поняли все, что им надлежало понять...
Сразу после премьеры было три инфаркта. А Григорий Петрович...
- Я прекрасно помню эту историю, - сказал Тимур.
- Что ты можешь помнить, ты тогда был пацаном...
- Я знаю, что Кон жестокий.
Мать усмехнулась в темноте:
- Ты не представляешь, до какой степени жестокий. Но узнаешь, если Кон не примет
твоего спектакля. Тогда тебе придется менять профессию, Тимур, менять навсегда...
ты это понимаешь?
- А если Кон примет?
Мать помолчала.
- ...А твои артисты, все эти странные ребята... которые не хотят идти в нормальный
театр, не хотят бегать в массовках и выпрашивать эпизодика... Которые хотят сразу
- и на Кон! Которым тоже придется идти в гардеробщики сразу после премьеры... и
дай-то бог, чтобы все они остались живы и здоровы, если Кон не примет спектакля...
- А если примет?
Новая пауза.
- Ты помнишь тех провинциалов... как их...
- Три года назад?
- Их предупреждали тоже...
- ...наш спектакль с этой провинциальной самодеятельностью?!
- Я не сравниваю. Я просто вспоминаю. Их предупреждали. Они влезли на Кон со
своей драмой... Помнишь? Девчонка, которая играла героиню, потом в психушку на два
года... Такая депрессия... Ты помнишь?! Это все на твоих глазах было! Это не чьинибудь
россказни, сам там был и все видел!
- Их предупреждали, - глухо сказал Тимур.
- Тебя предупреждают тоже. Прямо сейчас.
- Мама! Речь идет о хорошей профессиональной работе. Я не хочу сказать, что это
гениально, но...
- Нет, Тима. Именно "гениально". Ты в этом уверен. Тебя разубедят только свист и
улюлюканье на премьере...
- Типун тебе... - начал Тимур и осекся. - Извини.
- Извини и ты, - медленно сказала мать. - собственно, Дегтярев позвонил мне
именно с тем, чтобы я тебя удержала.
- И ты доставишь Дегтяреву эту радость?
Мать щелкнула выключателем. Мягкий свет торшера показался Тимуру ослепительным.
- Тебе не следовало идти туда тайком от меня.
- Извини.
- Теперь тебе придется пойти туда снова. И сообщить ему, что ты передумал.
Тимур молчал. Лицо матери было бледным, осунувшимся, решительным.
- Восемнадцатого у нас премьера на Коне, - сказал Тимур. Оля ахнула. Вита
захлопала в ладоши. Кирилл и Борис переглянулись.
- А генеральный прогон? - деловито поинтересовался Дрозд.
- Только один. К сожалению, в тот же день. Зато сцена будет наша с девяти утра.
- Обычная практика Кона, - задумчиво сказал Дрозд. - Все вечера у него забиты...
- Восемнадцатое - это же суббота! - Вита обхватила плечи, будто замерзая. -
Народу набьется...
- На Коне всегда набивается, - сказал Кирилл. - Особенно на премьере.
- Летим в заоблачные выси, - рассеянно пробормотал Дрозд. - Не шлепнуться бы.
- Ваше дело - работать, - строго сказал Тимур.
- Я не буду, - Оля подняла голову.
Тимур увидел, что она на грани истерики.
- Я не буду. Я боюсь. Я не пойду на Кон. Я бездарная.
- Тогда вставай и уходи, - сказал Тимур, не повышая голоса.
Зависла пауза, жесткая, будто высохший столярный клей. Оля неуклюже выбиралась
из ряда зрительских кресел - а ряды в старом клубе были неудобные, деревянные,
приколоченные слишком близко друг к другу.
- Олька, - растерянно сказала Вита. - Не делай глупостей... Мы же договаривались...
Оля подобрала свою сумку, лежавшую в проходе на ступеньках. Не поднимая головы,
двинулась к выходу из зала. Тимур молчал.
- Топорова! - рявкнул Кирилл. - А ну сядь, где сидела!
- Пусть идет, - сказал Тимур. - Прощай, Оля. Ты сильно ошиблась в выборе
профессии.
Оля обернулась. По щекам ее расползались красные пятна:
- Я боюсь! Ясно вам? Это провал, это...
- Мы же договаривались, Оля, - мягко сказал Дрозд. - Ты же все заранее знала,
нет?
Пышные вьющиеся пряди по обе стороны лица делали Олю похожей на кокер-спаниеля.
А большие отчаянные глаза только усиливали это сходство.
- Иди-иди, - сквозь зубы пробормотал Тимур, давя в себе невольное сочувствие. -
Неудачница.
Волоча по ступенькам сумку, Оля кинулась вверх. Хлопнула, закрываясь, дверь.
- Так, - сказал Тимур. - Я это предвидел, конечно...
Ничего он не предвидел, но терять лицо нельзя было. Вита поднялась:
- Погоди... Я ее догоню.
И побежала вслед за Олей; дверь хлопнула снова.
- Мужики, а может, черт с ним? - хрипло спросил Борис. - В самом деле...
- Ты туда же? - резко обернулся Тимур. - Скатертью дорога!
- Да нет, - Борис смутился.
- Не дергайся, Тим, - негромко сказал Дрозд. - Это естественно. Мы не ждали, что
ты вот так прямо и заявишься к Кону... А ты пошел и сделал. Первая реакция -
бурная. Мне самому не по себе.
И сделалось тихо. Они, четверо мужчин, сидели в большом и холодном зале
Народного клуба, где на спинках твердых, покрытых растрескавшимся лаком кресел
были в изобилии выцарапаны ругательства и непристойные картинки. Они сидели
перед сценой, плоской, как блин, годной на то лишь, чтобы высаживать по
праздникам президиум.
Они были еще очень молоды. Кириллу и Борису было по двадцать два года, Тимуру -
двадцать пять, и только Дрозду - двадцать девять. И еще много лет им предстояло
мыкаться по таким вот жалким подмосткам, играть спектакли для полупустого зала -
в ожидании, пока наконец судьба не преподнесет подарок в виде места в болееменее
приличном театре...
- Там такие классные гримерки, - сказал Тимур неожиданно для себя.
- Да? - заинтересовался Кирилл. - Сцену тамошнюю все мы видели... А гримерки -
тоже?
- Я бы там жил, - признался Тимур. - Я бы там поселился, ей-богу.
- Страшно было к Кону идти? - небрежно спросил Дрозд.
- Сначала да, - честно признался Тимур. - Но потом... как-то сам собой проходит
страх. Может быть, я ему понравился или он маму вспомнил, но у меня почему-то
такое классное предчувствие...
Тимур помолчал. Сказал совсем другим тоном:
- Ребята, мы сейчас всем поперек глотки. Все, чьи спектакли идут на Коне, на нас
навалятся единым фронтом, имейте в виду...
- Ясное дело, - задумчиво сказал Дрозд - Тима, надо как-то девчонок оградить.
Нам с Кирюхой и Борькой все это до лампочки, а вот Оленька истеричка у нас...
Хлопнула дверь. Вернулась Вита. Сияющая, несмотря на длинную царапину поперек
щеки.
- Значит, так. - Вита уселась на край сцены с видом победительницы. - Олька
работать будет, она у нас самая талантливая, самая хорошая, просто гениальная... И
спектакль у нас гениальный. И, Тима, если у тебя есть сигареты в сумке, угости
меня, пожалуйста, я заслужила.
Тимур вытащил непочатую пачку "Золотого овна", бросил Вите над головой Дрозда;
девушка лихо поймала сигареты. Благодарно цокнула языком.
- Все тебе, - сказал Тимур. - Ты действительно заслужила. Только не кури, ради
бога, в зале - мне еще проблем с пожарником недостает...
Вита обворожительно улыбнулась, и Тимур подумал, что девку ждет блестящее
будущее. Пусть только режиссеры увидят ее на Коне! Пусть увидят, на что она
способна!
- Когда станешь примадонной, угостишь и меня, - сказал неожиданно севшим
голосом.
- Ты же не куришь, - прыснула Вита.
- Конфетой угостишь... Все. Хватит трепаться. На сцену.
- Тим...
Он обернулся, но увидел сперва только огонек сигареты. Огонек похож был на
красную аварийную лампочку.
- Привет, Тимка...
Тогда Тимур узнал этого человека - по голосу.
- Добрый вечер, - отозвался сдержанно.
- Что так сухо? - мужчина вошел в круг света под фонарем.
У него было выразительное моложавое лицо; на кончике чуть крючковатого носа
кокетливо сидели крошечные очки в модной оправе.
- Ты что-то хотел мне сказать? - спросил Тимур.
Собеседник откинул со лба красивую седую прядь:
- Собственно, да... Хотел.
- Так вот: я не стану тебя слушать, Дегтярев. Кон выразил пожелание увидеть мой...
наш с ребятами спектакль в субботу восемнадцатого. Приходи, если хочешь. Если
сможешь достать билет.
- Мальчик вырос, - Дегтярев усмехнулся.
- Давно. Ты только сейчас заметил?
- Я боюсь за тебя, - жестко сказал Дегтярев. - Ты отвечаешь за жизнь и здоровье
твоих актеров... Ты их подставляешь, кладешь на плаху. Тебе ведь ничего не будет,
только позор, а от этого не умирают. А знаешь, что такое депрессия после провала
на Коне? Ни черта ты не знаешь.
- Провала не б
...Поділитися у соцмережах
