Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...у я тебе не позволю, гад. Нашел дураков!
- Ну так иди и попробуй сам товар пристроить. Да тебя, щенка, первый же
фраер лягавым сдаст. А серьезный человек тебе же глотку перережет и все
заберет. Усек? Ну? Отпусти, паскуда, кому говорят!
Нихад переводит глаза с одного на другого.
- Ребята, кончайте, не надо. Идите вдвоем, а я вас во дворе ждать буду.
Оба замирают, потом смотрят друг другу в глаза, старик отводит взгляд в
сторону, секунду что-то прикидывает и бурчит:
- Вдвоем можно.
Йонат отпускает старика, тот поправляет накидку у горла, откашливается
и говорит.
- Ты всегда был воспитанным и очень разумным мальчиком, Нихад. В
отличие, - быстрый, злобный взгляд на Йоната, - от некоторых... Приятно
иметь дело с благовоспитанным юношей. Мы должны доверять друг другу.
Бери, Нихад, и мою денежную долю, и Йоната - это знак того, что мы
верим тебе, мальчик, и вечером принесем выручку за стекляшки и все
будет поделено честно, как и положено среди благородных людей...
И они быстренько сгребают все монеты и бумажки в одну кучу и запихивают
ее в карманы Нихада, а куча драгоценностей перекочевывает в карманы
Хэма Питча и Квеси Йоната, и Йонат еще раз переглядывается с Хэмом, и
они исчезают с такой скоростью, что Нихаду остается только гадать - а
не приснилось ли все это, и только через пару минут он соображает, что
не спросил даже, где находится это место и как отсюда выбраться...
В конце концов он трогается в путь - не торчать же здесь вечно, но тут
же и останавливается, ослепленный острым лучиком, идущим снизу. Нихад
нагибается и подбирает бриллиант, оброненный впопыхах отошедшей парой.
Небольшой бриллиант, чуть больше вишневой косточки, но чистый и хорошо
ограненный. Долго стоит Нихад и вглядывается, зачарованный ясным
сверканием граней, затем вздыхает, прячет камешек в карман и начинает
вертеть головой, соображая, куда направиться.
III
После недолгого блуждания по лабиринту заборов и сараев, ноги вынесли
Нихада в короткую, совершенно безлюдную и очень тенистую улочку. Нихад
сделал несколько шагов по булыжной мостовой и остановился. Что-то не
помнил он, чтобы они по этой улице проходили. Нихад оглянулся на
подворотню, из которой вышел. Рядом была еще одна, темная, грязная, и
из нее доносились приглушенные голоса и непонятные звуки. Нихад подошел
к арке и осторожно заглянул внутрь. Возня и голоса стихли. Из темноты
на Нихада смотрели несколько пар блестящих глаз. Что-то странное и
неестественное почудилось Нихаду в этом блеске, но не до обдумывания
было - спросить бы дорогу и все. Спросить он не успел. Послышалось
резкое шипение, и в лицо ему ударила струя едкого, сладковатого тумана.
Нихад бросился прочь. Он узнал запах "скрэка" - популярной среди
подростков дурманящей жидкости. Привозят ее матросики из Веспуччии.
Подростки распыляют "скрэк" с помощью обычных парикмахерских пшикалок
и, надышавшись, созерцают цветные видения.
Нихад с проклятьем отшатнулся. Он глубоко дышал, стараясь очистить
легкие. Но голова все равно кружилась - успел-таки вдохнуть. Впрочем,
может, и не от "скрэка", а от голода. Он перешел на шаг, бежать было
тяжело, потом и вовсе стал, глотая ртом воздух. Отдышавшись, он повел
глазами и замер. Не может быть... это же... Да, то самое место... Если
верить слухам, распускаемым еретиками-неоязычниками, и рассказам
бродячих дервишей-ариан, то никаких сомнений. Двухэтажный дом из
темного красного кирпича с позеленевшей от времени свинцовой крышей.
Узорное чугунное крыльцо с навесом, стройными, восьмигранными колоннами
и парой ржавых грифонов по бокам. Слева от крыльца ведущая во двор
темная арка, между ней и крыльцом - старый высоченный ясень. Да, ясень,
хотя все остальные деревья на улице - вязы.
Великий Перничек! Сколько раз пытался Нихад найти это место и сколько
еще людей пыталось! Но по легенде наткнуться на этот дом можно лишь раз
в жизни и только случайно, когда ты меньше всего к этому готов.
Нихад решительно нырнул в подворотню. Уж он-то готов всегда! Он слишком
долго ждал этого мгновения. Ведь он всю жизнь стремился... он...
Новая мысль заставила его запнуться на середине темного туннеля.
...он ...готов?! Он, только что принявший участие в вооруженном
ограблении? А что там, в книге, говорилось о принципе "авинсы" -
непричинения зла людям? Принцип нестяжательства, независтливости,
отказа от богатств мирских?..
В небольшой квадратный дворик Нихад вступил неуверенно.
И дворик был такой, каким его описывали. Обычно строители изощренно
украшают фасады зданий. Внутренние дворы убоги и неприглядны. Здесь все
наоборот: ничем не примечательный фасад, а двор напоминал маленькую
площадь средневекового городка, окруженную радостными, изысканными
барочными фронтонами.
Посреди двора росло старое, очень высокое и стройное дерево. На этот
раз - серебристый пирамидальный тополь. И вокруг него водила хоровод
группа юношей и девушек. То есть, Нихаду показалось, что это юноши и
девушки, настоящий возраст их определить было невозможно. От
шестнадцати до ста шестидесяти.
Нихад просто стоял и смотрел. На их светящиеся лица, их сверкающие
глаза. Он даже не пытался определить цвета их одежд. Не хватало слов.
Сколько их у него? Черное, белое, семь цветов радуги, еще с десяток
оттенков. Он мог бы назвать большинство красок, которые попадались ему
на карнавале,- золото, пурпур, аквамарин... Все это показалось ему
теперь нищенски убогим и скотски грубым. Ибо здесь были сотни богатых и
насыщенных цветов, тысячи тончайших, светящихся изнутри оттенков и
нюансов. А он-то принял карнавал за волшебную сказку. Дурак. Здесь были
эльфы и феи, а там - фигляры и комедианты.
Нихад стоял, впиваясь глазами в нежные переливы и сполохи, ему
казалось, что он раз за разом, вобрав в себя очередную цветовую
оболочку, очередное яркое откровение, проникает все глубже в суть этих
созданий, в глубину их душ. И он видел, что только внешне суть эта была
гибко-уклончива, нежно-податлива и переливчато-подвижна. В глубине, в
самой сердцевине, суть была тверда, незыблема и несокрушима. Тверже
любого алмаза блестящего и бриллианта сверкающего, ибо алмаз можно
огранить и бриллиант раздробить. Но нельзя уничтожить свет,
заставляющий их сверкать. Суть этих созданий была неуничтожимей света.
Света, в сиянии которого Нихад снова вспомнил, что под пурпурной (что
за мерзкий цвет!) накидкой у него рваные башмаки и брюки, мятая куртка
и нестираная рубашка. Как тогда, на карнавале. Только было в сто, в
тысячу, в миллионы раз хуже - не крысой себе он казался, а черным
омерзительным тарантулом...
Всей душой он рвался к тем, в хороводе, но плоть его оставалась
неподвижной. Это было бессмысленно, это было невозможно. Ни стоны, ни
мольбы, ни просьбы, ни рыдания тут не помогут. Это - пропасть. Можешь
орать, можешь разорвать одежды и посыпать главу пеплом, можешь истязать
плоть бичом и власяницей... Бессмысленно. Вот они, а вот ты. Все.
А они все кружили, и все происходило в полном молчании, в тишине
дворика, но Нихад мог поклясться, что тут была какая-то странная музыка
и какое-то неземное пение, только они это слышали, а он нет.
Зато что-то приключилось вдруг с глазами Нихада, и он увидел нечто,
чего не было в этом дворике. Увидел он другое время и иное место,
вернее, два иных места. Потом, сколько он ни вспоминал, так и не смог
восстановить, в какой последовательности привиделись ему эти картинки.
Может быть, обе одновременно.
На первой он увидел кафе под тентом на палубе парохода, скорее всего,
океанского лайнера. Он увидел чашку кофе и дымящуюся в бронзовой
пепельнице сигару. За столиком богато одетый господин читал газету. Вот
он отложил ее, взял сигару, с достоинством затянулся. Когда рассеялся
клуб дыма, видно стало загорелое, помолодевшее лицо, на котором,
казалось, даже морщины разгладились. Лицо Хэма Питча. Он был чисто
выбрит, седые волосы ровно пострижены и уложены. Отменно завязанный
галстук сиял белизной. Холодная радость была в водянистых, выцветших
глазах старика, и тонкие его губы разошлись в холодной, жесткой улыбке,
обнажая безупречную белизну искусственных зубов...
На другой картине тоже были столики и стулья. Только был это какой-то
притон, и на полу в луже крови валялся человек с перерезанным горлом, и
чьи-то ноги окружали труп, чьи-то руки выворачивали карманы и срывали
одежду, голова убитого перевалилась на другой бок, и Нихад увидел
мертвый оскал и стеклянные застывшие глаза друга Квеси Йоната...
В ужасе Нихад хотел закричать, но крика не получилось, лишь видение
исчезло. Но страх не проходил - перед Нихадом стоял неизвестно когда
подошедший человек с пышной седой бородой и шевелюрой, чья одежда
сверкала белизной, так что лицо по контрасту казалось темным, а глаза
его повергали Нихада в еще больший ужас, чем только что виденный
кошмар. Нихаду показалось, что его вывернули наизнанку, разложили по
клеточкам и выставили на всеобщее обозрение в беспощадном свете этих
глаз. Говорить что-либо было бессмысленно, этим глазам про Нихада было
известно все.
Последовал безмолвный диалог, заключавшийся в изменении душевных
состояний и ощущений обеих сторон со словесным оформлением в мозгу
Нихада всего того, что и так было ясно.
"Джастич!"
"Да, Нихад".
"Я пришел..."
"Я вижу".
"То, что я видел..."
"Недалекое будущее твоих, гм, друзей".
"А я? Что будет со мной? Ведь я пришел к вам... я искал..."
Нихаду передается видение абстрактного человека, разводящего руками.
Оттенок сожаления.
"Скверно сидеть на двух стульях, нельзя служить двум богам", пояснил
Джастич.
- Но я не виноват! Меня втянули! Не нужны мне эти деньги! - уже вслух
закричал Нихад. Он принялся лихорадочно выворачивать карманы, бросать ж
землю монеты и банкноты. - Я буду работать! Я верну Тесфайи все, что мы
у него отобрали...
Постыдно жалок его оправдательный лепет. Последними он извлек из
карманов револьвер и бриллиант, но бросить на землю почему-то не смог.
Так и стоял.
- Ну, почему, - кричал он отчаянно, - почему я не натолкнулся на вас на
день раньше?! Ведь я же всю жизнь стремился... И ни разу ничего!
Впервые споткнулся... один день недотерпел... Ну почему не вчера?..
"Что толку?" звучит в его голове мысль Джастича. "То, что заставило
тебя споткнуться, все равно продолжало бы гнездиться в твоей душе,
только в скрытом виде. Ты плохо понял мою трактовку борьбы Перничека,
бога света и энергии, с Марудой, демонов косности, тяжести, тьмы и
тупого невежества. Эта борьба не на небесах, не где-то там, а внутри
тебя самого. Пока что ты предпочел Маруду..."
- Пока что? - с надеждой воскликнул Нихад.
Опять мысленное пожатие плечами. Состояние неопределенной надежды. Кто
знает?.. Быть может... Не сейчас...
"Взгляни на них. И ответь честно - ты готов быть с ними?"
Нихад перевел взгляд на хоровод и увидел, что его участники продолжают
кружиться вокруг дерева, но уже в воздухе. И зрелище это вызвало у
Нихада саднящую боль в сердце и тоску небывалой потери. Быть с ними?
Тяжесть придавила его к земле, он шелохнуться не может, не то что
взлететь!..
Хоровод разорвался в одном месте, и танцоры, пока еще не разнимая рук,
образуя полуспираль, стали ввинчиваться вверх, сделав несколько витков
вокруг узкой кроны тополя, затем со смехом рассыпались, быстро взмыли в
голубизну, где как раз ветер гнал целую россыпь пестрых воздушных шаров
и разноцветных змеев-парашютиков. И через секунду Нихад уже не мог
разобрать, где что или где кто. Он напряженно вглядывался, пока небо не
стало вновь чистым и пустым, и лишь тогда опустил взор и убедился, что
Джастича во дворе тоже нет.
Душа Нихада была опустошена, у него не было сил, чтобы рыдать или
проклинать, чтобы биться в истерике или взывать к небесам.
Тихо во дворе, лишь ветер шевелит бумажные купюры у ног Нихада. И вот
стоит Нихад, и правая его рука безвольно свисает, оттянутая поддельным
черным револьвером, ставшим вдруг невероятно тяжелым, как будто он и
впрямь сделан из вороненой стали, а на раскрытой ладони протянутой
левой руки лежит сверкающий камешек, который, хоть и долго держит его в
руке Нихад, остается холодным.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Геннадий Николаев
Белый камень Эрдени
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
Глава первая,
рассказанная Виталием Кругликовым, начальником акустической лаборатории
Я никогда не вру - это один из моих главных принципов. Жить с
принципами, по-моему, куда легче, чем без принципов. Они придают жизни
четкий ритм, или, как говорит моя жена, пульс, что очень важно в нашем
перегруженном информацией мире. Помогают точно держать руль по
заданному курсу и сохранять прочность и устойчивость при любых
житейских бурях и штормах. Их у меня много, жизнь постоянно обновляет и
совершенствует их. Изобретение принципов - мое хобби.
Чтобы покончить со вступительным словом, скажу еще о себе. Я люблю свою
работу, то есть ковыряться в звуковой аппаратуре, извлекать из нее
различные комбинации звуков. Люблю свою семью- жену Ирину и сына
Александра. Люблю вкусно поесть, побольше и пожирнее - этакие большие,
громоздкие блюда, вроде бифштекса натурального под яйцом с жареным
картофелем или филе под соусом с грибами, а на ужин - горку блинов с
топленым маслом или тарелочки три-четыре оладьев со сметаной и
смородиновым вареньем Люблю почитать на сон грядущий какой-нибудь
детективчик или просто полежать, глядя в телевизор или размышляя о
космосе Мой вес при росте сто пятьдесят восемь сантиметров составляет
сто двадцать пять килограммов - представляете, какой я? В поперечнике я
почти такой же, как и в высоту, и это, по мнению моей жены, самый
главный мой недостаток. От себя добавлю: и единственный, потому что
других просто-напросто нет.
Итак, начну сначала. Мы встречали Новый год. Собрались у нас, в нашей
просторной квартире. Пришло человек десять мои товарищи по работе,
звуковики, и подруги Ирины, врачихи, со своими мужьями. Все было, как
всегда, хорошо: сытно и вкусно, э-э, то есть весело и интересно. Народ
бывалый, остроумный, подвижный. Я почти не пил (принцип береги
нейроны), нажимал в основном на холодец, индейку, пироги с черемухой,
блинчики с мясом (великое изобретение человечества!). А в промежутках
проигрывал гостям магнитофонные записи, их у меня великое множество: от
Лещенко и Шаляпина до поп-музыки и песен Высоцкого. У каждого свой
"пунктик", как говорит жена, у меня "пунктик" - принципы и магнитофон у
жены - турпоходы На этих двух основах возник наш коллективный "пунктик"
- записывать на пленку все, что происходит с нами в походах: мое
сопение и ворчание, ибо больше всего в жизни я не люблю турпоходы, и
блаженненький от счастья голос жены, ее бодряческие выкрики, команды,
ахи-охи, треск костра и пение птиц.
И вот одна из этих пленок подвернулась под руку. Я сразу понял, что это
такое, и хотел снять, но Ирина рысью кинулась к магнитофону и включила
воспроизведение "Вот,- закричала она,- послушайте! Поет сама природа!"
Конечно, ничего особенного там не было: стук дятла, посвистывание птиц,
разговоры с бурятами, бурятские песни, похожие на неторопливые раздумья
вслух, ржание лошади, рев переката. На второй дорожке та же самая
канитель тягучие рассказы охотника, ночная тишина и - в течение
пятнадцати минут - странный мелодичный звук, напоминавший гудение
проводов, но более многозвучный и объемный. Попал он к нам на пленку
случайно, как бы сам собой - ночью, засыпая, мы забыли выключить
магнитофон. Еще там, в долине, за Икатским хребтом, где мы стояли, эта
запись вызвала у меня страшно неприятное ощущение будто я сижу в
клетке, а кто-то невидимый дразнит меня, злит, стараясь, чтобы я
зарычал и заметался от ярости. Еще тогда я хотел стереть ее ко всем
чертям, но Ирина горячо воспротивилась, сказав что этот звук что-то
пробуждает в ней - то ли мысли, то ли чувства. Во мне же, кроме
зубовной ломоты да этой странной злости, он ничего не вызывал.
На гостей запись произвела тоже весьма странное действие - все
притихли, насупились, перестали пить и есть и вскоре торопливо, один за
другим разошлись по домам. Лишь мой добрый друг и сотрудник Янис
Клаускис, командированный из Риги, да подружка его, Зоя, медсестра из
поликлиники, где работает Ирина, задержались дольше других. Янис
неподвижно сидел за столом, как манекен, вытянув тонкую шею и
заглядывая в блюдо со сладкими пирожками. Зоя стояла в прихожей, уже
одетая, ждала своего кавалера и разговаривала с Ириной. Янис не
замечал, что остался один и что его ждут. Я потряс его за плечи - он
вздрогнул, бледное лицо его перекосилось, словно он схватился за фазу
двести двадцать вольт, увидев меня, он отпрянул и вместе со стулом
повалился навзничь. Я протянул к нему руки, намереваясь помочь ему
подняться, - он отпрыгнул еще дальше и, вдруг опомнившись, глухо
рассмеялся и, бледный и потный, сел на тахту.
- Ты что, Янис? - со страхом прошептал я - Что с тобой?
Он помахал расслабленной рукой и прижал палец к губам.
- Тс-с Молчок, а то Зоя начнет лечить - Он хихикнул и поманил меня -
Послушай, Витя, где ты записал это?
Большие серые глаза его прыгали с предмета на предмет и не могли
остановиться. Я протянул ему пирожок с повидлом и взял себе, потому что
у меня принцип: разволновался - чего-нибудь съешь. Я съел пять
пирожков, пока Янис мусолил один. Действительно, мы оба успокоились и я
думал, что он забыл про звук, но Янис, проглотив последний кусочек,
снова спросил:
- Послушай, Витя, где ты записал этот звук? У
Я понял, что он не отстанет, и сказал, что звук был записан на стоянке
в высокогорной долине северных отрогов Икатского хребта, тянущегося
вдоль восточного побережья Байкала Он попросил карту, и, когда Ирина,
сразу так и загоревшаяся идеей новых турпоходов, принесла нашу
исчирканную десятикилометровку, я показал примерное место, где мы тогда
стояли При этом Ирина поправила меня и карандашом поставила точку, на
полмиллиметра отстоящую от той, которую нанес я. Я тут же согласился с
ней, потому что у меня принцип: жена всегда права. Янис долго
всматривался в густо-коричневые пятнышки, из которых слагался на карте
хребет, в синие извилистые линии рек и светлые полоски долин вдоль них,
а мне казалось, что он уснул и спит себе с открытыми глазами, а мы, как
чудаки, стоим вокруг него и, стараясь перекричать друг друга,
доказываем на все лады, как там было плохо (это я) и как там было
великолепно (Ирина). Но вот он отложил карту и сказал, кивнув на
магнитофон:
- Заверните, возьму до завтра.
Не знаю почему, но мне очень хотелось, чтобы он взял эту пленку, Ирина
же вдруг заупрямилась, стала говорить, что пленка уникальная, что
отдавать ее преступление, - только переписать Мне показалось, что и
она, и я, и бедняга Клаускис, и тихая, застенчивая Зоя - все в ту ночь
были малость не в себе, чуть-чуть с приветом. Обычно я не тороплюсь
высказывать свое мнение, будь то хоть самый большой начальник или даже
жена: я считаю, что так легче оставаться принципиальным. Но на этот раз
словно какой-то бес вселился в меня: я молча взял магнитофон, завернул
его в новый яркий плед и подал Янису. Ирина, побледнев, закусила губы,
но ссориться со мной не стала, не знаю уж, из каких соображений. Янис
жадно схватил магнитофон, быстро оделся и юркнул в дверь перед
расстроенной, обескураженной Зоей. Я съел пару пирожных и остатки
холодца и завалился спать. Ирина со мной не разговаривала, поэтому я
тотчас уснул.
На рассвете меня разбудил телефонный звонок. Звонил вахтер из
института, жаловался что какой-то пьяный колотит в дверь, требует,
чтобы впустил, говорит, что позарез надо в акустическую лабораторию (в
ту самую, где я являюсь начальником). А по инструкции в праздничные дни
категорически запрещено впускать. Я велел узнать фамилию нарушителя.
Вахтер отошел от телефона и долго перекрикивался у закрытой двери.
Наконец он сообщил: "То ли Кис-кис какой-то, то ли Кас-кас, шут его
знает, не разберешь". "Клаускис!"-воскликнул я. "Во-во",-подтвердил
вахтер и добавил, что этот самый Кас-кис грозится, что разобьет окно, а
все равно проникнет в лабораторию. Я сказал вахтеру, чтобы выполнял
инструкцию: раз написано никого не впускать, значит, никого не впускать
- и точка. Вахтер проворчал что-то и положил трубку. Не успел я
заснуть, как снова зазвонил телефон. Вахтер криком доложил, что из
акустической лаборатории доносятся "всякие" звуки, от которых волосы
встают дыбом, и что лаборатория заперта изнутри и никто не откликается
на стук. Вахтер спрашивал, как быть. Я сказал, что выхожу, и начал
быстро одеваться.
Когда мы с вахтером подошли к лаборатории, то никаких "всяких" звуков
не было. Вахтер шепотом побожился, что звуки были, что до сих пор не
опомнился и что кожа все еще топорщится. Я открыл дверь. Янис был
здесь. Согнувшись под тяжестью, он тащил из дальнего конца лаборатории
анализатор спектра. Большой макетный стол, на котором мы обычно
собирали сложные схемы, был заставлен приборами. Стекло в одном из трех
окон разбито. Янис поставил анализатор на стол и невозмутимо принялся
расставлять динамики стереофонического звучания. Вахтер начал было
шуметь и требовать немедленного составления акта, вызова милиции и так
далее, но я попросил его удалиться на свой пост, и он тотчас ушел.
Я вопросительно уставился на Яниса, ожидая, что он сам объяснит, что
все это значит. Он мельком взглядывал на меня, тут же отводил глаза и
вообще вел себя так, словно был в лаборатории один.
- Янис, - сказал я, - может быть, ты все же скажешь хоть что-нибудь?
Он отрицательно покачал головой. Тогда я подошел к шкафу питания и,
хотя мне было жалко Яниса, выключил рубильник.
- Янис, - виновато сказал я, - извини, у меня нет другого выхода.
Он поднес к лицу руки и дрожащими пальцами начал водить перед глазами.
- Не могу объяснить, - тихо сказал он и резко опустился на стул, почти
рухнул.
Я подошел к нему. Все это казалось более чем странным. Клаускис сидел,
понуро ссутулившись, поддерживая голову тонкими руками, он вдруг
затрясся как в ознобе и уставился на меня своими тоскливыми глазами.
- Что ты собираешься делать, дружище? - как можно мягче спросил я. -
Пойми, я начальник, отвечаю за лабораторию и должен знать.
Он согласно кивнул. Я ждал. Дрожь порывами охватывала его, и он изо
всех сил сжимал свои маленькие, как у мальчишки, кулаки. Я подумал, что
неплохо бы увести его домой. Оставлять его в лаборатории в таком
состоянии было нельзя.
- Твоя пленка - музыка, - начал он, с трудом подбирая слова. - Я должен
ее проверить. Анализатор, - он ткнул в большой массивный прибор, -
понимаешь? - И быстро-быстро произнес что-то по-латышски, но тут же
виновато взглянул на меня и сказал по-русски: - Этот звук - загадка, он
сделан как по лекалу. Там, внутри, что-то есть.
- Где внутри? - спросил я.
- Внутри звука. Там, в глубине. - Он зажмурился, мечтательно улыбнулся,
и снова его губы искривились. - Давай вместе. Разреши! Прошу.
- Ты хочешь разложить звук по частоте? - уточнил я.
- Да, да. Это очень сложный звук. Не могу понять, как он сделан. То
есть из каких простых звуков он состоит.
- Думаешь, он сделан?
- О! В этом я нисколько не сомневаюсь.
- Почему?
- Так. Я знаю звук. Я вижу каждый звук, чувствую на вкус.
Он смотрел умоляюще, и я не выдержал: сбросив пальто, пошел к шкафу и
включил рубильник. Признаться, меня самого сильно заинтересовал весь
этот бред.
Клаускис тотчас, как только вспыхнули лампочки, занялся своей схемой,
предстоящими испытаниями. Покачиваясь, встряхивая головой, бормоча
что-то на родном языке, он торопливо соединял провода, ощупывал их
вздрагивающими пальцами, словно не доверял глазам. Я стоял рядом. Он
блестяще разбирался в аппаратуре, схема была собрана без единой
бумажки. Не прошло и минуты, как мощные динамики ожили, раздался
ровный, несильный шум, который на языке радистов называется фоном.
Клаускис быстро "погасил" его несколькими поворотами рукояток.
Сделалось тихо, но тишина эта была не безмятежной, какой она бывает,
скажем, в зимнем лесу или в глубоком подземелье, а напряженной, как в
испытательном зале высоковольтной аппаратуры перед ударом искусственной
молнии. Это особое состояние тишины объяснялось, видимо, тем, что
динамики все-таки жили, их могучие диффузоры едва заметно колебали
воздух,
...Поділитися у соцмережах
