Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...ь
Эрдени, кладет его на грудь матери Алма-Хатан, берестой с девяти тайг
освящает и ключевою водою моет. Встает мать Алма-Хатан по-прежнему
здоровая и подвижная и говорит:
- Как долго я спала! Теперь буду сыну своему Наран-батору варить мясо,
шить унты, волосы расчесывать.
И зажили они счастливо втроем в восточной стороне.
- Один человек человеком не делается, одна головня огнем не
делается!-так сказал Наран-батор однажды.
Тогда с утреннего красного солнца начиная достает мать Алма-Хатан
материнское желтое священное писание и расстилает от дверей до
противоположной стены. Так разостлав, она читает. Тогда вычитывается
ей, что прямо на западной стороне, в местности далекой, за самой
высокой горой опускается с верхнего неба купаться в белом озере девица
с диковинным именем, с именем не нашим, а попросту Тэнгэрин Басаган,
дочь западного Тзнгэрина. Она и есть суженая Наран-батора на девять
дней и девять ночей После этого Алма-Хаган складывает священное писание
и кладет его на прежнее место.
Тогда берет Нарая-батор чубарого, быстрого бегунца, седлает серебряным
седлом и, взяв в руки прекрасные шелковые поводья, привязывает к
серебряной коновязи, горстью травы кормит, чашкой воды поит. Так
приготовив чубарого, быстрого бегунца,говорит:
- Приготовление коня окончилось!
После этого беглым шагом входит в юрту. Мать ставит золотой стол,
вкусной пищей угощает, потом ставит серебряный стол, действительно
вкусной пищей угощает и наливает крепкое вино. Наран-батор сидит и ест;
как волк, глотает, как птица, клюет. Наевшись досыта, встает и начинает
одеваться, повертываясь во все стороны перед зеркалом величиной с
двери. Потом надевает шелкову шубу, которую носит в летнюю пору, сто
восемь пуговиц безошибочно застегивает, сверху надевает шелкову шубу,
которую носит в зимнее время; ни пылинки на нем не оказывается. Туго
ремнем подпоясывается, надевает на голову лисью шапку и говорит:
- Приготовление тела окончилось! - и беглым шагом выходит на улицу,
подходит к серебряной коновязи, отвязывает прекрасный шелковый повод,
ногу ставит в золотосеребряное стремя и садится на чубарого коня.
Так он поехал прямо в западную сторону, в местность далекую, за самой
высокой горой, к белому озеру, в котором купается дочь Тэнгэрина,
девица с диковинным именем, а попросту Тэнгэрин Басаган. Так поехал он,
пыля и туманя; через десять падей ровно рысил, через двадцать падей не
кривя рысил. Когда на небе стоял день, то он рысил до тех пор, пока на
небе не настанет ночь; когда на небе стояла ночь, то он рысил до тех
пор, пока на небе не настанет день. В жаркие дни без питья ехал, в
темную ночь без сна ехал По крику пестрой сороки замечал, что настала
половина зимы, и, лисью шапку нахлобучивая далее рысил; по пению
соловья соображал, что наступает половина лета, и, лисью шапку подняв
вверх, далее рысил. От его скорой езды делался сильный вихрь, который
сносил рыжие камни, и дул черный ветер, который сносил черные камни Так
подъехал Наран-батор к самой высокой горе, остановил своего чубарого
коня и говорит ему:
- Как проедем эту гору? Однако вернемся домой, чтоб не оставить здесь
своих костей
Тогда чубарый конь говорит:
- Ты, мужчина-человек, какой коротенький ум имеешь! Если
мужчина-человек задуманное оставляет, то не будет попадать стрелою в
стреляное, а волки и собаки если укушенное выпускают из зубов, то
делаются тощими.
Наран-батор спрашивает своего чубарого коня:
- На эту высокую и крутую гору можешь ли вскочить, на самую вершину?
Чубарый конь отвечает:
- На самую вершину этой высокой и крутой горы могу вскочить, но ты,
Наран-батор, удержишься ли на мне?
Наран-батор говорит:
- Если можешь, то скачи, а про меня не думай.
Возвратился Наран-батор на трехдневное расстояние, разбежался чубарый,
быстрый бегунец и запрыгнул на самую вершину высокой и крутой горы.
После этого поехал Наран-батор в долину белого озера и видит:
спускается с неба красивая белая лебедь, садится на берег белого озера
и снимает свою бело-пуховую лебяжью одежду. И выходит из одежды
прекрасная девица Тэнгэрин Басаган, такая красивая, что от красоты
правой ее щеки освещаются правые горы, а от красоты ее левой щеки
освещаются левые горы. Так она тихо, плавно ходит, что вырастает тонкая
трава; так тихо, нагибаясь, ходит, что овцы и ягнята кричат. Такая она
была необыкновенно красивая. Наран-батор влюбился в Тэнгэрин Басаган и,
когда она нырнула в белое озеро, взял ее бело-пуховую лебяжью одежду.
Накупавшись и поплавав, вышла Тэнгэрин Басаган на берег и видит: держит
ее бело-пуховую лебяжью одежду. Наран-батор и не хочет отдавать. Тогда
она говорит:
- Верни мне мою лебяжью одежду, потому что пора подниматься на небо, к
отцу моему, доброму западному Тэнгэрину.
- Не могу вернуть тебе твою лебяжью одежду, потому что ты суженая моя и
я на тебе женюсь, - говорит ей Наран-батор.
- Не могу я быть твоей женой, потому что ты простой слабый человек, а я
дочь Тэнгэрина. И мне пора подниматься на небо, - говорит Тэнгэрин
Басаган. - Если не отдашь мою лебяжью одежду, превратишься в серый
камень и врастешь в землю навеки.
Наран-батор говорит:
- У меня есть смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, он меня
выручит.
- Тогда ты вернешь мою одежду, и я поднимусь на небо, - говорит
Тэнгэрин Басаган - Мою одежду можно утопить, только завернув в нее
белый камень Эрдени. И если у тебя, кроме белого камня Эрдени, ничего
нет; если ты не можешь заставить тринадцать волшебств бегать по ладони
и двадцать три превращения бегать по пальцам, то ты просто слабый
человек и превратишься в серый камень и врастешь в землю навеки
Тогда Наран-батор берет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени,
взмахнув им, рассекает белое озеро до самого дна и бросает туда
бело-пуховую лебяжью одежду, завернув в нее белый камень Эрдени. Так он
полюбил необыкновенно прекрасную Тэнгэрин Басаган. Она не может без
своей лебяжьей одежды подняться на небо и остается с Наран-батором, и
они живут вместе девять дней и девять ночей, на десятую ночь смотрят,
стоит в долине бело-серебряный резной дворец высотой под самое небо с
многочисленными окнами и дверьми. Сверкает и светится белее снега, как
высеребренный, стоит дворец, освещая сам себя. Увидела Тэнгэрин Басаган
дворец и говорит:
- Ну, я пойду; отец мой, добрый западный Тэнгэрин, с неба спустился,
сердится, домой требует. А ты, смелый Наран-батор, жди первой лунной
ночи - я брошу тебе мой серебряный хур. Как только он заиграет, скачи
на высокую и крутую гору, с нее попробуй подняться в небо. Но помни:
если ты простой слабый человек, на первом же скаку превратишься в серый
камень и врастешь в землю навеки.
Так сказала необыкновенно прекрасная Тэнгэрин Басаган и ушла в
бело-серебряный резной дворец, сверкающий в долине, как высокий кедр в
первом зимнем инее. Она скрылась во дворце и раньше рассвета поднялась
в небо с гулом и шумом в своем действительно прекрасном бело-серебряном
дворце.
Дождался Наран-батор первой лунной ночи, смотрит, пролетел с неба, как
падающая звезда, серебряный хур Тэнгэрин Басаган и упал в белое озеро,
в то самое место, куда бросил Наран-батор завернутый в бело-пуховую
лебяжью одежду смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени. И заиграл
хур из-под воды, и все озеро заиграло, и горы зазвенели, как бубенцы на
бубне шамана. Вскочил Нараи-батор на чубарого, быстрого бегунца, ударил
его нагайкой в правое крутое бедро, и только скакнул чубарый конь, как
тут же оба превратились в серый камень и вросли в землю навеки. Потому
что Наран-батор был простой слабый человек и не имел тринадцать
волшебств, которые бегали бы по пальцам. С тех пор каждую лунную ночь
поет в белом озере серебряный хур Тэнгэрия Басаган, а Наран-батор ва
быстром бегунце дрожит, от земли оторваться пробует.
Глава четвертая,
рассказанная Зоек Семенцовой, медцинской сестрой и подругой Янкса Кяаускяса
Сто раз ругала себя за то, что согласилась пойти в этот ужасный
турпоход. И все из-за Яниса. После новогодней ночи он тяжко заболел,
просто помешался на этом звуке: дня не мог прожить, чтобы не послушать
его еще раз. Я так боялась за него! Он такой беспомощный, такой
безалаберный, совсем не заботятся о себе. Пришлось пойти вместе с ним,
иначе я не могла.
В первую же ночь, когда мы разбили лагерь возле озера, еще до звука,
Янис стал словно взведенная пружина - я по всему чувствовала, как
напряглись его нервы. Он ходил, словно наэлектризованный, как бы в
полусне, все время не расставался с блокнотом, вел какие-то расчеты.
Когда стемнело, он отвел меня в сторону и шепнул:
"Держись подальше от толстяка". Я хотела возразить, дескать, как же
подальше, если еще в городе мы договорились, что за пеленгаторами будем
следить парами: Янис и Ирина, я и Виталий. Но Янис шикнул на меня и
торопливо ушел к озеру. В ту же ночь я убедилась, что он был прав...
Как только раздался звук, я почувствовала, как меня буквально пронзил
безотчетный страх. Я так растерялась, что долго не могла прийти в себя,
пока Ирина не растормошила меня и не заставила бежать вслед за
Виталием. Я побежала, вернее, тут надо бы употребить какое-то другое
слово, скорее, крадучись, тенью заскользила от камня к кямню, от дерева
к дереву, чутко прислушиваясь и приглядываясь ко всему. Издали я
увидела огонек пеленгатора и подкралась к нему почти бесшумно. Виталий,
склонившись над прибором, громко сопел и ворчал. Я осторожно тронула
его за плечо, он дико вскрикнул и с неожиданной проворностью отпрыгнул
от меня в темноту. От страха я упала на землю и долго лежала, не
шевелясь, пока не прекратился этот ужасный звук. Совершенно разбитая, я
вернулась к костру - там понуро сидел старик, возле него крутился пес Хара.
Через несколько минут пришли Янис и Ирина, тоже какие-то усталые и
молчаливые, и сели возле огня. Янис все озирался по сторонам и подолгу
вслушивался в ночную тишину. Потом его словно прорвало, он начал
задавать старику вопрос за вопросом.
- Что такое "эрдени"? - был первый вопрос.
- Эрдени - драгоценность, ни с чем не сравнимая вещь, - отвечал старик.
- А почему камень смешивает тысячу веков?
- Есть камни, смешивающие сто веков.
- А этот, который в озере, смешивает тысячу?
- Этот тысячу.
- А почему белый спустившийся с неба дворец вы назвали резным?
- Народ так говорит. Значит, такой дворец.
- А почему дворец поднялся с шумом и гулом?
- А ты видел, чтоб дворцы подымались на небо без шума и гула?
- А где-нибудь на земле еще есть такие поющие камни?
- Конечно, есть, но никто не знает, где они.
- Откуда же вы знаете, что есть?
- Народ говорит.
- А народ откуда знает?
- Народ все знает: что было давно-давно, что будет дальше-дальше
вперед. Все народ знает.
- Значит, народ знает, где еще есть такие камни?
- Конечно, знает.
- Но молчит?
- Ага, молчит, маленько не говорит. Вот какое дело, понимаешь.
- А скажет когда-нибудь?
- Конечно, скажет.
- А когда?
- Не знаю, я мало-мало знаю, в книгах надо искать, в книгах.
- В каких книгах?
- В толстых-толстых, семь рядов - золотые буквы, семь рядов -
серебряные, семь рядов - из красной меди. Вот какие книги!
Тут вернулся Виталий, черной тушей выплыл из темноты - я чуть не
вскрикнула и прижалась к Янису. Виталий молча, ни слова никому не
говоря, нагреб полную миску каши и, сипло дыша, ушел в палатку. Мы
посидели еще немного и пошли спать. Я насильно заставила Яниса выпить
на ночь меду - снотворные таблетки уже не действовали.
Ночью я проснулась от какого-то странного шума. Сначала я подумала, что
это лошадь бьет копытом по пустому ведру, но, прислушавшись, поняла,
что тут что-то не так. Осторожно выглянув из палатки, я увидела Виталия
- в сером предутреннем сумраке он казался еще толще, еще ужаснее. Что
он делал, я так и не поняла, потому что сразу же спряталась от страха
под одеяло. По звукам, которые он издавал, похоже было, что он
торопливо выскребывал ложкой из ведра остатки вчерашнего супа и тут же
пожирал их.
Утром обнаружилась пропажа продуктов: исчезла вся тушенка, все брикеты
с кашей и сухари. Осталось постное масло, пшено, мука, немного хлеба и
сгущенка Нетронутыми оказались также чай, соль, перец, лавровый лист и
молотый кофе. Я, как ответственная за провиант, забила тревогу. Никто
ничего не видел, никто ничего не брал. И всем вроде безразлично, куда
девались продукты - одна я, как дурочка, все никак не могла
успокоиться. Действительно, это настолько на меня подействовало, что
весь день я ходила сама не своя. Все говорили: да брось, да забудь,
завалились куда-нибудь, да успокойся, да плюнь, - а я не могла. Страшно
было как-то и непонятно. Не могла же я подозревать кого-нибудь из нас...
Вторую и третью ночь озеро почему-то молчало, хотя ночи были ясные,
полнолунные, теплые. Янис спросил об этом Василия Харитоновича. Он по
своему обыкновению долго думал, потом сказал:
- Наран-батор поправляется, коня поправляет. Очень много сил надо, чтоб
так-то землю трясти. С третьей на пятую ночь опять затрясет.
Янис выслушал старика с жадным вниманием, подавшись к нему и
перекосившись от напряжения.
- То есть каждую четвертую ночь трясет? - спросил он.
Старик кивнул, почмокал губами и сказал:
- Большой газар-хеделхе будет.
- Почему?-спросил Янис.
- Наран-батор слабо тряс, силы берег,-ответил старик.
- А хур так же, как обычно, играл или сла бее?- опять заприставал к
старику Янис.
Их хоть не оставляй вдвоем - бесконечные почему. Старик - неплохой
человек, но тоже не прочь почесать язык, только заикнись.
- Большой газар-хеделхе - большая игра, малый газар-хеделхе - малая
игра,- монотонно произнес старик.
Янис хотел еще что-то спросить, но, схватившись за живот, ушел в
палатку. Я намешала меду в горячей воде и заставила его выпить
полкружки. Мед при желудочных расстройствах тоже хорошо помогает. Янис
лежал, завернувшись в одеяло, скрючившись и чуть постанывая. Я
предложила ему грелку, но он отказался и попросил оставить его в покое.
Я пошла к костру, собрала остатки ужина и отдала Харе. Он все крутился
возле меня, я думала, что голоден. Но когда я вывалила ему пшенную кашу
на постном масле, он понюхал и, виновато виляя хвостом, отошел. Старик,
сидевший на камне возле огня, бесстрастно посмотрел на него и сказал
что-то по-бурятски. Хара поджал хвост, прижал уши и осторожно ушел в
темноту. Старик недовольно поворчал и снова принялся за свой
бесконечный чай.
Прибравшись, я ушла в палатку. А надо заметить, что мы с Ириной спали в
одной палатке, а Янис, Виталий .и Василий Харитонович - в другой. В
нашей палатке было пусто, еще с обеда Ирина с Виталием ушли куда-то и
до сих пор не вернулись. Я легла, но долго не могла уснуть...
рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре
Природа наделила меня странной, если не сказать, уникальной
способностью: я не только слышу музыку, но и вижу ее. Я ощущаю ее в
виде геометрических построений, движущихся в пространстве и имеющих
различную цветовую окраску в зависимости от тональности. Форма фигур,
то есть геометрия музыки, определяется сложностью созвучия: одиночная
йота представляется мне в виде яркой прямой полосы, аккорд - в виде
пересекающихся призм, цилиндров, правильных и неправильных тел
вращения. По мере повышения тональности звука цвет от черного переходит
в фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный,
бордовый и снова становится черным. Скорость движения фигур
определяется темпом музыки, а частота повторений отдельных частей
композиции - ритмом.
К сожалению, нет прибора, с помощью которого можно было бы
воспроизводить то, что предстает перед моим внутренним взором, когда я
слушаю музыку. Если бы такой приборчик был, то это был бы великолепный
определитель истинного произведения и халтуры. Глядя на экран, вы то и
дело поражались бы, до какой высочайшей степени точно выстроены,
гармонично раскрашены и четко движутся многомерные трапециевидные формы
"Аппассионаты" Бетховена или тонкие, впившиеся друг в друга призмы
"Поэмы экстаза" Скрябина. Или легкая воздушная геометрия музыки
Моцарта! Все это я рассказал не для того, чтобы доказать вам то, что
лично для меня и так очевидно, а для того, чтобы легче было понять,
почему так поразила, потрясла меня горная музыка, записанная Виталием
Кругликовым.
Уже то, что я услышал за новогодним столом, при первом прослушивании,
было потрясающе: вся известная мне музыка, в том числе и классическая,
по механизму воздействия была как бы вне меня, как бы действующей извне
- эта же, горная, сразу вошла внутрь меня, и цвет и формы уже были не
передо мной, а во мне! Я сам как бы трансформировался, превращаясь в те
или иные фигуры, окраска которых все время менялась. Качество записи
было неважным, какой-то фон мешал восприятию, искажал картины, замутнял
краске. Надо было немедленно, сейчас же отфильтровать шумы, очистить
музыку от примесей. В том, что это была музыка, я не сомневался. Хотя
строгие ревнители формулировок наверняка не согласились бы со мной:
ведь музыкой считается искусство, отражающее действительность в
звуковых художественных образах. Но только ли искусство музыка? А если
сама действительность предстает перед нами в звуковых художественных
образах? Если сама природа или неведомые вам существа создают
прекрасное - случайно или нет, этого нам звать пока не дано, - в форме
звуковых рядов, которые обладают мощной силой эмоционального
воздействия, разве это не музыка? И если не музыка, то что же?
Не будем фантазировать, будем излагать события в той
последовательности, в какой они происходили. Итак, уже после первого
прослушивания за новогодним столом мне показалось, что музыка состоит
из многих-многих слоев, уходящих в не досягаемые рассудку глубины.
Повторное прослушивание в гостинице укрепило меня в этой мысли, и я
решил немедленно исследовать музыку, снимая с нее слой за слоем
включением частотных фильтров.
Когда после досадной проволочки с вахтером и потом с Виталием я
смонтировал схему фильтрации и включил воспроизведение, то был готов ко
всему, ждал чуда в все же вздрогнул - ночная тишина с магнитофонной
ленты вдруг перешла в необычайной глубины звучание: запело, зазвучало
нечто, что невозможно было ни с чем сравнить. Я невольно закрыл глаза и
тотчас почувствовал, будто лечу - лечу плавно, покачиваясь с боку на
бок, соскальзывая вроде бы с каких-то горок, но не проваливаясь, а как
бы поднимаясь всякий раз все выше в выше. И было в этом скольжении
что-то роковое - такое возникало и крепло ощущение, будто вот-вот, еще
за одним взлетом случится что-то грандиозное и неотвратимое. Звуки как
бы несли меня, причем та страна, откуда я летел, вызывала во мне
настроение бодрости и восторга, а та, куда я летел, нагнетала чувство
тревоги в опасности.
Перестроив анализатор, я снова включил воспроизведение. При первых же
звуках у меня защемило сердце. До сих пор не могу разобраться в своих
ощущениях: чувство жалости смешивалось с необычайным волнением, которое
все нарастало и усиливалось. Теперь я уже никуда не летел, а как бы
сжимался в крошечный комок. Музыка давила на меня, пронзала миллионами
иголок, сжимала в точку, которую я остро ощущал воющим и замирающим
сердцем. Передо мной, за мной, внутри меня мелькали какие-то удлиненные
тени, как стрелы, летящие со всех сторон, причем видел я их не глазами,
а всем телом, каждой клеточкой кожи. И вот когда уже стало казаться,
что сейчас я исчезну, превращусь в ничто, магнитофон выключился, и я
отчетливо почувствовал, как возвращаюсь в прежние свои размеры.
То, что я испытал в третий раз, не назовешь не чем иным, как
стремительным засасыванием во вращающуюся воронку. На моих глазах в
доли секунды рушился мир: хаотически перемешанные, причудливо
раскрашенные проносились через меня какие-то острые изогнутые обломки,
какие-то пляшущие и бесследно исчезающие фигурки, полосы, зигзаги,
спирали, крутящиеся, извивающиеся, дергающиеся. В страхе, какой бывает
только в кошмарных снах, почти теряя сознание, я явственно ощущал, как
чудовищный вихрь скручивает, растягивает меня в тонкую бесконечную нить
и я превращаюсь в линию, извивающуюся и вот-вот готовую прерваться,
раствориться в этом волчке, исчезнуть. Теперь-то я знаю, почему так
сильно потряс меня и Виталия второй и особенно третий слой этой запаси:
слишком на большую глубину проникли мы для первого раза.
Потом при помощи доброй Зои я более спокойно и осмотрительно исследовал
"пещеру", как я назвал эту запись. Я спускался туда уже не как
отчаянный авантюрист, а как дотошный исследователь, осматривающий и
выстукивающий каждый миллиметр своего пути. И с каждым разом я все
более убеждался в том, что это искусственная музыка, созданная
какими-то могучими существами, обладавшими такими источниками, о каких
мы еще и не мечтали, умевшими композировать звуки так, что они вызвали
удивительные иллюзорные ощущения, при которых сама реальность тускнела
и исчезала. И второе: я отчетливо понял, что запись либо не закончена
при ее создании, либо оборвана впоследствии, либо конец ее
заэкранирован каким-то мешающим устройством типа глушителя, которое
могло быть на самом источнике.
Чем больше я вслушивался в музыку и размышлял над ней, тем все сильнее
и сильнее тянуло меня в те места, где она была записана. Я уже был
почти уверен в том, что источник должен представлять из себя большую,
достаточно гибкую мембрану, способную колебаться в очень широком
диапазоне. Я долго ломал голову, соображая, что бы могло быть такой
мембраной, пока наконец не вспомнил случайно брошенные Виталием слова о
том, что в ту ночь, когда музыка попала на магнитофонную пленку, они
располагались на берегу горного озера. И меня осенило: озеро! Я нашел
самую подробную карту этого района, разглядывал ее почти целый час,
запомнил наизусть все мельчайшие штрихи и, когда пришел домой,
воспроизвел с фотографической точностью. Да. там было озеро, небольшое
и круглое - на карте оно выглядело как горошина средней величины. Я
решил всесторонне изучить этот район и за две недели перечитал методом
беглого чтения все, что касалось геологии, археологии, антропологии,
истории этого края, познакомился с работами Черского, Хангалова,
Мельхеева, Солоненко, Окладникова. В Институте земной коры мне дали
последние данные по сейсмичности и результат машинного расчета
вероятности крупного землетрясения в точке расположения озера.
Вероятность эта оказалась весьма высокой, и научные сотрудники
института в порядке юмора проинструктировали меня, как себя вести в
горах в случае землетрясения в девять-десять баллов.
Легенда, которую рассказал Василий Харитонович, внезапно добавила еще
одно существенное звено в цепь моей гипотезы. Теперь стало ясно, что
источник надо искать на дне озера в те дни, когда происходят
землетрясения. Тогда вода озера приводится в колебание, частота
собственных колебаний массы воды в какой-то момент времени совпадает с
частотой колебаний источника, и поверхность воды начинает играть роль
огромной мембраны этого своеобразного динамика.
Я уже говорил о том, что у меня сложилось мнение, будто запись то ли
обрывается, то ля не закончена, то ли экранируется каким-то глушителем.
Проверить это можно было только непосредственным изучением источника,
то есть взяв его в руки и разобрав на составные части, как мы это
делали в детстве с отцовскими часами. Короче, все сводилось к тому, что
надо было при первом же проявлении звука немедля лезть в воду и
доставать источник. Здесь следует сказать несколько слоя о причинах
моей поспешности.
Мне было известно, что место расположения озера было районом очень
высокой сейсмичности. В Институте земной коры я нашел данные о годичных
перемещениях верхних пластов земли и массу фотографий, показывающих,
как резко меняется ландшафт в результате сейсмической деятельности.
Там, где в прошлом была равнина, теперь зияла глубокая впадина, залитая
снеговыми водами. Где раньше громоздилась скалы, теперь белела каменная
россыпь. Тут и там были замечены вновь образовавшиеся трещины, оползни,
вздутия, сбросы, провалы и так далее. Правда, ученые считали, что район
озера наиболее устойчив против сейсмических колебаний, так как имеет
каку
...Поділитися у соцмережах
