Жанр: Электронное издание
Подбока фантастических рассказов из разных журналов
Фантастические рассказы из "Вокруг света"
Serg Kalabuhin История болезни
А.Дж.ДЕЙЧ ЛИСТ МЕБИУСА
Альфонсо Альварес Вильяр. Супруги, любившие уединение
Андре Майе. Как я стала писательницей
Артур Порджес. Погоня
Артур Селлингс. Рука помощи
Бери КВИН ШУТКА ВАРБУРГА ТЭНТВУЛА
Брюс ЭЛЛИОТТ ПОСЛЕДНИЙ ИЛЛЮЗИОНИСТ
Виктор Колупаев ЛЮБОВЬ К ЗЕМЛЕ
Гарри КИЛЕР ДОЛЛАР ДЖОНА ДЖОНСА
Густав МАЙРИНК ПРЕПАРАТ
Деймон НАЙТ ВОССЛАВИТ ЛИ ПРАХ ТЕБЯ?
Джеймс Баллард. Конец
Джералд КЕРШ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КАПРАЛОМ КУКУ?
Джон КИФОВЕР КАМНЕХОД
Джон МОРРЕССИ ВЧУВСТВОВАТЕЛЬ И ДИКАРИ
Джордж Локхард СИМФОНИЯ ТЬМЫ
Дэвид А.КЕЛЛЕР ТИГРИЦА
Карлрс Буиса. Исповедь Гратса
Колин КЭПП ПОСОЛ НА ПРОКЛЯТУЮ
Курт Кламан. В диком рейсе
Лорд Дансени. Средство доктора Кейбера
Майкл РЕЗНИК КИРИНЬЯГА
Мануэль Р.Куэвильяс. Пастух и пришелец из космоса
Михаил Михеев СТАНЦИЯ У МОРЯ ДОЖДЕЙ
Мишель ДЕМЮТ ОСЕДЛАВШИЕ СВЕТ
Николай Полунин ЛЕСА ВЕСЕЛЫЕ И ВОДЫ СВЕТЛЫЕ
Орсон Скотт Кард. Тысяча смертей.
Пол Дж.НАЙАН ОЧИСТИТЕЛЬ ЯЗЫКА
Пьер Бертон. Вклад Б.Дурстина Грабла в развитие рекламы
Рассел МЭЛОНИ НЕСОКРУШИМАЯ ЛОГИКА
Рик ГОДЖЕР ПИКНИК НА ЛУНЕ
Роберт БЛОХ ЗВЕЗДНЫЙ БРОДЯГА
Север Гансовский ДЕНЬ ГНЕВА
Сирил КОРНБЛАТ ЧЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК
Спайдер РОБИНСОН ГОСПОДЬ ЖЕСТОК
Том ГОДВИН НЕОБХОДИМОСТЬ - МАТЬ ИЗОБРЕТЕНИЯ
Том САЛЛИВЭН МИККИ-МАУС - ОЛИМПИЕЦ
Томас ШЕРРЕД НАГРАДА
Уолтер ТИВИС-МЛАДШИЙ НОВЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ
Хосе Гарсиа Мартинес. Двойники
Хуан Хосе Арреола. Истинно говорю вам
Хуан Эстремадура. Спортивная жизнь
Эдвард МАККИН НЕПРИЯТНОСТИ С СИМОМ
Эдвард Х.ГАНДИ НОЧНОЕ БДЕНИЕ
Эйла Пенианен. Последний ребенок мужского пола
Подборка рассказов из журнала "Знание - сила"
Б. Агрэ СТРАННАЯ ПЛАНЕТА
Александр Алексеев БЛИСТАТЕЛЬНАЯ АНЖЕЛИКА
Рустем Алимханов Чудесный городок
В. Ананьин Однажды ночью
Роман ПОДОЛЬНЫЙ "Знание-сила", ¦ 8, август 2064 года
Г.И. Бабат, А. Л. Гарф УТРАЧЕННАЯ ВСЕЛЕННАЯ
Ара Багдасарян Всякое может случиться
Ара БАГДАСАРЯН Экспериментатор
П. Багров ОСТРОВ НА ТОНКОЙ НОЖКЕ
А. Балабуха Две копейки
Марина Бернацкая В СЕЛЕ ЗА РЕКОЮ
Александр БИРЮК Клад
А. Боровинский Блямба
Александр Боровинский ЕСЛИ БАНАНЫ ВИСЯТ СЛИШКОМ НИЗКО
Юрий БРАЙДЕР, Николай ЧАДОВИЧ ПЛАНЕТА ЭНУНДА
Юрий БРАЙДЕР, Николай ЧАДОВИЧ Сигнал тревоги
Александр Буклешев Цепь
Дмитрий Булавинцев Агония
Сергей Булыга Глаголь Добро
М. Немченко, Л. Немченко Случай на полуострове Маяковского
Анатолий Ершов, Борис Зубков Тайна "Центавра"
Владлен Бахнов Свои первые сто граммов водки Федор Васильевич выпил не так чтобы
Евгений Дрозд ВСЕ ЗОЛОТО МИРА И ВЕСЬ ЕГО БЛЕСК
Геннадий Николаев Белый камень Эрдени
Анатолий Ершов, Борис Зубков "ТАЙФУН" МЕНЯЕТ КУРС
Александр Эйпур ОБНИМИ ПОДУШКУ
Title: Геннадий Файбусович "Марципанов или 1001-й научно-фантастический рассказ"]
Николай Асанов ИСПЫТАНИЕ СТРАХОМ
Григорий ФИЛАНОВСКИЙ ДОЧЬ АТЛАНТА
Григорий ФИЛАНОВСКИЙ ЛАМЕНТОЗА
Север ГАНСОВСКИЙ ПРОБУЖДЕНЬЕ
Эдуард Геворкян До зимы еще полгода
Анатолий ГЛАНЦ Будни Модеста Павловича
Владимир Гриньков Покинувшие людей
Владимир ГУСЕВ НАЗНАЧЕНИЕ ПЕШКА
Илья Хоменко Планета пребывания
Г. ИГНАТЬЕВ Цена чуда
Валерий Игнатенко ПЕСНЬ О ПСАХ БИОСФЕРЫ
Юрий Иваниченко МАЛЬЧИКИ ИЗ ИГРОТЕКИ
Александр Камнев, Борис Файфель Конец "Агента"
Георгий КАТАЕВ ЗВЕЗДЫ ПРОСЯТ СЛОВА
М. Кривич, Л. Ольгин ВЕГЕТАРИАНЕЦ
М. Кривич, Л.. Ольгин ПОРА-НЕ ПОРА,
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин Семейная хроника аппаратчика Михина
Андрей Шарапов Ведьма
Владимир Малов ПЛАТОН МНЕ ДРУГ...
Эрнест Маринин ОЖИДАНИЕ ТЕПЛА
Игорь Мохнач УСЛУГА
Михаил Гребенюк Вестник далекой катастрофы
Наталия Новаш Ночь святого Христофора
Александр Образцов ТАКОЕ ВОТ ИЗВРАЩЕНИЕ...
С. ГАНСОВСКИЙ ОПЕРАЦИЯ
Николай Орехов И В ЭТОМ МИРЕ МНЕ ЖИТЬ
Л. Письмен Всякие там цивилизации
Л. Платов Мгновение
Роман ПОДОЛЬНЫЙ ВПЕРВЫЕ
Р. ПОДОЛЬНЫЙ Мореплавание невозможно
Владимир Покровский Шарлатан
Владимир Пугач ДЕТКИ В КЛЕТКЕ
С. В. Реполовский 144 часа на станции управления погодой
Валентин РИЧ ВАСЯ
Валентин Рич ГОРЕ ОТ УМА
Я. РОМАНОВ ПЕРВАЯ ПРЕМИЯ
Вит. Ручинский Не ищите кролика Кузю
Сергей Сас Бургундское из императорского обоза
Павел Сенников Гори, гори ясно...
Валерий Алексеев СЕДЬМОЕ ЖЕЛАНИЕ
Ант СКАЛАНДИС Добежать до булочной
Александр Спирин Капитан и корабль
Дмитрий Стариков Патруль
Владимир Третьяков ТО ЛИ ЕЩЕ БУДЕТ
Виталий Тюнников ЦВЕТЕТ СИРЕНЬ
Михаил Вадимиров Остров Пуа-ту-тахи
В. Варламов, С. Старикович ОБЛЫ
В. ВЕСТОВ Смит-Смит ловит шпиона
Е.ВОЙСКУНСКИЙ, И.ЛУКОДЬЯНОВ Формула невозможного
Андрей Балабуха Усть-уртское диво
Р.Яров Вторая Стадия
Р. ЯРОВ ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ
А Закгейм Афраллер
С. Занин Бокал теттенже
Борис Зеленский Иск из мезозоя
Подборка рассказов из журнала "Техника молодежи"
Мишель ДЕМЮТ
ОСЕДЛАВШИЕ СВЕТ
Исходный Комплекс был первой и единственной формой жизни на этой
планете. Он зародился на самой границе минерального царства, в гигантских
вулканических потрясениях, при колоссальных температурах. В течение целой
вечности, которая его сознанию представлялась совсем не долгой, он
продвигал свои чувствительные выбросы к далекой коре планеты. Словно ветки
дерева, эти выбросы поднимались вверх, к поверхности, к свету, все более
удаляясь от существа, покоившегося в центре мира. Они буравили твердые
скальные породы, прошивали очаги магмы и металлоносные слои.
Каждый выброс управлялся своим вторичным центром, способным к
логическому мышлению. Эти центры были постоянно связаны с Исходным
Комплексом и передавали ему подробные сообщения и результаты анализов.
Выбросы медленно пробирались между скалистыми массами. Каждый центр
умел выбрать путь наименьшего сопротивления, следуя трещинам и разломам,
прорезая самые мягкие породы и нередко на столетия уклоняясь от прямого
пути к поверхности.
Для Исходного Комплекса не существовало проблемы энергии, так как
любая частица в его непосредственном окружении была для него готовой
пищей. Ему не ведомы были также ни опасность, ни враждебность, ибо в
центральной полости планеты не существовало ничего, кроме него самого.
Долгие века своего существования он посвятил размышлениям и
детальному изучению сведений, которые поступали к нему от вторичных
центров.
Он знал теперь, что некоторые выбросы, чей путь оказался самым
легким, находятся относительно недалеко от новой среды, свойства которой
он представлял себе все яснее. Но это не заставляло его торопиться:
нетерпение было ему незнакомо, и исследования, которые он вел, были просто
его естественной функцией.
Исходный Комплекс рос...
- Ну-ка, закрути их! - сказал Гарно.
Он сел на ковер и щелкнул пальцами. Мальчик засмеялся. Поза отца
рассмешила его гораздо больше, чем два шара, которые вертелись внутри
пузыря, где была создана невесомость. Взрослый протянул руку к пузырю, но
тут неожиданно вспыхнул квадрат коммутаторного вызова.
- Погоди, Буне. По-моему, это капитан.
Гарно встал, подошел к стене и нагнулся к квадрату, на котором сразу
же возникло изображение.
Вид у Арнгейма был напряженный. Его лицо, еще более бледное, чем
обычно, казалось призрачным.
- Гарно, поднимитесь в зал управления. Я должен вам кое-что сказать.
Экран снова стал непрозрачным.
Секунду Гарно стоял неподвижно и невидящим взглядом смотрел на сына -
мальчик вертел пузырь, и шары в нем бешено метались.
Гарно вышел в общую комнату. В дверях он столкнулся с Элизабет. Она
держала в руках свежие фрукты.
- А, это ты, - она положила персики и сливы на столик и улыбнулась
мужу. - Ты уходишь? Знаешь, оранжереи никогда еще ни приносили столько
плодов. Как раз когда наше путешествие близится к концу...
Она с комичной гримаской пожала плечами.
- Даже если мы высадимся в настоящем раю, оранжереи нам еще
понадобятся, - заметил Гарно. Он взял персик. - Меня вызвали в зал
управления. Я скоро вернусь. Присмотри за Бернаром. Малыш повадился ходить
в гипнорий.
Он вышел и повернул к ближайшему трапу, ведущему наверх. Сейчас он
думал не об Арнгейме, а о сыне. Бернару уже дважды удалось забраться в
гипнорий. В первый раз он удовлетворился тем, что разрегулировал дозатор
анальгетиков и сывороток. Но во второй улегся в "колыбель" и включил
автомат... Гарно был вынужден вызвать бригаду реанимации.
На Земле можно было бы просто запереть дверь. Но каждый уголок,
каждый шкаф на корабле, за исключением двигателей, должен быть доступен
для всех. Этого требовали правила безопасности. А открывать магнитные
замки дети обучались очень быстро.
"В этой среде они развиваются слишком стремительно, - подумал Гарно.
- Результаты их тестов меня иногда просто пугают..."
Его мысли приняли более общий характер - он стал думать о том
воздействии, которое могли оказать периоды искусственного сна на психику
обитателей. Не так уж трудно пересечь межзвездные бездны на ленте света,
но время оставалось грозным препятствием. Можно ли считать искусственный
сон победой над ним?
Бернар был вполне нормален во всех отношениях, только коэффициент его
интеллекта оказался гораздо выше, чем у детей, родившихся на Земле.
Впрочем, этот коэффициент был очень высок у всех детей, которые родились
на корабле. Элизабет это не тревожило. Она неколебимо верила в техников и
в аппараты, из которых слагался мир фотолета.
"Моя космическая жена", - говорил Гарно с восхищением и легкой
досадой. Хотя Гарно любил свою работу социопсихолога, в глубине души он
жаждал конца путешествия - этого двадцатилетнего перелета, который привел
корабль от Земли к границам новой планетной системы, чье солнце сияло
теперь вдали, словно голубоватый маяк.
Он вошел в широкий коридор, который вел в зал управления, к
"северному полюсу" корабля. Стена справа представляла собой один огромный
экран, на котором развертывалась панорама звезд. Тут он на секунду
остановился.
Картина бесконечного пространства всегда потрясала его, пробуждала в
нем самые различные чувства восхищение и тревогу, восторг и грусть.
Восхищение и восторг - потому, что вместе с другими людьми он находился
более чем в восемнадцати световых годах от Солнца. Тревогу - из-за того,
что могло ждать их в самом конце пути. А грусть...
Грусть из-за того, что есть столько солнц, - говорил он себе иногда,
анализируя свои чувства, так как оставался прежде всего социопсихологом.
Его рука легла на холодное стекло экрана, на котором виднелись темные
пятна и облака пустоты, зеленое пламя газовой туманности, созвездия,
которые человек еще никак не назвал и, быть может, никогда не назовет
теперь, когда картина небес все время меняется.
Потом он пошел дальше.
В зале управления Арнгейм был не один. Как раз в этот момент
освещение выключили, и силуэты людей казались фантастическими в свете
многоцветных огоньков контрольных панелей.
- Гарно?
- Да, это я, капитан.
Свет усилился, и теперь можно было различить лица.
В зале были навигаторы Вебер и Сиретти, Кустов - главный инженер
фотонных двигателей, Барреж, носивший напыщенный титул ответственного за
сообщество, хмурый Шнейдер, представитель Объединенных Социалистических
Правительств Европы, и пятеро менее значительных лиц. Гарно, глава
психологической службы корабля, был в таком собрании явно лишним и
собрался сказать об этом Арнгейму, но растерянно умолк, заметив, как
бледен капитан.
- Мы рассматривали нашу чудесную цель, - сказал капитан с горькой
усмешкой.
Гарно инстинктивно поднял голову. Он хорошо знал, где искать
голубоватый огонек Винчи, - между цепями красноватых звезд, гораздо более
далеких, неимоверно более далеких.
- Мы пересекли орбиту внешней планеты, - продолжал Арнгейм. - И
по-прежнему летим к Цирцее. Только...
- Только?
- Есть опасность, что мы ее никогда не достигнем.
- Не понимаю.
Арнгейм устало махнул рукой, и заговорил Кустов, главный инженер
фотонных двигателей. Говорил он, как всегда, серьезно и спокойно, но то,
что он сказал, было ужасно.
Наступило долгое молчание.
- Мы все всегда знали, что на корабле могут возникнуть неполадки, -
сказал Арнгейм. - Но теперь полностью отказывает система выключения
фотонных двигателей. Можно не говорить вам, что она довольно сложна, -
ведь необходимо задуть самую большую свечу, какая когда-либо существовала.
Все пробы, которые мы делали в пути, были вполне успешными, но на этот
раз...
Он замолчал и сжал кулаки.
- А если мы не выключим вовремя фотонные двигатели, - медленно
проговорил Гарно, - то не сможем изменить курс... и нам не удастся сесть
на Цирцее.
- Мы пересечем систему не останавливаясь, - сказал Кустов. - Есть,
конечно, и другие планетные системы, дальше. Но шансы обнаружить другую
планету земного типа ничтожны.
Начальник отдела космографии кивнул.
- О том, чтобы лететь дальше системы Винчи, не может быть и речи, -
сказал Арнгейм. - Здесь находится единственная подходящая для нас планета.
Мы можем достигнуть ее за три недели, если не меньше. Но... для этого надо
найти средство выключить фотонные двигатели.
- У меня четыре инженера и все техники работают в световых батареях,
- сказал Кустов. - Они не выходят оттуда с тех пор, как была обнаружена
неисправность. - Он тряхнул головой. - Вы сами понимаете, какому огромному
риску они подвергаются. Но пока они не применяли решительных мер. Если к
ним придется прибегнуть... Это действительно последнее средство.
Арнгейм поднял голову и посмотрел на Гарно.
- На борту две тысячи человек...
- ...И из них триста восемьдесят детей, - закончил Гарно. - Если
станет известно, что происходит, психическая травма может оказаться
роковой. Я должен вас пре...
- Вы скажете им, - перебил Арнгейм. - Это ваша обязанность.
- Вы действительно думаете, что это необходимо? Разве вы всегда
сообщали им о всех трудностях, возникавших во время полета?
- Им предстоит колонизовать новую планету, - глухо сказал капитан. -
Они приняли весь сопряженный с этим риск. Они преодолели миллиарды
километров, Гарно. Они провели в этом корабле двадцать лет, то во сне, то
бодрствуя. У них есть дети. У вас у самого есть ребенок... Они должны
решать сами. И подать свой голос, рискнуть ли катастрофой или продолжать
полет без гарантии, что он когда-либо кончится.
- С самого начала у них не было никаких гарантий, - сказал Гарно. -
Одни только обещания, вероятности, вычисленные космографами. И работа
двигателей тоже никем не гарантировалась.
Он отвернулся. Он думал об Элизабет. Совершенно без всякого отношения
к делу он задал себе вопрос, не забрался ли опять Бернар в гипнорий.
- Конечно, это нелегко, - сказал Арнгейм. - Но ведь только вы
по-настоящему их знаете. Вы их всех изучали, давали им тесты. Вы сможете
объяснить нам их реакцию.
- Предсказать ее я не могу, - Гарно отошел на несколько шагов и
остановился у светящегося полумесяца какого-то компьютера. - Но я знаю,
каков будет результат голосования.
Снова наступило молчание. Темные аппараты и светящиеся консоли гудели
и пощелкивали. Бесшумно вращались бобины считывающего навигационного
устройства. На экране зонда сталкивались бегущие зеленые линии полей
тяготения.
- И я, - выговорил наконец Арнгейм, - я тоже знаю, что они выберут.
Позже Гарно опустился в самый низ корабля, к закрытым отсекам
двигателей. В этой миниатюрной копии ада работали люди Кустова. Они
выслушивали огромную машину, выбрасывающую свет, который в течение
двадцати лет, десяти периодов искусственного сна, гнал корабль вперед.
Придет момент, когда они попытаются вломиться в нее, чтобы прекратить
выработку световой ленты, которая отказывается гаснуть. И тогда малый ад
может превратиться в гигантский и в долю секунды уничтожить всю колонию.
"Вот о чем я должен объявить, - думал он. - Еще до наступления
вечера. Мне остается не больше трех часов. Как объяснить им? Перед ними
два ада, и они должны выбрать один из двух..."
Он повернул к одному из больших трапов, ведущих в общий отсек корабля
- визорий.
Зал освещался только гигантским изображением планеты на выпуклом
экране. Гарно сел в заднем ряду. В окружающей мгле он угадывал вокруг
внимательные лица. Дети перешептывались. Справа какая-то девочка
придушенно фыркнула, и внезапно его охватил страх.
На экране поблескивала под солнцем Цирцея, единственный спутник
седьмой планеты Винчи. Контуры ее материков заволакивались архипелагами
белых и серых облаков. Но на юге переливался зеленью и сапфиром великий
океан Арнгейма. Гарно представил себе светлые пляжи на опушке неведомых
лесов.
"Невозможно, - подумал он. - Никто не захочет улететь от этого.
Никто".
Он вспомнил двухдневное празднество после открытия Цирцеи. Бригада
реанимации разбудила всех, кто был погружен в искусственный сон. Арнгейм и
Греше организовали великолепный фестиваль.
Он поднялся и вышел из визория, не глядя на экран. Когда он вошел в
их крохотную квартирку, Элизабет спала. Он заметил, что она оставила
включенным телевизор. Он уже поднял руку, чтобы выключить его, как вдруг
на экране появился диск Цирцеи, четко разделенный на дневную и ночную
половины. Еле слышный голос Греше рассказывал о распределении лесов на
поверхности экваториального материка.
- Господи! - воскликнул Гарно. - Он не имеет права!
- Поль?
Он вздрогнул. Элизабет с удивлением и беспокойством смотрела на него.
- Ты не спала?
Снова он почувствовал, как по его спине пробежал холод. Он наклонился
к ней.
- Я проснулась, когда ты вошел, - сказала Элизабет. Она посмотрела на
экран. - Почему ты сердишься? Обычно объяснения Греше тебе нравятся.
Объяснения, подумал он. Конечно же, это всего лишь объяснения,
записанные на магнитофон уже много часов назад. Обычная деятельность
продолжается. Сотрудники отдела телевидения, естественно, еще не
предупреждены.
- Что тебе сказал Арнгейм?
Он встряхнул головой и перевел взгляд на маленькие настенные часы
возле Элизабет, показывавшие местное время. До "вечера" оставалось всего
полтора часа. Такова была отсрочка, милосердно дарованная ему Арнгеймом.
- Элизабет... Я должен тебе кое-что сказать.
- Да?
Он бессильно откинулся на постель и закрыл глаза.
Потом он заговорил.
- Ты чувствуешь себя одиноким? - спросила она, когда он кончил. Он
кивнул. - Напрасно... - Ее рука ерошила его волосы. - Нас на корабле две
тысячи, Поль. Две тысячи интеллигентных взрослых людей, которые
отправились в это путешествие, несмотря на все опасности, несмотря на его
продолжительность, даже без уверенности, что они когда-нибудь найдут
пригодную для обитания планету. Почему ты должен бояться нашей реакции?
Ты, Арнгейм и остальные руководители вовсе не составляете какую-то высшую,
более разумную касту, противостоящую блеющей массе человеческого груза...
Такое представление умерло с рождением первого фотолета.
- Но ведь речь идет о смертельном риске! Мы можем в любую секунду
исчезнуть. Ты думаешь, легко сообщить об этом людям, которые ждут конца
двадцатилетнего путешествия? Я не могу спокойно сказать им: "Между прочим,
фотонные двигатели вышли из повиновения, и вы все сидите на колоссальной
бомбе".
- Даже если ты изложишь все таким образом, они не разрыдаются, как
ты, кажется, предполагаешь. И не взбунтуются. Они будут голосовать. И
результат окажется именно таким, какого ты ждешь, Поль. Потому что они -
настоящие люди, потому что у них есть дети, и они хотят видеть, как их
дети будут играть на солнышке вместо того, чтобы ходить без конца из
оранжерей в визорий.
- Я знаю, и вот это-то меня и пугает. Мы все должны сделать выбор,
раз и навсегда. И если корабль взорвется... Сколько лет пройдет, прежде
чем человечество вновь доберется до этих мест? Имеет ли право колония
рискнуть всем из страха перед новыми годами полета и искусственного сна? Я
считал, - и ораторы говорили это перед отлетом, - что мы должны защищать
"достояние человечества".
Элизабет, не отвечая, наклонила голову.
Он открыл дверь и шагнул в коридор.
- Видишь ли, - промолвила наконец Элизабет, - у нас есть еще немало
шансов. Я хочу сказать: не обязательно же двигатели должны взорваться.
Когда Гарно вошел в радиорубку, он чувствовал себя спокойным, почти
равнодушным.
Там была только двое техников, и по их лицам он понял, что Арнгейм
совсем недавно все им объяснил.
- Дайте объявление о чрезвычайном сообщении, - распорядился он и сел.
Долгое время буры и лезвия, расположенные на конце выброса, работали
в мощной толще металла. Энергию, добываемую из этой среды, выброс часто
использовал для серий взрывов, могучих сотрясений, которые создавали
трещины во много километров длиной. По ним выброс продвигался быстрее,
поднимаясь к поверхности и не переставая сообщать Исходному Комплексу
результаты непрерывных анализов.
Пришло время, когда он оказался самым дальним из всех выбросов,
которые расходились от гигантского Комплекса, словно живые лучи
заключенного в темницу солнца.
Случилось так, что на пути оказалось меньше твердых слоев, больше
рыхлых карманов и подпочвенных вод. Выброс прошел металлоносную зону,
преодолел последний слой скальных пород и вдруг обнаружил новую,
удивительно податливую среду, в которую погрузился почти без всякого
усилия. Последующие анализы показали, что эта новая среда состоит из
бесчисленных обломков сложного строения и неясного происхождения,
смешанных с кристаллами. Все вместе составляло весьма мягкую среду, легко
уступившую воздействию различных кислот. И тогда он понял, что скоро
попадет в то Иное Окружение, которое Комплекс предчувствовал с самого
начала своего роста.
С глубины в несколько километров от дна океана, который покрывал
поверхность планеты, он послал Исходному Комплексу весть о давно
ожидавшейся победе.
Когда Гарно вошел в комнату Арнгейма, капитан сидел перед
иллюминатором.
- Все? - спросил Арнгейм.
- Все.
- Было трудно?
- Меньше, чем я опасался. Но я же их еще не видел. Я пока не знаю,
как они к этому отнеслись. А вот завтра...
Арнгейм словно очнулся. Он повернулся вместе с креслом и посмотрел на
Гарно.
- Неважно, что решат колонисты. Нужно было, чтобы они знали, вот и
все.
- Вы знаете, как называли кандидатов в звездные колонии? - сказал
Гарно.
- Оседлавшие свет. Я знаю, Поль. Взято из фильма, который не без
успеха шел, кажется, в девяностых годах.
- А они предвидели в этом фильме несчастные случаи? Кораблекрушения?
- Конечно, Поль. По-моему, в фильме их было много.
- Я буду вам нужен во время голосования?
- Да, несомненно. Настоящая работа начинается завтра.
- А Кустов? Когда он вплотную займется двигателями?
- Когда колония проголосует. Это вопрос нескольких часов. Если мы не
выйдем вовремя на посадочную траекторию...
Выброс вышел в океан в нескольких километрах от континентального
шельфа и немедленно сообщил эту новость Исходному Комплексу. В ответ он
получил приказ разделиться и протянуть экстратонкие разветвления
горизонтально во все стороны. Он повиновался и обнаружил новый феномен,
вызвавший в его психологических центрах неведомое прежде ощущение -
беспокойство.
До сих пор он все время продвигался вверх, черпая энергию из плотной
и богатой среды, которая была его средой с момента зарождения Комплекса.
Он обращал в энергию минералы и металлы, он переваривал препятствия. А
теперь он обнаружил, что новая среда чрезвычайно бедна ресурсами. Над
осадочными породами лежала только толща воды, в ней его новые ответвления
продвигались очень быстро. Одно из них вынырнуло на поверхность, и выброс
осознал, что положение еще хуже, чем он предполагал. Над океаном
начиналось смертоносное пространство, пустыня, в которой - как это ни
невероятно, - возможно, вообще не было энергии. Прежде чем поставить в
известность Комплекс, выброс занялся более детальными анализами, подняв
большинство своих ответвлений к поверхности воды. Он вынес один из них в
новую среду и обнаружил следующее:
а) Новая среда пронизана излучениями самых различных типов. Некоторые
были ему знакомы: они существовали в том, что он теперь осознавал как
богатую среду. Другие же, наоборот, были неизвестны, непонятны и
чрезвычайно интенсивны. Все, однако, могли усваиваться и служить
источниками энергии.
б) Плотность вещества быстро падала с удалением от богатой среды, в
то время как плотность излучения увеличивалась.
в) Один источник тепла и излучения отчетливо выделялся среди других.
Он занимал ограниченную часть пространства, которое находилось перед
выбросом, и, по-видимому, медленно и правильно перемещался.
Выброс, открывший атмосферу, космическое пространство и солнце,
передал всю эту информацию и свои заключения Исходному Комплексу.
Впервые за время своего существования Комплекс столкнулся с
действительно трудной проблемой. Одновременно он уловил опасность, и она
породила нечто вроде смутного отзвука того беспокойства, которое ощутил
выброс во многих километрах от него.
Комплекс не принял никакого немедленного решения. Он знал, что отныне
его будущее находится под угрозой. Его рост продолжался. Другие выбросы,
рождающиеся в его огромном прожорливом теле, в свою очередь поднимались к
Новой Среде. И придет день, когда он исчерпает энергию скалистых пород,
металлических руд и кристаллических жил. Придет день, когда его
собственное тело поднимется на пустынную поверхность, где нет никакой
пищи.
Комплекс знал теперь строение мира, и это строение обрекало его на
смерть. Если только... Он принял решение и послал ушедшему дальше всех
выбросу приказ: продолжать!
И одновременно он провел еще небывалую операцию: он выделил часть
энергии, столь необходимой ему самому, и передал ее передовому выбросу,
которому уже трудно было добывать ее.
Колония проголосовала.
Сидя возле шкафа, где были сложены сотни копий кинофильмов, Гарно
смотрел на сына. Бернар снова играл с "безумным пузырем". Шары крутились,
и когда мальчик нажимал на черную кнопку, раздавались резкие звуки -
результат их случайных столкновений.
В комнату улыбаясь вошла Элизабет.
- Арнгейм тебя вызывал, - сказала она. - Только что.
Он пожал плечами.
- По-моему, я сделал, что мог. Теперь очередь Кустова.
- Но ты все-таки должен пойти в командный отсек.
- Да, конечно.
Он опустился на колени, щелчком опрокинул "безумный пузырь" и
взъерошил волосы сына.
- Да ну тебя! - сердито сказал Бернар и в отместку швырнул пузырь в
дальний конец комнаты.
- Ты же знаешь, что он этого не терпит, - заметила Элизабет. - Он у
нас модник.
Гарно медленно встал и рассеянно одернул пиджак.
- Я забыл тебя спросить... Он вчера ходил в гипнорий?
Она посмотрела на него с улыбкой.
- Какое это теперь имеет значение, Поль? Собственно, я даже предпочла
бы, чтобы он спал в момент...
- Никакого особого момента не будет, - сказал Гарно. - Результат
голосования ясен, и люди Кустова уже занялись двигателями. Ты это знаешь.
Она не ответила, и он начал разбирать досье, которые принес из отдела
психологии несколько дней назад. Теперь они ему понадобятся.
Элизабет неподвижно стояла посреди комнаты. У ее ног со странно
серьезным лицом сидел мальчик. Гарно целую минуту молчал, не зная, что
сказать. Наконец, перед тем как уйти, он подобрал "безумный пузырь".
- Возьми, малыш! Разве он тебе больше не нравится?
Он положил игрушку на ковер рядом с сыном и быстро вышел.
Секция психологии располагалась около главного лазарета, неподалеку
от "южного полюса" корабля. Чтобы добраться до нее, надо было спуститься
по одному трапу, потом по другому и пройти по галерее, которую все
называли "кладбищенской аллеей". Гарно не любил этого места и обычно шел
тут быстро. Но на сей раз он остановился и повернулся к левой стенке. На
гладком металле тянулся ряд черных клавиш. Лишь через несколько секунд
Гарно заставил себя поднять руку и нажать одну из них. Когда за стенкой
загорелся свет, сердце его забилось сильнее. Свет был странно
потусторонним и желтоватым. Гарно заглянул в кладбище корабля.
Собственно, по-настоящему это место называлось "большим
зоогипнорием". Зал был огромен. Это был самый большой зал корабля, если не
считать тех оранжерей, в которых росли деревья. Сводчатый потолок
напоминал свод колоссального белого склепа. Но тут не было никаких трупов.
Только неподвижные тела. Тела спящих животных.
Взгляд Гарно переходил от застывшей лошади к замороженной корове, от
кучки покрытых снежными хлопьями собак к серой кошке, которая, казалось,
мурлыкала в уголке около контрольного прибора. По стеклянной бандерилье
живительная сыворотка тихо текла в шею могучего черного быка. В отдельной
клетке, словно сухие ветки, лежали змеи.
Животные этого космического ковчега с самого отлета были погружены в
искусственный сон - он делал незаметным для них течение времени, спасал их
от страха и облегчал проблему их размещения.
Скот, предназначенный для гипотетических пастбищ, собаки, которых
ждала необычная дичь, кошки, которым, может быть, придется плавать в воде,
козы, чья судьба, возможно, - стать, как и в давнем прошлом, вьючными
животными.
Свет потихоньку тускнел. Он погас окончательно как раз в то
мгновение, когда Гарно вышел из гипнория.
Он подошел к психологической секции. "Собственно говоря, - подумал
он, - сейчас только все и начинается. Они предпочли риск, предпочли
закончить путешествие, чего бы это ни стоило. Почти все. Но только почти.
Мне придется иметь дело с другими, с теми, кто боится".
Дверь скользнула вбок. Он хотел было войти в свой крошечный кабинет,
как вдруг стальные стойки бешено завибрировали. Гарно потерял равновесие,
попытался ухватиться за дверь, промахнулся на какие-то миллиметры и упал.
И когда в его голове вспыхнула боль, он услышал далекий рокот.
Энергия протекала через многие километры выброса, чтобы питать новые
ветки, которые поднимались в атмосферу, изучали поверхность океана и
пробирались на пустынные материки, передавая Исходному Комплексу
неисчислимые сведения. И эти сведения все больше укрепляли в нем ощущение,
что надо торопиться.
Остающееся ему время, судя по объему планеты, было примерно равно
тому сроку, который он уже прожил. Для Комплекса, который всегда
воспринимал свое будущее как вечность, это было равносильно смертному
приговору. Совершенно необходимо было найти новые источники энергии, новые
области плотного вещества.
Разветвления микроскопических клеток быстро распространились по всей
поверхности планеты, заткали дно безжизненного океана, глубокие долины и
острые пики гор.
Передовой выброс поднимался вверх, в атмосферу, неуверенно протягивая
тонкие нити во все более и более бедную среду, пока не достиг полной
пустоты, где лишь изредка встречались отдельные молекулы.
Необходимо было проникнуть дальше, туда, где терялись последние следы
атмосферы. Так же, как раньше он предчувствовал существование поверхности
планеты. Комплекс угадывал теперь где-то далеко впереди плотные тела,
богатые источники, излучающие энергию, ничтожные количества которой
улавливали его выброшенные вперед нити.
Вместе со светом вернулась боль. Гарно обнаружил, что он лежит на
кушетке в своем кабинете, приподнялся и ощутил сильное головокружение.
- Лежите спокойно, - услышал он голос доктора Мартинеса. - Ваши
услуги сейчас никому не требуются.
- Что взорвалось?
- Один из генераторов. Это еще далеко не катастрофа, но со многими
случилось то же, что и с вами... Лазарет переполнен.
Гарно потрогал голову и ощутил под пальцами небольшую повязку. Чтобы
сесть, ему пришлось ухватиться за кушетку.
- По-моему, я вам сказал, что у вас сейчас нет пациентов, - повторил
Мартинес, хмурясь. - Большинство из них набило себе шишки и переселилось в
лазарет. Это, несомненно, успокоит их нервы.
- Вы сообщили моей жене?
Мартинес кивнул.
- Вы легко отделались и, пожалуй, можете вернуться к себе.
- Мне надо увидеть Арнгейма, - сказал Гарно.
В зале управления вместе с Арнгеймом были Вебер и Сиретти. Все трое
склонились над экраном сканирующего устройства, и Сиретти что-то
вполголоса объяснял, размахивая руками.
Только через несколько секунд Гарно заметил Шнейдера. Политический
представитель сидел перед двойным обзорным экраном. Подойдя, Гарно увидел
на экране шар цвета охры, испещренный черными пятнами и окруженный
желтоватой атмосферой. Фотолет проходил менее чем в двух миллионах
километров от восьмой планеты Винчи - внешней планеты системы.
- Неприятное зрелище, - сказал Шнейдер. - И неприятное место,
господин Гарно.
- И все-таки нам придется когда-нибудь ею заняться, - ответил тот. -
Как и всеми остальными планетами системы.
- Эта работа достанется на долю наших потомков, - сказал Шнейдер. -
Если мы выживем.
- О чем вы говорите? Колония проголосовала и сделала выбор. Мы
остановим двигатели, и путешествие закончится.
В проницательных глазах политического представителя мелькнули
иронические огоньки.
- А вы уверены, что будет именно так? Я хочу сказать - вам не
страшно?
Гарно пожал плечами.
- Да, я боюсь, как и все, - сказал он. - Но я тоже голосовал за
остановку двигателей, чего бы это ни стоило.
- А я нет, - мягко сказал Шнейдер. - Видите ли, такая экспедиция
воплощает баснословные расходы, очень много времени и очень много
надежд... И я слишком боюсь смерти, чтобы помогать ей каким бы то ни было
образом. Но, может быть, я просто вошел во вкус этого долгого ожидания и в
конце концов полюбил его ради него самого, уже не желая, чтобы оно
кончилось. И в любом случае события, кажется, подтверждают мою правоту.
- У нас нет никаких шансов, Поль, - сказал капитан. - Кустов делает
все возможное, но он опасается, что не пройдет и часа, как взорвется
второй генератор. Это значит, у нас начнутся трудности с очисткой воздуха.
Необходимо будет расположить в разных местах корабля спасательные группы и
принять меры, чтобы собрать всех колонистов вместе. Мы сможем тогда
отключить некоторые отсеки и сэкономить таким образом воздух и
электроэнергию. Вы займетесь этим, Поль?
- Какие у меня полномочия?
- Если понадобится, заставьте их пойти в гипнорий. Мы можем создать
полицию, но все должно быть спокойно.
Гарно почудилось, будто у него в желудке лежит что-то твердое и
холодное.
- Что говорит Кустов?
- Я его не расспрашивал. Он с самого начала сидит на дне своего ада и
делает чудовищную работу.
- Каковы будут наши шансы, если взорвется второй генератор? - спросил
Гарно. Но подумал, что уже знает ответ. И во взгляде Арнгейма прочел
подтверждение.
Он ушел из зала управления и по трапам и коридорам вернулся в свою
квартирку.
Элизабет сидела в спальне на краю кровати и плакала.
- Лучше бы ты перестала, - сказал он. - Бернар испугается...
Она покачала головой и указала на дверь гипнория.
- А ты? - спросил он, не оборачиваясь. - Может быть, ты хочешь
тоже?..
- Я ведь достаточно взрослая, чтобы бодрствовать с тобой. Просто я
немножко поплакала... Но я уверена, что все будет хорошо. Все будет
хорошо, Поль, правда?
Растущий Комплекс познал тревогу. И эта тревога ускоряла рост и
умножала число выбросов, которые уходили в космическое пространство. Целый
лес нитей тянулся к далекому голубому солнцу, которого они могли
достигнуть лишь очень не скоро. Плотные сети нитей покидали родную
планету, богатую среду, и протягивались к соседним планетам. Другие нити,
еще редкие и немногочисленные, выбрасывались к далеким звездам.
Один из этих выбросов и обнаружил новый источник энергии,
относительно близкий, перемещающийся в пустом пространстве. Источник этот
был не очень богат, однако близость делала его использование не только
желательным, но и обязательным. Поэтому Комплекс передал выбросу
дополнительную энергию и приказал ему быстро выдвинуться в направлении
движущегося источника.
- Как только я узнал, - говорил Гарно в темной и тихой спальне, - я
испугался за себя. Я боялся, потому что мне впервые надо было
по-настоящему выполнять свои профессиональные обязанности. Мысль, что
придется вселять уверенность в тех, кто боится так же, как я сам, была для
меня невыносима...
- Но ведь ты же не трус, - сказала Элизабет. - Подобный страх мог
испытать кто угодно. Такие опасности возникают нечасто, и нельзя требовать
от людей сверхчеловеческих качеств.
Они помолчали. Оба вслушивались в искусственную ночь корабля, словно
могли уловить в этом огромном стальном шаре шум фотонных двигателей, а
может быть, и лязг инструментов, которыми техники ломают, пробиваются...
приближаются к взрыву.
Наконец Гарно встал, и Элизабет последовала за ним, потому что знала,
куда он идет. Они приоткрыли дверь гипнория и долго смотрели с порога на
сына, спящего в слабом ледяном сиянии.
Он покоился в коконе из хрома и стекла. Его обвивали трубки,
переливающиеся колдовскими красками.
- Ему что-то снится, я уверена, - сказала Элизабет.
Гарно шагнул назад.
- Не думаю, чтобы я сейчас мог уснуть.
- Ты хочешь пойти туда?
Оба знали, о чем она говорит.
- Тебе необходима какая-нибудь роль, - сказала она, закрывая дверь
гипнория. - Мученичество в роли социопсихолога у тебя не получилось, и
тебе обязательно надо найти другую. В этом все дело, правда?
Он устало улыбнулся.
- Я боюсь стать таким же бесполезным, как Шнейдер. - Он одевался -
неторопливыми точными движениями. - Понадобятся столетия, чтобы люди
поняли, какие таланты требуются для звезд.
И он вышел. Через голубоватые галереи и поблескивающие колодцы трапов
снова добрался до низа корабля, до его "южного полюса", где фотонные
двигатели упрямо продолжали выбрасывать ливень света.
Он сообщил о своем приходе по малому контрольному телевизору, миновал
узкий тамбур и оказался в круглом помещении, где на стенах висели защитные
костюмы.
- Приветствую вас в нашем пекле, - произнес голос Кустова. - Натяните
на себя одно из этих чучел и присоединяйтесь к нам. Вы считаете, что нужно
подправить нашу хрупкую психику?
- Вы в этом не нуждаетесь. Кустов, - сказал он, снимая со стены белый
костюм. - Просто я хочу быть в первых рядах партера.
Гарно шагнул в мир хрома и пламени, где люди, несмотря на сияющие
костюмы, казались совсем неуместными. Хром сверкал на машинах, а огонь - в
треугольных смотровых окнах, сквозь которые было видно самое сердце
двигателей. Гарно взглянул на ослепительные кабели, связывающие батареи с
главным генератором. Он слышал под ногами рев извергаемой энергии и не мог
прямо посмотреть на чудовищное пламя потоков света.
Он узнал высокую фигуру Кустова и помахал рукой. На лице инженера за
прозрачной маской блуждала напряженная улыбка. Кустов взял Гарно за руку и
потянул его влево, к мостику, который, казалось, вел внутрь двигателей.
Они поднялись по ступенькам и очутились перед трехметровым квадратным
экраном. Поверхность стекла была темно-серой.
- Взгляните, - сказал Кустов.
Он нажал на клавишу в правом нижнем углу, и Гарно на секунду
зажмурился. Справа и слева от пылающей кильватерной струи корабля тянулось
черное и темно-фиолетовое пространство пустоты. В миллиардах километров
позади светлая полоса терялась в изумрудном тумане среди бесчисленных
звезд.
- Оседлавшие свет, - сказал Кустов. - Это мы.
В его голосе слышалась ирония и грусть. И Гарно внезапно осознал, что
положение действительно очень серьезно. Еще более серьезно, чем думали
Арнгейм и навигаторы.
- Вы не справитесь?
- Как повезет. Заметьте, компьютер папочки Арнгейма даже рассчитал
наши шансы. Но я опасаюсь, что мы ничего не сможем. Гарно. - Он поднял
левую руку и посмотрел на хронометр, который оставшаяся на Земле жена
подарила ему двадцать лет назад. - Примерно через два часа, если мы не
найдем гениального решения, произойдет гигантский взрыв.
- Но Арнгейм говорил только о втором генераторе. Он поручил мне
разработать план эвакуации, чтобы...
- Боюсь, я не полностью его информировал, - спокойно сказал Кустов. -
Видите ли, я не думаю, что всю колонию следует известить о близком конце.
Вы знаете взгляды Арнгейма...
- А вы? Знаете ли вы мои взгляды?
- Увы, очень приблизительно. - Во взгляде Кустова появилось глубокое
утомление. - Но я ничем не рискую, даже если ошибусь.
- То есть?
- Мне очень жаль, Гарно, но вы останетесь с нами.
Он спустился в аппаратный зал. Гарно побежал за ним и схватил его за
плечо.
- Черт возьми. Кустов, вы что, с ума сошли? Вы могли бы просто ничего
мне не говорить.
- У вас есть глаза и эта ваша интуиция. Десять минут здесь и три
слова с персоналом, и вы все поняли бы.
- А Арнгейм? А другие?
- Они сюда не попали бы, даже если бы захотели. Да и в любом
случае... - Он указал на хронометр. - У нас остается очень мало времени.
Гарно умолк, хотя в голове у него пронеслась добрая сотня фраз. Он
одновременно и бесился, и восхищался Кустовым.
Элизабет... Сын... Даже если бы Кустов не задержал его здесь, у него
все равно не хватило бы мужества, чтобы вернуться и лгать им...
Выброс прошел через омываемую потоками энергии пустыню, в которой
перекрещивались разнообразные силы тяготения. Теперь он приближался к
цели, указанной Исходным Комплексом. По его приказу выброс разветвился и
немного изменил свою структуру, чтобы сразу передать ему поглощенную
энергию.
Источник ее был теперь в нескольких мгновениях роста. Выброс сравнил
свою скорость со скоростью источника и передал Комплексу удивительный
результат. По-видимому, источник был самым быстродвижущимся объектом в
этой части пространства.
"Скорее!" - скомандовал Комплекс.
Разветвления бесчисленными нитями пронизали пространство. Выброс
дотянулся до источника, передал информацию об этом и стал ждать ответного
приказа. Приказ пришел почти сразу: "Анализ, врастание".
Выброс продвинулся к могучему источнику чистой энергии, сводя все
разветвления в одну точку.
"Поглощение!" - приказал Комплекс.
- Чуть больше полутора часов, - сказал Кустов.
Четыре человека продолжали возиться у панелей управления. Трое других
находились дальше, внутри нервной системы двигателей, и пытались
приостановить реакцию, начавшуюся несколько часов назад.
- Там происходит черт знает что, - сказал Кустов. - А мы не можем
передать никаких сведений для будущих экспедиций. Это дефект конструкции,
Гарно. Катастрофа назревала постепенно, но ее можно было предупредить. И
то же самое может произойти десятки раз, прежде чем...
Он вдруг замолчал. Один из техников бежал к ним, размахивая руками.
В ту же секунду Гарно увидел, что многие сигнальные лампочки погасли.
Он решил, что это взрыв, и его мышцы напряглись. Он ни о чем не мог думать
и секунду чувствовал себя словно на грани сна и смерти. Потом все опять
стало обычным. Под ногами по-прежнему чувствовалось биение могучих
двигателей, но... было ли оно таким же, как раньше?
Кустов уже стоял перед контрольной панелью. Он по очереди нагнулся к
нескольким сигнальным лампам, хлопнул по плечу техника, который его
позвал, и вернулся бегом.
- Черт возьми, лекарь! Энергию как языком слизнуло!
Гарно сдвинул брови.
- Так значит, им удалось? Двигатели...
Буря мыслей и чувств смела последние следы страха. Кустов встряхнул
его, словно хотел поднять в воздух.
- Да нет! Энергия исчезает, вот и все! Эти проклятые двигатели
останавливаются, но мы тут ни при чем! Совершенно!
Он потянул психолога к циферблатам и показал на бегущие по ним цифры,
на стрелки, медленно ползущие к зеленому сектору.
- Смотрите! Тут, тут и вот тут... Все падает! Вы что-нибудь
понимаете? Совершенно сумасшедшая история!
- Почему? - Гарно встряхнул головой. - Разве вы ничего для этого не
сделали? Да и, в конце концов, реакция могла прерваться сама.
- Ну нет! Все идет так, словно пространство высасывает нашу энергию.
Всю сразу. Вы понимаете? Всю сразу!!
С внезапной тревогой они снова посмотрели на циферблаты. Техники
столпились вокруг них - безмолвные, с блестящими каплями пота на лицах.
Потом Гарно нахмурился.
- Прислушайтесь! Что-то не так...
Только через несколько секунд они поняли, что урчание двигателей
смолкло.
Массированное поглощение энергии чуть было не привело к распаду
сложной структуры выброса, но быстрая перестройка его спасла. Ему удалось
усвоить необходимое количество энергии и даже некоторый излишек, посланный
Исходному Комплексу.
Исходный Комплекс познал чувство удовлетворения, и ему вдруг
почудилось, что он, конечно же, сможет расти и расти, пока не достигнет
других питающих планет. Пустое пространство - всего лишь трудный участок
пути к иным питательным средам.
Выброс продолжил анализы и обнаружил, что Движущийся Источник
составлен из тесно связанных и очень чистых металлов. Однако объем
Движущегося Источника был очень невелик, и его поглощение принесло бы
гораздо меньше пользы, чем изучение.
Выдвинув экстра-тонкое ответвление, выброс ввел его внутрь корабля.
Ответвление прошло по трубам между стальными стенками, проникло в
вентиляционный канал, добралось до гидропонических ванн и мимоходом
исследовало растения.
Его кончик оказался в трубке, по которой текла жидкость чрезвычайно
сложного молекулярного состава, и двинулся вдоль нее. Этим путем он проник
в тело ребенка, спящего в гипнории.
До сих пор Комплекс ни разу не встречал структуры, сопоставимой с его
собственной. Он всегда считал себя Первичной и Единственной Жизнью.
Через посредство своего выброса он впервые обнаружил совокупность
органов с различными функциями, обнаружил другое живое существо.
Первое соприкосновение с мозговой системой этого существа пробудило в
нем новую эмоцию. Это было восхищение, страх... или любопытство?
- Все сигналы прекратились, - сказал Кустов. - Светобатареи мертвы.
Все выглядит так, словно у нас никогда и не было фотонных двигателей.
Теперь мы можем подготовить торможение с помощью вспомогательных
двигателей.
- И у нас нет никакого объяснения, - задумчиво сказал Арнгейм. Он, не
отрываясь, смотрел на экран, на котором поблескивала серебряная капелька -
далекая луна Винчи-7. Самой планеты, газового гиганта типа Юпитера, на
экране не было видно.
- Некий Ванберг много лег назад говорил о полях поглощения, - сказал
Кустов и пожал плечами. - Тогда я не обратил на это никакого внимания. Но
теперь...
- С инструментами ничего не произошло, - сказал Арнгейм. - Они просто
зарегистрировали остановку двигателей. Если бы такое поле существовало, мы
должны были бы обнаружить хоть какие-то его следы, ведь так?
- Я уже сказал, что у меня нет никакого объяснения. Теория Ванберга -
единственное, на что можно было бы опереться. Батареи мертвы. Как это
объяснить? Все это сбивает меня с толку, Арнгейм.
- И все это нас спасло. - Капитан встряхнул головой. Потом на его
тонких губах появилась улыбка, и он посмотрел на Гарно. - Вот теперь у вас
все-таки появилась работка, Поль. - Гарно поднял брови, и он объяснил: -
Верующие среди колонистов! Вы представляете, что они могут вообразить?
- Я их заранее извиняю, - негромко сказал Гарно. - Я так же сбит с
толку, как и Кустов, как и вы. - Он добавил, глядя на Кустова: -
Действительно, сколького мы еще не знаем.
Он вошел в свою квартирку, томимый чем-то вроде тревожного
предчувствия. Элизабет смотрела на экран. Арнгейм объяснял колонии, что
угроза миновала и что путешествие близится к концу.
Когда жена посмотрела на него, он понял, о чем она хочет его
спросить, и улыбнулся.
- Чудо далеких небес, - сказал он. - Вот и еще одно название фильма.
Вроде "Оседлавших свет". - Он погладил ее по подбородку. - Сказка для
внуков цирцейских поселенцев.
- Кустову удалось?..
- В том-то и дело, что нет. Никто ничего не понимает И я тоже все
думаю, как и они, хотя это не мое дело Вот послушай...
Он попытался описать ей, что произошло, прекрасно понимая, что
главное от них ускользнуло, что они могут только строить гипотезы.
- Ну, теперь ты и в самом деле можешь сыграть свою великую роль, -
сказала она с насмешливой улыбкой.
- Ты говоришь совсем как Арнгейм.
- Может быть, но когда все станет известно, очень многие решат, что
это чудо.
- Арнгейм не собирается сообщать...
- Ну и что? Ты, кажется, забыл, что мы живем в яйце, населенном
болтливыми насекомыми.
- Может быть, успокоившись, они станут менее любопытными.
- Вовсе нет. Послушай. Как истинная женщина я ищу какую-нибудь
слабинку в вашем сказочном происшествии. Ведь всего несколько часов назад
двигатели отказывались останавливаться. И вы ничего не могли поделать. Так
почему вас так беспокоит, что все переменилось?
- Потому что этому нет никакого разумного объяснения!!
- Ну, не будем ссориться из-за того, что мы спаслись, - сказала она
мягко.
В сонных грезах ребенка возник вопрос. Его можно было сформулировать
как "что?" или "кто?". Но он охватывал огромный комплекс понятий, которые
были труднодоступны для сонного сознания.
Наконец пришел неуверенный ответ. Что-то вроде "малыш", а потом -
"Бернар". И какие-то представления, в которых главную роль играли чувства,
воспоминания о чувствах: "Голод... сон... боль... игра..."
Последнее понятие Исходный Комплекс не сумел расшифровать.
Собственно, почти все принятые им понятия требовали и дополнительных
исследований. Но Комплекс прекрасно понимал всю важность сделанного
открытия. Он встретил клеточный конгломерат, более или менее сходный с ним
самим, хотя и гораздо меньший по объему.
Но возможности этого мозга были, наоборот, обширны и разнообразны.
Поэтому следовало действовать с величайшей осторожностью. Пока сам выброс
обосновался в мозгу спящего ребенка, разветвления изучали его
непосредственное окружение. Исходный Комплекс скоро получил подтверждение
своих предварительных предположений: Движущийся Источник действительно
перемещался в пустом пространстве по определенной траектории. В ближайшем
будущем он достигнет других питательных планет. Собственно, Движущийся
Источник, где находилось клеточное существо, направлялся прямо к одной из
тех планет, о существовании которых Комплекс догадывался. Таким образом,
Комплекс должен был просто ждать конца этого путешествия. Поскольку выброс
обосновался внутри Движущегося Источника, Комплекс мог позволить себе
сэкономить некоторое количество энергии и уделить несколько больше
внимания ответам Нового Существа.
Комплекс снова послал вопрос: "Что?" Но на этот раз он сопроводил его
образами, которые были понятны ему самому: "Черное - твердое - металл -
голод - скала... ночь - день - голод". Время, протекшее между заданным
вопросом и ответами существа, показалось ему очень долгим. Однако он
понял, что сознание его собеседника обладает различными уровнями, которые,
по-видимому, лишь с трудом сообщаются между собой. Как оказалось, один из
них, в самой глубине, был особенно важен, особенно богат образами -
воспоминаниями и понятиями. Другой передавал чрезвычайно интенсивные
эмоции-воспоминания, которые Комплексу приходилось ослаблять, прежде чем
начать исследование.
"Что?" - повторил он.
У него еще не сложилось общее представление о Существе. Он
предчувствовал наличие множества ответвлений, в которые ему не удалось
проникнуть. Были, кроме того, цвета и ощущения, в которых ему не удавалось
разобраться. Но из всех полученных сведений как будто следовало, что Новое
Существо растет очень медленно с такой медлительностью, какую Комплекс
едва мог вообразить. Оно обитало в Движущемся Источнике, и Источник
отделял его от пустынной среды, которая означала для Существа "конец
жизни". Комплекс долго трудился над этой последней идеей. В конце концов
ему удалось ассоциировать ее с его собственным понятием "конец энергии".
Если Новое Существо покинет Движущийся Источник, оно не сможет больше ни
расти, ни думать. Его функции поглощения и мышления прекратятся. То же
случилось бы и с Комплексом, если бы он не нашел питательных планет,
сложенных из плотных скальных пород и металлов. Но теперь ему
представлялось, что конец его существования наступит лишь где-то в
отдаленном будущем, сопоставимом с вечностью. А потому он отнес идею
"конец жизни-роста" к тому разряду абстрактных проблем, о которых
размышлял иногда, раз или два в столетие.
Он возобновил медленный разговор с Новым Существом. Но теперь
Комплекс знал, что это Существо для него - не препятствие. Оно,
собственно, представляет собой конгломерат, столь же поддающийся
поглощению, как и скалы. Он сможет подавить это Существо и питаться им,
когда сочтет нужным.
- Расстояние девять миллионов километров, - сказал Вебер,
выпрямляясь. - Собственно говоря, мы почти прибыли.
- Осталось несколько часов, - сказал Арнгейм. - Поэтому я вас и
созвал.
И действительно, зал управления был полон. Гарно слушал капитана
довольно рассеянно. Невольно он всматривался в мириады звезд, плывущих за
куполом. Невольно он искал среди них "нечто", которое было способно
поглотить энергию световых батарей. "Нечто", спасшее корабль, уже,
казалось, целую вечность несущийся среди неисчислимых звезд.
Он обрадовался, когда Арнгейм объявил о начале процесса посадки, и
умолк. Теперь все пойдет логичным и заранее предвиденным порядком. Для
этого они и прожили тут двадцать лет. Вся операция репетировалась уже
столько раз, что Гарно воспринимал ее, как старый фильм... "Оседлавшие
свет".
- Вот открытие, которое вас заинтересует.
Он, вздрогнув, обнаружил, что перед ним стоит Кустов. Главный инженер
двигателей держал в правой руке смятый листок. Он протянул его Гарно, но
психолог увидел только какие-то цифры и указание времени.
- Ну и что?
- Я вам сейчас переведу. Примерно полчаса назад меня позвал один из
моих техников. Он обнаружил обрыв провода во вторичной цепи...
- В световых батареях?
- Нет. В системе управления главным посадочным шасси. Но важно не
это, а характер повреждения. - Он протянул руку и взял у Гарно листок. - Я
разобрался в его утверждениях и провел небольшое исследование. И обнаружил
кое-что любопытное. Провод был перерезан у самой обшивки, а рядом я нашел
что-то вроде... вроде студня.
- Вы взяли образец?
- Я позвонил в химическую лабораторию и попросил прислать Рицци со
всем необходимым. Но когда я вернулся к обрыву, там больше ничего не было.
- Обрыв не восстановился?
- Нет. Но больше не было никаких следов этого студня.
Они медленно шли к выходу из зала управления. Позади них, собравшись
вокруг Арнгейма, шумно спорили техники.
- Что-то уж очень много тайн, - сказал Гарно. - У вас есть
какая-нибудь гипотеза?
- И даже много. Но я боюсь, как бы меня не увлекло мое воображение.
Все-таки славянская кровь.
Элизабет вошла в комнату с ворохом цветов. Гарно не сразу понял, что
это маргаритки.
- Господи! - выдохнул он. - Ты получила права на цирцейские шахты,
раз можешь себе это позволить?
Она засмеялась и начала лепить из пластика вазу. Ее ловкие пальцы
бегали по прозрачному материалу, и ваза уже появлялась, простая и
красивая. Окончив работу, она опустила вазу в фиксирующую жидкость.
- Просто я встретила Люсиль, жену ботаника Принже.
Он кивнул, думая о следах студня, который где-то в корабле перерезал
кабель.
- Теперь, - сказала Элизабет, поправляя цветы в вазе, - может выйти
малыш.
Только тут он заметил, что дверь гипнория открыта. Свет внутри был
ярким и голубым. Он шагнул к двери.
Реанимация завершалась. Лицо ребенка уже не было таким бледным. Губы
стали ярко-красными и раздвинулись в сонной улыбке, открывая зубы.
Гарно подошел к ребенку, наклонился и коснулся пальцами гладкого лба,
отодвигая прядь волос.
- Все будет хорошо, - сказал он. - Теперь все будет хорошо.
Но в глубине души он в это еще не верил.
Тысячи тончайших волокон пронизали тело Нового Существа, и выброс
знал теперь всю схему функционирования его органов. Он понял также почти
все его психические возможности и заключил сообщение, посланное Исходному
Комплексу, соображением о бесполезности дальнейших исследований. Согласно
его анализам, Новое Существо было вполне отъединено от Движущегося
Источника. А полезным мог быть только источник. Без особой затраты энергии
он донесет выброс до новой питательной планеты.
Исходный Комплекс взвесил все в последний раз. Действительно, это
медлительное, почти неподвижное живое существо, чьи физические аспекты во
многом сбивали его с толку, могло послужить лишь источником весьма
маловажной информации. Комплекс предпочел бы сохранить все свои
способности для питательной планеты, в которой направлялся Движущийся
Источник, для веков поглощения и выработки новых бесчисленных выбросов,
уходящих в пространство.
"Уход!" - скомандовал он выбросу, внедрившемуся в Новое Существо.
Выброс повиновался. Слишком быстро.
У Исходного Комплекса был один недостаток - отсутствие любопытства. И
этот недостаток исказил его выводы.
Все анализы, все вопросы не помогли ему понять, что существует особое
состояние - сон. И он не мог знать, что Новое Существо выходит теперь из
этого состояния и переходит в фазу полной жизни.
Выброс покидал тело, и как ни был он тонок, это движение породило
множество нервных сигналов.
Гипноз кончился, кончилось и действие анестезаторов, и открывший
глаза малыш ощутил короткую, но жгучую боль. Он вскрикнул: "Ай!", потому
что был всего только маленьким ребенком, и протянул руки к склонившемуся
над ним отцу. И потому что он был всего только маленьким ребенком, в его
голове вспыхнули обида и ненависть к тому, что причинило ему боль.
Сильнейшая обида и сильнейшая ненависть.
Никогда еще выброс не получал такого мощного психического шока.
Выброс тут же распался, но шок успел промчаться по нитям и достигнуть
Исходного Комплекса.
Обида ребенка подействовала на психические центры Комплекса, как
настоящая бомба. Она выплеснула огонь, который стер запоздавшую мысленную
защиту и разлился по всем жизненным разветвлениям.
Исходный Комплекс умер, не успев даже узнать, что такое удивление.
На поверхности восьмой планеты Винчи и далеко в пространстве начали
распадаться выбросы.
Бернар совсем проснулся. Секунду Гарно стоял неподвижно. Он держал
сына за руку, недоумевая, что вызвало этот крик боли.
- Что с тобой?
Подошла встревоженная Элизабет. Он пожал плечами и выпустил руку
мальчика.
- Дурной сон, - сказал он. - Просто дурной сон.
И в это мгновение он ощутил глухую вибрацию заработавших атомных
двигателей, которые начали тормозить гигантский корабль, переводя его на
посадочную траекторию. Элизабет схватила сына за руку и с притворной
строгостью сказала:
- Ну, вставай, цирцеец! Не теряй ни минуты! Пора начинать приносить
пользу!
Гарно улыбнулся, но думал он совсем о другом.
Деймон НАЙТ
ВОССЛАВИТ ЛИ ПРАХ ТЕБЯ?
пер. В.Гопман
И настал День Гнева. Содрогнулось небо от звуков труб. Вздыбились,
стеная, выжженные скалы и грохочущей лавиной рухнули. Раскололся свод
небесный, и в ослепительном блеске явился белый престол. Исходили от него
громы и молнии, и подле стояло семь величественных фигур, облеченных в
чистую и светлую льняную одежду, опоясанных по персям золотыми поясами. И
каждый держал в руках дымящуюся чашу...
Из сияния, окружавшего престол, раздался громкий голос:
- Идите и вылейте семь чаш гнева божьего на землю.
Полетел первый ангел и вылил чашу свою во тьму, стелющуюся над
пустынной землей. Но молчание было ответом.
Тогда устремился вниз второй ангел, и летал он над землею, не выливая
содержимого чаши. Наконец вернулся ангел к престолу, воскликнув:
- Господи, я должен был вылить чашу мою в море. Но где оно?
И опять было молчание. Взору предстала унылая картина: куда ни глянь
- лишь безжизненная пустыня, а на месте океанов зияющие полости, такие же
сухие и пустынные, как и все вокруг.
Третий ангел воззвал:
- Господи, моя чаша для источников вод...
И четвертый:
- Господи, позволь мне вылить мою.
И вылил он чашу свою на солнце, и жег землю зной великий. Вернулся
ангел, но ничто не нарушало тишины. Ни одна птица не пролетала под сводом
небес, ни одно живое существо не проползало по лику земли, и не было на ее
поверхности ни дерева, ни травинки.
Тогда молвил голос:
- Ладно, оставьте... Этот день предначертанный. Сойдем же на землю.
И снова, как некогда в старину, сошел господь бог на землю. Был он
подобен движущемуся столбу дыма, а за ним, переговариваясь, следовали семь
ангелов, облеченных в белое. Они были одни под свинцово-желтым небом.
- Мертвые избегли гнева моего, - произнес господь бог Иегова. - Но
суда моего им не избежать.
Выжженная пустыня была некогда садом Эдемским, где первые люди
вкусили от древа познания добра и зла. Восточнее располагался проход,
через который были изгнаны они из сада, немного дальше виднелась
остроконечная вершина Арарата, куда причалил ковчег после очищающего
потопа...
И вскричал господь:
- Да откроется книга жизни, и восстанут мертвые из могил своих и из
глубин моря!
Эхом разнеслись слова его под мрачным небом, снова вздыбились сухие
скалы и рухнули; но мертвые не восстали. Лишь клубилась пыль, как будто и
следа не осталось от бесчисленного множества людей, живших и умерших на
земле...
Первый ангел держал в руках огромную раскрытую книгу. Когда тишина
стала невыносимой, он закрыл книгу, и ужас обуял его; и исчезла книга из
рук его. Зашептались ангелы, и сказал один:
- Господи, ужасно это молчание, когда слух наш должен был наполниться
стенаниями.
На что бог отвечал:
- Этот день предначертанный. Но один день на небесах может равняться
тысяче лет на земле. Скажи мне, Гавриил, сколько дней прошло с Судного дня
по летосчислению людей?
Первый ангел раскрыл книгу, снова появившуюся у него в руках, и
сказал:
- Один день минул, господи.
Ропот прошел среди ангелов.
- Один день, - отвернувшись, задумчиво повторил господь. - Один
миг... а мертвые не восстали.
Пятый ангел облизнул пересохшие губы и прошептал:
- Господи, но разве ты не бог? Разве может что-то быть сокрыто от
твоего взора?
- Молчите! - взорвался Иегова, и небо озарилось вспышками молний. -
Придет время, и камни заговорят. Я заставляю их рассказать все. А сейчас
идем дальше.
...Они шли по выжженным горам и высохшим впадинам морей.
И снова спросил господь:
- Михаил, я послал тебя наблюдать за людьми. Чем были заняты их
последние дни?
Они остановились неподалеку от треснувшего конуса Везувия.
- Господи, когда я видел людей в последний раз, - ответствовал второй
ангел, - они вели подготовку к большой войне.
- Нечестивость их переполнила чашу моего терпения, - произнес Иегова.
- А что за страны собирались воевать меж собой?
- Разные, господи. Одна из них - Англия, другие...
- Тогда для начала - в Англию.
Сухая аллея, бывшая некогда Ла-Маншем, вела к острову - безлюдному
плато из крошащегося камня.
В гневе приказал бог:
- Пусть камни заговорят.
Рассыпались серые скалы в пыль, открыв потаенные пещеры и тоннели,
подобные переходам муравейника. В пыли здесь и там поблескивали капли
расплавленного металла.
Вопль ужаса исторгли из груди своей ангелы, господь же вскричал
сильнее прежнего:
- Я сказал: пусть камни говорят!
Тогда обнажилась пещера, находившаяся глубже других. В молчании стали
господь бог с ангелами у краев ее и, нагнувшись, попытались рассмотреть
блестевшие внизу гигантские буквы. Их кто-то высек в стенах пещеры еще до
того, как находившиеся в ней машины расплавились и металл залил углубление
в камне. Сейчас они ослепительно сверкали серебром во тьме.
И прочел господь бог слова:
"МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ. ГДЕ ЖЕ БЫЛ ТЫ?"
Майкл РЕЗНИК
КИРИНЬЯГА
Пер. Андрей Новиков
В начале всех начал Нгаи пребывал в одиночестве на вершине горы под
названием Кириньяга. Когда настало время, он сотворил трех сыновей,
ставших отцами масаев, камба и кикуйю; каждому из них он предложил копье,
лук и палку-копалку. Масаи выбрали копье, и им было велено пасти стада в
бескрайней саванне. Камба выбрали лук, и теперь охотятся в густых лесах.
Но Гикуйю, первый из кикуйю, знал, что Нгаи любит землю и смену времен
года, и потому выбрал копалку. В награду за это Нгаи не только научил его
секретам земледелия, но и подарил ему Кириньягу с ее святой смоковницей и
богатыми землями.
Сыновья и дочери Гикуйю оставались на Кириньяге до тех пор, пока не
пришли белые люди и не отняли у них землю, а когда белых людей изгнали,
они не вернулись к Кириньяге, а остались в городах, решив носить одежду
белых людей, ездить на их машинах и жить их жизнью. Даже я, мундумугу - то
есть шаман, - родился в городе. Я никогда не видел льва, слона или
носорога, потому что они вымерли задолго до моего рождения, не видел я и
Кириньягу такой, какой ее завещал нам Нгаи, потому что ныне ее склоны
покрывает бурлящий перенаселенный город с тремя миллионами жителей, год за
годом все ближе подбирающийся к трону Нгаи на вершине. Даже кикуйю
позабыли ее истинное имя, и теперь называют ее гора Кения.
Ужасно быть изгнанным из рая, как то случилось с христианскими Адамом
и Евой, но бесконечно хуже жить рядом с раем, будучи оскверненным. Я часто
думаю о потомках Гикуйю, позабывших свое происхождение и традиции и
ставших просто кенийцами, и гадаю, почему так мало их присоединилось к
нам, когда мы создали на планете Утопия мир Кириньяги.
Это правда, что жизнь здесь сурова, потому что Нгаи не обещал нам
легкой жизни, но она приносит удовлетворение. Мы живем в гармонии со всем,
что нас окружает, мы приносим жертвы, и тогда сочувственные слезы Нгаи
проливаются на наши поля, не давая погибнуть растениям, а когда собран
урожай, благодарим Нгаи и режем для него козла.
Удовольствия наши просты: тыква с помбе, чтобы утолить жажду, очаг в
бома, согревающий после заката, крик новорожденного сына или дочери,
состязания бегунов и метателей копий, пение и танцы по вечерам.
Люди из Обслуживания наблюдают за Кириньягой, но в наши дела не
вмешиваются, лишь время от времени слегка корректируют орбиту, чтобы
тропический климат оставался неизменным. Иногда они предлагают нам
воспользоваться их медицинскими познаниями или отправить наших детей
учиться в их школы, но всякий раз мы вежливо отказываемся, и они не
настаивают. Они никогда не вмешивались в наши дела.
Так было до тех пор, пока я не задушил младенца.
Не прошло и часа, как меня отыскал верховный вождь Коиннаге.
- Ты совершил глупость, Кориба, - мрачно заявил он.
- У меня не было выбора. И ты это знаешь.
- Разумеется, у тебя был выбор, - вскипел он. - Ты мог сохранить
ребенку жизнь. - Он смолк, пытаясь обуздать свои эмоции и страх. - До сих
пор никто из Обслуживания не ступал ногой на землю Кириньяги, но теперь
они это сделают.
- Пусть приходят, - пожал я плечами. - Мы не нарушили закон.
- Мы убили ребенка. И они отменят нашу хартию.
Я покачал головой.
- Никто не отменит нашу хартию.
- Не будь таким самоуверенным, Кориба, - предупредил он. - Когда ты
закапываешь живьем козла, они лишь презрительно покачивают головами. Когда
мы уводим старых и дряхлых из поселка чтобы их съели гиены, они смотрят на
нас с отвращением. Но убийство новорожденного младенца - совсем другое.
Этого они не простят. И придут сюда.
- Если они придут, я объясню, почему убил его.
- Они не поймут.
У них не останется выбора, кроме как принять мой ответ. Здесь
Кириньяга, и им не дозволено вмешиваться.
- Они найдут способ, - уверенно пообещал он. - Поэтому нам следует
извиниться и пообещать, что такое больше никогда не произойдет.
- Мы не станем извиняться, - твердо заявил я. - И обещать тоже ничего
не будем.
- Тогда я, верховный вождь, сам принесу им извинения.
Я пристально смотрел на него несколько секунд, потом пожал плечами.
- Поступай так, как считаешь нужным.
В его глазах появился страх.
- Что ты со мной сделаешь? - спросил он
- Ничего. Разве ты не мой вождь? - Когда он расслабился, я добавил. -
Но на твоем месте я стал бы избегать насекомых.
- Насекомых? Почему?
- Потому что любое насекомое, которое тебя укусит будь то паук,
москит или муха, убьет тебя, - ответил я. - Кровь в твоем теле закипит, а
кости расплавятся. - Я помолчал и серьезно добавил. - Нет, такой смерти я
не пожелал бы и врагу.
- Разве мы не друзья, Кориба? - спросил он, и его лицо цвета черного
дерева стало пепельно-серым.
- Я тоже так думал. Но мои друзья уважают традиции. И не извиняются
за них перед белыми людьми.
- Я не стану извиняться! - горячо пообещал он и плюнул себе на обе
ладони, подтверждая искренность своих слов.
Я развязал один из висящих на поясе мешочков и достал гладкий
камешек, который подобрал неподалеку на берегу речки.
- Повесь камешек себе на шею, - сказал я, протягивая его Коиннаге, -
и он защитит тебя от укусов насекомых.
- Спасибо, Кориба! - искренне поблагодарил он.
Мы поговорили несколько минут о делах в деревне, потом он наконец
ушел. Я послал за Вамбу, матерью младенца, и совершил над ней ритуал
очищения, чтобы она смогла зачать снова. Я дал ей мазь - ослабить боль в
разбухших от молока грудях. Потом уселся возле костра рядом со своей бома
и принялся решать споры о курах и козлах, раздавать амулеты против демонов
и обучать людей обычаям предков.
До ужина никто так и не вспомнил о мертвом ребенке. Я поел в
одиночестве в своей бома, потому что мундумугу всегда ест и живет отдельно
от остальных. Потом укутал плечи накидкой, чтобы не мерзнуть от ночной
прохлады, и зашагал по тропинке в ту сторону, где стояли бома жителей
деревни. Скот, козлы и куры уже были заперты на ночь, а мои соплеменники,
зажарившие на ужин корову, теперь пели, танцевали и пили помбе. Они
расступились, когда я подошел к котлу и выпил немного помбе, потом, по
просьбе Канджары, перерезал горло козлу, посмотрел на его внутренности и
увидел, что самая молодая жена Канджары вскоре забеременеет. Эту новость
тут же отпраздновали. Затем дети уговорили рассказать им сказку.
- Но только не про Землю, - попросил один из мальчиков постарше. -
Пусть сказка будет про Кириньягу.
- Хорошо, - согласился я. Дети сели поближе. - Это будет история про
льва и зайца. - Я помолчал, убеждаясь, что все слушают внимательно,
особенно взрослые. - Однажды лев повадился нападать на деревню, и люди
решили принести ему в жертву зайца. Заяц, конечно, мог и убежать, но он
знал, что рано или поздно лев его все равно поймает, поэтому отыскал льва,
подошел к нему и, когда лев уже разинул пасть, чтобы его проглотить,
сказал:
- Извини, великий лев.
- За что? - с любопытством спросил лев.
- Ведь я такой маленький, мною не насытишься. Поэтому я принес еще и
мед.
- Но я не вижу никакого меда.
- Поэтому я и извинился. Мед украл другой лев. Он очень сильный и
сказал, что не боится тебя.
Лев сразу вскочил.
- Где тот, другой лев?
Заяц показал на глубокую яму.
- Он там, но только он не отдаст тебе мед.
- Это мы еще посмотрим! - взревел лев, громко зарычал и прыгнул в
яму. Больше его никогда не видели, потому что заяц выбрал очень глубокую
яму. Он вернулся в деревню и сказал, что лев никогда больше не станет
беспокоить людей.
Почти все дети засмеялись и от восторга захлопали в ладоши, но тут же
парнишка возразил:
- Эта сказка не про Кириньягу. У нас нет львов.
- Нет, это сказка про Кириньягу, - ответил я. - Важно не то, что в
ней говорится о зайце и льве, а то, что она показывает, как слабый, но
умный может победить сильного и глупого.
- Но при чем здесь Кириньяга? - спросил парнишка.
- А ты представь, что люди из Обслуживания, у которых корабли и
оружие, это львы, а народ кикуйю - зайцы. Что делать зайцу, если лев
потребует жертву?
- Теперь я понял! - неожиданно улыбнулся мальчик. - Мы сбросим льва в
яму!
- Но у нас здесь нет ям, - заметил я.
- Тогда что нам делать?
- Заяц не знал, что рядом со львом окажется яма. Если бы он отыскал
льва возле глубокого озера, то сказал бы ему, что мед украла большая рыба.
- У нас нет глубоких озер.
- Но у нас есть ум. И если Обслуживание когда-нибудь станет
вмешиваться в наши дела, то мы уничтожим его.
- Давайте прямо сейчас придумаем, как уничтожить Обслуживание! -
крикнул мальчик, схватил палку и замахнулся на воображаемого льва, словно
у него в руках было копье, а сам он - великий охотник.
Я покачал головой.
- Зайцы не охотятся на львов, а кикуйю не начинают войн. Заяц просто
защищался, и кикуйю поступят так же.
- А почему Обслуживание станет вмешиваться в наши дела? - спросил
другой мальчик, проталкиваясь вперед. - Они наши друзья.
- Возможно, они не станут вмешиваться, - успокоил я всех. - Но вы
всегда должны помнить, что у кикуйю нет истинных друзей, кроме них самих.
Возвратившись в свою бома, я включил компьютер и обнаружил в нем
сообщение от Обслуживания. Меня проинформировали, что их представитель
явится ко мне завтра утром. Я послал очень короткий ответ: "Статья II,
пункт 5", напомнив о запрете вмешиваться в наши дела, и улегся на одеяла.
Доносящееся из деревни ритмичное пение быстро погрузило меня в сон.
Утром я поднялся вместе с солнцем и дал компьютеру задание сообщить
мне, как только сядет корабль Обслуживания. Потом осмотрел свой скот и
козлов - я единственный из нашего народа, кто не работает в поле, потому
что кикуйю кормят своего мундумугу, пасут его животных, ткут для него
одеяла и поддерживают чистоту в его бома, - и зашел к Синаи дать ему
бальзам, помогающий при болях в суставах. Затем, когда солнце начало
припекать, вернулся в свою бома через пастбища, где юноши присматривали за
животными. Подойдя к бома, я сразу понял, что корабль уже сел, потому что
возле входа лежал помет гиены, а это вернейший признак проклятия.
Я прочитал то, что сообщил мне компьютер, потом вышел на улицу и стал
наблюдать за двумя голыми ребятишками, которые то гонялись за собачкой, то
убегали от нее. Когда от их веселья начали пугаться мои куры, я мягко
попросил их перебраться играть к своей бома, потом уселся возле костра.
Наконец я увидел визитера из Обслуживания, идущего по тропинке со стороны
Хейвена. Женщина явно страдала от жары и безуспешно отмахивалась от
вьющихся вокруг ее головы мух. Ее белокурые волосы были тронуты сединой, а
по неловкости, с какой она двигалась по крутой каменистой тропинке, я
заключил, что она не привыкла к такой местности. Несколько раз она едва не
упала, к тому же откровенно побаивалась животных, но ни разу не замедлила
шаг и вскоре приблизилась ко мне.
- Доброе утро, - поздоровалась она.
- Джамбо, мемсааб, - ответил я.
- Вы Кориба, верно?
Я быстро всмотрелся в лицо моего противника; средних лет и усталое,
но не несло на себе печати угрозы.
- Да, я Кориба.
- Прекрасно. Меня зовут...
- Я знаю, кто вы, - прервал я ее.
- Знаете? - удивилась она.
Я вытащил из поясного мешочка горсть костей и высыпал их на землю.
- Вы Барбара Итон, родились на Земле, - нараспев произнес я, наблюдая
за ее реакцией, потом собрал кости и рассыпал их вновь. - Вы замужем за
Робертом Итоном, девять лет работаете на Обслуживание. Я еще раз рассыпал
кости. - Вам сорок один год, и вы бесплодны.
- Как вы все это узнали? - удивленно спросила она.
- Разве я не мундумугу?
Она смотрела на меня долгую минуту и наконец догадалась:
- Вы прочитали мою биографию в компьютере.
- Если факты верны, то какая разница, как я их узнал - по костям или
с помощью компьютера, - ответил я, уклонившись от прямого ответа. - Прошу
вас, садитесь, мемсааб Итон.
Она неловко уселась на землю, подняв облачко пыли, и поморщилась.
- Очень жарко, - пожаловалась она.
- Да, в Кении очень жарко, - подтвердил я.
- Вы могли создать себе любой климат, - заметила она.
- Мы пожелали именно такой.
- Там что, есть хищники? - спросила она, вглядевшись в саванну.
- Да, немного.
- Какие?
- Гиены.
- А более крупные?
- Никого крупнее нигде уже не осталось.
- Я все удивлялась, почему они на меня не нападают.
- Наверное потому, что вы здесь непрошеный гость.
- Вы меня отправите обратно в Хейвен одну? - нервно спросила она,
проигнорировав мой ответ.
- Я дам вам защитный амулет.
- Предпочитаю эскорт.
- Хорошо.
- Гиены такие уродливые, - заметила она, вздрогнув. - Я видела их
однажды, когда мы наблюдали за вашим миром.
- Они очень полезные животные, - возразил я, - потому что приносят
множество знамений, как добрых, так и плохих.
- В самом деле?
Я кивнул.
- Сегодня утром гиена принесла мне плохое.
- И что же? - полюбопытствовала она.
- И вот вы здесь.
Она рассмеялась.
- Мне говорили, что вы очень умный человек.
- Те, кто вам это сказал, ошибаются. Я всего лишь дряхлый старик,
сидящий перед своей бома и наблюдающий за тем, как юноши пасут коров и
козлов.
- Вы дряхлый старик, закончивший с отличием Кембридж, а потом две
аспирантуры в Йельском университете, - возразила она.
Я пожал плечами.
- Ученые степени не помогли мне стать мундумугу.
- Вы постоянно произносите это слово. Что означает "мундумугу"?
- Можете назвать такого человека шаманом. Но на самом деле мундумугу,
хоть он иногда занимается колдовством и толкует знамения, это хранитель
объединенной мудрости и традиций своего народа.
- Похоже, у вас интересная профессия.
- Да, в ней есть определенные преимущества!
- Да еще какие! - воскликнула она с наигранным восторгом. Где-то
вдалеке заблеяла коза, а юношеский голос прикрикнул на животное. -
Представить только, ведь в ваших руках жизнь и смерть любого обитателя
Утопии!
"Ну вот, начинается", - подумал я и сказал:
- Суть не в употреблении власти, мемсааб Итон, а в сохранении
традиций.
- Я вам не верю, - резко заявила она.
- На чем же основывается ваше неверие?
- На том, что если бы существовал обычай убийства новорожденных, то
народ кикуйю вымер бы в течение одного поколения.
- Если убийство младенца вызвало ваше недовольство, - спокойно
произнес я, - то меня удивляет, почему вы до сих пор не подвергали
сомнению наш обычай оставлять старых и немощных на съедение гиенам.
- Потому что старые и немощные были согласны с этой дикостью.
Младенец же не способен выразить свое желание. - Она смолкла и пристально
посмотрела на меня. - Могу я спросить, почему был убит именно этот
ребенок?
- Он родился с ужасной тхаху.
- Тхаху? - нахмурилась она. - Что это такое?
- Проклятие.
- Он что, родился уродом?
- Нет, нормальным.
- Тогда на какое проклятие вы ссылаетесь?
- Он родился ногами вперед.
- И это все? - изумилась она. - Это все его проклятие?
- Да.
- Его убили только потому, что он родился ногами вперед?
- Когда избавляешься от демона, это не убийство, - терпеливо пояснил
я. - Наши традиции учат, что ребенок, родившийся таким образом, на самом
деле демон.
- Вы же образованный человек, Кориба. Как вы смогли убить совершенно
здорового младенца и оправдать убийство какой-то примитивной традицией?
- Вам не следует недооценивать силу традиций, мемсааб Итон. Однажды
кикуйю уже отвернулись от своих традиций - в результате на Земле появилось
механизированное, нищее и перенаселенное государство, где живут не кикуйю,
масаи, луо или вакамба, а некое новое, искусственное племя, называющее
себя просто кенийцами. Мы, живущие на Кириньяге, и есть истинные кикуйю, и
мы не повторим снова ту же ошибку. Если дождь не проливается вовремя, надо
принести в жертву барана. Если правдивость человека вызывает сомнения, он
должен предстать перед судом гитани. Если ребенок родился с тхаху, его
следует умертвить.
- Значит, вы намерены продолжать убивать младенцев, родившихся ногами
вперед?
- Совершенно верно.
По ее щеке скатилась капелька пота. Она посмотрела мне в глаза и
сказала:
- Я не знаю, какой будет реакция Обслуживания.
- В соответствии с нашей хартией Обслуживание не вмешивается в наши
внутренние дела, - напомнил я.
- Все не так просто, Кориба. В соответствии с вашей хартией любой
член вашего общества, желающий его покинуть, имеет право на бесплатный
полет в Хейвен, а там он или она может сесть на летящий к Земле корабль. -
Она помолчала. - Была ли предоставлена убитому младенцу такая возможность?
- Я убил не младенца, а демона, - возразил я, слегка поворачивая
голову: горячий ветерок разворошил пыль.
Она подождала, пока ветер стихнет, прокашлялась.
- Вы ведь понимаете, что мало кто из Обслуживания согласится с вашим
мнением?
- Нас не волнует, что об этом подумает Обслуживание.
- Когда убивают невинных детей, мнение Обслуживания имеет для вас
первостепенное значение, - возразила она. - Я уверена, что вы не захотите
предстать перед судом Утопии.
- Вы здесь для того, чтобы оценить ситуацию или угрожать нам? -
спокойно спросил я.
- Чтобы оценить ситуацию. Но на основании представленных вами фактов
я могу сделать только одно заключение.
- В таком случае, вы меня не слушали, - сказал я и ненадолго закрыл
глаза - мимо пронесся еще один, более резкий порыв ветра.
- Кориба, я знаю, что Кириньяга была создана для того, чтобы вы
смогли воспроизвести обычаи своих отцов... Но вы, разумеется, способны
увидеть разницу между мучением животного во время религиозного ритуала и
убийством ребенка.
- Это одно и то же, - ответил я, покачав головой. - Мы не можем
изменить наш образ жизни только потому, что он вам неприятен. Однажды мы
так поступили, и ваша культура за считанные годы разрушила наше общество.
С каждой построенной фабрикой, с каждым новым рабочим местом на ней, с
каждой воспринятой частицей западной технологии, с каждым обращенным в
христианство кикуйю мы все больше и больше становились не теми, кем были
предназначены стать. - Я посмотрел ей в глаза. - Я мундумугу, которому
доверили сохранение всего, что делает нас кикуйю, и я не допущу, чтобы
подобное случилось вновь.
- Существуют альтернативы.
- Но не для кикуйю, - твердо заявил я.
- И все же они есть, - не сдавалась она, настолько захваченная
эмоциями, что даже не заметила ползущую по ее ботинку золотисто-черную
многоножку. - Например, годы, проведенные в космосе, могут вызвать
определенные физиологические и гормональные изменения в организме
человека. Помните, вы сказали, что мне сорок один год и у меня нет детей?
Это правда. Более того, многие женщины из Обслуживания тоже бесплодны.
Если вы передадите нам обреченных на смерть детей, я уверена, что мы
сможем найти им приемных родителей. Таким способом вы удалите их из своего
общества, не прибегая к убийству. Я могу поговорить на эту тему со своим
начальством и почти уверена, что они одобрят подобный подход.
- Ваше предложение продуманное и оригинальное, мемсааб Итон, -
искренне произнес я. - И мне очень жаль, что мы не можем с ним
согласиться.
- Но почему?
- Потому что как только мы в первый раз предадим наши традиции, этот
мир перестанет быть Кириньягой и превратится еще в одну Кению - скопище
людей, неуклюже пытающихся притворяться теми, кем они не являются.
- Я могу поговорить на эту тему с Коиннаге и другими вождями, -
намекнула она.
- Они не ослушаются моих указаний, - уверенно сказал я.
- Вы обладаете такой властью?
- Таким уважением, - поправил я. - Вождь обеспечивает выполнение
закона, а мундумугу толкует сам закон.
- Тогда давайте обсудим другие варианты.
- Нет.
- Я пытаюсь избежать конфликта между Обслуживанием и вашими людьми. -
Отчаяние сделало ее голос хриплым. - По-моему, вы могли хотя бы попытаться
сделать шаг навстречу.
- Я не обсуждаю ваши мотивы, мемсааб Итон, но в моих глазах вы
пришелец, представляющий организацию, не имеющую законного права
вмешиваться в нашу культуру. Мы не навязываем Обслуживанию свою религию
или мораль, и пусть Обслуживание не навязывает свои взгляды нам.
- Таково ваше последнее слово?
- Да.
Она встала.
- В таком случае, мне пора идти.
Я тоже встал. Ветерок изменил направление и принес с собой запахи
деревни: аромат бананов, запах котла со свежим помбе и даже сладковатый
запах крови быка, забитого еще утром.
- Как пожелаете, мемсааб Итон. Я позабочусь о вашем эскорте.
Я подозвал мальчика, пасшего трех коз, и велел ему сбегать в деревню
и прислать ко мне двух юношей.
- Спасибо, - поблагодарила она. - Знаю, что причиняю вам неудобство,
но просто не могу чувствовать себя в безопасности, когда вокруг бродят
гиены.
- Не за что. Кстати, не желаете ли, пока мы ждем ваших
сопровождающих, послушать сказку о гиене?
Она непроизвольно вздрогнула.
- О, эти уродливые животные! - сказала она с отвращением. - Такое
впечатление, будто у них сломаны задние ноги. - Она покачала головой. -
Нет, спасибо. Не хочу о них слышать.
- Но эта история будет вам интересна.
Она посмотрела на меня с любопытством и кивнула.
- Хорошо. Расскажите.
- Верно, что гиены животные уродливые, - начал я, - но когда-то
давным-давно они были такими же красивыми и грациозными, как импала.
Однажды вождь кикуйю дал гиене молодого козла и попросил отнести его в
подарок Нгаи, жившему на вершине священной горы Кириньяга. Челюсти у гиены
сильные, она сжала ими козла и отправилась к далекой горе. По пути туда
она вошла в поселок, где жили европейцы и арабы. Там она увидела множество
машин, ружей и прочих удивительных вещей. Восхищенная гиена остановилась
поглазеть на эти чудеса. Один араб увидел, как гиена рассматривает все
вокруг, и спросил ее, не хочет ли она стать цивилизованным человеком, и,
когда гиена открыла рот, чтобы сказать "да", козел упал на землю и тут же
убежал. Когда козел скрылся, араб рассмеялся и объяснил, что он просто
пошутил, ведь гиена, конечно же, не может стать человеком. - Сделав
короткую паузу, я продолжил: - Так вот, гиена пошла дальше к Кириньяге, и,
когда она добралась до вершины, Нгаи спросил у нее, где же подарок. Когда
гиена рассказала о том, что с ней произошло, Нгаи столкнул ее со скалы за
то, что у нее хватило наглости поверить, будто она может стать человеком.
Гиена не погибла, но покалечила задние лапы, и Нгаи объявил, что отныне
все гиены станут такими. А в напоминание об их глупости, когда они решили
стать теми, кем они стать не могли, он заставил их смеяться дурацким
смехом. - Я вновь смолк и внимательно посмотрел на нее. - Мемсааб Итон, вы
не услышите, как кикуйю смеются дурацким смехом, и я не позволю им стать
калеками вроде гиен. Вы меня поняли?
Она ненадолго задумалась, затем посмотрела мне в глаза.
- По-моему, мы прекрасно друг друга поняли, Кориба.
Тут как раз подошли двое юношей, и я попросил их проводить ее до
корабля. Они отправились в путь через саванну, а я занялся своими делами.
Сперва я обошел поля, благословляя пугала. Поскольку за мной
увязалась кучка малышей, я чаще обычного останавливался отдохнуть под
деревьями, и они всякий раз упрашивали меня рассказать сказку. Я рассказал
им истории о слоне и буйволе; о том, как элморан масаев подрезал своим
копьем радугу, и поэтому она теперь не опирается на землю; почему девять
племен кикуйю названы именами девяти дочерей Гикуйю - а когда солнце стало
слишком горячим, отослал детей в деревню.
После полудня я собрал мальчиков постарше и еще раз объяснил им, как
они должны раскрасить лица и тела для предстоящей церемонии обрезания.
Ндеми, тот самый, что требовал рассказать сказку о Кириньяге, захотел
поговорить со мной наедине и пожаловался, что не сумел поразить копьем
маленькую газель, а потом попросил заколдовать его копье, чтобы оно летело
точнее. Я объяснил ему, что настанет день, когда ему придется выйти против
буйвола или гиены с незаколдованным копьем, так что он должен еще
потренироваться и лишь потом прийти ко мне...
Надо бы приглядывать за этим Ндеми, уж больно он порывист и
бесстрашен; в старые времена из него получился бы великий воин, но сейчас
в Кириньяге воинов нет. Если мы останемся такими же плодовитыми, то
когда-нибудь нам потребуется больше вождей и второй мундумугу, и я решил
присмотреться к пареньку повнимательнее.
Вечером, поужинав в одиночестве, я вернулся в деревню, потому что
Нджогу, один из наших юношей, собрался жениться на Камири, девушке из
соседней деревни. Выкуп за невесту был давно оговорен, и обе семьи ждали
меня для совершения церемонии.
Нджогу, с разрисованным лицом и головным убором из страусовых перьев,
очень волновался, когда подошел ко мне вместе с невестой. Я перерезал
горло жирному барану, которого отец Камири откармливал специально для
этого случая, и повернулся к Нджогу.
- Что ты хочешь мне сказать? - спросил я.
Парень шагнул ближе.
- Я хочу, чтобы Камири пришла ко мне и стала обрабатывать землю моей
шамбы, - произнес он хрипловатым от волнения голосом традиционные слова, -
потому что я мужчина, и мне нужна женщина, чтобы присматривать за моей
шамбой и окапывать корни растений на моих полях, и тогда они вырастут
большими и принесут богатство в мой дом.
Он плюнул на ладони в доказательство своей искренности, глубоко с
облегчением вздохнул и шагнул назад.
Я повернулся к Камири.
- Согласна ли ты возделывать шамбу для Нджогу, сына Мучири? - спросил
я ее.
- Да, - тихо ответила она, склонив голову. - Согласна.
Я вытянул правую руку, мать невесты поставила на ладонь тыкву с
помбе.
- Если этот мужчина тебе не нравится, - обратился я к Камири, - я
вылью помбе на землю.
- Не выливай его, - ответила она.
- Тогда пей.
Я протянул ей тыкву. Она взяла ее, сделала глоток и протянула Нджогу,
который сделал то же самое. Когда тыква опустела, родители Нджогу и Камири
набили ее травой, подтверждая тем самым дружбу между родами.
Зрители радостно закричали, тушу барана потащили на вертел, новое
помбе появилось, словно по волшебству. Когда жених отвел невесту в свою
бома, люди не ушли и праздновали до глубокой ночи. Они остановились, лишь
когда блеяние коз подсказало, что поблизости бродят гиены, и тогда женщины
и дети разошлись по бома, а мужчины взяли копья и отправились в поля
отпугивать гиен.
Я уже собрался уходить, и тут ко мне подошел Коиннаге.
- Ты говорил с женщиной из Обслуживания?
- Да.
- Что она сказала?
- Сказала, что не одобряет убийства детей, рожденных ногами вперед.
- А что ей ответил ты?
- Сказал, что нам не требуется одобрения Обслуживания для совершения
религиозных обрядов.
- И они прислушаются к твоим словам?
- У них нет выбора. И у нас тоже нет выбора, - добавил я. - Если
позволить им хоть что-то решать за нас, то вскоре они будут решать за нас
все. Уступи им, и Нджогу и Камири станут давать свадебную клятву на Библии
или коране. Такое уже произошло с нами в Кении; мы не можем позволить,
чтобы это повторилось в Кириньяге.
- Но они нас не накажут? - не успокаивался он.
- Не накажут.
Удовлетворенный, он зашагал к своей бома, а я по узкой извилистой
тропинке пошел к себе. Возле загона остановился. У меня прибавилось два
козла - дар от родителей жениха и невесты в благодарность за услуги. Через
несколько минут я уже спал.
Компьютер разбудил меня за несколько минут до восхода солнца. Я
поднялся, ополоснул лицо водой из тыквы и подошел к терминалу. Там было
сообщение от Барбары Итон, краткое и по существу:
"Обслуживание пришло к предварительному заключению о том, что
инфантицид, какими бы причинами он ни оправдывался, есть прямое нарушение
хартии Кириньяги. Сейчас мы обсуждаем вашу практику эвтаназии, и для этого
в будущем могут потребоваться ваши показания. Барбара Итон".
Через минуту ко мне прибежал посланник от Коиннаге с просьбой явиться
на совет старейшин, и я понял, что вождь получил такое же послание.
Я закутался в одеяло и пошел к шамбе Коиннаге, состоящей из его бома,
а также бома трех его женатых сыновей. Придя туда, я увидел, что собрались
не только местные старейшины, но и два вождя из соседних деревень.
- Ты получил послание от Обслуживания? - спросил Коиннаге, когда я
уселся напротив него.
- Получил.
- Я предупреждал тебя, что такое случится! Что нам теперь делать?
- Жить, как жили прежде, - невозмутимо ответил я.
- Мы не можем жить, как прежде, - заявил один из соседских вождей. -
Они нам это запретили.
- У них нет права запрещать наши обычаи.
- В моей деревне есть женщина, которая скоро родит, - продолжил
вождь, - и все признаки говорят о том, что у нее родится двойня. Обычаи
указывают нам, что родившийся первым должен быть убит, потому что одна
мать не может породить две души. Но теперь Обслуживание запретило нам
убивать детей. Что нам делать?
- Мы должны убить родившегося первым, потому что это демон.
- И тогда Обслуживание заставит нас покинуть Кириньягу! - с горечью
воскликнул Коиннаге.
- Наверное, нам не следует убивать ребенка, - добавил вождь. Это их
удовлетворит, и они оставят нас в покое.
Я покачал головой.
- Они не оставят нас в покое. Они уже обсуждают наши обычаи и выносят
приговор. Если мы уступим в одном, настанет день, когда придется уступить
во всем.
- А что плохого? - не унимался вождь. - У них есть лекарства, каких
нет у нас. Может быть, они даже тебя способны сделать молодым.
- Вы не поняли, - сказал я, вставая. - Наше общество не есть мешанина
из людей, обычаев и традиций. Нет, это сложная система, в которой каждая
часть зависит от другой, подобно животным и растениям в саванне. Если вы
пошлете огонь на траву, то убьете не только импалу, которая на ней
пасется, но и хищника, который охотится на импалу, а заодно стервятников и
марибу, что кормятся трупами умерших хищников. Нельзя уничтожить часть, не
уничтожив целого.
Я помолчал, чтобы они обдумали сказанное, и продолжил:
- Кириньяга подобна саванне. Если мы перестанем оставлять старых и
немощных гиенам, те начнут голодать. Если гиены начнут голодать,
травоядные настолько размножатся, что для нашего скота не останется
свободных пастбищ. Если старые и немощные не умрут тогда, когда это решит
Нгаи, то вскоре у нас не хватит на всех еды.
Я поднял палочку и уравновесил ее на вытянутом пальце.
- Эта палочка - народ кикуйю, а мой палец - Кириньяга. Они в
равновесии. - Я посмотрел на соседского вождя. - Но что случится, если я
нарушу равновесие и нажму пальцем здесь? - спросил я, показав на кончик
палочки.
- Палочка упадет.
- А здесь? - я показал на точку в дюйме от пальца.
- Тоже упадет.
- То же самое и с нами, - пояснил я. - Уступим ли мы в одном месте,
или в нескольких, результат окажется одинаковым: кикуйю упадут, как упадет
эта палочка. Неужели прошлое нас ничему не научило? Мы должны соблюдать
наши обычаи; это все, что у нас есть!
- Но Обслуживание нам не позволит! - запротестовал Коиннаге.
- Они не воины, а цивилизованные люди, - сказал я, добавив в голос
презрения. - Их вожди и мундумугу не пошлют своих людей в Кириньягу с
ружьями и копьями. Они начнут заваливать нас предупреждениями и
обращениями, а когда из этого ничего не получится, обратятся в суд Утопии,
и суд будет много раз откладываться, а заседания происходить снова и
снова. - Я увидел, как они, наконец, расслабились, и уверенно сказал: -
Каждый из вас давно умрет под грузом лет, прежде чем Обслуживание решится
перейти от слов к делу. Я ваш мундумугу; я жил среди цивилизованных людей
и хорошо знаю их.
Соседский вождь встал и повернулся ко мне:
- Я пошлю за тобой, когда родятся близнецы.
- Я приду, - пообещал я.
Мы поговорили о других делах, потом старейшины побрели в свои бома, а
я задумался о будущем, которое видел яснее, чем Коиннаге или старейшины.
Побродив по деревне, я отыскал юного храброго Ндеми, метавшего копье
в травяное чучело буйвола.
- Джамбо, Кориба! - поздоровался он.
- Джамбо, мой храбрый юный воин.
- Я учусь, как ты и велел.
- Помнится, ты собирался охотиться на газелей, - заметил я.
- Газели для детей. Я пойду охотиться на буйвола мбого.
- У мбого может оказаться на этот счет другое мнение.
- Тем лучше, - уверенно ответил он. - У меня нет желания убивать
животное, которое от меня убегает.
- И когда ты пойдешь охотиться на могучего мбого?
- Когда мое копье станет более точным. - Он пожал плечами и
улыбнулся. - Может, завтра.
Я задумчиво посмотрел на него и сказал:
- До завтра еще целый день. А у нас есть дело сегодня вечером.
- Какое дело?
- Ты должен найти десять своих друзей, еще не достигших возраста
обрезания, и привести их к пруду на северной опушке леса. Они должны
прийти туда после захода солнца. Передай им, что мундумугу Кориба приказал
не говорить никому, даже родителям, куда они отправятся. Ты все понял,
Ндеми?
- Все.
- Тогда иди.
Он вытащил копье из соломенного буйвола и быстро зашагал в деревню -
молодой, высокий, сильный и бесстрашный.
Ты - наше будущее, - думал я, глядя ему вслед. - Не Коиннаге, не я,
не даже молодой жених Нджогу, потому что их время настало и прошло еще до
начала битвы. От тебя, Ндеми, будет зависеть судьба Кириньяги.
Когда-то давно кикуйю пришлось сражаться за свою свободу.
Объединившись вокруг вождя Джомо Кенийатта, чье имя большинство твоих
предков успело позабыть, мы принесли в Мау-Мау страшную клятву, и мы
калечили, убивали и совершали такие зверства, что в конце концов дошли до
Ухуру, потому что против такой жестокости у цивилизованного человека нет
другой защиты, кроме отступления.
А сегодня ночью, юный Ндеми, когда твои родители заснут, ты и твои
друзья встретитесь со мной в чаще леса и узнаете о последней традиции
кикуйю, потому что я призову не только силу Нгаи, но и неукротимый дух
Джомо Кенийатты. Вы произнесете слова ужасной клятвы и совершите жуткие
поступки, чтобы доказать свою верность, а я, в свою очередь, научу каждого
из вас, как принимать эту клятву от тех, кто придет вам на смену.
Есть время для всего: для рождения, для возмужания, для смерти. Есть,
без сомнения, и время для Утопии, но ему придется подождать.
Потому что для нас настало время Ухуру.
Колин КЭПП
ПОСОЛ НА ПРОКЛЯТУЮ
пер. Н.Устинов
- Добро пожаловать на Проклятую, лейтенант! - капитан-администратор
Лайонел Преллен протянул руку новоприбывшему. Лейтенант-космотехник
Синклер сделал вид, что не замечает протянутой руки, и сухо поздоровался.
- Насколько я понимаю, Администрация космических территорий на
Проклятой попросила Флот помочь им в монтаже посадочной сети и
субкосмического маяка, чтобы дать возможность лайнеру ФТЛ совершить
посадку?
- Верно, - согласился Преллен. - Мы хотим высадить Весьма Важную
Персону, находящуюся сейчас на этом лайнере. А вы, кажется, обладатели
единственной сети, которую можно здесь смонтировать в сроки, приемлемые
для того, чтобы остановить этот лайнер и благополучно посадить его.
Лейтенант в раздумье взглянул на капитана:
- В соответствии с этой просьбой адмирал Мэлк откомандировал
космический корабль "Джемини" с тем, чтобы он вышел на орбиту вокруг
Проклятой и переправил сюда конструкционные элементы сети, генераторы и
оборудование маяка для сборки на поверхности планеты. Договорились о том,
что вы будете обеспечивать необходимые условия и рабочую силу, а я -
руководить сборкой и оказывать техническую помощь.
- Отлично! - воскликнул Преллен. - О лучшем договоре мы не могли и
мечтать. Но, кажется, вы, лейтенант, не очень довольны этим?
- Раз уж вы спросили, капитан, отвечу - радости тут действительно
мало. Сейчас наш Флот занят одним неотложным делом, и отрывать от него
"Джемини" на целых двадцать дней - пока не смонтируют вашу посадочную
сеть, - на мой взгляд, никак не вяжется с идеей максимального
использования ресурсов.
Преллен пожал плечами:
- Но в таком случае Флот должен был сразу же отказаться. Ведь в
конце-то концов это была лишь просьба о межведомственной помощи.
- Адмирал полагал, что эта просьба законна - в том случае, если
важность операции оправдает расходы и убытки. Но у него не было
возможности судить о деле по существу. Я хотел бы задать вопрос вам,
капитан: оправданна ли эта просьба?
- Я думаю, да! - спокойно ответил Преллен. - К счастью, я не обязан
отчитываться в этом ни перед вами, ни перед адмиралом Мэлком. Я ответствен
лишь перед Управлением космических территорий, находящимся на Земле. Но
раз уж вы коснулись этой темы, скажу вам, что Весьма Важная Персона, в
высадке которой мы заинтересованы, - это первый посол Земли на Проклятой.
- Посол? - Синклер постарался превозмочь чувство недоверия. -
Капитан, поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь в "Космическом
справочнике" Проклятая отнесена к планетам, где нет достаточно разумных
форм жизни, с которыми можно было бы установить какие-то социологические
контакты или хоть какое-то понимание.
- И вы, и "Космический справочник" ошибаетесь, - сказал Преллен. Он
вернулся к своему столу и устало сел за него. - Страшно ошибаетесь. На
Проклятой существует в высшей степени разумная форма жизни - мы даже еще
не знаем, насколько разумная, но она вполне может оказаться несравненно
разумнее нас с вами. Вся беда в том, что первоначальные оценки выводились
по шкале Маннешена, основанной на земных критериях разумности. А здешняя
форма жизни никак не соотносима с земными. В сущности, с земной точки
зрения она полностью неразумна.
- Однако вы считаете ее разумной?
- Безусловно, если рассматривать разум в более широком аспекте - как
способность сознательно управлять окружающей средой, то эти Незнакомцы,
как мы их называем, по меньшей мере равны нам. Как или почему они
управляют окружающей их средой, пока что вне нашего разумения, но
отрицать, что они могут и делают это, мы не можем. Вот почему Проклятая
заслуживает посла. Итак, лейтенант, теперь я жду от вас однозначного
ответа: получу ли я посадочную сеть и маяк?
- Вы их получите, - коротко ответил Синклер. - Это дело решенное. Но
пришлось всесторонне изучить вашу просьбу. Если бы она оказалась не вполне
оправданной, адмирал Мэлк переправил бы все это на Землю для рассмотрения.
- Вы хотите сказать, что адмирал использовал бы эту ситуацию для
своих межведомственных интриг? - зло спросил Преллен.
Синклер пропустил это мимо ушей:
- Утром прибудет первый транспорт с запасными деталями, и сразу можно
будет начинать работы. А пока я хотел бы обследовать участок
строительства.
- Я свяжу вас с нашим начальником инженерно-строительной службы, -
сказал Преллен. - Он поможет вам буквально во всем. Но как быть с вами? Вы
обоснуетесь на "Джемини"?
- К сожалению, нет. Мне придется постоянно находиться здесь, пока
задание не будет выполнено.
- В таком случае я предложу вам каюту на борту "С. В. Максвелла" -
скромного корабля нашей базы. Конечно, это не совсем то, что принято у вас
на Флоте, но удобнее, чем сборный барак.
- На Флоте... - начал было Синклер, но передумал.
- Я знаю, как это принято на Флоте, - сказал Преллен, - но хочу
довести до вашего сведения, что на Проклятой долгими шумными ночами вы
будете рады тому, что вас отделяет от внешнего мира оболочка космического
корабля.
- С удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством, - без
энтузиазма ответил Синклер. - Не сомневаюсь, что Проклятая принесет мне
гораздо больше неожиданностей, чем отмечено в "Космическом справочнике".
- Вы могли бы смело сказать: "в сто раз больше", - заметил Преллен, -
и лишь чуть-чуть приблизились бы к истине.
Если у Синклера в глубине души и были какие-то сомнения насчет
прибежища на "Максвелле", то уже вечером, в десять минут одиннадцатого по
проклятскому времени, от них ничего не осталось. Презрев офицерскую
кают-компанию, Синклер присмотрел себе радиорубку и провел там весь вечер,
корпя над составлением и зашифровкой сообщения адмиралу Мэлку и над
подготовкой графика работ для "Джемини". Покончив с делами, он вернулся в
отведенную ему каюту и стал готовиться ко сну. Внезапно он услышал
скрежет, будто что-то скользнуло вниз по наружной оболочке корабля, затем
послышалось тяжелое "кломп-кломп" - по-видимому, это "что-то", топоча и
громыхая, опять взбиралось наверх. Поразмыслив, Синклер в недоумении пожал
плечами, решил, что с инцидентом покончено, и почти совсем уже лег, как
вдруг опять все повторилось. На сей раз протопали вниз, а проскрежетали
вверх. Затем последовали звуки вовсе необъяснимые, а ощущение было такое,
будто корабль мягко покачивали, слегка приподнимая и опуская его на
амортизаторы.
Хотя, судя по всему, команде угрожало страшное бедствие, Синклер не
заметил и намека на панику или чрезвычайное положение, так что он решил
разузнать, в чем дело. Распахивая дверь, он столкнулся с Энтони Уолдом,
космопсихологом, с которым его познакомили за обедом.
- Ага, - воскликнул Уолд. - А я как раз шел сказать вам, чтобы вы не
волновались.
- Что же происходит?
- Это всего лишь Незнакомцы, - произнес Уолд.
- А что они, нападают?
- Не думаю. Откровенно говоря, я не знаю, что они делают. Они время
от времени занимаются этим - и неизвестно зачем. Наверное, это доставляет
им какое-то удовольствие, а нам это не вредит, так что пусть их!
Синклер был ошарашен:
- Вы хотите сказать, что даже не выставляете караульных, чтобы их
отгонять?
- Мы и не собираемся их отгонять. Мы здесь для того, чтобы их
изучать.
- Но ведь они разнесут корабль на куски!
- Нет, - ответил Уолд. - Как ни странно, но они действительно ничего
не портят, нисколько! Даже следов не оставляют.
- Да, но шум...
- Ну и что? - Уолд пожал плечами. - Что же нам, по-вашему, делать?
Выйти и перестрелять с дюжину? Конечно, они чужаки, но с таким уровнем
интеллекта, что если мы на них нападем, это ничем не оправдаешь. Во всяком
случае, мне кажется, если бы они захотели на нас напасть, то сделали бы
это так, что мы и защищаться бы не смогли. Лично я бы не стал затевать
перестрелку с этими Незнакомцами.
- Ясно, - ответил Синклер. Но по его голосу чувствовалось, что ему
ничегошеньки не ясно. Он вернулся в каюту, запер дверь и примирился с
мыслью о бессонной ночи. Какой бы таинственный ритуал ни совершали
Незнакомцы на фюзеляже корабля, производимые ими при этом звуки,
несомненно, были частью этого ритуала.
Ничего подобного Синклеру еще не доводилось слышать.
Поутру Синклер первым делом тщательно осмотрел поверхность корабля. В
глубине души он был убежден, что действия, сопровождавшие ночной шум,
просто не могли не вызвать серьезных повреждений оболочки. К его
изумлению, на слое окисла, покрывавшем внешнюю оболочку, не было ни единой
царапинки. Да и на песке возле ракеты не оказалось ни следов, ни
каких-либо других отпечатков.
Несмотря на свой скептицизм, а может быть, как раз благодаря ему
Синклер заинтересовался этим делом, особенно когда вспомнил о
колебательных движениях, воспринятых кораблем, весившим более ста тысяч
земных тонн. Трудно было представить себе, каким образом потребная для
этого силища могла воздействовать на корабль, не оставив на нем и следа.
Еще труднее было представить, для чего все это делалось.
Сам корабль с тремя дополнительными грузовыми отсеками стоял на
расчищенном участке площадью около четырех квадратных километров, за
пределами которого во все стороны раскинулись однообразные узоры диких
зарослей Проклятой. Этот участок был создан искусственно и включал в себя
площадку со сборнощитовыми бараками и зону, в которой предполагалось
монтировать посадочную сеть. С инженерной точки зрения это было отлично
продумано. Все наличные запасы были сконцентрированы рядом с зоной сети.
Первый транспорт прибыл точно по расписанию, и Синклер с головой ушел
в дела по разгрузке доставленных на нем конструкций и по организации
взаимодействия между начальниками рабочих групп. Но время от времени он
отрывался от работы и всматривался в дразнящие воображение края
близлежащих зарослей, ему очень хотелось бы знать, там ли сейчас
Незнакомцы, а если там, то что они думают о происходящем (если, они вообще
способны думать).
Изредка в зарослях что-то вроде бы колыхалось, но это продолжалось
так быстро, что Синклер улавливал движение лишь краем глаза. Постепенно он
все же пришел к убеждению, что Незнакомцы из зарослей наблюдали за
работами и время от времени совершали вылазки на открытое место, -
по-видимому, чтобы лучше разглядеть какие-то подробности.
Уже близился конец рабочей смены, когда Синклер все-таки ухитрился
освободиться и разыскать Уолда. Уолд был в своем кабинете, в сборном
бараке, и угрюмо смотрел на причудливо обработанный прозрачный кристалл,
который сверкал, когда его поворачивали. Как только Синклер вошел, Уолд
осторожно передал ему этот загадочный предмет.
- Что это такое? - спросил наконец Синклер.
- Черт меня побери, если я знаю! - воскликнул Уолд. - Это оставили
здесь Незнакомцы, но что с ним делать: съесть его, смотреть на него, сесть
на него, прислушиваться к нему или еще чего-нибудь, я не знаю. Ведь это
может оказаться всем, чем угодно - от кристаллического компьютера до
абстрактной скульптуры... а возможно, чем-то настолько превосходящим наше
понимание, что человечество никогда не сможет ни понять его, ни
воспользоваться им.
- Кстати, о Незнакомцах, - перебил его Синклер, - они как-нибудь
проявляли свою враждебность к нам?
- Да в сущности нет. Думаю, что они так же, как и мы, стремятся
установить контакт. Но именно в этом-то и кроется опасность.
- Я что-то не понимаю, - признался Синклер.
- Ну, я и не предполагал, что вы сразу поймете. Призадумайтесь-ка над
понятием "чужак". Незнакомцы настолько чужды нам, что почти все,
касающееся их, не имеет ничего общего в том, что мы способны постичь. Они
так далеки от всех наших концепций, связанных с формами жизни, что их не
только познать, а и вообразить себе абсолютно невозможно. А можете вы
понять нечто, лежащее вне сферы вашего воображения? Ответ прост: не
можете.
- Но это наверняка зависит лишь от широты мышления, того или иного
человека...
- Отнюдь нет! Жизненный опыт человечества ограничивает воображение
индивидуума некими стандартными рамками, вне которых очень трудно строить
какие-либо концепции, потому что нет ни аналогий, ни исходных понятий, с
помощью которых можно было сформулировать или подтвердить, ту или иную
мысль. Любая концепция вне этих рамок не имеет смысла.
- И все же я не понимаю, в чем тут опасность, - сказал Синклер.
Психолог с глубокомысленным видом посмотрел вверх:
- Чтобы признать Незнакомцев как реальность, необходимо отречься от
всего, чему вас учили, и от вашего жизненного опыта. Они не являются
существами в том смысле, как мы привыкли это понимать, так что приходится
принимать их такими, какие они есть - как бы с их точки зрения. Это
кончается стрессом и дезориентацией. Человеческий мозг не очень-то хорошо
реагирует на такую перегрузку. В лучшем случае у человека голова кругом
идет, а в худшем - он полностью капитулирует перед этим конфликтом, у него
наступает каталептический шок. Вот почему я предлагаю вам проверить себя,
прежде чем вы попытаетесь вступить в какой бы то ни было контакт с
Незнакомцами. Мы не можем позволить себе потерять вас. По крайней мере
пока не смонтируют сеть.
- То-то и оно, - сказал Синклер. - Принявши все это во внимание, я
тем более не понимаю, зачем на Проклятой нужен посол, пока вам не удастся
хоть в какой-то мере понять Незнакомцев.
- И вас это возмущает, не так ли?
- А вы как думаете! - Синклер резко повернулся к нему. - Да, черт
возьми, вы правы, я возмущен! Я возмущен тем, что меня заслали в это богом
забытое место, чтобы монтировать посадочную сеть и маяк во имя
бюрократических хитростей! Хитростей, при помощи которых ввели в
заблуждение Администрацию космических территорий, заставив поверить, что
на этой планете нужен посол для общения с такой формой жизни, с которой он
никогда и не сможет вступить в контакт.
- Вы кончили, мистер Синклер? - послышался вдруг голос Преллена.
Синклер, не заметивший, как тот вошел, в раздражении повернулся к
нему:
- Нет, я еще не кончил! Если хотите знать мое мнение.
- Я не хочу знать ваше мнение, - решительно заявил Преллен. - Я не
хочу от вас ничего, кроме действующей посадочной сети и точно
установленного маяка. Вам, наверное, интересно будет узнать, что именно
работы доктора Уолда по психологии Незнакомцев побудили Администрацию
космических территорий командировать посла на Проклятую, а выбор времени и
способ доставки сюда, того, кто получил это назначение, определены мною.
- Вами?
- Да. Простите, что разочаровал вас, Синклер, но мы, руководители,
должны иногда и руководить. Так что поймите: никаких подкупов руководства,
никаких бюрократических ухищрений, никаких синекур. Просто технический
доклад, согласование и расписание действий.
На лице Синклера отразилось явное недоверие:
- Я не верю вам и не думаю, что адмирал Мэлк поверит. Откровенно
говоря, в конце своего рапорта я порекомендую ему передать всю эту историю
на расследование.
- Учитывая все то, что вы мне говорили о ваших неотложных делах, -
сдержанно заметил Преллен, - мне трудно поверить, чтобы адмирал не нашел
ничего лучшего, как заняться политическими махинациями.
- Преллен, я не обязан выслушивать подобные замечания!
- А я не потерплю такой дерзости, - произнес Преллен с угрозой в
голосе. - Хотел бы напомнить вам, что пока эти обязанности не взял на себя
посол, руководство всеми делами Земли на этой планете целиком лежит на
мне, и я пока что олицетворяю здесь законную власть. Разве вы не знаете,
что такое власть на этом еще не вошедшем в Федерацию клочке "земли"?
- Я скажу ему, - с мрачным удовлетворением произнес Уолд, - поскольку
вижу, что в Космической академии его многому не научили: например, умению
вести себя и тонкому искусству вовремя остановиться. Во всем, что касается
Земли, власть капитана безраздельна. Он же властвует здесь над жизнью и
смертью. Так что, если позволите дать вам совет, Синклер, я порекомендовал
бы вам захлопнуть пасть, прежде чем туда влетит что-нибудь непотребное,
хотя бы мой ботинок!
- Не надо было этого говорить, Энтони, - сказал Преллен, когда
Синклер ушел. - Мэлк и так уже настроен против нас; не хватало только
угрожать насилием его офицерам.
Уолд ухмыльнулся:
- Да вы бы сами это сказали, если бы не были связаны требованиями
протокола.
- Самое плохое, - ответил Преллен, - что из всех возможных кандидатур
нам прислали любимчика адмирала Мэлка. Тут хлопот не оберешься, стоит
адмиралу лишь пальцем пошевельнуть. Но хотелось бы надеяться, что мы
провернем это дело до того, как разразится гроза. Если только нам удастся
продержаться, мы выйдем сухими из воды; если же Синклер сейчас поднимет
шум, от нас только перья полетят.
Посадочная сеть постепенно обретала очертания, сборные секции
монтировались вовсю. Затем прибыли генераторы, и их тяжеловесные
приземистые корпуса были скомпонованы в основании всей структуры, и их
предстояло соединить цепочками проводников, которые создавали из перемычек
сети сложнейшую паутину. Огромный блестящий шпиль подпространственного
маяка был доставлен на Проклятую в собранном виде и установлен рядом с
сетью. Здесь же, невдалеке, соорудили здание из сборных деталей; в нем-то
Синклер и разместил передатчик со шпилем маяка в качестве антенны, который
должен был извлечь лайнер ФТЛ из подпространства и посадить его на мягкое
переливающееся поле сети.
На Преллена произвела немалое впечатление та безукоризненная
слаженность и точность, с которой экипаж космического транспорта Флота
обеспечивал доставку нужного узла в нужное место и в то самое время, когда
это требовалось; не менее безупречной была и деятельность Синклера по
организации доставки и монтажа. Но то, что Синклер совмещал это с посылкой
подробных шифровок адмиралу Мэлку о целях и действиях сотрудников
Администрации космических территорий, внушало некоторую тревогу. Ситуация
на Проклятой была достаточно необычной и требовала совершенно нового
подхода к проблеме установления контактов с ее обитателями. Поэтому
Преллен испытывал тягостное чувство оттого, что интриги на Земле запросто
могут нарушить неустойчивое равновесие в затеянном им
экстрасоциологическом эксперименте.
Однажды вечером Преллен с Уолдом как раз говорили на эту тему, как
вдруг вошел Синклер. Он весь излучал ликование, а в руке сжимал
космограмму, очевидно и послужившую причиной его радости. Поймав взгляд
Уолда, он удовлетворенно кивнул головой:
- Я рад, что застал вас обоих. Давайте же продолжим разговор о после.
- Валяйте! - сказал Преллен, быстро взглянув на Уолда. - Надо
полагать, у вас появилась некая добавочная информация несомненно, от
адмирала Мэлка?
- Вот именно, капитан Преллен. Адмирал уже приступил к расследованию
всего этого дела и для начала сообщил мне фамилии посла и сопровождающих
его лиц, которые находятся на борту космического лайнера ФТЛ.
- Зря он беспокоился, - устало сказал Преллен. - Я мог бы дать вам
все эти сведения, если бы вы были достаточно вежливы и попросили об этом.
- И даже имя посла? Ведь вам оно известно, не так ли?
- Да, - неторопливо ответил Преллен. - Его фамилия Преллен. Так
получилось, что это мой сын.
- И вы признаете это!
- Я взял за правило никогда не отрекаться от своих детей, рожденных в
браке.
Такая невозмутимость вывела Синклера из себя:
- Вы отлично понимаете, что я имею в виду! Хотите, чтобы я публично
разоблачил подоплеку всего этого?
Преллен оглядел Синклера:
- Да, нам небезынтересно знать, насколько вы в курсе дела, -
сдержанно сказал он.
- Так я и думал. Нужно ли мне останавливаться на некоторых деталях
вроде того, например, что штат посольства состоит из пяти женщин - и там
нет ни одного мужчины? Своеобразно подобран персонал! Ну как, продолжать?
Преллен сделал движение рукой.
- Нет, пока хватит. Я не знаю, какими путями адмирал раздобыл эти
сведения, но они верны. А вот скажите-ка мне, Синклер, чего именно вы-то
рассчитываете добиться своими сверхурочными стараниями?
- Вы что, думаете откупиться от меня?
- Я вам ничего не предлагал, но уверен, что купить вас можно.
- Откуда такая уверенность, капитан?
- Это самоочевидно, - ответил Преллен. - Вас можно подкупить деньгами
или повышением, ибо вы наверняка никогда не слышали о том, что называется
принципами.
- И вы смеете говорить мне о принципах?
- Да, - сказал Преллен. - И в один прекрасный день вы поймете, каковы
мои принципы. А пока мне остается лишь надеяться, что в области техники вы
проявите себя лучше, чем в злоязычии, поскольку в противном случае здесь
будет адское месиво, когда лайнер ФТЛ упадет на планету.
Что-то темное и бесформенное с глухим стуком бухнулось на
полупрозрачный купол здания маяка, яростно цепляясь за него, скользнуло
вниз по искривленному скату со скрежетом, напоминающим скрежет когтей, и
спрыгнуло с нижней части купола в спасительные заросли. У Синклера от
этого шума мороз пробежал по коже. Он свирепо взглянул наверх, так как то
же самое случилось со вторым телом, а потом и с третьим. С четвертым вышло
по-другому: ударившись о самый низ купола, оно добилось явно невозможного,
скользнув по куполу вверх, достигло вершины его и скрылось с глаз долой.
Синклер был уже на полпути к двери, когда вспомнил предписания Уолда
и повернулся к переговорному устройству:
- Доктор Уолд, на крыше маяка кто-то резвится. Должно быть, это
Незнакомцы.
- Весьма возможно, - сказал Уолд. - Сейчас вас, пожалуй, погонят
через лабиринт.
- Лабиринт?
- Крысиный лабиринт - устройство для проверки простейших реакций
экспериментальных животных. Они дают им материал об основных возбудителях
и реакциях на них. Незнакомцы уже успели оценить таким путем большинство
из нас, и мы им надоели. А вы - другой, вы - человек техники, и я думаю,
что сейчас они пытаются получить такие же данные о вас.
- Разыгрывая черт-те что на крыше? - Синклер все еще не верил. - Что
же они надеются узнать таким путем?
- Если бы я хоть что-нибудь понимал! - отозвался Уолд. - Я же
предупреждал вас, что они вне сферы нашего понимания. Но совершенно ясно
одно: шансов понять нас у них не больше, чем у нас - понять их. И мы, и
они пытаемся оценивать друг друга, исходя из своих концепций, и я
сомневаюсь, чтобы сведения о наших реакциях пригодились им больше, чем нам
- данные об их реакциях. Это классическая алогичная неразрешимая ситуация.
- Только бы мне зацапать одного из Незнакомцев, я бы вам доказал, как
ее разрешить, - заметил Синклер.
- Интересно бы посмотреть, - сказал Уолд. - Но не советую
предпринимать подобные попытки. Откуда вы знаете, что одна из этих тварей
не задумала сделать с вами то же самое, что вы с ней?
- Эта дурацкая обезьяна?
- Ага! Ну вот, вы попались в ловушку! - воскликнул Уолд. - Ведь вы ни
разу не смогли разглядеть как следует хоть одно из них, а уже решили, что
они похожи на обезьян - вот вам ограниченность земных представлений! На
самом деле у них несравненно меньше общего с обезьянами, чем у нас. Так
что больше всего опасайтесь собственных ложных предубеждений...
Даже через переговорное устройство Уолд услышал, как пятый Незнакомец
начал свой странный "танец" на пластиковом куполе; речь Синклера
закончилась криком ярости - и связь прервалась. Еще секунду-другую, словно
чего-то ожидая, Уолд продолжал держать в руках трубку, а затем кивнул, как
бы отвечая на свои же мысли:
- Клянусь брюшком адмирала Мэлка, - непочтительно произнес он, ни к
кому не обращаясь, - есть же люди, которые никогда ничего не принимают на
веру!
Открыв дверь здания маяка, Синклер выглянул наружу. Здание стояло у
края площадки, и только широкая тропа отделяла его от колеблющихся
зарослей. Скрежет, донесшийся с крыши, предупредил его о появлении еще
одного Незнакомца и позволил судить о направлении, в котором тот скрылся,
так как Синклер успел увидеть, как что-то бесформенное ухнуло вниз и
бросилось под защиту листвы. Синклер так и не уловил ни высоты, ни
очертаний Незнакомца, но понял, что масса Незнакомца куда меньше его
собственной, а скорость и проворство просто феноменальны.
Синклер повернул назад, к двери, и схватил метровый кусок титанового
прутка, от которого он отрезал пластины для коммутационного устройства
маяка. Он задумчиво взвесил в руках этот пруток, не представляя себе, с
помощью чего можно одолеть Незнакомцев, не убивая их. Затем он покрепче
сжал пруток и вышел наружу.
Долгое время ничего не происходило. Лишь какие-то дрожащие
прерывистые звуки, издаваемые малыми живыми существами, доносились до него
из зарослей с поразительной ясностью, да прохладное, влажное дыхание
растений окутывало его шею, подобно шарфу, с которого еще не снят
хлорвиниловый чехол. Наконец Синклер услышал скрежет на крыше и, прикинув
в уме, где и когда Незнакомец может спуститься, приник к стене, держа
пруток наготове. Именно там, где он стоял, с крыши что-то свалилось словно
камень - и Синклер нанес удар.
Позднее он так и не смог ни разобраться, ни описать, что же
произошло. Впечатление было такое, будто он неожиданно ударил не по
мягкому податливому телу, а по каменной глыбе. Удар отозвался в пальцах,
державших пруток; неожиданной болью, и от этой боли Синклер выронил
пруток. Что-то фыркнуло, или блеснуло, или сделало еще что-то
отталкивающее и непонятное, и волна тошноты подбросила и скрутила его
тело.
И тут Незнакомец замер перед ним. Синклер хотел было преодолеть
состояние прострации, но сразу же впал в него опять, как только попытался
соотнести то, что он видел, с тем, что считал хоть сколько-нибудь
возможным. Потрясающая нелепость того, что запечатлелось перед его
умственным взором, ничем не напоминала ни одну из множества картин,
которые он был готов увидеть. А к тому времени, как Синклер выбрался из
хаоса невозможности, его противник-чужак исчез.
Какое-то время Синклер стоял, собираясь с мыслями, затем огляделся.
Ни одного Незнакомца не было видно, но бесформенные тени, мелькавшие в
глубине зарослей, говорили о том, что Незнакомцы были недалеко. Вдруг
Синклер услышал знакомый скрежет и повернулся, ища свой пруток.
Лишь теперь, потрясенный, он осознал, в какой катавасии он побывал.
Титановый пруток оказался сплющенным и согнутым, образовав какую-то
непостижимо чуждую и сложную композицию. У Синклера задрожали руки, когда
он поднял пруток и увидел сложнейшие замкнутые петли безукоризненной
формы, которые потребовали бы многих часов терпеливой работы земного
умельца, да и то лишь с помощью сварки электронным пучком. Однако это диво
было изготовлено в долю секунды, пока пруток падал из рук Синклера. И оно
было совершенно холодное на ощупь.
Это необыкновенное явление с инженерной точки зрения было совершенно
бессмысленным. Это было невозможно и в то же время существовало. И именно
этот пруток больше, чем что бы то ни было другое на Проклятой, заставил
Синклера покрыться холодным потом, недоумевать и внезапно испугаться.
Продолжая держать пруток в руке, Синклер повернулся и не спеша последовал
за Незнакомцами в заросли.
- Синклер ушел, - объявил Уолд, обнаружив Преллена в штурманской
рубке "Максвелла".
- Куда? - сразу насторожился Преллен.
- Не знаю. Думаю - туда, в заросли.
- Черт возьми! - вскричал Преллен. - Значит, он скорее всего поперся
туда, чтобы самому взглянуть на Незнакомцев. Как ни опротивел мне Флот, но
все же вряд ли стоит возвращать ему его же технический персонал в
состоянии шока, а ведь, принимая во внимание косность Синклера, только
этим дело и кончится. Так или иначе, Энтони, а лайнер ФТЛ всего в
шестнадцати световых часах от нас, и мы обязаны вызволить этого идиота,
пока он не свихнулся.
- Нет! - твердо сказал Уолд. - Я понимаю, что должен вызволить этого
идиота. Но если он ушел давно - а я думаю, что так оно и было, - то сейчас
успел уйти слишком далеко. Слишком далеко даже для вас. Я прихвачу с собой
парочку психиатров и тройную дозу мескалина. Если мы не вернемся, не
выходите наружу, но постарайтесь разыскать нас.
- А что, действительно в глубинных районах так опасно?
- Хуже некуда, - ответил Уолд. - У вас есть статистика нервных
расстройств членов исследовательских групп. Попробуйте соотнести ее с
процентом расстройств среди всего персонала.
Преллен криво улыбнулся.
- Я уже сделал это, - сказал он. - Ну что ж, вы ведь доктор. Что еще
вам пригодится в дороге?
- Только молитвы да бездна воображения, - невозмутимо заявил Уолд. -
Кажется, только на это там и можно опереться.
- Тогда желаю удачи, - сказал Преллен. - О, Энтони...
- Ну?
- Я не знаю, почему Синклер пошел туда в одиночку, но если в
результате ваших психологических упражнений ему будет причинен вред, вы
знаете, как я буду вынужден поступить с вами!
- Ничего другого я и не жду, - ответил Уолд. - Но, капитан, вам бы
пришлось проделать адскую работу, чтобы найти улики.
В зарослях не было заметно тропинок, но пружинящие пальчатые стебли
позволяли Синклеру почти без отклонений двигаться в любом направлении.
Пускаясь в путь, Синклер мысленно отметил положение Солнца, решив
следовать к дальнему, низко расположенному участку листвы, в котором
ощущалось какое-то движение. Этот участок явно чувствовал приближение
Синклера и двигался впереди него, иногда очень быстро, но ни разу не
удаляясь настолько, чтобы исчезнуть из поля зрения Синклера.
Синклер не мог узнать, был ли там один Незнакомец или целая группа,
но вот почему чужаки проявляют себя только таким образом, Синклер не умел
объяснить, хоть и был физиком.
Понять всю эту ситуацию можно было, лишь сочтя действия Незнакомцев
приманкой либо приглашением следовать дальше. Поскольку Уолд заверял его,
что Незнакомцы не опасны человеку, Синклер не испытывал особой тревоги,
следуя за ними, куда бы они его ни привели.
Но честно говоря, в глубине души он вовсе не был так уж спокоен.
Короткая стычка с Незнакомцем серьезно поколебала его веру в широту
собственного воображения, и он вспомнил наставления Уолда об опасности
контактов с чужаками. Но сама по себе возможность разузнать хоть что-то о
способе, при помощи которого титановый стержень за несколько миллисекунд
без нагрева преобразуется в сложнейшую форму, была неодолимо притягательна
для Синклера.
Синклер шел уже час, но внезапно остановился - у него начались
галлюцинации. Появилось странное ощущение, будто перед ним и вокруг него
на мгновение выросли громадные башни - башни, которые возникли и пропадали
настолько быстро, что он воспринял их скорее подсознательно. Однако
четкость изображения была такова, что оно запечатлелось в сознании как
несомненная реальность. Все еще в оцепенении Синклер осматривался вокруг,
пытаясь понять, что же могло так подстегнуть его фантазию. Но заросли
по-прежнему спокойно шевелились.
Внезапно Синклера поглотил ад. Он провалился в центр какой-то темной
вращающейся громадины, которая вполне могла бы оказаться одной из машин в
оружейных мастерских преисподней. Или частью грохочущего, ошеломляющего
сверхгигантского города, настолько же превышающего понимание и
выносливость Синклера, насколько наши города были бы непонятны и
невыносимы для кроманьонца или неандертальца. Мозг Синклера буквально
разрывало от нестерпимой дикости впечатлений, полных грохота, грязи,
буйства и непреодолимой силы.
И это видение исчезло так же быстро, как и появилось. Лишь ощущение
беспокойства, оставшееся в разгоряченном мозгу Синклера, да грохот, все
еще звучавший в его ушах, продолжали напоминать о перенесенном шоке.
Чувство ужаса росло, росло, и Синклер, словно зачарованный, со страхом
ожидал того, что еще предстояло ему.
По-прежнему ничего не понимая, Синклер пытался уследить за вереницей
миражей - за различными сценами и символами, проплывавшими перед ним. Он
не мог отличить иллюзии от реальных фактов, и ему приходилось не
истолковывать, а лишь фиксировать то, что он видел. Но даже это вызывало
спазмы в его желудке и головокружение. Тем временем в окружающей
обстановке произошли ошеломляющие, явно неправдоподобные изменения.
Мрачные тени чудовищного сатанинского комплекса уступили место добела
раскаленному кусочку пустыни, затем ледяной тьме, которая местами
расцвечивалась беспорядочными мерцаниями, столь невообразимо далекими, что
глазам было больно. Вновь и вновь изображения незаметно переходили из
одного в другое, и затуманивались, и снова прояснялись; становясь
реальностью и приобретая чужой, непостижимый смысл, они воздействовали на
неизвестные, не свойственные человеку семантические переключатели и
изнуряли Синклера; на такие эмоции не был рассчитан его организм.
Первым впечатлением, потрясшим Синклера, было ощущение движения -
будто он неким безинерционным способом брошен в мир бредовых видений.
Позже более рациональная часть его создания произвела переоценку этих
ощущений, и он начал смутно понимать, что на самом-то деле он был
неподвижен, а все эти фантастические видения создавались вокруг него и
затем уничтожались.
Синклер вспомнил, что Преллен определял разум как способность
сознательно управлять окружающей средой. Он начал исподволь постигать
смысл давно известной истины, гласящей, что в течение определенного
времени любая среда должна изменяться то ли естественным путем, то ли
посредством неких манипуляций; он начал также осознавать, что
невообразимые изменения и превращения, происходившие вокруг него,
отличались от любой знакомой человеку ситуации главным образом своими
темпами.
В один из приступов умопомрачения Синклер даже почувствовал, что
мыслит так же, как Незнакомцы, но когда он в виде опыта дал волю своему
воображению и пытался продолжать в том же духе, незримая связь оборвалась,
и он оказался в пустыне жестокого безумия.
Все его чувства стонали под бременем неожиданных ощущений, он страшно
устал и был на грани полного изнеможения. Ноги его словно налились
свинцом, а вся система рациональных концепций и аналогий, которую он
возвел в качестве защиты, начинала распадаться. Синклер знал, что, если он
сейчас позволит этой безумной беспорядочности хлынуть в его мозг, он
тотчас потеряет всякую связь с реальностью и будет вынужден отступать
туда, откуда, быть может, нет возврата.
Синклер не видел, как к нему приближаются Уолд и два психиатра,
ступая по движущимся, как в кошмаре, пустыням, словно по дну морскому. И
лишь когда они коснулись его, он наконец оторвался от сумасшедшей
панорамы, к которой был прикован, и попытался восстановить контакт с
реальностью. Но это ему не удалось, и он покорно стоял, пока ему делали
укол. Чуть погодя Незнакомцы стали для него более реальными и менее
угнетающими; псевдоокружение - более понятным и начиненным невероятными
истинами, которые он так и не смог ухватить и воспроизвести. Его увели из
этого царства сумасшествия в медленно успокаивающиеся заросли, которые
расцвечивались узорами и контрастами теней и красок, намекавших на доступ
к широчайшим сферам сознания и к существам, пребывавшим по ту его сторону.
Но этот прорыв так и не был осуществлен.
Оставалось всего два часа до посадки лайнера, когда Синклера наконец
вывели из прострации, и хотя его все еще била дрожь, ему предстояло
окончательно отрегулировать аппаратуру и подготовить посадочную сеть. Уолд
стоял рядом с ним, помогая выполнять простейшие операции и ощущая
болезненную жалость. Наконец Синклер махнул рукой в знак того, что работа
кончена, и повернулся к доктору с бледной улыбкой:
- Я должен поблагодарить вас за то, что вы вытащили меня оттуда.
Нельзя сказать, что вы не предостерегали меня...
Уолд пожал плечами:
- Как вы сейчас себя чувствуете?
- Да у меня все перепуталось... я сбит с толку... Думаю, что после
всего этого я никогда не буду прежним.
Уолд кивнул:
- Не правда ли, это похоже на ад: полно идей - и ни одного способа
сообщить о них кому-либо? Вы зашли слишком далеко и без подготовки. Обычно
мы пользуемся медикаментами, которые помогают сохранить достаточную
объективность и в то же время сводят напряжение до минимума. Здесь это
единственный способ уцелеть.
- Но как же может существовать что-то настолько невозможное?
- Я не сомневаюсь, - отозвался Уолд, - что они задают такой же вопрос
по нашему поводу и у них столько же надежды найти на него ответ. А истина
в том, что ни мы, ни они не представляем собой что-то невозможное; мы
только превышаем соответствующие ограничения в мышлении друг друга. Мы
сами или мы вместе с ними как виды должны нащупать пути приспособления
друг к другу, если мы вообще когда-нибудь поймем друг друга.
Уолд и Синклер стояли у здания маяка, наблюдая за сетью, которая была
обманчиво спокойна, несмотря на мощь сфокусированных потоков силового
поля, которые, извиваясь спиралями, уходили от сети вверх, в экзосферу. На
уровне тропосферы собирались необычные облака Проклятой в ответ на яркий
след пробоя, образованного в ионизированной зоне верхних слоев атмосферы
концентрированным силовым полем, и незнакомый здесь гром перекатывался на
большой высоте. А на поверхности планеты атмосфера оставалась спокойной, и
даже голубой коронный разряд на игле маяка казался немым и покорным.
- Думаю, теперь-то вы поняли, как мы не можем вырваться из плена
знакомых нам явлений, - сказал Уолд. - Мы ограничиваем свое воображение,
огораживая его рамками стандартных вероятностей и возможностей. Мы не
можем понять Незнакомцев или общаться с ними, потому что их поведение
противоречит всей структуре усвоенной нами логики. Единственным мыслимым
мостом между двумя нашими цивилизациями мог бы оказаться человеческий ум,
не слишком жестко запрограммированный нашими сегодняшними логическими
концепциями; если его поместить между обеими цивилизациями, можно было бы
надеяться, что он научится если не примирять, то хотя бы признавать эти
два взаимопротиворечащих набора ценностей.
- Если бы нашелся человек с таким образом мыслей...
- Полагаю, что такие люди существуют, - ответил Уолд. - Как раз одним
из них и является наш посол.
Колокол начал звонить через строго определенные промежутки времени.
Синклер взглянул на свой хронометр.
- Двадцать секунд до контакта, - произнес он.
Все внимательно следили за пучком энергии, идущим от сети в небо. И
сколько бы раз ни приходилось человеку видеть это зрелище, оно не теряло
для него своего очарования. В какой-то миг огромный лайнер ФТЛ пробил себе
дорогу через подпространство на скорости, близкой к бесконечности, а в
следующий миг он возник в нормальных пространственно-временных условиях,
весь как-то напрягся, завис в воздухе и наконец замер на посылаемом сетью
силовом пучке, как стрелка компаса на оси. Это было чудо, к которому никто
и никогда не мог привыкнуть.
Синклер сказал: "Идет!" - и тут же колокол разразился непрерывным
звоном. В этот же момент появился корабль, гораздо ниже, чем ожидалось, но
все же в пределах безопасности. Сверхзвуковой удар хлопнул по поверхности
планеты с потрясающей силой, а вслед за кораблем гремела и сверкала
короткая гроза, сопровождавшаяся, как всегда, мощными осадками. Зрители
стоически восприняли все это как часть церемонии прибытия.
Медленно, как бы подвешенный на невидимой нити, корабль послушно
снизился и совершил мягчайшую посадку в верхней части сети. Секунду все
казалось неподвижным, затем открылись нижние люки и появился лифт. Когда
клетка лифта коснулась грунта, все ожидавшие двинулись к ней.
Уолд посмотрел на Синклера:
- Все кончено? Тогда пойдемте вниз - я представлю вас послу.
Синклер взглянул на свой комбинезон:
- Да я одет неподходяще...
- Неважно. В Администрации космических территорий работают не такие
уж поборники формальностей.
Они спустились туда, где группа людей начинала раздаваться в стороны
по мере приближения посла с его свитой.
Когда ряд опять сомкнулся, Синклер остановился как бы в
замешательстве, затем опять ускорил шаг и схватил доктора за руку:
- Вы это серьезно?
- Насчет чего? - В голосе Уолда звучала сама невинность.
- Насчет посла... Ведь это какой-то розыгрыш...
- Если вы думаете, что это розыгрыш, то у вас сверхъестественное
чувство юмора.
- Но ребенок... Неудивительно, что вам потребовалась сеть для мягкой
посадки!
- Уильям Артур Преллен, - сказал Уолд, - Посол, аккредитованный на
космические территории Проклятой. Возраст... двадцать семь дней или что-то
в этом роде. Он уже становится чуть староват для этой работы, но все равно
он наилучший наш шанс для установления контакта с Незнакомцами. Мы все
устроим так, чтобы он достаточно часто вступал в контакт с ними и на
достаточные периоды времени, чтобы его формирующееся сознание воспринимало
их одинаково с нами. В чем дело? Кажется, вы немного помрачнели?
Признайтесь, вы только теперь уяснили, что Администрация космических
территорий - вовсе не такое тепленькое местечко, как кажется?
Вспомнив собственный опыт контакта с Незнакомцами, Синклер ощутил
досаду.
- И вы действительно думаете, что чего-то добьетесь таким путем?
- У нас только один шанс, - ответил Уолд, - да к тому же это опасно.
Опасно для юного Преллена и для тех, кто решился на такой шаг. А какую
блестящую победу одержал бы адмирал Мэлк!
- Он никогда не узнает об этом, - произнес Синклер. - Во всяком
случае, не от меня. Я и представить себе не мог, что вы будете так
рисковать!
- И Незнакомцы тоже, - сказал Уолд. - Помните тот кристалл в моем
кабинете... я не говорил вам, что каждый день он понемногу увеличивается?
Я подозреваю, что это эмбрион Незнакомца. Так сказать, их посол к нам. Не
исключено, что мы уже достигли этого первого порога взаимопонимания.
Сирил КОРНБЛАТ
ЧЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК
пер. М.Дмитриев
Пока старый доктор Фулл брел домой, он продрог до костей. Доктор Фулл
пробирался к черному ходу проулком - он хотел проскользнуть домой
незаметно. Под мышкой он нес сверток в коричневой бумаге. Доктор Фулл
знал, что тупые, нечесаные бабы, обитавшие в здешних трущобах, и их
щербатые, пропахшие потом мужья не обратят никакого внимания на то, что он
несет домой дешевое вино. Они сами ничего другого не пьют, а виски
покупают только, если прирабатывают на сверхурочных. Но в отличие от них
доктор Фулл еще не утратил чувство стыда. В заваленном мусором проулке его
подстерегала беда. Соседский пес - злобная черная собачонка, которую
доктор издавна невзлюбил, выскочила из дыры в заборе и кинулась ему под
ноги. Доктор Фулл попятился было, потом занес ногу - отвесить тощему псу
увесистый пинок, но наткнулся на валявшийся посреди дороги кирпич,
покачнулся и с проклятиями плюхнулся на землю. В воздухе запахло вином -
доктор понял, что коричневый сверток выскользнул из его рук и бутылка
разбилась. Проклятия замерли у него на губах. Пес, рыча, кружил рядом,
подстерегая момент, чтобы напасть на доктора, но доктор так огорчился, что
забыл про пса.
Не вставая, он негнущимися пальцами развернул старательно завернутый
бакалейщиком пакет. Рано наступившие осенние сумерки мешали определить
размеры бедствия. Доктор вытащил из пакета отбитое горлышко с зазубренными
краями, потом несколько осколков стекла и, наконец, - дно. На дне бутылки
оставалось не меньше пинты, но доктора это даже не обрадовало. Радоваться
было рано - сначала предстояло разделаться с псом.
Пес приближался, лай его становился все громче. Доктор поставил
бутылку на землю и осыпал пса градом острых осколков. Один осколок попал в
цель, пес с воем попятился и улизнул через дыру в заборе. Тут доктор Фулл
поднес острый край полугаллоновой бутылки к губам и отхлебнул из нее, как
из огромной чаши. Он дважды ставил бутылку на землю, чтоб дать отдых
рукам; однако ему все же удалось выпить не меньше пинты.
Надо бы встать и вернуться домой, подумал доктор, но ему стало так
хорошо, что он тут же забыл о своем намерении. До чего же приятно
чувствовать, как прихваченная морозом земля оттаивает под тобой, как тепло
расходится по всем членам.
Через ту же дыру в заборе, откуда выскочил черный пес, выползла
трехлетняя девчушка в длинном пальто навырост. Она подковыляла к доктору
Фуллу и серьезно уставилась на него, засунув грязный палец в рот.
Провидение явно не оставляло доктора Фулла своими заботами: для
полноты счастья оно послало ему слушателя.
- Да, да, дорогая моя, - начал он хрипло. - Нелепейшее обвинение, -
продолжал он без всякого перехода. - Если это вы считаете уликами, вот что
следовало мне сказать, - вы не достойны быть судьями. Я лечил людей в этой
округе, когда здесь никто еще не слышал о вашем медицинском обществе, -
вот что следовало мне сказать. Вы отобрали у меня разрешение без каких бы
то ни было оснований. Итак, джентльмены, спрашиваю я вас: справедливо ли
обошлись со мной? Я взываю к вам как к моим коллегам, представителям нашей
замечательной профессии...
Девчушка заскучала и, подобрав треугольный осколок стекла, удалилась
восвояси. Доктор Фулл тут же забыл о ней и продолжал свою речь в столь же
торжественном духе. Отсутствие аудитории его ничуть не смущало. "И да
поможет мне бог, у них не было никаких улик против меня. Но они с этим не
посчитались". Он задумался: ведь он был так уверен в своей правоте. А
комитет по вопросам профессиональной этики медицинского общества был так
же уверен в своей. Холод опять начал пробирать доктора, но денег у него не
осталось, а следовательно, не было и никакой надежды на выпивку.
Тут доктор Фулл стал уверять себя, что в свое время припрятал дома
бутылку виски и теперь она дожидается его под одной из куч хлама. Когда
доктор не мог заставить себя подняться и пойти домой, он издавна прибегал
к этой уловке, а не то ведь недолго и замерзнуть. Да, да, повторял он, да,
да, бутылка наверняка припрятана за трубами! Память у тебя теперь не та,
что раньше, добродушно журил себя доктор. Ты вполне мог купить бутылку
виски, припрятать ее за раковину, а потом забыть о ней.
Ну, конечно, он припрятал бутылку! Конечно! повторял доктор.
Счастливая убежденность крепла - ну конечно же, так оно и было. Доктор
уперся в землю коленом, но тут сзади раздался писк, - доктор с
любопытством обернулся. Пищала та самая девчушка: она сильно порезала руку
осколком бутылки, который утащила с собой. Ручеек крови стекал по пальто
девчушки и собирался ярко-красной лужицей у ее ног.
На какой-то миг доктор Фулл даже позабыл о бутылке, но его хватило
ненадолго: ведь дома - он в это верил - за канализационной трубой его
ждала бутылка. Он отхлебнет виски, решил доктор, потом вернется и
великодушно поможет девочке. Доктор Фулл уперся в землю другим коленом,
встал и торопливо заковылял по грязному проулку к дому. Дома он сразу же
приступил к поискам несуществующей бутылки - сначала он искал, потом в
бешенстве расшвырял книги и тарелки, потом - колотил распухшими руками по
кирпичной стене до тех пор, пока из-под старых струпьев не потекла густая
стариковская кровь. И в завершение сел на пол, захныкал и погрузился в
пучину того очистительного кошмара, который уже давно заменял ему сон.
Много поколений людей жили, не думая о будущем, легкомысленно
полагая, что глупо тревожиться раньше времени. Упрямые биометрики
доказывали, что аутбридинг умственно недоразвитых превосходит аутбридинг
особей нормальных и высокоразвитых, и что процесс этот идет по экспоненте.
И все же накопление технических усовершенствований несколько
скрашивало эти выводы. Недоразвитый вычислитель, обученный нажимать кнопки
счетной машины, казался более искусным, нежели средневековый математик,
обученный считать на пальцах. Недоразвитый печатник, обученный управлять
линотипом двадцать первого века, казался лучшим печатником, нежели
типограф эпохи ренессанса, в распоряжении которого был весьма скудный
комплект шрифтов. Так же обстояло дело и в медицине.
Надо сказать, что высокоразвитые особи усовершенствовали продукцию
куда быстрее, нежели недоразвитые ее портили, но производилась она в куда
более скромных количествах, потому что их дети обучались индивидуальным
методом.
А теперь давайте перенесемся в это далекое будущее, к одному из
врачей тех времен. Звали этого врача Джон Хемингуэй. Хемингуэй был
настоящий врач-практик, мастер на все руки, презиравший тех, кто с каждой
пустяковой болячкой обращается к специалистам.
Он мог вырезать гланды и аппендицит, принять трудные роды, правильно
определить сотни разных заболеваний, правильно прописать лекарства и
проследить за ходом болезни. Доктор Хемингуэй брался за любую работу, если
она не шла вразрез с древними канонами медицины. Профессиональную этику
доктор Хемингуэй чтил превыше всего.
Однажды, когда доктор Хемингуэй проводил вечер в компании друзей,
произошло событие, благодаря которому он и стал одним из героев нашего
рассказа. В этот день у доктора Хемингуэя было много работы в клинике и
теперь он с нетерпением ждал, когда его друг - физик Уолтер Джиллис -
прервет поток своего красноречия и разрешит ему поведать гостям о своих
тяготах. Но Джиллис продолжал: "Надо отдать должное старине Майку.
Конечно, научным методом он не владеет и все же надо отдать ему должное.
Подхожу я как-то к этому балбесу - он возился с пробирками - так вот, я
подхожу к нему и спрашиваю, в шутку, конечно: "Ну, как, скоро изобретешь
машину времени, Майк?"
Тут следует сказать, что хотя доктор Джиллис об этом и не подозревал,
но Майк обладал коэффициентом умственного развития, в шесть раз высшим,
чем он сам, и исполнял в лаборатории обязанности, грубо говоря, его
опекуна. И надо же было случиться, чтобы Майку, которому опостылели его
обязанности, пришла в голову коварная мысль... Но, впрочем, предоставим
слово самому доктору Джиллису: - Так, значит, называет он мне номера
трубок и говорит: "Вот вам последовательная цепь. И больше ко мне не
приставайте. Постройте себе машину времени, а потом садитесь за пульт и
нажимайте кнопки.
Только и всего - больше мне от вас, доктор Джиллис, ничего не нужно".
- Какая у вас память! - умилялась хрупкая белокурая гостья и одарила
доктора Джиллиса чарующей улыбкой.
- Ну, конечно, - скромно сказал Джиллис, - у меня отличная память.
Она у меня, что называется, врожденная. А кроме того, я тут же продиктовал
все номера моей секретарше, и она их записала. Читаю я не так уж хорошо,
но память у меня дай бог всякому. Так на чем же я остановился?
Гости задумались, посыпались разнообразные предположения.
- На бутылках?
- Вы с кем-то ссорились. Вы сказали - самое время поехать на машине.
- Ага, и еще кого-то назвали попкой. Кого это вы назвали попкой?
- Не попкой, а кнопкой.
Многомудрый лоб Джиллиса избороздили морщины: "Вот именно - кнопкой,
- объявил он, - речь шла о машине времени, это еще называют путешествием
во времени. Так вот, значит, взял я те трубки, что назвал Майк, подключил
к цепи, нажал на кнопку и пожалуйте - сделал машину времени". Он показал
рукой на ящик.
- А что в этом ящике? - спросила прелестная блондинка.
- Путешествие во времени, - объяснил доктор Хемингуэй, - эта машина
переносит вещи через время.
- А теперь смотрите, - сказал физик Джиллис. Он взял черный
докторский чемоданчик доктора Хемингуэя, положил его на ящик, нажал кнопку
- и чемоданчик исчез.
- Ну и ну, - сказал доктор Хемингуэй, - вот красотища. А теперь
верните мне мой чемоданчик.
- Дело в том, - сказал доктор Джиллис, - что оттуда ничего не
возвращается. Я уже пробовал. Наверное, этот балбес Майк чего-то напутал.
Все гости, за исключением доктора Хемингуэя, хором осудили Майка.
Встревоженный доктор Хемингуэй рассуждал сам с собой: я врач, говорил он,
а раз так, у меня должен быть черный чемоданчик. Раз у меня нет
чемоданчика, выходит, я уже не врач? Нет, все это ерунда, решил он
наконец. Конечно же, он врач. И если у него нет чемоданчика, виноват
прежде всего сам чемоданчик. Так дело не пойдет, он завтра же пойдет в
клинику и потребует у Эла другой чемоданчик.
Завтра же доктор Хемингуэй потребовал у своего опекуна Эла другой
чемоданчик и опять ему стали подвластны тонзиллэктомия, аппендэктомия,
самые трудные роды и всевозможные болезни. Эл пожурил доктора за пропавший
чемоданчик, но так как доктор не мог толком объяснить, при каких
обстоятельствах чемоданчик исчез, его не хватились и...
Ночные кошмары сменили кошмары дневные. С трудом разодрав слипшиеся
веки, доктор Фулл обнаружил, что сидит в углу своей комнаты. Неподалеку
раздавалась барабанная дробь. Доктор продрог и окоченел. Кинув невзначай
взгляд на свои ноги, доктор Фулл хрипло захохотал: барабанную дробь
выбивала его левая пятка, часто ударявшая по голым доскам пола. Белая
горячка не за горами, хладнокровно подумал доктор и утер рот
окровавленными пальцами.
"А что еще за история с девчонкой? - попытался вспомнить доктор. -
Ах, да, он должен был лечить какого-то ребенка". Но тут взгляд доктора
упал на черный чемоданчик, стоявший посреди комнаты, и он забыл про
девчонку.
"Что за черт, - удивился доктор Фулл, - да ведь я заложил свой
чемоданчик еще два года назад!" Он протянул руку к чемоданчику и тут же
понял, что у него в комнате очутился чужой чемоданчик. Как он мог сюда
попасть, доктор не понимал. Едва доктор дотронулся до замка, крышка
чемоданчика распахнулась и перед ним предстали инструменты и лекарства,
длинными рядами теснившиеся по всем четырем стенам чемоданчика. В открытом
виде чемоданчик был куда больше, чем в закрытом. Доктор не понимал, как
чемоданчик становится таким компактным, но потом решил, что в его
конструкции какой-то фокус. В его времена... а, впрочем, раз так, в
ломбарде за него дадут дороже, радостно подумал доктор.
Тряхну-ка я стариной, решил доктор Фулл, и посмотрю инструменты, а
потом уж снесу их ростовщику. Многие из инструментов он видел впервые -
видно, он порядочно отстал. Из чемоданчика выглядывали какие-то штуки с
лезвиями, пинцеты, крючки, иглы, кетгут, шприцы. Вот и отлично,
обрадовался доктор, шприцы можно отдельно сбыть наркоманам.
Пора идти, решил доктор, и попытался было закрыть чемоданчик.
Чемоданчик не хотел закрываться. Тут доктор нечаянно задел замок, и
чемоданчик захлопнулся сам собой. Да, наука шагнула далеко вперед,
поразился доктор Фулл, на миг забыв, что до сих пор его интересовала
только сумма, которую можно выручить за чемоданчик.
Если есть цель - встать очень легко. Вот он спустится вниз, откроет
парадную дверь, выйдет на улицу. Но сперва... Доктор Фулл поставил
чемоданчик на кухонный стол, раскрыл и принялся разглядывать ампулы. "Да,
с такими лекарствами ничего не стоит привести в порядок вегетативную
нервную систему", - пробормотал он. Ампулы были пронумерованы, в
чемоданчике нашлась и пластмассовая карточка со списком лекарств. На левой
стороне карточки имелось краткое описание различных систем - сосудистой,
мышечной, нервной. Пробежав описание нервной системы, доктор стал изучать
правую сторону карточки. Тут столбцами перечислялись всевозможные
лекарства - стимулирующие, успокоительные и так далее. На пересечении
стрелок, идущих от столбца с надписью "нервная система" и столбца с
надписью "успокоительные средства", значилась цифра 17. Доктор отыскал в
чемоданчике пробирку с этим номером, трясущейся рукой вынул ее из гнезда,
вытряхнул на ладонь хорошенькую голубую пилюлю и проглотил.
Его словно громом поразило: если не считать кратких периодов
опьянения, доктор Фулл так давно не чувствовал себя хорошо, что почти
забыл, как это бывает.
Вот и отлично, подумал он. Теперь он в два счета дойдет до ломбарда,
заложит там чемоданчик и купит спиртное. Доктор спустился по лестнице и
смело вышел на ярко освещенную солнцем улицу. Тяжелый чемодан приятно
оттягивал руку.
И тут доктор заметил, что выступает горделиво вместо того, чтобы
воровато красться вдоль стен, как в последние годы. Немножко самоуважения,
сказал он себе, вот что мне нужно. Ну попал человек в беду, так это вовсе
еще не значит...
- Доктор, пожалте сюда, - услышал он визгливый голос. - Дочка моя вся
горит, - его дернули за рукав, он обернулся и увидел женщину в замызганном
халате с тупым лицом и нечесаными волосами - типичную обитательницу
здешних трущоб.
- Да я, собственно, больше не практикую, - хрипло сказал доктор, но
женщина не отпускала его.
- Сюда, сюда, доктор, - верещала она и тянула доктора за рукав. -
Зайдите к моей дочке. Вы не сомневайтесь. Я вам два доллара заплачу.
Это меняет дело, подумал доктор, и позволил женщине втащить себя в
грязную, пропахшую капустой квартиру. Он догадался, что эта женщина
переехала в их квартал вчера вечером, не иначе. Да, эта женщина наверняка
только что поселилась здесь, иначе она бы никогда не обратилась к нему -
ей бы уже успели доложить, что доктор Фулл пьяница и отщепенец, которому
нельзя доверить ребенка. Однако черный чемоданчик придавал доктору
солидности, заставляя забыть и обросшее щетиной лицо и перепачканный
черный костюм.
Он посмотрел на трехлетнюю девчушку - она лежала на свежезастланной,
очевидно, прямо перед его приходом, двухспальной кровати. Бог весть, на
каком грязном и вонючем матраце она спала обычно. Это была та самая
вчерашняя девчушка, он узнал ее по заскорузлой повязке на правой руке.
Тощую ручку покрывала мерзкая сыпь. Доктор ткнул пальцем в локтевую
впадину, и почувствовал, как под кожей вздулись твердые, словно мрамор,
шарики. Девчушка пронзительно запищала; женщина ойкнула и тоже залилась
плачем.
- Вон, - доктор решительно указал женщине на дверь и она с рыданиями
поплелась из комнаты.
Да, два доллара - это два доллара, подумал он. Наговорить ей ученой
абракадабры, взять деньги и послать в больницу. Не иначе как девчушка
подхватила стрептококк в этом гнусном закоулке. Диву даешься, как это
трущобные дети не умирают еще в грудном возрасте. Доктор поставил черный
чемоданчик на стол, полез было в карман за ключом, но тут же спохватился и
коснулся замка. Чемоданчик распахнулся, доктор вынул перевязочные ножницы,
подложил тупой конец под повязку и, стараясь не причинить девчушке боли,
приступил к делу. Удивительно, как легко и быстро ножницы резали
заскорузлую тряпку. Он почти не нажимал на них, ему даже казалось, что не
он их ведет, а они сами водят его рукой.
Да, наука пошла далеко вперед, подумал доктор, эти ножницы много
острее микротомного ножа. Доктор сунул ножницы в надлежащее гнездо и
склонился над раной. Он невольно присвистнул, увидев, какой гнойник
образовался на месте пореза. А впрочем, что ж тут удивительного?
К такому чахлому существу липнет любая инфекция. Доктор суетливо
перебирал содержимое черного чемоданчика. Если проколоть нарыв и выпустить
немного гноя, мамаша поверит, что он помог девчушке, и раскошелится. Но в
больнице спросят, кто трогал рану, и - неровен час - нашлют на него
полицию. А что если в чемоданчике есть какое-то средство...
Он нашел слева на карточке слово "лимфатическое", а в колонке справа
слово "воспаление". В квадрате, к которому шли стрелки, стояло: "1У-g-Зк".
Он изумился, проверил еще раз - стрелки сходились тут. Бутылочек с
римскими цифрами в чемоданчике не нашлось, и он понял, что так
обозначаются шприцы. Он вынул номер IV из гнезда, и оказалось, что шприц
уже снабжен иглой и что в него по всей видимости набрали лекарство. Ну кто
так носит шприцы! Но как бы там ни было, три кубика, чего бы там ни было в
этом шприце, под номером IV должны так или иначе помочь против
лимфатического воспаления, а у девчушки, видит бог, именно оно. Что же
может означать это "g"? Доктор разглядел наверху стеклянного цилиндра
вращающийся диск с выгравированными на нем буквами от "а" до "i". На
стекле цилиндра, прямо напротив калибровки, имелась указательная стрелка.
Доктор Фулл, пожав плечами, повернул диск и, когда "g" совпало с
указательной стрелкой, поднял шприц на уровень глаз и нажал поршень. Как
ни странно, жидкость не брызнула, только кончик иглы на какой-то миг
окутала темная дымка. Он пригляделся - на конце иглы не было просвета.
Доктор Фулл в полном недоумении снова нажал на поршень. И снова
кончик шприца окутала дымка, и снова растаяла в воздухе. Проверю-ка я
шприц в действии, решил доктор, и вонзил иглу себе в руку чуть выше локтя.
Промахнулся, подумал доктор, наверное игла скользнула по коже, не задев.
Но тут он увидел на предплечье кровавую точку. Видно, я просто не
почувствовал укола, рассуждал доктор. Но чем бы там ни был наполнен этот
шприц, сказал себе доктор, если лекарство соответствует своему назначению
и может пройти по игле, в которой даже нет просвета, вреда от него быть не
может. Он ввел себе три кубика лекарства и выдернул иглу. Рука в месте
укола - как и следовало ожидать - вздулась, но боли он опять-таки не
ощутил. Доктор Фулл решил, что он по слабости зрения не разглядел просвета
и ввел три кубика "g" из шприца IV больной девчушке. Пока он делал укол,
девочка не переставая хныкала. Однако уже через две минуты она глубоко
вздохнула и затихла.
Ну, вот, убил девчонку каким-то непроверенным снадобьем, сказал себе
доктор, похолодев от ужаса. Доигрался.
Но тут девочка села на постели и спросила: "А где моя мамка?"
Доктор, не веря своим глазам, схватил девчушку за руку и ощупал ее
локоть: воспаление спало, температура, видимо, тоже, опухшие края раны
стягивались прямо на глазах. Пульс стал реже и сильнее, как и должно быть
у ребенка. По внезапно наступившей тишине из кухни, за стеной, донеслись
рыдания матери.
- А она не помрет, а, доктор? - услышал он вкрадчивый девичий голос.
Доктор обернулся, неряшливая девчонка лет восемнадцати стояла в дверях,
прислонясь к притолоке, и злорадно смотрела на него.
- Я о вас много наслышана, доктор Фулл. Только зря вы надеетесь
вытянуть денежки у моей мамаши. Вам и кошку не вылечить, не то что
ребенка.
- Вот как? - возразил доктор. Он сейчас проучит эту молодую особу. -
Прошу вас - поглядите на мою пациентку, - предложил он.
Но тут девчушка снова захныкала: "А где моя мамка?" - и молодая
нахалка вытаращила глаза.
- Тебе лучше, Тереза? Рука не болит? - робко спросила она, подходя к
кровати.
- Где моя мамка? - ныла Тереза. - Он меня уколол! - пожаловалась она
сестре, ткнула больной рукой в доктора и глупо захихикала.
- Ну что ж, - сказала блондинка, - против фактов не попрешь, доктор.
Здешние кумушки говорили, что вы ничего не смыслите... Словом, не умеете
лечить.
- Я, действительно, давно удалился от дел, - сказал доктор, - но я
как раз по просьбе своего коллеги относил ему этот чемоданчик, когда ваша
матушка встретила меня и вот ... - доктор униженно улыбнулся, прикоснулся
к замку, и чемоданчик тут же закрылся, сократившись до прежних размеров.
- Вы его украли! - выпалила блондинка.
Доктор Фулл от ярости чуть не захлебнулся.
- Да вам никто такую вещь не доверит. Чемоданчик, должно быть, стоит
прорву денег. Я как увидела, что вы Терезу лечить собрались, сразу хотела
вас остановить, но потом гляжу, вроде ничего плохого вы не делаете. Но
когда вы стали мне заливать, будто несете этот чемоданчик своему приятелю,
я сразу смекнула - вы его украли. Берите меня в долю, не то пойду в
полицию. Да за такой чемоданчик можно выручить долларов 20-30, не меньше.
В комнату робко заглянула заплаканная мать. Увидев, что девочка сидит
на кровати и весело лопочет, мать радостно завопила, кинулась к дочери,
упала на колени, вознесла короткую молитву, бросилась целовать руку
доктору и тут же поволокла его на кухню, не переставая трещать. Все это
время блондинка не сводила с них злобного взгляда. Доктор Фулл покорно
пошел на кухню, но наотрез отказался от кофе, анисового печенья и рожков.
- А ты ему вина предложи, - ехидно сказала блондинка.
- Сичас, сичас, - взвизгивала в восторге мать. - Винца не хотите,
доктор? - и она мигом выставила на стол графинчик с темно-бурой жидкостью.
Увидев, как доктор судорожно тянется к графинчику, блондинка ухмыльнулась.
И вдруг неожиданно доктора Фулла посетили давным-давно забытые
чувства: к досаде, вызванной тем, что блондинка так быстро его раскусила,
примешалась гордость своим врачебным искусством. Доктор - сам себе не веря
- отдернул руку от графина и сказал, смачно выговаривая слова: "Нет,
спасибо. Не в моем обычае пить в такой ранний час", - победно взглянул на
блондинку и возликовал, увидев ее удивление. А потом мамаша вручила ему
два доллара со словами:
- Я понимаю, что для вас, доктор, это деньги небольшие, но вы ведь не
откажетесь еще разок прийти к Терезе?
- Разумеется, сочту своим долгом проследить за течением болезни моей
пациентки. А теперь извините, но мне пора идти, - сказал доктор и
подхватил чемоданчик: ему хотелось очутиться как можно дальше и от
графинчика, и от нахальной блондинки.
- Не торопитесь, - сказала блондинка. - Мне с вами по пути, - и вышла
вслед за ним. Доктор Фулл решил было ее не замечать, но она изо всех сил
вцепилась в ручку чемодана, и ему пришлось остановиться.
- Послушайте, милочка, - попытался урезонить девушку доктор. -
Возможно, вы и правы. Откровенно говоря, я не помню, как чемоданчик ко мне
попал. Но вы молоды, вам ничего не стоит заработать деньги...
- Баш на баш, - сказала девчонка, - не то я иду в полицию. А
попробуйте пикнуть и делить будем уже на шестьдесят и сорок. И знаете, кто
получит сорок процентов? Вы, доктор!
И доктору ничего не осталось, как признать свое поражение и
отправиться с девчонкой в ломбард. Девчонка, дробно постукивая каблучками
по асфальту, семенила рядом с размеренно шагавшим доктором, не выпуская
чемоданчика из рук.
В ломбарде их ожидал непредвиденный удар.
- Вещичка-то не стандартная, - сказал ростовщик: хитроумный замок не
произвел на него никакого впечатления. - Мне такой еще ни разу не
попадалось. Небось, грошовая японская работа? Предложите куда-нибудь еще.
Мне такой нипочем не продать.
В другом месте им и вовсе предложили один доллар. И по той же
причине: "Я хозяин, не коллекционер, я вещи для продажи покупаю. А эту
вещицу кому продашь? Разве что человеку, который отродясь медицинских
инструментов не видел. Откуда вы их только выкопали? Вы их, часом, не сами
сделали?" Его доллар они отвергли.
- Ну-с, - спросил он молодую нахалку, - теперь вы довольны? Видите,
чемоданчик продать нельзя.
Девчонка напряженно думала.
- Не кипятитесь, доктор. Может, я чего и не понимаю, но еще не
вечер... А вдруг в этих ломбардах ничего в инструментах не смыслят?
- Смыслят. Это их хлеб. И где б этот чемоданчик ни сделали...
Девчонка с ее поистине бесовской сметкой докончила его мысль, не дав
ему договорить.
- Так я и думала. Вы и сами ничего про этот чемоданчик не знаете,
верно? Ну, а я все разузнаю. Пошли. Я его нипочем из рук не выпущу. Эта
штука ценная; как за нее выколотить деньги, я не знаю, но своего я не
упущу.
И доктор поплелся вслед за девчонкой в кафе. Не обращая внимания на
любопытные взгляды, девчонка открыла чемоданчик - он занял чуть не весь
столик и принялась в нем хозяйничать. Вынула из гнезда крючок и, осмотрев,
презрительно отшвырнула, вынула расширитель, отбросила и его, вытащила
акушерские щипцы, поднесла к глазам, и тут своим молодым зрением увидела
то, чего не разглядел подслеповатый доктор. Доктор Фулл заметил, что
блондинка, поднеся щипцы к глазам, смертельно побледнела, бережно вложила
щипцы назад в гнездо, потом так же бережно вернула на свои места крючок и
расширитель.
- Говори, что ты там увидела? - спросил доктор.
- Сделано в США, - хрипло сказала блондинка. - Патент выдан в июле
2450 года.
Доктор хотел сказать, что она, наверное, ошиблась, неправильно прочла
надпись, что, наверное, это розыгрыш, что...
Но он уже понял, что ошибки тут нет.
- Знаете, что я собираюсь сделать, доктор? - вдруг оживившись,
спросила девчонка. - Поступить в школу хороших манер. Вам ведь это на
руку, а, доктор? Нам теперь придется много времени проводить вместе.
Доктор Фулл промолчал. Он бесцельно вертел в руках пластмассовую
карточку, которая уже дважды выручала его в трудную минуту. На карточке
прощупывался небольшой бугорок, стоило до него дотронуться, и бугорок с
щелчком передвигался на другую сторону карточки. Доктора поразило, что при
каждом перемещении бугорка на карточке возникает разный текст. Щелк: "Нож
с голубой точкой на ручке предназначается исключительно для опухолей. Для
диагноза опухолей применяется инструмент под номером 7, туморопределитель.
Поместить определитель..." Щелк. "Взять хирургическую иглу за конец, в
котором нет просвета. Приложить к краю раны, которую предстоит зашить, и
так оставить. После того, как игла сделает узел, взять иглу..." Щелк.
"Верхний конец акушерских щипцов поместить у входа в матку. Оставить там.
После того, как щипцы проникнут вглубь и откроются соответственно
размеру..." Щелк.
Редактор отдела прочел в левом верхнем углу рукописи: "Фланнери.
Начало-Медицина", механически написал: "Сократить до 0,75" и перебросил
Пайперу. Пайпер вел серию статей Эдны Фланнери, посвященную разоблачению
врачей-шарлатанов. "Энда - славная девочка, - подумал он, - но как все
молодые журналисты, не умеет вовремя остановиться. В ее материалах всегда
полно воды".
Пайпер отпасовал заву статью о муниципалитетах, положил перед собой
статью Фланнери и принялся читать. После каждого слова он стучал по
странице карандашом, от чего раздавался такой же равномерный стук, как от
телетайпной каретки, бегающей по валику. Сейчас Пайпер собственно даже не
читал статью, а только пробегал ее глазами. Пока он следил за тем лишь,
нет ли отступлений от принятого в "Геральде" стиля. Временами в
равномерном стуке случались перебои: это Пайпер, вычеркнув жирной чертой
слово "грудь", вписывал "грудная клетка", менял заглавное "З" в слове
"запад" на строчное, слова, слившиеся воедино при перепечатке, разъединял,
соединял разъединенные и в довершение вымарал слово "конец", которым
Фланнери, по обычаю начинающих журналистов, завершала свои статьи. После
чего вернулся к первой странице. На сей раз Пайпер читал статью
внимательно: карандаш его перечеркивал прилагательные и целые фразы,
намечал новые абзацы и убирал старые.
В конце страницы, помеченной "Фланнери. Продолжение - Медицина",
карандаш сбавил темп, а потом и вовсе замер. Зав, заметив сбой в привычном
ритме, поднял глаза и увидел, что Пайпер сидит, растерянно уставившись на
статью. Не тратя слов на разъяснения, Пайпер перебросил статью Фланнери
обратно заву, поймал на лету брошенные ему взамен заметки уголовного
хроникера и с жаром взялся за дело. Карандаш быстро постукивал. Дойдя до
четвертой страницы, зав крикнул Пайперу: "Посиди тут за меня", - пробежал
через шумный отдел местной хроники и проник за загородку, где среди такой
же сутолоки восседал ответственный секретарь. Ему пришлось ждать, пока
ответственный секретарь выслушивал верстальщика, мастера печатного цеха и
главного фотографа. Наконец очередь дошла до него, зав кинул на стол
статью Фланнери и сказал: "Энда пишет, что этот тип не шарлатан".
"Фланнери. Начало - Медицина, Энда Фланнери, штатный репортер
"Геральда", - читал ответственный секретарь.
"Нашему репортеру предоставилась возможность приятно удивить своих
читателей, следящих за серией статей, в которых разоблачаются гнусные
проделки врачей-шарлатанов. Наш репортер на этот раз собирала материал при
помощи тех же методов, что и в предыдущих случаях, когда ей удалось
вывести на чистую воду 12 подпольных врачей и всевозможных знахарей.
Однако на этот раз наш репортер обязана заявить, что доктор Баярд Фулл,
несмотря на необычность методов, навлекших на него подозрение медицинских
обществ, которых врачебный долг обязывает к недоверчивости, - истинный
врачеватель и достойный представитель своей профессии.
О деятельности доктора Фулла репортеру "Геральда" сообщил этический
комитет окружного медицинского общества. По данным комитета, доктора Фулла
в июле 1941 года лишили права заниматься врачебной практикой. Доктору было
вменено в вину, что он якобы "выуживал" деньги у своих пациентов. Как
явствовало из показаний пациентов доктора Фулла, данных под присягой,
доктор Фулл уверял больных, страдающих легкими недомоганиями, будто бы у
них рак, и обещал продлить им дни, вылечив одному ему известным методом.
После того, как доктора Фулла лишили права практиковать, он пропал из
виду. Недавно доктор открыл "лечебницу" в фешенебельном квартале города,
где ранее сдавались меблированные комнаты.
Наш репортер отправилась в лечебницу, находящуюся на Восточной улице,
89, в полной уверенности, что для начала доктор обнаружит у нее множество
воображаемых недугов, а потом пообещает избавить от них за приличное
вознаграждение. Она ожидала увидеть неприбранные комнаты и грязные
инструменты, словом, ту обстановку, которую привыкла видеть у подпольных
врачей.
К ее удивлению, оказалось, что в лечебнице доктора Фулла царит
безупречная чистота: элегантно обставленная приемная вела в ослепительной
белизны кабинет. В работе доктору Фуллу помогает привлекательная
блондинка, любезная и обходительная. Она записала фамилию и адрес нашего
репортера и осведомилась, на что она жалуется. Как и в предыдущих случаях,
наш репортер пожаловалась на "ноющие боли в спине". Блондинка предложила
нашему репортеру присесть и вскоре провела в кабинет на втором этаже, где
ее встретил доктор Фулл.
Когда смотришь на доктора Фулла, трудно поверить в его неблаговидное
прошлое. Этот седовласый, выше среднего роста старец с ясными глазами, по
виду лет шестидесяти с небольшим, явно пользуется отличным здоровьем.
Держится он уверенно и дружелюбно, в голосе его нет угодливости, столь
характерной для шарлатанов. Доктор Фулл расспросил нашего репортера о ее
недомогании и, не мешкая, приступил к обследованию. Любезная блондинка
присутствовала при этом. Предложив нашему репортеру лечь ничком на стол,
доктор приложил к ее спине некий инструмент. Чуть погодя он ошеломил
пациентку следующим высказыванием: "Для таких болей, на которые вы, моя
милая, жалуетесь, нет никаких оснований. Нынче считают, что подобные боли
вызываются нервными расстройствами. Если боли не прекратятся, вам следует
обратиться к психоневрологу или психиатру. Я вам ничем помочь не могу".
Откровенность доктора обескуражила нашего репортера. Неужели доктор
догадался, что в его лагерь, если можно так выразиться, забросили шпиона?
Наш репортер закинула еще один крючок: "Я все же хотела, чтобы вы
обследовали меня, доктор. Я ощущаю какую-то слабость. Не следует ли мне
принимать укрепляющие средства?" На такую приманку клюют все подпольные
врачи как один, ибо она дает им возможность обнаружить у пациента
всевозможные загадочные недомогания, требующие дорогостоящего лечения. Как
уже говорилось в первой статье этой серии, Энда Фланнери, перед тем как
приступить к охоте за шарлатанами, была подвергнута тщательному
обследованию, причем обследование показало, что она практически здорова.
Правда, вследствие туберкулеза, перенесенного в детстве, в ее левом легком
имеются рубцовые изменения, и кроме того, наблюдается склонность к
гипертироидизму - повышенной активности щитовидной железы, что не
позволяет нашему репортеру прибавлять в весе и иногда затрудняет дыхание.
Доктор Фулл согласился обследовать пациентку, вынул из чемоданчика
множество блестящих безукоризненно чистых инструментов, лежащих плотными
рядами в своих гнездах, - большинство этих инструментов наш репортер
видела впервые. Сначала доктор взял что-то вроде пробирки, на одной
стороне которой помещался выпуклый циферблат - от него отходили два
провода, заканчивающихся плоскими дисками. Доктор приложил один диск к
правой руке нашего репортера, другой - к левой. Глядя на циферблат, доктор
называл какие-то цифры; внимательная блондинка записывала их в
разлинованный формуляр. Доктор основательнейшим образом обследовал нашего
репортера. Однако это еще больше убедило ее в том, что она имеет дело с
шарлатаном. За все время, что наш репортер готовилась к этой операции, с
ней не проделывали ничего подобного. Потом доктор взял у своей белокурой
помощницы формуляр, пошептался с ней и сказал нашему репортеру: "У вас,
моя милая, повышенная активность щитовидки и какой-то непорядок в левом
легком - ничего серьезного, но я хочу выяснить, в чем там дело".
Он взял с доски инструмент, известный нашему репортеру, как
"расширитель" - напоминающий ножницы инструмент, которым раздвигают ушные,
носовые и прочие полости. Однако нашему репортеру показалось, что
инструмент этот слишком велик для обследования носовой или ушных полостей,
и слишком мал для других целей. Наш репортер собралась было спросить
доктора, для чего предназначен этот инструмент, но белокурая помощница
сказала: "Мы придерживаемся правила при обследовании легких завязывать
пациентам глаза. Вы не возражаете?" Удивленная, она позволила завязать
себе глаза безупречно чистой повязкой и не без тревоги ожидала, что за
этим последует.
Она и сейчас не может точно сказать, что происходило с ней, пока у
нее были завязаны глаза, но рентген подтвердил ее подозрения. Сначала она
почувствовала прикосновение холодного предмета к ребрам слева, потом
холод, как ей показалось, проник вовнутрь. Потом раздался щелчок и
ощущение холода пропало. И тут же она услышала голос доктора Фулла: "У вас
рубцовые изменения в левом легком. Вреда от них нет, но вы деятельная
женщина и вам не стоит лишаться необходимого вам кислорода. Лежите
спокойно, я сейчас этим займусь".
Наш репортер опять почувствовала холод, но тут это ощущение длилось
дольше. "Гроздь альвеол и немного сосудистого клея", - услышала наш
репортер голос доктора Фулла. Помощница споро выполнила указания доктора.
Потом ощущение холода пропало и помощница развязала ей глаза. Доктор
сказал ей: "Все в порядке. Фиброз ваш мы удалили, вы нас за это не раз
поблагодарите, и подсадили вам несколько гроздьев альвеол, - это такие
штучки, через которые кислород попадает в кровь. А вашу щитовидку трогать
не стоит. Вы привыкли к определенному самочувствию, и если бы вдруг оно
изменилось, вас бы скорей всего это выбило из колеи. Что же касается болей
в спине, обратитесь в окружное медицинское общество, они порекомендуют вам
надежного психоневролога или психиатра. Но остерегайтесь шарлатанов: их
здесь полным-полно".
Однако внимательно оглядев себя, наш репортер не обнаружила у себя на
теле никаких швов.
Уверенные манеры доктора поразили нашего репортера. Она спросила,
сколько она ему должна, и доктор сказал, что ей следует заплатить его
помощнице 50 долларов. Наш репортер медлила с уплатой - ей хотелось, чтобы
доктор выписал ей счет, где были бы перечислены все процедуры. Против ее
ожиданий, доктор тут же написал: "За удаление фиброза в левом легком и
подсадку альвеол", - и поставил свою подпись на счете.
Едва покинув стены лечебницы, наш репортер отправилась к специалисту
по легочным заболеваниям, который обследовал ее перед серией статей. Наш
репортер считала, что, сравнив рентгеновский снимок, сделанный в день так
называемой "операции", и предыдущие снимки, он разоблачит доктора Фулла,
как неслыханного шарлатана.
Специалист-легочник, хотя весь день у него был расписан по минутам,
выбрал время для нашего репортера, к чьей серии статей он выказывал с
самого начала живейший интерес. Наш репортер явилась в солидный кабинет
специалиста на Парк-авеню и рассказала ему о тех странных процедурах,
которым она подвергалась. Специалист расхохотался, но когда он сделал
рентгеновский снимок грудной клетки нашего репортера, проявил его, высушил
и сравнил с теми, что были сделаны ранее, он перестал смеяться. В этот
день легочник сделал еще шесть рентгеновских снимков и получил те же
результаты. Опираясь на научный авторитет специалиста, наш репортер
заявляет, что рубцовые изменения в ее левом легком, запечатленные на
рентгеновском снимке 18 дней назад, бесследно исчезли, а на их месте
появилась здоровая легочная ткань. Специалист заявил, что такого случая
медицинская практика не знает. Однако он не разделяет мнения нашего
репортера, что это дело рук доктора Фулла.
Наш репортер, однако, утверждает, что иначе и быть не может. По ее
мнению, доктор Баярд Фулл - каково бы ни было его прошлое - талантливый,
хоть и применяющий несколько необычные методы, врач-практик, и наш
репортер ему полностью доверяет.
Далеко не так обстоит дело с достопочтенной Анни Димзворт - злобной
гарпией, под видом исцеления "молитвой" выманивающей деньги у
невежественных страдальцев, стекающихся за помощью в ее грязный "целебный
салон". Благодаря деньгам этих несчастных счет достопочтенной Анни в банке
ныне достиг суммы в 58238 долларов и 24 цента. Завтра из нашей статьи, к
которой будут приложены фотокопии банковского счета достопочтенной Анни и
свидетельских показаний, данных под присягой, вы узнаете..."
Ответственный секретарь перевернул последнюю страницу "Фланнери.
Конец - Медицина" и, стараясь собраться с мыслями, постучал карандашом по
зубам. Потом сказал заву: "Выкиньте к чертовой матери эту статью. Дай один
анонс в рамке", - оторвал последний абзац о "достопочтенной Анни", вручил
заву, и тот уныло затрусил назад.
В комнате снова вертелся верстальщик. Он приплясывал от нетерпения,
стараясь привлечь к себе внимание ответственного секретаря. На внутреннем
телефоне загорелся красный огонек - ответственного секретаря вызывали
главный редактор и издатель. У ответственного секретаря мелькнула было
мысль - дать большую серию статей о докторе Фулле, но потом он решил, что
вся эта история слишком недостоверна, да и к тому же вряд ли вероятно,
чтобы Фулл оказался честным человеком. И повесив статью на гвоздь, куда
подкалывались непошедшие материалы, ответственный секретарь снял трубку
внутреннего телефона.
Доктор Фулл привык к Энджи. Девчонка цивилизовалась по мере того, как
росла его популярность - сначала к нему стали стекаться все больные их
квартала, потом он снял хорошую квартиру в более богатом квартале и,
наконец, перебрался в лечебницу. Развивалась и девчонка. Конечно, думал
доктор, у нее есть свои недостатки...
К примеру, она слишком жадна до денег. Ее мечта: специализироваться
на косметической хирургии - удалять морщины у богатых старух и тому
подобное. Она не понимает, что черный чемоданчик с его чудодейственным
содержимым вверен им лишь на время, что он никак не может считаться их
собственностью.
Правда, бухгалтерские книги она ведет аккуратно, ну и потом, она
честолюбива - подстегивает его, не дает успокоиться на достигнутом. Это
она заставила его перебраться из трущоб в район побогаче, она заставила
завести лечебницу. Нельзя не признать, что здесь они могут принести
гораздо больше пользы. Пусть девчонка тешится норковыми шубами и
роскошными автомобилями, он к этому равнодушен: его занимают куда более
важные вещи, да к тому же он стар. Прежде всего ему надо искупить свое
прошлое.
И тут доктор Фулл предался приятным мечтам о Великом плане. Девчонке
его план, конечно, не понравился. Но ей придется смириться с ним. Они
должны передать людям свою чудесную находку. Энджи не врач, и хотя
инструментарий, можно сказать, работает сам, во врачебном деле важен не
только навык. Не зная древнейших канонов врачебного искусства, далеко не
уйдешь. И когда Энджи в этом убедится, она примет его план и простится с
их сокровищем: черный чемоданчик должен стать достоянием человечества.
Он, пожалуй, преподнесет чемоданчик хирургическому колледжу - никакой
шумихи ему не нужно, но скромная церемония, разумеется, была бы
желательна, и, конечно же, ему бы хотелось получить какой-нибудь сувенир в
память об этом событии - кубок или, скажем, приветственный адрес в рамке.
Да, отдав черный чемоданчик, он, пожалуй, почувствует облегчение, и пусть
корифеи медицины решают его судьбу. А Энджи со временем его поймет. У нее
доброе сердце.
Его радует, что в последнее время она заинтересовалась хирургией -
расспрашивает об инструментах, читает часами пластмассовую карточку с
инструкциями, даже практикуется на морских свинках. Если он сумеет
передать Энджи свою любовь к человечеству, думал сентиментальный доктор
Фулл, значит жизнь прожита не зря. Энджи не может не сознавать, что та
таинственность, которой им приходится окутывать свою деятельность, мешает
использовать черный чемоданчик в полную меру.
Доктор Фулл предавался размышлениям в своем кабинете, когда к крыльцу
подкатил желтый автомобиль Энджи. Энджи стремительно взбежала по
ступенькам. За Энджи, пыхтя, ковыляла грузная дама, наглая и вульгарная. А
ей-то что от них нужно?
Энджи открыла входную дверь и прошла в кабинет, грузная дама
последовала за ней. "Доктор, - торжественно объявила Энджи, - разрешите
представить вам миссис Коулмен".
- Мисс Эквелла мне столько рассказывала о вас, доктор, и о вашем
замечательном методе! - захлебывалась дама.
Но Энджи не дала доктору и рта раскрыть.
- Извините нас, пожалуйста, миссис Коулмен, - сказала она быстро, -
мы на минутку должны вас покинуть, - и взяв доктора под руку, Энджи увела
его в приемную. - Знаю, доктор, вы на меня будете сердиться, но мне
подвернулся такой случай, что просто грех было бы его упустить. Я
познакомилась с этой старушенцией на уроке гимнастики в школе Элизабет
Бартон. С ней там никто знаться не хотел. Она вдова. Муж ее нажился на
черном рынке, и денег у нее куры не клюют. Я ей нарассказала с три короба
про ваш метод удаления морщин путем массажа. Я думаю, мы сделаем так:
завяжем ей глаза, разрежем шею кожным ножом, впрыснем в мышцы "упругит",
соскребем жиры специальной кюреткой и спрыснем шов "укрепитом". Когда мы
снимем повязку, она увидит, что морщины разгладились. Как нам это удалось,
ей ни за что не догадаться. Она тут же положит пятьсот долларов. И не
возражайте, доктор. На этот раз пусть будет по-моему. Ведь я вам всегда
помогала, разве нет?
- Ладно, будь по-твоему, - сказал доктор. Скоро он откроет ей свой
Великий план. А на этот раз придется пойти ей навстречу.
Тем временем миссис Коулмен обдумывала предложение Энджи. Не успел
доктор войти, как она подозрительно спросила:
- А ваш метод удаляет морщины насовсем?
- Разумеется, - отрезал доктор. - Теперь попрошу вас лечь сюда. Мисс
Эквелла, достаньте стерильную повязку и завяжите миссис Коулмен глаза, - и
желая избежать лишних разговоров доктор повернулся к толстухе спиной и
сделал вид, что возится с лампой. Энджи завязала толстухе глаза, доктор
вынул необходимые инструменты, передал Энджи два крючка и сказал:
- Когда я начну резать, введешь крючки в надрез.
Глаза Энджи испуганно округлились, она кивнула на толстуху. Доктор
понизил голос: "Хорошо. Введешь крючки и растянешь ткани. Потом я тебе
скажу, что делать дальше".
Доктор Фулл поднес кожный нож поближе к глазам, отметил на шкале
деление "3 см в глубь" и вспомнив, что в последний раз этим самым ножом он
вычищал неоперабельную опухоль горла, вздохнул.
- Все будет хорошо, - сказал он, склонившись над миссис Коулмен, и
сделал пробный надрез. Миссис Коулмен заерзала:
- Доктор, у меня такое странное ощущение, может, вы не в ту сторону
трете?
- В ту, миссис Коулмен, в ту, - устало сказал доктор. - Пожалуйста,
не разговаривайте во время массажа.
Он сделал знак Энджи, державшей крючки наготове. Нож проник на три
сантиметра вглубь, он чудодейственно разрезал ороговевшие ткани подкожного
слоя и живые ткани кожи, загадочным образом отстранял крупные и мелкие
кровеносные сосуды, мышечные ткани и, не задев ничего на своем пути,
прямиком направился к тому органу, на который он и был - если так
выразиться - настроен. Доктор не мог отделаться от чувства неловкости,
используя замечательный инструмент по такому недостойному назначению. Он
вытащил нож, Энджи тут же ввела крючки и растянула края надреза. Надрез
раздвинулся, обнажив мышцу, уныло повисшую на серовато-голубых связках.
Доктор взял шприц номер IX, поставил его на деление "1" и поднес к глазам.
Кончик иглы на миг окутала дымка и тут же испарилась. Конечно, с таким
инструментарием можно не бояться эмбола, но к чему рисковать? Он ввел один
кубик "а" - так обозначался на карточке "укрепит" - в мышцу. Мышца тут же
упруго прильнула к горлу...
Когда доктор разложил инструмент по местам, Энджи сняла повязку с
глаз миссис Коулмен.
- Вот и все! - весело объявила она. - А теперь пройдите в приемную,
полюбуйтесь в зеркало...
Миссис Коулмен не пришлось повторять приглашения дважды. Недоверчиво
пощупав подбородок, она со всех ног бросилась в приемную и вскоре оттуда
донесся ее ликующий вопль. Доктор, услышав его, скривился, а Энджи,
натянуто улыбаясь, сказала: "Я сейчас возьму у нее деньги и выставлю вон.
Вы ее сегодня больше не увидите".
Энджи удалилась в приемную к миссис Коулмен, а доктор опять предался
мечтам. Да, да, пусть устроят церемонию - он, безусловно, ее заслужил.
Далеко не каждый захочет расстаться с таким верным источником дохода ради
блага человечества. Правда, в его возрасте деньги значат все меньше, к
тому же, когда вспомнишь о своем прошлом и о том, как могут истолковать
некоторые твои поступки, одним словом, а что если судный день и впрямь...
Доктор не верил в бога: но на пороге смерти поневоле задумаешься над
такими вещами...
Его размышления прервал приход Энджи. "Пятьсот долларов, - бросила
она небрежно. - Да вы понимаете, что с нее за каждый клочок кожи можно
брать по 500 долларов?"
- Я давно собирался поговорить с тобой, - сказал доктор.
В глазах девушки промелькнул испуг.
- Энджи, ты умная девочка. Ты понимаешь, что мы не имеем права
оставлять у себя чемоданчик.
- Оставьте этот разговор, - отрезала Энджи. - Я устала.
- Нет, нет, меня уже давно преследует чувство, что мы и так слишком
долго держим чемоданчик у себя. Инструменты...
- Замолчите, доктор, - зашипела девчонка, - замолчите, не то как бы
вам не пожалеть... - На лице ее появилось выражение, напоминавшее о той
злобной замарашке из трущоб. Несмотря на весь лоск, наведенный школой
хороших манер, в ней жила подзаборница, в младенчестве знавшая лишь
вонючие пеленки, в детстве - игры в грязных закоулках, а в юности - тяжкий
труд да подозрительные сборища в темных подворотнях.
Доктор тряхнул головой, стараясь отогнать от себя неприятное видение.
- Я тебе сейчас все объясню, - начал он, - помнишь, я тебе
рассказывал о семье, которая изобрела акушерские щипцы. Они передавали
этот секрет из поколения в поколение, хотя могли сразу сделать его
всеобщим достоянием, верно?
- А то они без вас не знали, что им делать, - отрезала подзаборница.
- Ладно, перейдем прямо к делу, - раздраженно сказал доктор. - Я
принял решение. Я передам инструменты Хирургическому колледжу.
Заработанных денег нам вполне хватит на обеспеченную жизнь. Ты сможешь
купить себе дом. А я хочу переехать в теплые края.
Доктор сердился на девчонку - невоспитанное существо, не может без
сцен. Однако таких последствий доктор не предвидел.
Энджи с перекосившимся лицом подхватила черный чемоданчик и кинулась
к двери. Доктор рванулся за ней, вне себя от ярости скрутил ей руку.
Изрыгая проклятия, Энджи свободной рукой царапала ему лицо. В этой
кутерьме один из них случайно дотронулся до замка - и чемоданчик
распахнулся. Засверкали ряды инструментов, больших и маленьких. Штук пять
вывалились из гнезд и упали на пол.
- Видишь, что ты наделала, - напустился доктор на девчонку. Энджи не
выпускала ручки чемодана, но доктор преградил ей путь. Девчонку трясло от
ярости. Доктор нагнулся и кряхтя стал подбирать выпавшие инструменты.
Глупая девчонка, горько думал он, к чему такие сцены...
Тут что-то больно стукнуло доктора в спину, и он упал. В глазах у
него потемнело. "Глупая девчонка, - прохрипел он. И еще: - Как бы там ни
было, они знают, что я хотел..."
Энджи поглядела на распростертое на полу тело доктора; из спины его
торчала рукоятка термокаутера N-6. "...Проходит через все ткани.
Употреблять для ампутаций, предварительно спрыснув Ре-Гро. В
непосредственной близости от жизненно важных органов, основных кровеносных
сосудов и нервных стволов соблюдать особую осторожность..."
- Я этого не хотела, - тупо сказала Энджи, похолодев от ужаса. Ей тут
же представилось, как в лечебницу является неумолимый сыщик и
восстанавливает сцену преступления. Она будет ловчить, изворачиваться,
хитрить, но сыщик выведет ее на чистую воду и отдаст под суд. Ее будет
судить суд присяжных, адвокат произнесет речь в ее защиту, но присяжные
все равно признают ее виновной; в газетах появятся шапки: "Белокурая
убийца понесет наказание". И вот она пойдет по пустынному коридору,
пылинки будут плясать в снопах солнечного света, в конце коридора она
увидит железную дверь, а за ней - электрический стул. К чему тогда все
шубы, машины, наряды и даже красавец-жених, встречи с которым она так
ждала.
Однако едва туман кинематографических штампов рассеялся, Энджи быстро
смекнула, что надо делать. Она решительно вынула из гнезда
мусоросжигатель: "для уничтожения фиброзов и прочих опухолей, прикоснитесь
к диску..." Стоило кинуть что-нибудь в мусоросжигатель, как раздавался
свист - очень сильный и неприятный для слуха, за ним следовала вспышка, не
дававшая света.
А когда коробку открывали - она оказывалась пустой. Энджи вынула из
гнезда еще один термокаутер и решительно приступила к делу. Хорошо еще,
что крови натекло совсем немного... Часа за три она справилась со своей
чудовищной задачей.
Спала она плохо. Убийство далось ей нелегко: всю ночь мучили ужасы.
Но наутро Энджи встала с таким чувством, будто никакого доктора Фулла и на
свете не было. Она позавтракала, оделась более тщательно, чем обычно, но
тут же - нет, нет, ни в коем случае ничего необычного. Все должно быть как
обычно. Через день-другой она позвонит в полицию. Скажет, что доктор ушел
из дому пьяный, и она встревожена. Но главное не торопить события.
Миссис Коулмен была назначена на 10 часов утра. Энджи рассчитывала,
что уговорит доктора провести по крайней мере еще один пятисотдолларовый
сеанс. Теперь ей придется проводить его самой: впрочем, рано или поздно
пора привыкать.
Миссис Коулмен явилась раньше назначенного часа.
- Сегодня доктор поручил провести массаж мне. Когда процесс
укрепления тканей уже начался, участие доктора не обязательно. Массаж
может проводить любой человек, знакомый с его методом, - нахально объявила
Энджи. И спохватилась, увидев, что забыла захлопнуть чемоданчик. Миссис
Коулмен, проследившая за ее взглядом, в ужасе попятилась.
- Это еще что такое? - спросила миссис Коулмен. - Уж не собираетесь
ли вы резать меня этими ножами? Я так и думала, что тут дело нечисто...
- Пожалуйста, миссис Коулмен, - сказала Энджи. - Ну пожалуйста,
дорогая миссис Коулмен, вы ведь ничего не понимаете... в массаже.
- Бросьте заливать про массаж, - визжала миссис Коулмен. - Я поняла,
доктор мне операцию делал! Ведь он мог меня убить!
Энджи, не говоря ни слова, вынула из гнезда кожный нож размером
поменьше и провела им по своей руке. Лезвие прошло сквозь кожу, как палец
сквозь ртуть, не оставляя никаких следов! Если и это не убедит
старушенцию...
Однако миссис Коулмен еще пуще встревожилась.
- Что это вы там делаете? Небось, лезвие уходит в рукоятку - вот в
чем фокус!
- Приглядитесь получше, миссис Коулмен, - убеждала Энджи: ей до
смерти не хотелось упустить пятьсот долларов, - приглядитесь получше и вы
увидите, как этот э-э... прибор для подкожного массажа проникает сквозь
кожу, не причиняя никакого вреда. Это так он непосредственно воздействует
на мышцы, тогда как при обычном массаже мешают и слои кожи и жировые
ткани. В этом секрет успеха нашего метода. Ну разве наружный массаж может
дать такие результаты, какие нам удалось получить накануне?
Миссис Коулмен сбавила тон.
- Да, польза от вашего массажа, конечно, есть, тут ничего не скажешь,
- признала она, поглаживая шею. - Но одно дело ваша рука, а другое моя
шея! Попробуйте-ка этот нож на себе...
Энджи улыбнулась...
Отменный обед почти примирил Эла с тем, что ему придется еще три
месяца отбывать повинность в клинике. А потом, подумал он, благословенный
год на благословенном Южном полюсе. Уж там-то он будет работать по своей
специальности - тренировать в телекинезе детей от трех до шести.
Прежде чем приступить к работе, Эл по привычке бросил взгляд на
распределительный щиток. Увидев, что под номером одного из врачебных
чемоданчиков горит сигнал тревоги, он не поверил своим глазам. Такого не
бывало с незапамятных времен. Какой же это номер? "Ах так, 647101. Вот оно
что". Эл заложил номер в карточный сортировщик и вскоре получил нужную
информацию. Как и следовало ожидать, беда стряслась с хемингуэевским
чемоданчиком. В таких случаях Эл обычно оставлял чемоданчик на произвол
судьбы. В чьи бы руки чемоданчик ни попал, вреда от него быть не может.
Отключишь чемоданчик от сети - нанесешь урон обществу, оставишь в сети -
он того и гляди принесет пользу.
Эл срочно вызвал начальника полиции.
- С помощью набора мединструментов N-674101, - сказал он начальнику,
- совершено преступление. Чемоданчик потерял несколько месяцев назад
доктор Джон Хемингуэй.
Полицейский взъярился. "Вызвать Хемингуэя и допросить", - сказал он.
Ответы доктора Хемингуэя его удивили, а еще больше удивило то, что убийца
находится вне пределов его юрисдикции.
Эл постоял немного у распределительного щитка, отключенная энергия
мигнула красным огоньком тревоги, в последний раз предупреждая - набор
674101 в руках убийцы. Эл со вздохом выдернул штепсель, и красный огонек
погас.
- Как бы не так, - глумилась миссис Коулмен. - Мою шею вы готовы
резать, а свою, небось, побоитесь!
Энджи одарила ее такой блаженной улыбкой, от которой потом трепетали
даже видавшие виды служители морга. Она уверенно поставила шкалу кожного
ножа на три сантиметра и улыбнулась. Она не сомневалась, что нож пройдет
только через ороговевшие ткани подкожного слоя и живые ткани кожи,
загадочным образом отодвинет крупные и мелкие кровеносные сосуды и
мышечные ткани...
По-прежнему улыбаясь, Энджи приставила нож к шее, и острый, как
бритва, микротомный нож перерезал крупные и мелкие кровеносные сосуды,
мышечные ткани и зев. Так окончила свою жизнь Энджи.
Когда через несколько минут прибыла полиция, вызванная вопящей, как
сирена, миссис Коулмен, инструменты уже покрылись ржавчиной, а сосудистый
клей, гроздья розовых, резинообразных альвеол в пробирках, клетки серого
вещества и витки нервов превратились в черную слизь. Пробирки откупорили,
и из них на полицейских пахнуло мерзким запахом разложения.
Север Гансовский
ДЕНЬ ГНЕВА
П р е д с е д а т е л ь к о м и с с и и.
Вы читаете на нескольких языках, знакомы с
высшей математикой и можете выполнять
кое-какие работы. Считаете ли вы, что это
делает вас Человеком? О т а р к. Да,
конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы
Государственной комиссии)
Двое всадников выехали из поросшей густой травой долины и начали
подниматься в гору. Впереди на горбоносом чалом жеребце лесничий, а
Дональд Бетли на рыжей кобыле за ним. На каменистой тропе кобыла
споткнулась и упала на колени. Задумавшийся Бетли чуть не свалился, потому
что седло - английское скаковое седло с одной подпругой - съехало лошади
на шею.
Лесничий подождал его наверху.
- Не позволяйте ей опускать голову, она спотыкается.
Бетли, закусив губу, бросил на него досадливый взгляд. Черт возьми,
об этом можно было предупредить и раньше! Он злился также и на себя,
потому что кобыла обманула его. Когда Бетли ее седлал, она надула брюхо,
чтобы потом подпруга была совсем свободной.
Он так натянул повод, что лошадь заплясала и отдала назад.
Тропа опять стала ровной. Они ехали по плоскогорью, и впереди
поднимались одетые хвойными лесами вершины холмов.
Лошади шли длинным шагом, иногда сами переходя на рысь и стараясь
перегнать друг друга. Когда кобылка выдвигалась вперед, Бетли делались
видны загорелые, чисто выбритые худые щеки лесничего и его угрюмые глаза,
устремленные на дорогу. Он как будто вообще не замечал своего спутника.
"Я слишком непосредствен, - думал Бетли. - И это мне мешает. Я с ним
заговаривал уже раз пять, а он либо отвечает мне односложно, либо вообще
молчит. Не ставит меня ни во что. Ему кажется, что если человек
разговорчив, значит он болтун и его не следует уважать. Просто они тут в
глуши не знают меры вещей. Думают, что это ничего не значит - быть
журналистом. Даже таким журналистом, как... Ладно, тогда я тоже не буду к
нему обращаться. Плевать!.."
Но постепенно настроение его улучшалось. Бетли был человек удачливый
и считал, что всем другим должно так же нравиться жить, как и ему.
Замкнутость лесничего его удивляла, но вражды к нему он не чувствовал.
Погода, с утра дурная, теперь прояснилась. Туман рассеялся. Мутная
пелена в небе разошлась на отдельные облака. Огромные тени быстро бежали
по темным лесам и ущельям, и это подчеркивало суровый, дикий и какой-то
свободный характер местности.
Бетли похлопал кобылку по влажной, пахнущей потом шее.
- Тебе, видно, спутывали передние ноги, когда отпускали на пастбище,
и от этого ты спотыкаешься. Ладно, мы еще столкуемся.
Он дал лошади повода и нагнал лесничего.
- Послушайте, мистер Меллер, а вы и родились в этих краях?
- Нет, - сказал лесничий, не оборачиваясь.
- А где?
- Далеко.
- А здесь давно?
- Давно, - Меллер повернулся к журналисту. - Вы бы лучше потише
разговаривали. А то они могут услышать.
- Кто они?
- Отарки, конечно. Один услышит и передаст другим. А то и просто
может подстеречь, прыгнуть сзади и разорвать... Да и вообще лучше, если
они не будут знать, зачем мы сюда едем.
- Разве они часто нападают? В газетах писали, таких случаев почти не
бывает.
Лесничий промолчал.
- А они нападают сами? - Бетли невольно оглянулся. - Или стреляют
тоже? Вообще оружие у них есть? Винтовки или автоматы?
- Они стреляют очень редко. У них же руки не так устроены... Тьфу, не
руки, а лапы! Им неудобно пользоваться оружием.
- Лапы, - повторил Бетли. - Значит, вы их здесь за людей не считаете?
- Кто? Мы?
- Да, вы. Местные жители.
Лесничий сплюнул.
- Конечно, не считаем. Их здесь ни один человек за людей не считает.
Он говорил отрывисто. Но Бетли уже забыл о своем решении держаться
замкнуто.
- Скажите, а вы с ними разговаривали? Правда, что они хорошо говорят?
- Старые хорошо. Те, которые были еще при лаборатории... А молодые
хуже. Но все равно, молодые еще опаснее. Умнее, у них и головы в два раза
больше. - Лесничий вдруг остановил коня. В голосе его была горечь. -
Послушайте, зря мы все это обсуждаем. Все напрасно. Я уже десять раз
отвечал на такие вопросы.
- Что напрасно?
- Да вся эта наша поездка. Ничего из нее не получится. Все останется,
как прежде.
- Но почему останется? Я приехал от влиятельной газеты. У нас большие
полномочия. Материал готовится для сенатской комиссии. Если выяснится, что
отарки действительно представляют такую опасность, будут приняты меры. Вы
же знаете, что на этот раз собираются послать войска против них.
- Все равно ничего не выйдет, - вздохнул лесничий. - Вы же не первый
сюда приезжаете. Тут каждый год кто-нибудь бывает, и все интересуются
только отарками. Но не людьми, которым приходится с отарками жить. Каждый
спрашивает: "А правда, что они могут изучить геометрию?.. А верно, что
есть отарки, которые понимают теорию относительности?" Как будто это имеет
какое-нибудь значение! Как будто из-за этого их не нужно уничтожать!
- Но я для того и приехал, - начал Бетли, - чтобы подготовить
материал для комиссии. И тогда вся страна узнает, что...
- А другие, вы думаете, не готовили материалов? - перебил его Меллер.
- Да, и кроме того... Кроме того, как вы поймете здешнюю обстановку? Тут
жить нужно, чтобы понять. Одно дело проехаться, и другое - жить все время.
Эх!.. Да что говорить! Поедем. - Он тронул коня. - Вот отсюда уже
начинаются места, куда они заходят. От этой долины.
Журналист и лесничий были теперь на крутизне. Тропинка, змеясь,
уходила из-под копыт коней все вниз и вниз.
Далеко под ними лежала заросшая кустарником долина, перерезанная
вдоль каменистой узкой речкой. Сразу от нее вверх поднималась стена леса,
а за ней в необозримой дали - забеленные снегами откосы Главного хребта.
Местность просматривалась отсюда на десятки километров, но нигде
Бетли не мог заметить и признака жизни - ни дымка из трубы, ни стога сена.
Казалось, край вымер.
Солнце скрылось за облаком, сразу стало холодно, и журналист вдруг
почувствовал, что ему не хочется спускаться вниз за лесничим. Он зябко
передернул плечами. Ему вспомнился теплый, нагретый воздух его городской
квартиры, светлые и тоже теплые комнаты редакции. Но потом он взял себя в
руки. "Ерунда! Я бывал и не в таких переделках. Чего меня бояться? Я
прекрасный стрелок, у меня великолепная реакция. Кого еще они могли бы
послать, кроме меня?" Он увидел, как Меллер взял из-за спины ружье, и
сделал то же самое со своим.
Кобыла осторожно переставляла ноги на узкой тропе.
Когда они спустились, Меллер сказал:
- Будем стараться ехать рядом. Лучше не разговаривать. Часам к восьми
нужно добраться до фермы Стеглика. Там переночуем.
Они тронулись и ехали около двух часов молча. Поднялись вверх и
обогнули Маунт-Беар, так что справа у них все время была стена леса, а
слева обрыв, поросший кустарником, но таким мелким и редким, что там никто
не мог прятаться. Спустились к реке и по каменистому дну выбрались на
асфальтированную, заброшенную дорогу, где асфальт потрескался и в трещинах
пророс травой.
Когда они были на этом асфальте, Меллер вдруг остановил коня и
прислушался. Затем он спешился, стал на колени и приложил ухо к дороге.
- Что-то неладно, - сказал он, поднимаясь. - Кто-то за нами скачет.
Уйдем с дороги.
Бетли тоже спешился, и они отвели лошадей за канаву в заросли ольхи.
Минуты через две журналист услышал цокот копыт. Он приближался.
Чувствовалось, что всадник гонит вовсю.
Потом через жухлые листья они увидели серую лошадь, скачущую
торопливым галопом. На ней неумело сидел мужчина в желтых верховых брюках
и дождевике. Он проехал так близко, что Бетли хорошо рассмотрел его лицо и
понял, что видел уже этого мужчину. Он даже вспомнил где. Впрочем в
городке возле бара стояла компания. Человек пять или шесть, плечистых,
крикливо одетых. И у всех были одинаковые глаза. Ленивые, полузакрытые,
наглые. Журналист знал эти глаза - глаза гангстеров.
Едва всадник проехал, Меллер выскочил на дорогу.
- Эй!
Мужчина стал сдерживать лошадь и остановился.
- Эй, подожди!
Всадник огляделся, узнал, очевидно, лесничего. Несколько мгновений
они смотрели друг на друга. Потом мужчина махнул рукой, повернул лошадь и
поскакал дальше.
Лесничий смотрел ему вслед, пока звук копыт не затих вдали. Потом он
вдруг со стоном ударил себя кулаком по голове.
- Вот теперь-то уже ничего не выйдет! Теперь наверняка.
- А что такое? - спросил Бетли. Он тоже вышел из кустов.
- Ничего... Просто теперь конец нашей затее.
- Но почему? - Журналист посмотрел на лесничего и с удивлением увидел
в его глазах слезы.
- Теперь все кончено, - сказал Меллер, отвернулся и тыльной стороной
кисти вытер глаза. - Ах, гады! Ах, гады!
- Послушайте! - Бетли тоже начал терять терпение. - Если вы так
будете нервничать, пожалуй, нам действительно не стоит ехать.
- Нервничать! - воскликнул лесничий. - По-вашему, я нервничаю? Вот
посмотрите!
Взмахом руки он показал на еловую ветку с красными шишками,
свесившуюся над дорогой шагах в тридцати от них.
Бетли еще не понял, зачем он должен на нее смотреть, как грянул
выстрел, в лицо ему пахнул пороховой дымок, и самая крайняя, отдельно
висевшая шишка свалилась на асфальт.
- Вот как я нервничаю. - Меллер пошел в ольшаник за конем.
Они подъехали к ферме как раз, когда начало темнеть.
Из бревенчатого недостроенного дома вышел высокий чернобородый
мужчина со всклокоченными волосами и стал молча смотреть, как лесничий и
Бетли расседлывают лошадей. Потом на крыльце появилась женщина, рыжая, с
плоским, невыразительным лицом и тоже непричесанная. А за ней трое детей.
Двое мальчишек восьми или девяти лет и девочка лет тринадцати, тоненькая,
как будто нарисованная ломкой линией.
Все эти пятеро не удивились приезду Меллера и журналиста, не
обрадовались и не огорчились. Просто стояли и молча смотрели. Бетли это
молчание не понравилось.
За ужином он попытался завести разговор.
- Послушайте, как вы тут управляетесь с отарками? Очень они вам
досаждают?
- Что? - чернобровый фермер приложил ладонь к уху и перегнулся через
стол. - Что? - крикнул он. - Говорите громче. Я плохо слышу.
Так продолжалось несколько минут, и фермер упорно не желал понимать,
чего от него хотят. В конце концов он развел руками. Да, отарки здесь
бывают. Мешают ли они ему? Нет, лично ему не мешают. А про других он не
знает. Не может ничего сказать.
В середине этого разговора тонкая девочка встала, запахнулась в
платок и, не сказав никому ни слова, вышла.
Как только все тарелки опустели, жена фермера принесла из другой
комнаты два матраца и принялась стелить для приезжих.
Но Меллер ее остановил:
- Пожалуй, мы лучше переночуем в сарае.
Женщина, не отвечая, выпрямилась. Фермер поспешно встал из-за стола.
- Почему? Переночуйте здесь.
Но лесничий уже брал матрацы.
В сарай высокий фермер проводил их с фонарем. С минуту смотрел, как
они устраиваются, и один момент на лице у него было такое выражение, будто
он собирается что-то сказать. Но он только поднял руку и почесал голову.
Потом ушел.
- Зачем все это? - спросил Бетли. - Неужели отарки и в дома
забираются?
Меллер поднял с земли толстую доску и припер ею тяжелую крепкую
дверь, проверив, чтобы доска не соскользнула.
- Давайте ложиться, - сказал он. - Всякое бывает. В дома они тоже
забираются.
Журналист сел на матрац и принялся расшнуровывать ботинки.
- А скажите, настоящие медведи тут остались? Не отарки, а настоящие
дикие медведи. Тут ведь вообще-то много медведей водилось, в этих лесах?
- Ни одного, - ответил Меллер. - Первое, что отарки сделали, когда
они из лаборатории вырвались, с острова, - это они настоящих медведей
уничтожили. Волков тоже. Еноты тут были, лисицы - всех в общем. Яду взяли
в разбитой лаборатории, мелкоту ядом травили. Здесь по всей округе дохлые
волки валялись - волков они почему-то не ели. А медведей собрали всех. Они
ведь и сами своих даже иногда едят.
- Своих?
- Конечно, они ведь не люди. От них не знаешь, чего ждать.
- Значит, вы их считаете просто зверями?
- Нет. - Лесничий покачал головой. - Зверями мы их не считаем. Это
только в городах спорят, люди они или звери. Мы-то здесь знаем, что они и
ни то и ни другое. Понимаете, раньше было так: были люди, и были звери. И
все. А теперь есть что-то третье - отарки. Это в первый раз такое
появилось, за все время, пока мир стоит. Отарки не звери - хорошо, если б
они были только зверями. Но и не люди, конечно.
- Скажите, - Бетли чувствовал, что ему все-таки не удержаться от
вопроса, банальность которого он понимал, - а верно, что они запросто
овладевают высшей математикой?
Лесничий вдруг резко повернулся к нему.
- Слушайте, заткнитесь насчет математики наконец! Заткнитесь! Я лично
гроша ломаного не дам за того, кто знает высшую математику. Да, математика
для отарков хоть бы хны! Ну и что?.. Человеком нужно быть - вот в чем
дело.
Он отвернулся и закусил губу.
"У него невроз, - подумал Бетли. - Да еще очень сильный. Он больной
человек".
Но лесничий уже успокаивался. Ему было неудобно за свою вспышку.
Помолчав, он спросил:
- Извините, а вы его видели?
- Кого?
- Ну, этого гения, Фидлера.
- Фидлера?.. Видел. Я с ним разговаривал перед самым выездом сюда. По
поручению газеты.
- Его там, наверное, держат в целлофановой обертке? Чтобы на него
капелька дождя не упала.
- Да, его охраняют. - Бетли вспомнил, как у него проверили пропуск и
обыскали его в первый раз возле стены, окружающей Научный центр. Потом еще
проверка, и снова обыск - перед въездом в институт. И третий обыск - перед
тем как впустить его в сад, где к нему и вышел сам Фидлер. - Его охраняют.
Но он действительно гениальный математик. Ему тринадцать лет было, когда
он сделал свои "Поправки к общей теории относительности". Конечно, он
необыкновенный человек, верно ведь?
- А как он выглядит?
- Как выглядит?
Журналист замялся. Он вспомнил Фидлера, когда тот в белом просторном
костюме вышел в сад. Что-то неловкое было в его фигуре. Широкий таз, узкие
плечи. Короткая шея... Это было странное интервью, потому что Бетли
чувствовал, что проинтервьюировали скорее его самого. То есть Фидлер
отвечал на его вопросы. Но как-то несерьезно. Как будто он посмеивался над
журналистом и вообще над всем миром обыкновенных людей там, за стенами
Научного центра. И спрашивал сам. Но какие-то дурацкие вопросы. Разную
ерунду, вроде того, например, любит ли Бетли морковный сок. Как если бы
этот разговор был экспериментальным - он, Фидлер, изучает обыкновенного
человека.
- Он среднего роста, - сказал Бетли. - Глаза маленькие... А вы разве
его не видели? Он же тут бывал, на озере и в лаборатории.
- Он приезжал два раза, - ответил Меллер. - Но с ним была такая
охрана, что простых смертных и на километр не подпускали. Тогда еще
отарков держали за загородкой, и с ним работали Рихард и Клейн. Клейна они
потом съели. А когда отарки разбежались, Фидлер здесь уже не
показывался... Что же он теперь говорит насчет отарков?
- Насчет отарков?.. Сказал, что то был очень интересный научный
эксперимент. Очень перспективный. Но теперь он этим не занимается. У него
что-то связанное с космическими лучами... Говорил еще, что сожалеет о
жертвах, которые были.
- А зачем это все было сделано? Для чего?
- Ну, как вам сказать?.. - Бетли задумался. - Понимаете, в науке ведь
так бывает: "А что, если?.." Из этого родилось много открытий.
- В каком смысле "А что, если?"?
- Ну, например: "А что, если в магнитное поле поместить проводник под
током?" И получился электродвигатель... Короче говоря, действительно
эксперимент.
- Эксперимент, - Меллер скрипнул зубами. - Сделали эксперимент -
выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает.
Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже.
А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей
замышляют. - Он помолчал и вздохнул. - Эх, подумать только, что пришло в
голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели
там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это. Наверное, хотят, чтобы
род человеческий совсем кончился.
Он встал, взял заряженное ружье и положил рядом с собой на землю.
- Слушайте, мистер Бетли. Если будет какая-нибудь тревога, кто-нибудь
станет стучаться к нам или ломиться, вы лежите, как лежали. А то мы друг
друга в темноте перестреляем. Вы лежите, а я уж знаю, что делать. Я так
натренировался, что, как собака, просыпаюсь от одного предчувствия.
Утром, когда Бетли вышел из сарая, солнце светило так ярко и вымытая
дождиком зелень была такая свежая, что все ночные разговоры показались ему
всего лишь страшными сказками.
Чернобородый фермер был уже на своем поле - его рубаха пятнышком
белела на той стороне речки. На миг журналисту подумалось, что, может
быть, это и есть счастье - вот так вставать вместе с солнцем, не зная
тревог и забот сложной городской жизни, иметь дело только с рукояткой
лопаты, с комьями бурой земли.
Но лесничий быстро вернул его к действительности. Он появился из-за
сарая с ружьем в руке.
- Идемте, покажу вам одну штуку.
Они обошли сарай и вышли в огород с задней стороны дома. Тут Меллер
повел себя странно. Согнувшись, перебежал кусты и присел в канаве возле
картофельных гряд. Потом знаком показал журналисту сделать то же самое.
Они стали обходить огород по канаве. Один раз из дому донесся голос
женщины, но что она говорила, было не разобрать.
Меллер остановился.
- Вот посмотрите.
- Что?
- Вы же говорили, что вы охотник. Смотрите!
На лысенке между космами травы лежал четкий пятилапый след.
- Медведь? - с надеждой спросил Бетли.
- Какой медведь? Медведей уже давно нет.
- Значит, отарк?
Лесничий кивнул.
- Совсем свежие, - прошептал журналист.
- Ночные следы, - сказал Меллер. - Видите, засырели. Это он еще до
дождя был в доме.
- В доме? - Бетли почувствовал холодок в спине, как прикосновение
чего-то металлического. - Прямо в доме?
Лесничий не ответил, кивком показал журналисту в сторону канавы, и
они молча проделали обратный путь.
У сарая Меллер подождал, пока Бетли отдышится.
- Я так и подумал вчера. Еще когда мы вечером приехали и Стеглик стал
притворяться, что плохо слышит. Просто он старался, чтобы мы громче
говорили и чтобы отарку все было слышно. А отарк сидел в соседней комнате.
Журналист почувствовал, что голос у него хрипнет.
- Что вы говорите? Выходит, здесь люди объединяются с отарками?
Против людей же!
- Вы тише, - сказал лесничий. - Что значит "объединяются"? Стеглик
ничего и не мог поделать. Отарк пришел и остался. Это часто бывает. Отарк
приходит и ложится, например, на заправленную постель в спальне. А то и
просто выгонит людей из дому и занимает его на сутки или на двое.
- Ну, а люди-то? Так и терпят? Почему они в них не стреляют?
- Как же стрелять, если в лесу другие отарки? А у фермера дети, и
скотина, которая на лугу пасется, и дом, который можно поджечь... Но
главное - дети. Они же ребенка могут взять. Разве уследишь за малышами? И
кроме того, они тут у всех ружья взяли. Еще в самом начале. В первый год.
- И люди отдали?
- А что сделаешь? Кто не отдавал, потом раскаялся...
Он не договорил и вдруг уставился на заросль ивняка шагах в
пятнадцати от них.
Все дальнейшее произошло в течение двух-трех секунд.
Меллер вскинул ружье и взвел курок. Одновременно над кустарником
поднялась бурая масса, сверкнули большие глаза, злые и испуганные,
раздался голос:
- Эй, не стреляйте! Не стреляйте!
Инстинктивно журналист схватил Меллера за плечо. Грянул выстрел, но
нуля только сбила ветку. Бурая масса сложилась вдвое, шаром прокатилась по
лесу и исчезла между деревьями. Несколько мгновений слышался треск
кустарника, потом все смолкло.
- Какого черта! - Лесничий в бешенстве обернулся. - Почему вы это
сделали?
Журналист, побледневший, прошептал:
- Он говорил, как человек... Он просил не стрелять.
Секунду лесничий смотрел на него, потом гнев его сменился усталым
равнодушием. Он опустил ружье.
- Да, пожалуй... В первый раз это производит впечатление.
Позади них раздался шорох. Они обернулись.
Жена фермера сказала:
- Пойдемте в дом. Я уже накрыла на стол.
Во время еды все делали вид, будто ничего не произошло.
После завтрака фермер помог оседлать лошадей. Попрощались молча.
Когда они поехали, Меллер спросил:
- А какой у вас, собственно, план? Я толком и не понял. Мне сказали,
что я должен проводить тут вас по горам, и все.
- Какой план?.. Да вот и проехать по горам. Повидать людей - чем
больше, тем лучше. Познакомиться с отарками, если удастся. Одним словом,
почувствовать атмосферу.
- На этой ферме вы уже почувствовали?
Бетли пожал плечами.
Лесничий вдруг придержал коня.
- Тише...
Он прислушивался.
- За нами бегут... На ферме что-то случилось.
Бетли еще не успел поразиться слуху лесничего, как сзади раздался
крик:
- Эй, Меллер, эй!
Они повернули лошадей, к ним, задыхаясь, бежал фермер. Он почти упал,
взявшись за луку седла Меллера.
- Отарк взял Тину. Потащил к Лосиному оврагу.
Он хватал ртом воздух, со лба падали капли пота.
Одним махом лесничий подхватил фермера на седло. Его жеребец рванулся
вперед, грязь высоко брызнула из-под копыт.
Никогда прежде Бетли не подумал бы, что он может с такой быстротой
мчаться на коне. Ямы, стволы поваленных деревьев, кустарников, канавы
неслись под ним, сливаясь в какие-то мозаичные полосы. Где-то веткой с
него сбило фуражку, он даже не заметил.
Впрочем, это и не зависело от него. Его лошадь в яростном
соревновании старалась не отстать от жеребца. Бетли обхватил ее за шею.
Каждую секунду ему казалось, что он сейчас будет убит.
Они проскакали лесом, большой поляной, косогором, обогнали жену
фермера и спустились в большой овраг.
Тут лесничий спрыгнул с коня и, сопровождаемый фермером, побежал
узкой тропкой в чащу редкого молодого просвечивающего сосняка.
Журналист тоже оставил кобылу, бросив повод ей на шею, и кинулся за
Меллером. Он бежал за лесником, и в уме у него автоматически отмечалось,
как удивительно переменился тот. От прежней нерешительности и апатии
Меллера не осталось ничего. Движения его были легкими и собранными, ни
секунды не задумываясь, он менял направление, перескакивал ямы, подлезал
под низкие ветви. Он двигался, как будто след отарка был проведен перед
ним жирной меловой чертой.
Некоторое время Бетли выдерживал темп бега, потом стал отставать.
Сердце у него прыгало в груди, он чувствовал удушье и жжение в горле. Он
перешел на шаг, несколько минут брел в чаще один, потом услышал впереди
голоса.
В самом узком месте оврага лесничий стоял с ружьем наготове перед
густой зарослью орешника. Тут же был отец девушки.
Лесничий сказал раздельно:
- Отпусти ее. Иначе я тебя убью.
Он обращался туда, в заросль.
В ответ раздалось рычание, перемежаемое детским плачем.
Лесничий повторил:
- Иначе я тебя убью. Я жизнь положу, чтобы тебя выследить и убить. Ты
меня знаешь.
Снова раздалось рычанье, потом голос, но не человеческий, а какой-то
граммофонный, вяжущий все слова в одно, спросил:
- А так ты меня не убьешь?
- Нет, - сказал Меллер. - Так ты уйдешь живой.
В чаще помолчали. Раздавались только всхлипывания.
Потом послышался треск ветвей, белое мелькнуло в кустарнике. Из
заросли вышла тоненькая девушка. Одна рука была у нее окровавлена, она
придерживала ее другой.
Всхлипывая, она прошла мимо трех мужчин, не поворачивая к ним головы,
и побрела, пошатываясь, к дому.
Все трое проводили ее взглядом.
Чернобородый фермер посмотрел на Меллера и Бетли. В его широко
раскрытых глазах было что-то такое режущее, что журналист не выдержал и
опустил голову.
- Вот, - сказал фермер.
Они остановились переночевать в маленькой пустой сторожке в лесу. До
озера с островом, на котором когда-то была лаборатория, оставалось всего
несколько часов пути, но Меллер отказался ехать в темноте.
Это был уже четвертый день их путешествия, и журналист чувствовал,
что его испытанный оптимизм начинает давать трещины. Раньше на всякую
случившуюся с ним неприятность у него наготове была фраза: "А все-таки
жизнь чертовски хорошая штука!" Но теперь он понимал, что это дежурное
изречение, вполне годившееся, когда в комфортабельном вагоне едешь из
одного города в другой или входишь через стеклянную дверь в вестибюль
отеля, чтобы встретиться с какой-нибудь знаменитостью, - что это изречение
решительно неприменимо для случая со Стегликом, например.
Весь край казался пораженным болезнью. Люди были апатичны,
неразговорчивы. Даже дети не смеялись.
Однажды он спросил у Меллера, почему фермеры не уезжают отсюда. Тот
объяснил, что все, чем местные жители владеют, - это земля. Но теперь ее
невозможно было продать. Она обесценилась из-за отарков.
Бетли спросил:
- А почему вы не уезжаете?
Лесничий подумал. Он закусил губу, помолчал, потом ответил:
- Все же я приношу какую-то пользу. Отарки меня боятся. У меня ничего
здесь нет. Ни семьи, ни дома. На меня никак нельзя повлиять. Со мной можно
только драться. Но это рискованно.
- Значит, отарки вас уважают?
Меллер недоуменно поднял голову.
- Отарки?.. Нет, что вы! Уважать они тоже не могут. Они же не люди.
Только боятся. И это правильно. Я же их убиваю.
Однако на известный риск отарки все-таки шли. Лесничий и журналист
оба чувствовали это. Было такое впечатление, что вокруг них постепенно
замыкается кольцо. Три раза в них стреляли. Один выстрел был сделан из
окна заброшенного дома, а два - прямо из леса. Все три раза после
неудачного выстрела они находили свежие следы. И вообще следы отарков
попадались им все чаще и чаще с каждым днем...
В сторожке, в сложенном из камней маленьком очаге, они разожгли огонь
и приготовили себе ужин. Лесничий закурил трубку, печально глядя перед
собой.
Лошадей они поставили напротив раскрытой двери сторожки.
Журналист смотрел на лесничего. За то время, пока они были вместе, с
каждым днем все возрастало его уважение к этому человеку. Меллер был
необразован, вся его жизнь прошла в лесах, он почти ничего не читал, с ним
и двух минут нельзя было поддерживать разговора об искусстве. И тем не
менее журналист чувствовал, что он не хотел бы себе лучшего друга.
Суждения лесничего всегда были здравы и самостоятельны; если ему нечего
было говорить, он молчал. Сначала он показался журналисту каким-то
издерганным и раздражительно слабым, по теперь Бетли понимал, что это была
давняя горечь за жителей большого заброшенного края, который по милости
ученых постигла беда.
Последние два дня Меллер чувствовал себя больным. Его мучила болотная
лихорадка. От высокой температуры лицо его покрылось красными пятнами.
Огонь прогорел в очаге, и лесничий неожиданно спросил:
- Скажите, а он молодой?
- Кто?
- Этот ученый. Фидлер.
- Молодой, - ответил журналист. - Ему лет тридцать. Не больше. А что?
- То-то и плохо, что он молодой, - сказал лесничий.
- Почему?
Меллер помолчал.
- Вот они, способные, их сразу берут и помещают в закрытую среду. И
нянчатся с ними. А они жизни совсем не знают. И поэтому не сочувствуют
людям. - Он вздохнул. - Человеком сначала надо быть. А потом уже ученым.
Он встал.
- Пора ложиться. По очереди придется спать. А то отарки у нас лошадей
зарежут.
Журналисту вышло бодрствовать первому.
Лошади похрупывали сеном возле небольшого прошлогоднего стожка.
Он уселся у порога хижины, положив ружье на колени.
Темнота спустилась быстро, как накрыла. Потом глаза его постепенно
привыкли к мраку. Взошла луна. Небо было чистое, звездное. Перекликаясь,
где-то наверху пролетела стайка маленьких птичек, которые в отличие от
крупных птиц, боясь хищников, совершают свои осенние кочевья по ночам.
Бетли встал и прошелся вокруг сторожки. Лес плотно окружал поляну,
где стоял домик, и в этом была опасность. Журналист проверил, взведены ли
курки у ружья.
Он стал перебирать в памяти события последних дней, разговоры, лица и
подумал о том, как будет рассказывать об отарках, вернувшись в редакцию.
Потом ему пришло в голову, что, собственно, эта мысль о возвращении
постоянно присутствовала в его сознании и окрашивала в совсем особый цвет
все, с чем ему приходилось встречаться. Даже когда они гнались за отарком,
схватившим девочку, он, Бетли, не забывал, что как ни жутко здесь, но он
сможет вернуться и уйти от этого.
"Я-то вернусь, - сказал он себе. - А Меллер? А другие?.."
Но эта мысль была слишком сурова, чтобы он решился сейчас додумывать
ее до конца.
Он сел в тень от сторожки и стал размышлять об отарках. Ему
вспомнилось название статьи в какой-то газете: "Разум без доброты". Это
было похоже на то, что говорил лесничий. Для него отарки не были людьми,
потому что не имели "сочувствия". Разум без доброты. Но возможно ли это?
Может ли вообще существовать разум без доброты? Что начальное? Не есть ли
эта самая доброта следствие разума? Или наоборот?.. Действительно, уже
установлено, что отарки способнее людей к логическому мышлению, что они
лучше понимают абстракцию и отвлеченность и лучше запоминают. Уже ходили
слухи, что несколько отарков из первой партии содержатся в военном
министерстве для решения каких-то особых задач. Но ведь и "думающие
машины" тоже используются для решения всяких особых задач. И какая тут
разница?
Он вспомнил, как один из фермеров сказал им с Меллером, что недавно
видел почти совсем голого отарка, и лесничий ответил на это, что отарки в
последнее время все больше делаются похожими на людей. Неужели они в самом
деле завоюют мир? Неужели разум без доброты сильнее человеческого разума?
"Но это будет не скоро, - сказал он себе. - Даже если и будет. Во
всяком случае, я-то успею прожить и умереть".
Но затем его тотчас ударило: дети! В каком мире они будут жить - в
мире отарков или в мире кибернетических роботов, которые тоже не гуманны и
тоже, как утверждают некоторые, умнее человека?
Его сынишка внезапно появился перед ним и заговорил:
"Папа, слушай. Вот мы - это мы, да? А они - это они. Но ведь они тоже
думают про себя, что они - мы?"
"Что-то вы слишком рано созреваете, - подумал Бетли. - В семь лет я
не задавал таких вопросов".
Где-то сзади хрустнула ветка. Мальчик исчез.
Журналист тревожно огляделся и прислушался. Нет, все в порядке.
Летучая мышь косым трепещущим полетом пересекла поляну.
Бетли выпрямился. Ему пришло в голову, что лесничий что-то скрывает
от него. Например, он еще не сказал, что это был за всадник, который в
первый день обогнал их на заброшенной дороге.
Он опять оперся спиной о стену домика. Еще раз сын появился перед ним
и снова с вопросом:
"Папа, а откуда все? Деревья, дома, воздух, люди? Откуда все это
взялось?"
Он стал рассказывать мальчику об эволюции мирозданья, потом что-то
остро кольнуло его в сердце, и Бетли проснулся.
Луна зашла. Но небо уже немного посветлело.
Лошадей на поляне не было. Вернее, одной не было, а вторая лежала на
траве, и над ней копошились три серые тени. Одна выпрямилась, и журналист
увидел огромного отарка с крупной тяжелой головой, оскаленной пастью и
большими, блещущими в полумраке глазами.
Потом где-то близко раздался шепот:
- Он спит.
- Нет, он уже проснулся.
- Подойди к нему.
- Он выстрелит.
- Он выстрелил бы раньше, если бы мог. Он либо спит, либо оцепенел от
страха. Подойди к нему.
- Подойди сам.
А журналист действительно оцепенел. Это было как во сне. Он понимал,
что случилось непоправимое, надвинулась беда, но не мог шевельнуть ни
рукой, ни ногой.
Шепот продолжался:
- Но тот, другой? Он выстрелит.
- Он болен. Он не проснется... Ну иди, слышишь!
С огромным трудом Бетли скосил глаза. Из-за угла сторожки показался
отарк. Но этот был маленький, похожий на свинью.
Преодолевая оцепенение, журналист нажал на курки ружья. Два выстрела
прогремели один за другим, две картечины унеслись в небо.
Бетли вскочил, ружье выпало у него из рук. Он бросился в сторожку,
дрожа, захлопнул за собой дверь и накинул щеколду.
Лесничий стоял с ружьем наготове. Его губы пошевелились, журналист
скорее почувствовал, чем услышал вопрос:
- Лошади?
Он кивнул.
За дверью послышался шорох. Отарки чем-то подпирали ее снаружи.
Раздался голос:
- Эй, Меллер! Эй!
Лесничий метнулся к окошку, высунул было ружье. Тотчас черная лапа
мелькнула на фоне светлеющего неба; он едва успел убрать двустволку.
Снаружи удовлетворенно засмеялись.
Граммофонный, растягивающий звуки голос сказал:
- Вот ты и кончился, Меллер.
И, перебивая его, заговорили другие голоса:
- Меллер, Меллер, поговори с нами...
- Эй, лесник, скажи что-нибудь содержательное. Ты же человек, должен
быть умным...
- Меллер, выскажись, и я тебя опровергну...
- Поговори со мной, Меллер. Называй меня по имени. Я Филипп...
Лесничий молчал.
Журналист неверными шагами подошел к окошку. Голоса были совсем
рядом, за бревенчатой стеной. Несло звериным запахом - кровью, пометом,
еще чем-то.
Тот отарк, который назвал себя Филиппом, сказал под самым окошком:
- Ты журналист, да? Ты, кто подошел?..
Журналист откашлялся. В горле у него было сухо. Тот же голос спросил:
- Зачем ты приехал сюда?
Стало тихо.
- Ты приехал, чтобы нас уничтожили?
Миг опять была тишина, затем возбужденные голоса заговорили:
- Конечно, конечно, они хотят истребить нас... Сначала они сделали
нас, а теперь хотят уничтожить...
Раздалось рычание, потом шум. У журналиста было такое впечатление,
что отарки подрались.
Перебивая всех, заговорил тот, который называл себя Филиппом:
- Эй, лесник, что же ты не стреляешь? Ты же всегда стреляешь.
Поговори со мной теперь.
Где-то сверху вдруг неожиданно ударил выстрел.
Бетли обернулся.
Лесничий взобрался на очаг, раздвинул жерди, из которых была сложена
крыша, крытая сверху соломой, и стрелял.
Он выстрелил дважды, моментально перезарядил и снова выстрелил.
Отарки разбежались.
Меллер спрыгнул с очага.
- Теперь нужно достать лошадей. А то нам туго придется.
Они осмотрели трех убитых отарков.
Один, молодой, действительно был почти голый, шерсть росла у него
только на загривке.
Бетли чуть не стошнило, когда Меллер перевернул отарка на траве. Он
сдержался, схватившись за рот.
Лесничий сказал:
- Вы помните, что они не люди. Хоть они и разговаривают. Они людей
едят. И своих тоже.
Журналист осмотрелся. Уже рассвело. Поляна, лес, убитые отарки - все
на миг показалось ему нереальным.
Может ли это быть?.. Он ли это, Дональд Бетли, стоит здесь?..
- Вот здесь отарк съел Клейна, - сказал Меллер. - Это один из наших
рассказывал, из местных. Его тут наняли уборщиком, когда была лаборатория.
И в тот вечер он случайно оказался в соседней комнате. И все слышал...
Журналист и лесничий были теперь на острове, в главном корпусе
Научного центра. Утром они сняли седла с зарезанных лошадей и по дамбе
перебрались на остров. У них осталось теперь только одно ружье, потому что
двустволку Бетли отарки, убегая, унесли с собой. План Меллера состоял в
том, чтобы засветло дойти до ближайшей фермы, взять там лошадей. Но
журналист выговорил у него полчаса на осмотр заброшенной лаборатории.
- Он все слышал, - рассказывал лесничий. - Это было вечером, часов в
десять. У Клейна была какая-то установка, которую он разбирал, возясь с
электрическими проводами, а отарк сидел на полу, и они разговаривали.
Обсуждали что-то из физики. Это был один из первых отарков, которых тут
вывели, и он считался самым умным. Он мог говорить даже на иностранных
языках... Наш парень мыл пол рядом и слышал их разговор. Потом наступило
молчание, что-то грохнуло. И вдруг уборщик услышал: "О господи!.." Это
говорил Клейн, и у него в голосе был такой ужас, что у парня ноги
подкосились. Затем раздался истошный крик: "Помогите!" Уборщик заглянул в
эту комнату и увидел, что Клейн лежит, извиваясь, на полу, а отарк гложет
его. Парень от испуга ничего не мог делать и просто стоял. И только когда
отарк пошел на него, он захлопнул дверь.
- А потом?
- Потом они убили еще двоих лаборантов и разбежались. А пять или
шесть остались как ни в чем не бывало. И когда приехала комиссия из
столицы, они с ней разговаривали. Этих увезли. Но позже выяснилось, что
они в поезде съели еще одного человека.
В большой комнате лаборатории все оставалось как было. На длинных
столах стояла посуда, покрытая слоем пыли, в проводах рентгеновской
установки пауки сплели свои сети. Только стекла в окнах были выбиты, и в
проломы лезли ветви разросшейся, одичавшей акации.
Меллер и журналист вышли из главного корпуса.
Бетли очень хотелось посмотреть установку для облучения, и он
попросил у лесничего еще пять минут.
Асфальт на главной улочке брошенного поселка пророс травой и молодым,
сильным уже кустарником. По-осеннему было далеко видно и ясно. Пахло
прелыми листьями и мокрым деревом.
На площади Меллер внезапно остановился.
- Вы ничего не слышали?
- Нет, - ответил Бетли.
- Я все думаю, как они все вместе стали осаждать нас в сторожке, -
сказал лесничий. - Раньше такого никогда не было. Они всегда поодиночке
действовали.
Он опять прислушался.
- Как бы они нам не устроили сюрприза. Лучше убираться отсюда
поскорее.
Они дошли до приземистого круглого здания с узкими, забранными
решеткой окнами. Массивная дверь была приоткрыта, бетонный пол у порога
задернулся тонким ковриком лесного мусора - рыжими елочными иголками,
пылью, крылышками мошкары.
Осторожно они вошли в первое помещение с нависающим потолком. Еще
одна массивная дверь вела в низкий зал.
Они заглянули туда. Белка с пушистым хвостом, как огонек, мелькнула
по деревянному столу и выпрыгнула в окно сквозь прутья решетки.
Миг лесничий смотрел ей вслед. Он прислушался, напряженно сжимая
ружье, потом сказал:
- Нет, так не пойдет.
И поспешно двинулся обратно.
Но было поздно.
Снаружи донесся шорох, входная дверь, чавкнув, затворилась. Раздался
шум, как если бы ее завалили чем-нибудь тяжелым.
Секунду Меллер и журналист смотрели друг на друга, потом кинулись к
окну.
Бетли выглянул наружу и отшатнулся.
Площадь и широкий высохший бассейн, неизвестно зачем когда-то
построенный тут, заполнялись отарками. Их были десятки и десятки, и новые
вырастали как из-под земли. Гомон уже стоял над этой толпой не людей и не
зверей, раздавались крики, рычание.
Ошеломленные, лесничий и Бетли молчали.
Молодой отарк недалеко от них стал на задние лапы. В передних у него
было что-то круглое.
- Камень, - прошептал журналист, все еще не веря случившемуся. - Он
хочет бросить камень...
Но это был не камень.
Круглый предмет пролетел, возле решетки ослепительно блеснуло,
горький дым пахнул в стороны.
Лесничий шагнул от окна. На лице его было недоумение. Ружье выпало из
рук, он схватился за грудь.
- Ух ты, черт! - сказал он и поднял руку, глядя на окровавленные
пальцы. - Ух ты, дьявол! Они меня прикончили.
Бледнея, он сделал два неверных шага, опустился на корточки, потом
сел к стене.
- Они меня прикончили.
- Нет! - закричал Бетли. - Нет! - Он дрожал как в лихорадке.
Меллер, закусив губы, поднял к нему белое лицо.
- Дверь!
Журналист побежал к выходу. Там, снаружи, уже опять передвигали
что-то тяжелое.
Бетли задвинул один засов, потом второй. К счастью, тут все было
устроено так, чтобы накрепко запираться изнутри.
Он вернулся к лесничему.
Меллер уже лежал у стены, прижав руки к груди. По рубахе у него
расползалось мокрое пятно. Он не позволил перевязать себя.
- Все равно, - сказал он. - Я же чувствую, что конец. Неохота
мучиться. Не трогайте.
- Но ведь к нам придут на помощь! - воскликнул Бетли.
- Кто?
Вопрос прозвучал так горько, так открыто и безнадежно, что журналист
похолодел.
Они молчали некоторое время, потом лесничий спросил:
- Помните, мы всадника видели еще в первый день?
- Да.
- Скорее всего это он торопился предупредить отарков, что вы
приехали. Тут у них связь есть: бандиты в городе и отарки. Поэтому отарки
объединились. Вы этому не удивляйтесь. Я-то знаю, что если бы с Марса к
нам прилетели какие-нибудь осьминоги, и то нашлись бы люди, которые с ними
стали бы договариваться.
- Да, - прошептал журналист.
Время до вечера протянулось для них без изменений. Меллер быстро
слабел. Кровотечение у него остановилось. Он так и не позволил трогать
себя. Журналист сидел с ним рядом на каменном полу.
Отарки оставили их. Не было попыток ни ворваться через дверь, ни
кинуть еще гранату. Гомон голосов за окнами то стихал, то возникал вновь.
Когда спустилось солнце и стало прохладнее, лесничий попросил
напиться. Журналист напоил его из фляжки и вытер ему лицо водой.
Лесничий сказал:
- Может быть, это и хорошо, что появились отарки. Теперь станет
яснее, что же такое Человек. Теперь-то мы будем знать, что человек - это
не такое существо, которое может считать и выучить геометрию. А что-то
другое. Уж очень ученые загордились своей наукой. А она еще не все.
Меллер умер ночью, а журналист жил еще три дня.
Первый день он думал только о спасении, переходил от отчаяния к
надежде, несколько раз стрелял через окна, рассчитывая, что кто-нибудь
услышит выстрелы и придет к нему на помощь.
К ночи он понял, что эти надежды иллюзорны. Его жизнь показалась ему
разделенной на две никак не связанные между собой части. Больше всего его
и терзало именно то, что они не были связаны никакой логикой и
преемственностью. Одна жизнь была благополучной, разумной жизнью
преуспевающего журналиста, и она кончилась, когда он вместе с Меллером
выехал из города к покрытым лесами горам Главного хребта. Эта первая жизнь
никак не предопределяла, что ему придется погибнуть здесь на острове, в
здании заброшенной лаборатории.
Во второй жизни все могло и быть и не быть. Она вся составилась из
случайностей. И вообще ее целиком могло не быть. Он волен был и не поехать
сюда, отказавшись от этого задания редактора и выбрав другое. Вместо того
чтобы заниматься отарками, ему можно было вылететь в Нубию на работы по
спасению древних памятников египетского искусства.
Нелепый случай привел его сюда. И это было самое жуткое. Несколько
раз он как бы переставал верить и то, что с ним произошло, принимался
ходить по залу, трогать стены, освещенные солнцем, и покрытые пылью столы.
Отарки почему-то совсем потеряли интерес к нему. Их осталось мало на
площади и в бассейне. Иногда они затевали драки между собой, а один раз
Бетли с замиранием сердца увидел, как они набросились на одного из своих,
разорвали и принялись поедать.
Ночью он вдруг решил, что в его гибели будет виноват Меллер. Он
почувствовал отвращение к мертвому лесничему и вытащил его тело в первое
помещение к самой двери.
Час или два он просидел на полу, безнадежно повторяя:
- Господи, но почему же я?.. Почему именно я?..
На второй день у него кончилась вода, его стала мучить жажда. Но он
уже окончательно понял, что спастись не может, успокоился, снова стал
думать о своей жизни - теперь уже иначе. Ему вспомнилось, как еще в самом
начале этого путешествия у него был спор с лесничим. Меллер сказал ему,
что фермеры не станут с ним разговаривать. "Почему?" - спросил Бетли.
"Потому, что вы живете в тепле, в уюте, - ответил Меллер. - Потому, что вы
из верхних. Из тех, которые предали их". - "Но почему я из верхних? - не
согласился Бетли. - Денег я зарабатываю ненамного больше, чем они". - "Ну
и что? - возразил лесничий. - У вас легкая, всегда праздничная работа. Все
эти годы они тут гибли, а вы писали свои статейки, ходили по ресторанам,
вели остроумные разговоры..."
Он понял, что все это была правда. Его оптимизм, которым он так
гордился, был в конце концов оптимизмом страуса. Он просто прятал голову
от плохого. Читал в газетах о казнях в Парагвае, о голоде в Индии, а сам
думал, как собрать денег и обновить мебель в своей большой пятикомнатной
квартире, каким способом еще на одно деление повысить хорошее мнение о
себе у того или другого влиятельного лица. Отарки - отарки-люди -
расстреливали протестующие толпы, спекулировали хлебом, втайне готовили
войны, а он отворачивался, притворялся, будто ничего такого нет.
С этой точки зрения вся его прошлая жизнь вдруг оказалась, наоборот,
накрепко связанной с тем, что случилось теперь. Никогда не выступал он
против зла, и вот настало возмездие...
На второй день отарки под окном несколько раз заговаривали с ним. Он
не отвечал.
Один отарк сказал:
- Эй, выходи, журналист! Мы тебе ничего не сделаем.
А другой, рядом, засмеялся.
Бетли снова думал о лесничем. Но теперь это были уже другие мысли.
Ему пришло в голову, что лесничий был герой. И собственно говоря,
единственный настоящий герой, с которым ему, Бетли, пришлось встретиться.
Один, без всякой поддержки, он выступил против отарков, боролся с ними и
умер непобежденный.
На третий день у журналиста начался бред. Ему представилось, что он
вернулся в редакцию своей газеты и диктует стенографистке статью.
Статья называлась "Что же такое человек?".
Он громко диктовал.
- В наш век удивительного развития науки может показаться, что она в
самом деле всесильна. Но попробуем представить себе, что создан
искусственный мозг, вдвое превосходящий человеческий и работоспособный.
Будет ли существо, наделенное таким мозгом, с полным правом считаться
Человеком? Что действительно делает нас тем, что мы есть? Способность
считать, анализировать, делать логические выкладки или нечто такое, что
воспитано обществом, имеет связь с отношением одного лица к другому и с
отношением индивидуума к коллективу? Если взять пример отарков...
Но мысли его путались...
На третий день утром раздался взрыв. Бетли проснулся. Ему показалось,
что он вскочил и держит ружье наготове. Но в действительности он лежал,
обессиленный, у стены.
Морда зверя возникла перед ним. Мучительно напрягаясь, он вспомнил,
на кого был похож Фидлер. На отарка!
Потом эта мысль сразу же смялась. Уже не чувствуя, как его терзают, в
течение десятых долей секунды Бетли успел подумать, что отарки, в
сущности, не так уж страшны, что их всего сотня или две в этом заброшенном
краю. Что с ними справятся. Но люди!.. Люди!..
Он не знал, что весть о том, что пропал Меллер, уже разнеслась по
всей округе и доведенные до отчаяния фермеры выкапывали спрятанные ружья.
Сканировал: Ершов В.Г. 09/08/98.
Дата последней редакции: 11/08/98.
Курт Кламан.
В диком рейсе
Перевел с немецкого Л. МАКОВКИН
Журнал "Вокруг света"
Мы должны были сниматься с якоря назавтра в полдень. Но
прежде чем это произошло, "Артемизию" ожидала маленькая
сенсация: на судно явился Мак-Интайр...
Нам позарез нужен был еще один кочегар. Место у котла
левого борта пустовало. Парень, что прежде шуровал топки, не
вернулся в Дурбане с берега. Обязанности его вынуждены были
разделить остальные, и эта дополнительная каторжная работа в
адской жаре кочегарки была у ребят просто как кость в горле.
Я как раз сменился с вахты и стоял рядом с Жоржем у
релингов, когда прибыл новый кочегар.
— Эй ты, ублюдок! — раздался на пирсе зычный голос. —
Дорогу королю ирландскому! Или ты не рад его прибытию?
Это был Мак - Интайр. Рикша остановился в нескольких шагах
от трапа. Подъехать ближе ему мешали тюки с товаром. Портовый
инспектор, португалец, приказал рикше, мускулистому негру
банту, высадить своего пассажира. Тот отстегнул лямку и опустил
оглобли коляски на землю. Однако седок и не подумал сойти, а
остался гордо сидеть на потертом бархатном кресле, словно
король
на своем троне. Наверное, инспектору и впрямь следовало
немного усомниться: вдруг рикша на самом деле привез сюда
короля ирландского? По крайней мере, у парня были и корона, и
мантия:
поношенная шестипенсовая кепочка и застиранная кочегарская
блуза с оторванным правым рукавом. Старые широкие парусиновые
штаны свисали складками, а довершали наряд веревочные туфли,
которые моряки повсюду плетут от скуки из старой каболки.
Впрочем, инспектор, самонадеянный толстяк, уже и думать
забыл об этом "чокнутом" морячке и всецело погрузился в свои
товарные махинации. Ирландец сидел, прямой как столб, и —
необыкновенное дело! — его костистое лицо прямо-таки
светилось. Даже здесь, в Африке, па нем не было ни малейшего
следа загара. Трудно сказать, что же, собственно, в этом лице
сразу бросалось в глаза. Черты его были мелкие, и острые, кожа
— тугая, гладкая; блестящие белые зубы прикрыты узкими губами.
Да плюс ко всему — маленький острый носик и неглубокие глазные
впадины, в которых сидели водянистые глазки. Крохотные уши
плотно прижимались к черепу, и поначалу мне показалось, что их
и вовсе нет.
Мы перевесились через релинги в предвкушении спектакля,
ощущая, что основные события еще впереди и что на судно явился
необычный бичкомер (1), непростой "истребитель рома". Тех-то мы
прекрасно знали — взвинченных, обидчивых, отличающихся большой
нелюбовью ко всякого рода работе. "Король ирландский" был
совсем не такой. Он продолжал сидеть в коляске и требовал,
чтобы его довезли до самого трапа. Вокруг собрались люди.
Работа приостановилась. Словно бледный монумент, восседал
ирландский кочегар на выцветшем бархате своего трона-кресла. Не
стесняясь в выражениях, он поносил инспектора и докеров,
которые не освобождали ему дорогу. От столь ярого упрямства
люди растерялись.
— Не дай бог, увидят это "дед" или чиф (2),--сказал я, —
они ведь мигом наладят его с судна.
— Ну нет, этого парня им на четыре кости не поставить, —
отозвался Жорж.
На шум выглянули из кают-компании офицеры и тоже стали
наблюдать за представлением с палубы. Инспектор между тем
закусил удила. Он закричал на ирландца и попытался даже
вытащить. его из коляски. Однако тот по-прежнему глыбой
восседал в своем кресле. Инспектор кликнул на помощь
десятника-метиса.
— Сейчас ты увидишь потрясающий аттракцион, — сказал мне
Хапни. — Король ирландский совершит перелет со своего трона
прямиком в воду. Взгляни на ручищи этого метиса. Он же сделает
из парня отбивную!
Однако к тяжелой руке, опустившейся на его плечо, ирландец
отнесся не с большим трепетом, чем к обыкновенной докучливой
мухе. Он небрежно смахнул ее в сторону и тут же с молниеносной
быстротой (мы едва успели уловить это движение) выдвинул вперед
нечто бледное, вроде шатуна паровой машины. "Шатун" ухватил
жирного инспектора за запястье и раскрутил в воздухе. Тянул же
тот, ей-ей, не меньше чем на два центнера. Неистовый ирландец
без всяких видимых усилий вертел орущего благим матом толстяка
над головой — совсем как ковбой, собирающийся метнуть лассо. И
вдруг, прочертив в воздухе четкую траекторию, пухлое тело
перемахнуло через наши швартовы и метрах в пяти от пирса
шлепнулось в воду.
У Хайни выпала изо рта сигарета. Не проронив ни слова,
глазели мы на происходящее. Нет, там, внизу, сидел не человек.
Это была хорошо смазанная машина! Стоило "машине" сделать
несколько шагов к воде, как зрители тотчас попрятались за
вагонами и грудами ящиков.
Ирландец вытащил из кармана окурок и, чиркнув спичкой, с
удовольствием затянулся. Затем размеренным шагом подошел к
ящикам, заслонявшим ему дорогу к трапу. Не обращая ни малейшего
внимания на безбилетных зрителей, он нагнулся и с легкостью
опрокинул весь штабель в воду, словно тяжелые ящики были не
более чем картонками из-под обуви. Полный достоинства, вернулся
он к коляске, уселся на "трон" и снова отдал приказ рикше
подъехать к самому трапу. Здесь он вышел, заплатил (мы поняли
это по довольной мине банту) королевские чаевые и гордо
прошествовал на наше судно.
Мы стремглав кинулись на левый борт. Ящики колыхались в
воде. Мокрого насквозь инспектора выудили грузчики. Полицию
звать он не стал. Позора и без того было достаточно. Срывая
злость, он гонял своих людей, требуя поскорее извлечь ящики из
воды. Сойдет ли это "королю" с рук? Едва ли: ведь офицеры
видели все с палубы.
Ирландец поднялся по трапу на бак и спросил меня:
— Как называется коробка? Словно считая, что и так сказал
слишком много, он остановился и выжидательно полуобернулся к
нам, впрочем, не удостаивая никого взглядом. Вопрос был задан
тоном, не терпящим отсрочки.
— "Артемизия", Гамбург, — сказал я, в. мыслях видя себя
уже летящим по воздуху.
— Откуда? — спросил он.
— Из Занзибара, — поспешил ответить Хайни. Всем нам
вдруг стало как-то очень неуютно, едва этот человек глянул на
нас своими бледными рыбьими глазами. На его правом предплечье я
разглядел татуировку: большая рыба-молот и рядом цифры,
вероятно, даты.
Он перехватил мой взгляд и спросил:
— Куда идете?
— В Дурбан, — тотчас ответил я.
— Рыбу-молот видел?
— Нет, но других больших рыб...
— Я тебя о чем спрашиваю, о других или о рыбе-молоте?
— Никакого молота... — пролепетал я. Все остальные слова
застряли у меня в горле. "Придержи язык, — скомандовал я
мысленно сам себе. — Что тебе за дело до этой проклятой рыбы?"
Мы и верно не видели ни одной из них. Может, в этом углу земли
их всего-то и было--раз-два, да обчелся. И вообще, что надо
этому парню, который обрезает у другого слова возле самого рта,
словно эскимос, жующий тюленье сало? А эта идиотская манера
знакомиться подобным образом со своей же братвой — кочегарами
и триммерами (3). И после всего мы должны стоять вместе с ним у
котлов, сидеть за столом, спать в одном кубрике? Нет, похоже,
этот малый не из наших...
Я отошел от фальшборта и направился вслед за кочегарами к
люку котельной. Видно, общаться с ирландцем и у них. не было ни
малейшего желания. "Король", сделав несколько шагов по
направлению к нашей группе, произнес:
— Я — Мак-Интайр. Зовите меня Мак,--и зашагал в кубрик.
— Мы будем звать тебя Мак-Рыба, — проворчал Хайни ему
вслед.
— Любопытно, как поладит с новеньким наш дорогой Джонни,
этот чертов подлиза? — сказал Фред. Джонни был донкименом--
старшим кочегаром.
— Если он ухватит Джонни за шкуру, как того портового
инспектора, — заявил Хайни, — да шваркнет о переборку
котельной, то придется нам искать нового старшого.
Мы прикинули, что в принципе это было бы не так уж и
плохо.
— Ладно, — сказал Жорж, — пошли лучше в кубрик —
посмотрим на парня вблизи.
Мы не поверили своим глазам:
Мак-Интайр восседал в столовой на месте донкимена и с
аппетитом поглощал его паек, не спеша запивая еду холодным
чаем. Я даже потряс головой: уж не мерещится ли? Нет, это
определенно должно закончиться катастрофой. Теплых чувств к
Джонни мы не питали, но все-таки шутка зашла слишком далеко.
Жорж вышел вперед, вытер платком вспотевший лоб и сказал:
— Меня это, конечно, не касается, но на всякий случай
знай:
то, что ты лопаешь, — это паек донкимена.
Мак-Интайр и ухом не повел. Челюсти его продолжали
размеренно перемалывать пищу. Он невозмутимо содрал шкурку с
последнего кусочка донкименской сухой колбасы и целиком
отправил его в рот.
— И место, на котором ты сидишь, Мак-Интайр, — тоже
место донкимена, — продолжал Жорж, — Ты, конечно, сам не
маленький, но я все же хочу тебя предупредить: так не делают, и
добром это не. кончится.
Парень по-прежнему сидел себе и всем видом показывал,
будто мы здесь — все семеро — для него не более чем воздух.
Мы потихоньку начали свирепеть. Новичок нагло ломал наш
священный порядок — то единственное, что делало возможным
совместную работу и жизнь столь различных по характеру и
темпераменту людей, собравшихся со всех концов света. Мак-Рыба
медленно поднялся, напялил свою кепочку и подошел к
иллюминатору. Жалкие остатки донкименского пайка сиротливо
лежали на столе. Ирландец как зачарованный уставился в
иллюминатор — туда, где за портовым молом виднелся блистающий
Индийский океан. Его безразличие выглядело столь
провокационным, что все мы просто шипели от желания задать ему
хорошую трепку. С другой стороны, мы ведь сами только что
наблюдали. спектакль на пирсе и воочию убедились, какая
титаническая сила таится в этом клубке мускулов.
Не изменив позы, ирландец слегка наклонил голову к Жоржу,
который стоял к нему ближе всех. Глаза его все так же смотрели
куда-то вдаль.
— Когда ты видел рыбу-молот в последний раз, кочегар?
— Чтоб она обгадилась, твоя проклятая рыба! Я уже сказал
тебе, что ты сидел не на своем месте.
Мак-Интайр уставился на Жоржа.
— Я спросил о рыбе-молоте. Так когда? — с угрозой в
голосе повторил ирландец.
Мы отступили назад. Хайни на-пружинился. Все остальные
прижались к переборке и замерли в ожидании. Жорж был среди нас
самым старшим. Завести его на драку было довольно трудно, но и
страха он не знал.
— Черт побери, я никогда не видел рыбу-молот, — сказал
Жорж. — И вообще, Мак-Интайр, ты сам отлично знаешь, что
судовая обшивка мешает наблюдению за рыбами. В кочегарке нам
приходится заниматься иными делами.
Он отвернулся от Мак-Интайра. Тот продолжал стоять в
прежней позе. Мы подались на палубу:
судно должно было отходить. Понятно, говорили мы в
основном о, создавшейся ситуации.
— Является какой-то тип, сжирает чужой паек, и ему не
могут дать за это по морде! — возмущался Хайни.
--- Только и ждет зацепки, чтобы подраться и выкинуть
кого-нибудь в иллюминатор, словно селедку, — подливал масло в
огонь Фред.
По трапу прогрохотали ботинки донкимена. Мы заметили, что
он не в духе. Настолько не в духе, что самое разумное — вовсе
не попадаться ему на глаза. Пусть сам увидит, что осталось от
его пайка.
Донкимен шагнул через комингс в столовую и тотчас заметил
новичка, который по-прежнему, не спуская глаз, смотрел на воду
и не обращал ни малейшего внимания на вошедшего. Джонни подошел
к чайнику, собираясь отхлебнуть из него.
— Почему чайник пустой? — спросил он нас. Мы уже
собрались в столовой и стояли, теснясь к переборке.
— Кто-то его, видимо, высосал, — ответил Ян.
Это сразу повело донкимена на скандал.
— Кто здесь вылакал чай, зная, что я заступаю на вахту?
— с угрозой спросил он.
— Спроси новичка, может, он тебе скажет, — дипломатично
ответил Фред. Однако Хайни не был бы Хайни, если бы тут же не
подсыпал перца:
— Спроси уж заодно и о том, кто слопал твой паек.
За спиной старшого Хайни чувствовал себя куда увереннее.
Высказав все, чтобы подначить Джонни, мы отступили назад и
сгрудились около двери. В глазах донкимена засверкали молнии.
Мы и не пытались унять его. Он постоянно срывал злость на более
слабых и молодых и утверждал свою власть, устраивая множество
мелких пакостей. Если бы Мак-Интайру удалось спихнуть его с
трона, было бы только здорово. Куда хуже, если Джонни поладит с
новичком. Союз силы и подлости? Ну нет!
— Кто сожрал мои продукты?-- сдавленным голосом спросил
Джонни. — Какой дерьмовый бичкомер посмел спереть мой паек?
Такую чудовищную наглость донкимен не в силах был постичь.
Он подошел к столу, сначала выдвинул свой ящик, затем вынул его
совсем и, вытаращив глаза, уставился на его зияющую пустоту.
Лишь кучка крошек да сухая колбасная шкурка остались там.
Джонни обвел всех взглядом. Он знал, что никто из нас не
решился бы на подобную шутку. Продукты выдавались по субботам.
Сегодня вторник. Это означало, что донкимен четыре дня должен
питаться черным хлебом с маргарином, наблюдая, как остальные
едят бутерброды с колбасой и сыром. Сам он мастерски делил свой
паек так, что ему всегда хватало продуктов до очередной
раздачи. Ни единого раза, ни на миллиметр не отошел он от тех
семи надрезов, что заранее делал на колбасной шкурке.
А тут стоит чужой, расхристанный бичкомер, в желудке
которого перевариваются его колбаса и сыр, украденные из ящика
и слопанные просто так, за здорово живешь. Нет, этот разбой
следовало жестоко покарать --- и немедленно.
— Так это ты, навозная жижа? — прорычал Джонни и ринулся
на Мак-Интайра. Тот все еще нс мог оторваться от созерцания
моря. Казалось, он вовсе не заметил беснующегося донкимена.
Ухватившись правой рукой за медный обод иллюминатора, он даже
высунул в него голову, словно старался разглядеть в воде нечто
диковинное.
И вдруг, увидев, должно, быть, в стекле иллюминатора
отражение занесенного кулака, ирландец отпрянул в сторону и
цепко захватил правой рукой запястье донкимена. С силой
выворачивая руку противника, Мак-Интайр вынудил этого громилу
встать на колени. Захват, по-видимому, был страшнейший. Джонни
пытался трепыхаться, но железные руки гнули его книзу. Он знал,
что мы наблюдаем его поражение. Никогда еще мы не видели Джонни
столь беспомощным. Он склонил колени перед каким-то бродягой и
не мог подняться. Впрочем, впечатление было такое, что ирландец
не. рад своей победе. Гладким и бесстрастным казалось его лицо.
Этот триумф был для него чем-то вполне обыденным.
Донкимен судорожно хватал ртом воздух, глаза его вылезали
из орбит; он все еще не мог постичь, что за жуткая сила
пригвоздила его к полу. Имей он прежде хоть малейшее
подозрение, что такое может произойти, он попытался бы
применить какой-нибудь хитрый контрприем. Но теперь ужасные
тиски сдавливали его запястье и тянули вниз. Он уже лежал на
полу ничком, извиваясь от боли.
И вдруг Мак-Интайр отпустил его, уселся па банке, достал
из кармана окурок и всунул его п рот. Закуривая, он сказал всем
нам так, словно и не. было рядом побежденного донкимена:
— Значит, никакой рыбы-молота за последние недели вы нс
видели?
Джонни скосил глаза на нас, словно хотел прочесть на лице
каждого степень своего позора. Он пс знал, что ему теперь
делать: снова броситься на ирландца или разгонять нас. Там, на
банке, сидел новый повелитель —
король в потертой рабочей блузе с оторванным рукавом. Мы
молча расступились перед ним, когда Мак-Йнтайр поднялся и пошел
прочь из столовой.
— Подъем, подъем! — прокричал триммер Вилли, пришедший
из кочегарки будить очередную вахту.
Наконец Джонни встал, повязал вокруг шеи платок, надвинул
на брови кочегарскую фуражку и безмолвно удалился в
котельную...
Моя вахта начиналась в полночь. Я лег на койку, чтобы
немного поспать. Но сна не было. Все необычайные события этого
дня вновь проходили передо мной. Я поймал себя на том, что
отдергиваю краешек занавески, чтобы взглянуть на нижнюю койку
напротив. Ее занял ирландец. Но койка была пуста, только
грязный соломенный матрац лежал на ней. Подо мной спал Жорж,
вместе с которым мне предстояло заступать на вахту. Я удивился
тому, что не слышу его знакомого тихого посапывания. Свесившись
с койки, я увидел, что не спит и он.
— Жорж, — позвал я потихоньку, — сейчас придет
Мак-Интайр и ляжет на койку. Что же будет дальше?
— Что дальше? — ответил Жорж. — Эта противная рыба
будет жить вместе с нами. Конечно, приятного мало, но ведь
"списать" его мы не можем.
Немного погодя в кубрик вошел Мак-Интайр. Я наблюдал за
ним сквозь щель в занавеске. Он стоял спиной ко мне. Я едва
осмелился дышать, чтобы не выдать себя. Ирландец подошел к
своей койке, и я увидел, как он достал из кармана штанов
какую-то штуковину. Я пригляделся и вздрогнул:
Мак-Интайр держал в руках револьвер! Иметь оружие на судне
строжайше запрещалось. И вдруг у этого парня в руках "пушка".
Зачем? Ведь он и так — король кочегарки. Полный душевного
спокойствия — наблюдателей он, казалось, не
опасался,--.ирландец приподнял матрац и положил под него
оружие.
В кубрике было душно. У ирландца на лбу крупными каплями
выступил пот. Единым махом он сбросил с себя блузу и
парусиновые штаны. Торс его, казалось, состоял из одних только
сухожилий и мышц. Сухожилия стальными тросами тянулись от
запястий вверх, к мощным плечам, к шее. Мак-Интайр вышел из
кубрика, а через несколько минут вернулся, держа в руках болт
длиной сантиметров в двадцать. Зачем он ему? Прежде чем я успел
придумать какой-либо подходящий ответ, ирландец приложил тупой
и довольно толстый болт к деревянной обшивке переборки и одним
резким ударом кулака вогнал его в доску. На болт он повесил
свои вещи.
Мак-Интайр уселся на койку и, вытащив из кармана потертых
штанов какой-то небольшой предмет, стал с любовью его
рассматривать. Не иначе, вещица была самым драгоценным его
достоянием — плоская маленькая шкатулка, размером не более
двух спичечных коробков. Она была богато инкрустирована и
сработана так изящно, что в нашей убогой обстановке казалась
святыней. Крышку и боковины ее украшал отливающий голубизной
перламутр с золотым орнаментом. По углам крышки красовались
самоцветы, а в середине сверкал большой драгоценный камень.
Откуда у парня такая ценность? Как попала она в
заскорузлые руки ирландского кочегара? Что он — убил
телохранителя махараджи или ограбил сокровищницу Александра
Македонского? А может, пользуясь своей нечеловеческой силищей,
разбил бронированные двери египетского национального музея в
Каире или обокрал дворец далай-ламы?
Мак-Интайр осторожно, прямо-таки нежно провел пальцами по
краю шкатулки. Повинуясь действию потайного механизма, крышка
откинулась. В шкатулке оказалась маленькая шахматная доска.
Мак-Интайр принялся неторопливо втыкать крошечные фигурки в
отверстия, проделанные в клетках поля. Но что это были за
фигурки! Изящнейшие резные штучки из слоновой кости,
стилизованные под рыб. Вместо обычных коней были морские
коньки, слонами служили дельфины, киты выступали в роли ладей.
Ферзей заменяли сирены с рыбьими хвостами. А короли! Одним из
них был Нептун с трезубцем в руке, а другой... — я не верил
своим глазам! — другой король представлял собой хитро
изогнувшуюся рыбу-молот! "Белые" были отделаны золотом,
"черные" — серебром. Каждая фигурка покоилась на цоколе
слоновой кости и снабжалась шипом, при помощи которого она
держглась в гнезде на поле. У рыбы-молота по обеим сторонам
головы горели глаза-рубины.
Увлеченный, я, не отрывая глаз, смотрел из-за своей
занавески на это диво дивное. Ирландец начал игру. Казалось, он
совершенно позабыл о том,, где. находится. Мак-Интайр пошел
пешкой — маленькой изящной рыбкой. Играл он против "золотых",
во главе которых была рыба-молот. Конечно, ему приходилось
двигать фигурки и той и другой стороны, но на лице его
откровенно было написано, кому он столь яростно пытается
объявить мат. "Съеденные" фигуры ирландец с нежностью складывал
в особый кожаный кармашек на внутренней стороне крышки.
Я полагал, что он полностью ушел в свою игру. Ни единым
взглядом не удостаивая наше обиталище, переставляя кончиками
большого и указательного пальцев серебряного слона — дельфина,
чтобы объявить шах золотому королю — рыбе-молоту, он произнес:
— Вы не знаете и не видели, что лежит под моим матрацем.
Поняли?
Этот человек казался мне псе более зловещим, а поведение
его я мог объяснить только тем, что он не всегда и сам
представляет, что говорит и что делает.
Конечно, все, кто был в кубрике, поняли его. Но что мы
могли ему ответить? Да он, видимо, вовсе и не ждал нашего
ответа.
Я заставил себя отвернуться к переборке, хотя, ей-богу,
охотнее понаблюдал бы за исходом игры.
Спал я очень неспокойно и проснулся от сильной качки,
перекатывающей меня и койке то к самой переборке, то к краю.
Наверху была непроницаемо-черная ночь. Дул свежий ветерок. В
слабом свете ночника я разглядел, что Мак-Интайр крепко спит. И
тотчас меня снова захватили мысли об этом странном человеке и
его "пунктике" насчет рыбы-молота...
Пробило восемь склянок. Пришел Хайни и поднял нас на
вахту. Он старался побыстрее проскользнуть мимо ирландца, хотя
и тщательно скрывал свой страх. Мак-Интайр промычал только
традиционное "ол райт". Потом мы все вместе шли по шаткой
палубе к кочегарке, чтобы сменить предыдущую вахту. Мак-Интайр
искусно балансировал при качке. Безусловно, это был испытанный
моряк. "Посмотрим теперь, что ты за кочегар", — подумал я.
В колючем чаду, возникающем при очистке топок от шлака и
всегда заполняющем всю котельную, мы сошли вниз. Чем глубже мы
спускались по замасленным ступеням, прижимая платки ко рту, тем
плотнее и горячее становился чад. Заслонки топок слабо
светились в дымной мгле. Возле них, как тени, двигались
вахтенные.
Мак-Интайр подошел прежде всего к манометру, затем отворил
дверцы своих трех топок и проверил, каков там огонь. Лишь после
этого он сменил Фреда.
— Котлы заполнены, первая и вторая топки очищены от
шлака, — доложил Фред, и ирландец повторил доклад. Потом он
проверил запасы угля перед своим котлом. Мак-Интайр больше
ничего нс сказал. Он уселся на угольную кучу и воткнул в рот
окурок. Вдруг мы услышали его сухой голос:
— Чтобы вы были в курсе! Никто не понял, что он хотел
этим сказать. Мак-Интайр продолжал:
--- Никаких пререканий здесь внизу, поняли?! Мы делаем
нашу работу, а остальное нас не касается! - - И угрожающим
тоном добавил: - Не должно касаться!
После всего, что произошло, меня трудно было чем-либо
удивить, и я с трудом удержался от
вопроса: а что же, собственно, может произойти здесь,
внизу?
Мак-Интайр встал, взял стальную кочергу и без всяких
видимых усилия согнул ее о колено под прямым углом. Эта
демонстрация силы должна была придать его словам должный вес.
Очевидно, он хотел предупредить, чтобы мы не вмешивались в его
дела. Сменившаяся вахта начала подниматься на палубу, у людей
поджилки тряслись от страха.
Мак-Интайр снова разогнул кочергу. Заметив, что на ней все
же остался изгиб, он сунул ее в топку, раскалил докрасна и
отрихтовал двадцатифунтовой кувалдой.
Из своего бункера я сидел, как передернулось лицо Жоржа.
Он стоял у котла, сердито сжав в зубах сигарету, и отгребал от
своих ног кучу горячей золы. Жар отбрасывал светлые блики на
его тощее тело. У соседнего котла стоял чужой, который
осмелился посягнуть на наши порядки.
С таким трудом удалось нам найти правильный ритм между
работой и едой, сном и пахтой. Мы долго притирались,
приноравливались один к другому, узнавали сильные и слабые
стороны каждого и наконец мало-помалу сжились. А теперь на
судне появился Мак-Интайр — возмутитель спокойствия, который
угрожал нашим священным устоям.
Он играючи управлялся со своими топками. Без труда бросал
тяжелые куски угля в самое чрево огня. То, что для нас было
каторжным трудом, этому парню казалось детской забавой.
Ирландец закрыл дверцы топок и снова уселся на кучу угля.
Достав шахматную шкатулку из кармана, он открыл ее и начал
готовиться к партии. Маленькие фигурки, перламутр и камни на
шкатулке пылали в отсвете топок. Вдруг раздался скрежет.
Раздраженный Жорж бросил совок на железный настил и подошел к
ирландцу.
— Так что же означает этот твой номер с кочергой,
Мак-Интайр? — зло спросил он. — Ты что, собираешься учить
нас, старых кочегаров, как надо работать?
Упрямо набычившись, ирландец взял черными пальцами
серебристую фигурку рыбы и воткнул в следующее поле. Затем он
прервал игру, медленно встал, бросил взгляд на манометр и
открыл дверцу топки. Засовывая тяжелую кочергу глубоко в жар,
он сказал, не глядя на взбешенного Жоржа:
— Я хотел пояснить, что здесь не должно быть никаких
скандалов. Кочегарьте как хотите, но не вынуждайте меня, бога
ради, не вынуждайте поднимать на вас руку!
Он надавил на кочергу, с силой отодрал шлак от колосников,
так что топка загудела, и добавил, словно заклиная:
— Не могу я этого!
— Почему же это ты должен поднимать на нас руки? —
закричал Жорж. — С какой стати ты собираешься раздавать нам
оплеухи?! Да кто ты такой? Проклятая треска! Влез к нам — и
что же теперь? Наша работа станет от этого легче?
Дрожа, я поднялся из бункера. Моя рука медленно нащупывала
рукоятку двадцатифунтовой кувалды. Качка стала ощутимее. Старая
тетка "Артемизия" брыкалась как ненормальнаця. Большие куски
угля перекатывались по настилу. Кочегарам и триммерам
приходилось все труднее. Я понимал, что Жорж пошел в открытую.
И что я должен быть на его стороне, если человек-молот
попробует пустить в ход руки.
Но кувалда не потребовалась. Балансируя на железных листах
настила, Мак-Интайр направился к чайнику с пресной водой.
Напившись, он снова уселся в уголок играть в шахматы. Его
широкая спина казалась распльшчатым светлым пятном на черном
фоне стены котельной. Мы для него более не существовали. Жорж
пошел к своей топке, и я тихо сказал ему:
— Я рядом, Жорж. Из бункера мне все видно.
— Нет необходимости, Куддель, — ответил он. — Я уж с
ним и один как-нибудь справлюсь.
Наверху, должно быть, сменили курс, и "Артемизию" стало
качать еще сильнее. Сквозь завесу угольной Пыли я тащил свою
Serg Kalabuhin 2:5020/400 01 Aug 98 16:07:00
История болезни
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ. С.Калабухин
Наконец тесная кабина лифта с разрисованными черной краской
стенками и оплавленными сморщенными кнопками рывками доползла до девятого
этажа,и Чернов вслед за участковым шагнул прямо в гудящую полуодетую группу
жильцов.
- Вот и милиция! Наконец-то! - Вывернулась ему навстречу гибкая
женская фигурка. - Заберите его,совсем взбесился!
- Что случилось? - Спросил Чернов,пробираясь сквозь живой заслон.
- Я ж говорю: совсем взбесился! - Тряся короткими обесцвеченными
лохмами, не отставала женщина. - У меня дети малые,а этот псих на всех
бросается,все крушит.
- Ну,а вы что,утихомирить его не можете? - Повернулся участковый к
стоящим в клубах папирасного дыма мужикам.
- Вот ты и утихомирь! - Дыхнул перегаром молодой парень. Грязная
синяя майка чуть не лопалась на его богатырской груди.
Из-за двери в квартиру донесся грохот разбиваемой посуды.
- Вот гад! Тарелки только купила! - Заплакала женщина.
- А,может,он свои бьет, - попытался успокоить ее Чернов.
- Какие свои? У него своих сроду не было! - Задохнулась блондинка,
и
далее последовал такой набор матерщины,что Чернов поспешил повернуться к
участковому, и они вошли в квартиру,захлопнув за собой дверь.
Из дневника И.Юлинова.
15 января 1986г.
Душа.Разум.Инстинкт.Я не понимаю,что это такое.Кто объяснит?
Говорят,
у человека - разум, у животных - инстинкт. В чем разница? Ведь сколько на
свете людей,которых трудно назвать разумными! Сколько анекдотов ходит!
На высоком тонком шесте подвесили банан,а внизу положили палку.
Видя
невозможность достать банан,обезьяна берет палку и сбивает его вниз.
Человек
же стал яростно трясти шест. Посмотри,здесь лежит палка - сказали ему
экспериментаторы. Некогда смотреть: трясти надо! - Ответил человек.
Или вот еще: одна подопытная мышь говорит другой. Смотри,сейчас я
нажму вот эту кнопку,и выдрессированный мной человек даст мне кусочек сала!
Это анекдоты. А вот что рассказал сегодня Леха Пешков. У него в
сарае завелись мыши. Леха,естественно,поставил мышеловку. Но как ни
придет,приманка съедена,мышеловка пуста,а вокруг куски картошки валяются.
Что за чудеса? Оказалось, мышь бежит в подпол,берет в зубы картофелину и
бросает ее в мышеловку!Та срабатывает,картошка вдребезги,а мышь спокойно
ест сало.Это что, инстинкт?Древние наделяли разумом и душой все:
людей,животных,растения,камни, реки и моря. И даже,став царем природы,
лишив эту природу души и разума, человек почти всех своих богов наделил
звериными чертами. И даже поставил некоторых животных наравне с богами.
Древние египтяне поклонялись священному
камню,солнцу,льву,крокодилу,змее,барану,козлу,корове и быку Апису. Бог Тот
имел голову ибиса, Гор - голову сокола, водное божество - голову крокодила.
Фараон-живой бог - часто изображался в виде могучего льва с головой
человека - сфинкса. А Минотавр Крита, римская волчица? Фетишизм и тотемизм
до сих пор присутствуют во всех религиях.
Почему же наделяя богов чертами животных,человек так высокомерен,
считая разум своей привелегией? Да и что такое Разум? Маугли, Тарзан - цари
природы! А сколько таких реальных маугли,возвращенных в человеческое
общество, стало людьми? Так и остались разумными животными , даже
человеческую речь не смогли освоить! Выходит,разум не присущ человеку с
рождения, т.е. не является привилегией именно человека.Откуда же он
берется?Появляется,как загар на коже в солнечную погоду? А если солнце
убрать, загар тю-тю?
- Здравствуйте, я - Сосова.
- Здравствуйте, Катерина Николаевна, проходите, садитесь.
Глядя на стройную фигурку,затянутую в черные вельветовые джинсы и
белую майку с размытым рисунком и латинской надписью,Чернов никак не мог
поверить, что перед ним та самая извергающая поток матершины растрепанная
фурия в длинном рваном халате - соседка по квартире арестованного буяна.
- Вы - Сосова Екатерина Николаевна, родились в Мичуринске в 1957
году. Проживаете по адресу: Коломна,улица Осенняя,дом 2, квартира 36?
Замужем? - Выгнала я его. Лучше одной жить,чем с этим алкоголиком.
- Дети есть?
- Двое: Алиса и Ромка.
- Не жалко детей от отца отрывать?
- А чего жалеть? У них таких отцов еще столько будет! Да и Алискин
отец на Севере сейчас,в колонии. А Ромка еще мал,только в ясли отдала.
- Давно в Коломне?
- Третий год. Устроилась на завод в горячий цех за квартиру
работать.
- Значит, ваш дом считается общежитием?
- А кто его знает! Дом как дом,девятиэтажка,обычные квартиры,только
в каждой комнате - семья. Я вот ремонт,когда въехала,делала. Так все за
свой счет. В ЖКУ говорят:у вас с подселением. А когда поменяться хотела -
все ж девятый этаж,лифт неделями не работает,попробуй, потаскай дите и
каляску туда -сюда, - начальник ЖКУ говорит: нельзя,у вас общежитие, будь
довольна,что две комнаты занимаешь, другие и этого не имеют. У нас, ведь,
трехкомнатная, так я две комнаты занимаю.
- А сосед ваш, Юлинов Иван Иванович, как с Вами ладил?
- Нормально. Такой хороший парень был! Я когда въезжала, он уже в
своей комнатке года два как прожил. Он сюда по распределению попал,а жена
его в Москве в институте училась, а как закончила, приехала, тут они и
разошлись. Так он один в комнате и остался. Тихий такой был, скромный.
Только на кухне и встречались по выходным.
- Почему по выходным?
- Так он в рабочей столовой питался,а по выходным готовил себе,что
попроще:блины там или суп из пакетов. Я его даже убираться в квартире не
заставляла, у других-то,знаете, война из-за этой уборки идет. Хороший был
сосед, все завидовали.
- Бывали у него гости,часто он выпивал?
- Нет. Он вообще-то много мог выпить. Мы как-то вместе отмечали
Алискин день рождения, потом Ромка родился, еще что-то. Другие, знаете,
когда выпьют, дуреют, а по Ване и не заметно было. Глаза только выдают, а
так и не скажешь, что пьян. Но выпивал он редко, по большим праздникам. Пару
раз у него ребята с работы собирались,песни под гитару пели. Но все
культурно, без скандалов. Вот только дверь в туалет в обратную сторону
открыли.
- А женщины к нему ходили?
- Бывало,все ж живой человек,да и молодой. А чаще сам не ночевал -
не
люблю я,когда посторонние бабы по квартире шастают.
- Скажите, а чем он занимался дома? Чем увлекался?
- Книжки читал, паял чего-то, музыку слушал. У него записи -
закачаешься! Из Москвы привез. Говорил,жил там в общежитии для иностранцев,
когда учился. Они после каждых каникул диски на продажу везли, а он, не
будь дурак - переписывал их на маг.Вовка, ну бугай такой из квартиры
напротив, все к Ваньке бегал с пленками. Он последнее время совсем на
музыке свихнулся, уже три магнитофона поменял.
- А что случилось в воскресенье? С чего все началось?
- Не знаю. Я у Любки была,на третьем этаже. Алиска с Ромкой во
дворе гуляли.Сидели, Утреннюю почту смотрели, вдруг электричество
отключили. Ну я домой пошла.Вхожу, а у Ваньки грохот стоит, треск. Я
поначалу подумала, что мой благоверный пьяный заявился,меня не
нашел,приревновал и к соседу вломился. Распахиваю дверь,а Ванька ножку у
стола выломал и крушит все направо и налево. Я как увидала -
обомлела.Одежда на нем клочьями висит,глаза кровью налились, а он вдруг
зарычал по звериному и ко мне.Не помню,как и дверь захлопнула, хорошо замок
у нас автоматический. Ну,а потом уж вы с участковым пришли.А что с
Ванькой-то? Где он сейчас?
- В больнице.Да Вы не волнуйтесь,Катя,вылечат,он все Ваши убытки
возместит.
- Да какие там убытки, Ваньку жалко! Такой хороший парень был,с ним
обо всем поговорить можно было.
Из дневника И.Юлинова
Во всех известных мне религиях существует понятие души. Люди еще с
родового строя верят, что смерть есть не уничтожение человека,а лишь его
переход в другой мир, мир иной , как мы привыкли говорить. Отсюда и способ
погребения: мумификация тела у египтян и индейцев, захоронение рядом с
телом оружия, пищи, животных и т.п.Причем,если сначала душой обладали боги
и вожди, то с развитием общества ею стали наделять и всех остальных людей.
В это же время оформляется представление о том, что посмертное блаженство
придается лишь праведнику, не совершившему грехов в земной жизни.Например,
пророк Заратустра учил о вечной борьбе двух начал: добра и зла, правды и
лжи.
Оба изначальных духа, - говорится в Авесте , - явились, как пара
близнецов, добрый и дурной - в мысли, в слове, в деле. Добро и
положительное начало олицетворяет Ахура-Мазда (Ормузд), его антиподом
выступает Анхра-Манью (Ариман). Человек не должен оставаться в стороне от
этой борьбы, а активно выступать на стороне правды, обеспечивая себе
воздаяние в потустороннем мире, Обширной стране,Стране,откуда нет
возврата.Доброе слово,добрые помыслы,добрые деяния - таковы три орудия,с
помощью которых человек способствует торжеству света и добра над силами зла
и тьмы. Т.е., чтобы войти в Царствие небесное, совсем не требуется иметь
разум,но иметь душу, т.е. честность,бескорыстие, доброту, милосердие и т.д.
просто необходимо. Можно иметь холодный разум, аналитический ум и в
результате стать бездушным гением зла . И если душа и разум суть разные
вещи, то как быть с матушкой природой ,братьями нашими меньшими? И если не
разум, то что же перейдет в мир иной ? Память? Роджер Бэкон писал:
Существуют составы,посредством коих можно пробудить в человеке древнюю
память и заставить его на время стать одним из прародителей.
В девятом веке один из языческих магов,спрятав золотую священную
утварь,бежал от погрома мусульманских фанатиков на юг Персии,где у него
позднее родился сын.Мага все же убили, но жрецы языческого божества вскоре
разыскали мальчика и взяли к себе на воспитание. Когда сыну мага
исполнилось двенадцать лет, жрецы дали ему выпить чашу специального
состава, после чего в мальчика вселился дух отца. И он провел жрецов в
заброшенную каменоломню, где уверенно отыскал тайник!
А сколько случаев, когда люди, пережившие тяжелую болезнь или
травму, начинали говорить на неизвестных им ранее языках? Получается, что в
человеке живет память всех его предков! Отец вложил в сына частичку души,в
отца - дед, в деда - прадед и т.д. Если частичка души - память,то по этим
частичкам можно попробовать воспроизвести целое: души всех предков,их
мысли, чувства. Как из одной клетки выращивают целый организм. Древние
жрецы с помощью своего зелья несомненно воздействовали через кровь мальчика
на его мозг. Но ведь воздействовать на клетки мозга можно не только
химически, но и электрически или с помощью электромагнитного
поля.Кажется,врачи уже пробуют таким способом лечить амнезию.
- Вы - следователь Чернов? - В дверях стоял усатый парень в голубом
батнике и потертых джинсах. В руке у него белел листок повестки.
- Да, проходите пожалуйста. Садитесь, Ваше имя?
- Пешков Алексей Григорьевич, пятьдесят седьмого года рождения,
беспартийный,женат, имею сына, не привлекался, не имел, не...
- А почему Григорьевич?
- А у меня отец имя сменил,чтобы поклонницы за мной не
бегали,автограф
не просили. - Тряхнул черными кудрями Пешков.
- Что можешь сказать о Юлинове Иване Ивановиче,тысяча девятьсот
пятьдесят восьмого года рождения, беспартийном и т.д.?
- Хороший парень, отличный специалист, мне нравится.
- Давно знакомы?
- Шестой год. Я по распределению в нашу лабораторию попал.Ваня в
это время уже старшего получал. Он ведь сразу после школы в институт
поступил,а я еще два года в армии танк гонял.
- Чем он увлекался?
- Музыкой, электроникой, но больше любил сам чего-нибудь
изобретать. На этой почве они с шефом и схлестнулись.Шеф никак не хотел
тему Ивана в план бюро включать: не наш профиль.
- А что за тема?
- Биотоки, экстрасенсы! Сейчас ведь это модно. Ванька считал, что в
клетке человека живет память всех его предков.Шеф Ваню просто на смех
поднял.
У нас, говорит,станкостроение,а не лаборатория по разрезанию лягушек. Но,
правда, это давно было, года четыре уж прошло, но зуб шеф на Ивана затаил.
- Они что, конфликтовали?
- Еще как! Мы ведь что делаем? Правильно, станки. Наше бюро
разрабатывает электрику станков. Вы на заводе когда-нибудь были?
Тогда,наверно, видели,что рядом со станком обычно стоят металлические
шкафы. Так вот, в этих шкафах находится наше электрохозяйство, которое
заставляет органы станка двигаться и подчиняться станочнику.Большинство
этих шкафов забито релюхами - это такие аппараты,которые работали, как
говорится,еще до тринадцатого года. Нам приходится разрабатывать длиннющие
релейные схемы, собирать их на стенде в лаборатории и испытывать. Иван
предлагал отказаться от громоздких релейных схем и, по возможности,заменить
их логическими элементами на основе микросхем и даже микропроцессоров. А
шеф возражал.
- Почему?
- Потому что ему до пенсии четыре года,и образование у него
заочное, или, как сказал Райкин,заушное. Он отличный практик. В любой
релейной схеме всегда отыщет неисправность. В современной же электронике
разбирается слабо, а ответственность за работоспособность станка на нем.
- А чем ваш шеф мотивировал отказ внедрять электронику?
- А он не отказывался, с чего Вы взяли? Электропривода мы получаем
с других заводов, а они сейчас пошли сплошь на микросхемах. За качество их
работы несут ответственность заводы-изготовители и цеховые наладчики. А вот
система управления этими приводами - то, что мы разрабатываем - на релюхах.
Кто обслуживает станки в цехах? Электромонтеры. У них образование в лучшем
случае десять классов либо ПТУ. Инструмент - отвертка, пассатижи да лампочка
для проверки наличия напряжения. Выбросим мы устаревшие шкафы с релюхами,
поставим вместо них ящик с микросхемами,а кто его ремонтировать будет?Так
рассуждает наш шеф.
- Скажи,Алексей,у Юлинова дома найден ящик с радиодеталями,не
знаешь, откуда они, и что он дома ваял?
- Ах, вот в чем дело!Думаете, в лаборатории украл?Тогда можете
сажать всех корреспондентов журнала Радио . Видели, какие схемы там
печатают? Таких радиодетелей не то что в магазине, в справочниках еще нет!
А у нас шеф сам выдает, что кому понадобится. Я ж говорю: привода нам
присылают сплошь на микросхемах.Мы их в лаборатории гоняем,снимаем
характеристики: надо же знать, чем управляешь.Вот в процессе испытаний
бывает выгорают детальки.Мы их меняем. Бывает так,что нужного транзистора
или микросхемы нет.Что делать? Обзваниваем друзей и знакомых в соседних
лабораториях и на других предприятиях.Где-нибудь да найдется.Да и делают
ребята в основном приборы,чтобы облегчить себе работу. Шабашники у нас не
держатся.
- Что, так в рабочее время и делаете себе приборчики?
- А хоть бы и в рабочее! Кто мое рабочее время считал? Я давно в
родном садике-огородике копаюсь,а в голове у меня варианты вертятся, как
лучше новый узел в схеме сделать.Иной раз бросаешь тяпку и хватаешь
карандаш. Вы это учитываете? К тому же релейные схемы давно сведены к
нескольким стандартным случаям. Мы их подгоняем под конкретные станки и
механизмы. А я - электроник! У меня эти релюхи вот где сидят! Вот
потихоньку от шефа модернизируем кое-что в приводах, схемах, особенно когда
он в отпуске. А иногда на шефа найдет, приходится все свои разработки
прятать, домой тайком выносить и там до ума доводить. А уж Ивану он вообще
запретил посторонними делами на работе заниматься, вот тому и пришлось дома
вкалывать. То я, то еще кто из ребят по его просьбе у шефа микросхемы
брали: Ивану он ничего не дает.
- А как Юлинов объяснял эти просьбы? Он говорил, что именно
мастерит?
- Говорил,что хочет персональный компьютер сделать.Расчетов у нас
море, а в ВЦ не набегаешься.
Из дневника И.Юлинова
Церковь яростно искореняет языческое многобожество,но небо и земля
все же заполняются ангелами,демонами и другими в отличии от людей
бессмертными существами.Душа же окончательно закрепляется только за
человеком и становится главной целью и призом в борьбе бессмертных.Что же
такое - человеческая душа? Откуда она берется, где обитает и куда уходит
потом? Душу в человека вроде бы вдохнул бог.Если это был одноразовый акт,
то все мы,потомки Адама, имеем одну общую душу. Одну на всех и на все
времена. Следовательно, душа разлита в пространстве и времени.
Аналогия:радио-, теле-, грави-, и т.п. - связь.
В тибетских монастырях есть монахи, которые умеют оживлять мертвых.
Не всех, а только молодых. В ночь после похорон они приходят на могилу
и, если определяют,что мертвого можно вернуть к жизни, выкапывают его и
оживляют!
Буддийская философия учит, что все есть страдание. Жизнь - это
страдание. Каждый из нас рождается, страдает и умирает на трех уровнях. У
каждого есть три тела:физическое (рупа), астральное(нагваль) и ментальное
(атман). Физическое тело - это вся анатомия человека, то, что умирает.
Астральное тело - это психоэмоциональный контур, или аура. Третий,
ментальный уровень - это дух, наши мысли. Он связан с ноосферой (по
Вернадскому) - сферой сознания, окружающей Землю. Главный тезис буддизма -
душа не умирает, она воплощается в другом человеке или отходит в сферу
космического сознания. Поэтому когда умер Далай-Лама Пятнадцатый -
верховный жрец Тибета и буддийских стран,во все концы послали гонцов,и те
зарегистрировали младенцев, родившихся в это время.Через четыре года этих
детей нашли и предъявили им игрушки ДалайЛамы в массе других игрушек.И
тот,который из всей кучи сразу же взял любимые игрушки Далай-Ламы,стал
Далай-Ламой Шестнадцатым.Считается,что душа умершего Далай-Ламы
переселилась в тело этого младенца.
Маленькая толстенькая девушка в коротком цветастом халатике,из-под
которого выглядывает длинная ночная рубашка, кормит из бутылочки с соской
ребенка, лежащего в детской коляске у окна.
От неприбранной кравати, на которой сидел Чернов,несло чем-то
кислым. Но пересесть было некуда: эта продавленная пружинная кровать,
обшарпанный двустворчатый шкаф, черно-белый телевизор на длинных паучьих
ножках, кухонный стол,заставленный грязной посудой, да красная детская
коляска составляют всю имеющуюся обстановку.На закрытой входной двери висит
вынутое из шкафа зеркало, да на нескольких протянутых от двери к окну
напротив веревках сохнут пеленки.
- Значит, Вы подтверждаете, что в прошлое воскресенье Сосова из 36
квартиры с 10-00 утра до отключения электроэнергии была у вас и никуда не
отлучалась?
- Ну да. У нее телевизора своего нет, вот она ко мне и бегает, если
что интересное передают.
- А у соседа ее, Юлинова Ивана, разве телевизора нет?
- Есть. Раньше Катька к нему ходила. Но сейчас у нее очередной муж
появился.
- Ну и что?
- Как что? Они же с Ванькой жили одно время. Недолго, правда,
месяца два. Катька как-то в очередной раз подралась со своим уголовником,
Ромкиным отцом. Тот ее избил и ушел. Боялся, что она заявит, и его опять
посадят. Ванька пришел домой вечером, видит Катька вся избитая ревет. А у
него как раз какая-то мазь была. Очень вонючая, зато синяки через два дня
сошли, как и не были.
Ну и сошлись они. Катька все думала женить Ваньку на себе. Да не
вышло. У него какая-то другая баба появилась. Катька поорала да и умылась!
Ванька, хоть и тихий, но характер - железный.Он ее не бил, не скандалил,а
сказал, как отрезал. Ну она назло ему через день этого
своего,последнего,привела. Бывшего ЛТПшника. Они вместе работают,в одном
цеху. А тот ревнивый оказался, страсть! Тем более, что Катька сама всему
дому нахвасталась, что с Ванькой жила. Вот и бегает теперь ко мне телик
смотреть.
Из дневника И.Юлинова.
Душно. От разогретого солнцем металла пышет жаром. Бедный
Сашка,каково ему сейчас на месте механика-водителя. Наш танк стоит в самом
центре площади. Рядом машина Сереги Климука. Он, как и я, сидит на башне,
свесив ноги в открытый люк, и насвистывает что-то из Сильвы . Танк Климука
соседствует с пьедесталом, на котором поднял на дыбы лошадь какой-то
всадник в загаженном птицами медном наряде.Солнце припекает, и я
расстегиваю комбинезон. Из-за памятника появляется мальчишка лет десяти.
При каждом шаге его голые коленки, покрытые синяками, задевают за большую
хозяйственную сумку, которую он несет в левой руке. Капли пота сбегают
из-под каштановых кудрей на длинные девичьи ресницы.
- Эй, мальчик, - крикнул Климук, - иди сюда.
Он достал из кармана размякшую плитку шоколада и почти вываливаясь
из люка протянул навстречу мальчишке.Мальчик сунул руку в сумку, что-то
блеснуло в лучах солнца,и танк Климука окутало огнем.В черном дыму
мелькнули короткие штанишки и пропали за памятником...
Наконец-то получилось!!! Сегодня мой аппарат заработал! Итак, 3
июля 1986 года в 21ч. 33 мин. Я тронул регулятор,и только страх, скрючивший
судорогой мою руку, вернул регулятор к нулевой отметке и спас меня.Но я
успел кое-что увидеть!
Придется сделать таймер, возвращающий регулятор к нулю: скорее
всего во время опытов я сам не смогу этого сделать.
Приходил Вовка, взял пленку с Ричи Блэкмором. Пожалуй, таймером у
меня будет магнитофон: как только пленка кончится, регулятор вернется к
нулю.
Написал отцу письмо. Как обычно, успокоительные сведения о себе,
вежливые вопросы о здоровье,а в конце поинтересовался,служил ли с ним
вместе в Венгрии Сергей Климук.
- Лобов Владимир Петрович, год рождения пятьдесят четвертый,
беспартийный,женат, детей нет, работаете слесарем на заводе, все правильно?
- Да. Можно закурить?
- Пожалуйста. Давно знакомы с Юлиновым Иваном Ивановичем?
- Два года. Живем ведь рядом, квартиры напротив. Я как-то вышел на
лестничную клетку,ящик клеил для цветомузыки. Зима была, окна закупорены,
вот жена и выгнала на лестницу. Итак, говорит, дышать нечем, а тут ты со
своим клеем. А он, Ванька, стоял лифт ждал.Ну и спрашивает меня, что за
ящик такой. Ну я сначала свысока так ответил:цветомузыка мол. Я ж из Питера
приехал сюда, как говорится, из столицы. Это уж потом я узнал, что Ванька
эти цветомузыки с закрытыми глазами ляпает. Вот. Ну,
разговорились,познакомились.Я тогда всякой чушуей увлекался: песенками типа
блатных. Ну, а как познакомился с Ванькой, начал понимать, что такое рок.
Аппаратуру приобрел.
- А что это Вы из Ленинграда к нам перебрались?
- А жена у меня здешняя, вернее деревня ее недалеко. Почти каждый
выходной к теще на блины ездим. Опять же картошка, яблоки. Мы раньше
проводниками почтовых вагонов работали. Только я в Питере, а она в Москве.
И вот как-то наши поезда стояли рядом в Свердловске. Там и познакомились,
адресами обменялись. Потом полтора года переписывались.Однажды утром -
звонок, открываю дверь, а на пороге Люська стоит.Повезло, дома я был. Через
месяц я к ней приехал, поженились - так и кончились наши поездки по Союзу.
- Да, как в кино! Но вернемся к делу. Что можете рассказать о
Юлинове кроме музыки?
- А чего рассказывать? Парень,как парень.У Кольки,с седьмого, раз
маг сломался,так Ванька за час сделал, свои детали поставил - при мне было
- и ни копейки не взял!
- И часто он так помогал?
- Нет. Он вообще-то мало кого в нашем доме знает,хоть въехал одним
из первых.У нас ведь живут в основном те, кто приехал по оргнабору из
Мордовии или Чувашии.Хороший человек с родного места редко сорвется. Вы ж
сами видели, во что наш дом превратился. Это уж если я притащу Ваньке
что-нибудь, попрошу, он никогда не откажет.
- А что он мастерил у себя дома?
- Не знаю. Я как-то поинтересовался, Ванька что-то ответил, да мне
все равно было.Вы только не подумайте, что он на продажу. Я как-то
заикнулся, что нужна, мол, цветомузыка, что мужик за ценой не постоит, так
Ванька мне ответил, что денег ему не надо,а вот если по одному чертежику
ему корпус сделают,то...
- Что за корпус?
- Штука одна, на шлем мотоциклетный похожа. Васька проклял все,
пока ее делал - это ж не ящик сварить!
- А раньше, до того воскресенья,Вы за Юлиновым никаких странностей
не наблюдали?
- Да нет, вроде.В субботу стучался к нему минут десять, он не
открыл. Ну, я подумал: женщина какая-нибудь. Так уже бывало.
- Может, Юлинова не было дома?
- Музыка-то играет, яж не глухой.
- А в то воскресенье ничего не заметили?
Майка на могучей груди Лобова пропиталась потом, белесые короткие
волосы прилипли ко лбу.
- Нет, ничего. Мне как раз новые диски принесли, я к Ваньке зашел
за вертушкой,- я свою сдал - он нормальный был.Спросил, какие диски, хотел
потом сам кое-что записать.Взял я у него вертушку,пришел к себе. Ну мы
первый диск поставили, я уровень записи выставил, сели, выпили. И тут, как
назло, электричество выключили! Я прям от злости на стенку лез. Вышли на
лестницу покурить, а там Катька уже орет. А вертушка Ванькина до сих пор у
меня стоит.
Из дневника И.Юлинова.
Ласково плещет море. Невдалеке вздымаются в голубое,без единого
облачка, небо темные стены города. Слева и справа застыл строй воинов. Ярко
блестят в лучах утреннего солнца начищенные доспехи. Вдоль строя ко мне
идет высокий воин.Поверх его доспехов накинут короткий алый плащ,на голове
золотом сияет шлем. Вот он подходит ко мне,наши глаза встречаются. Воин
остановился.
- Смотри, - его мускулистая, покрытая шрамами рука протянулась в
сторону крепости. - Там,за этими стенами,кусочек нашей родины.Это наша
земля, она покрыта нашей кровью и потом наших рабов. Там, - другая рука
взметнула складки плаща,указывая в противоположную сторону, - живут
варвары.Наши враги. Мы никогда не будем жить в мире, потому что скифы
считают эту землю своей.Нас еще мало, мало наших городов-крепостей на этой
земле, но будущее - за нами!
Холодные зеленые глаза не мигая смотрели на меня. Крючковатый нос,
нависший над тонкими бесцветными губами вплотную приблизился к моему лицу.
Пахнуло винным перегаром и потом.
- Выбирай, с кем ты? Выбирай сейчас, пока мы еще не вступили в
битву.
- Ты гонишь меня?
- Я не хочу иметь врага за спиной. Я знаю: ты взял себе
жену-скифку. Я не верю тебе: ты породнился с врагом. Выбирай, где отныне
твоя родина! Но помни: варварам не устоять против нашей мощи.
Я бросил щит, отстегнул меч и пошел прочь от города.
- Эй, лучников сюда, - услышал я сзади хриплый от злобы голос. -
Вот идет наш враг. Золотой тому, кто с первого раза попадет ему в голову...
... июля 1986г.
Сегодня выходной. Торопиться не зачем.Попробую сразу пол шкалы.
Чернов перелистнул страницу,словно надеясь,что там будет
продолжение, хотя знал, что в воскресенье Юлинов больше ничего не успел
записать. Да и эти записи пришлось собирать и восстанавливать по кусочкам.
Чернов снял трубку и набрал номер.
- Здравствуйте, доктор, это Чернов. Как наш больной?
- Плохо,Юрий Михайлович. Я прочел копию дневника, которую Вы мне
прислали. Повидимому, Юлинову, чтобы придти в сознание после опыта
обязательно нужно было вернуть регулятор к нулю. Я не знаю, что это за
регулятор, но мне кажется, во время последнего опыта он остался в прежнем
положении?
- Да, внезапно отключили электроэнергию.
- Вот как? Тогда мне срочно нужен аппарат Юлинова.
- К сожалению, он не сохранился.
- Это ужасно! Я не знаю, как работает этот аппарат,но его
воздействие на Юлинова приводит к странным последствиям. Видимо, мозг
больного зациклился на определенной информации, и в действие вступили
какие-то неизвестные науке силы. Знаете, мы привыкли повторять,что силы
человеческого организма неизвестны...
Короче, Иван Юлинов покрывается шерстью.Я думаю, через несколько
месяцев мы будем иметь живого первобытного человека!
- Как?! - ошеломленно выдохнул в трубку Чернов.
- Мне срочно нужен аппарат Юлинова. Клин,как говорится,клином. И
чем скорее, тем - лучше!
Чернов положил трубку, потом снова схватил ее и стал лихорадочно
набирать номер.
- Пешкова, пожалуйста. Здравствуй, Алексей, это Чернов,
следователь. У меня тут есть черновики, обрывки разных схем и расчетов. Мне
срочно нужен адрес, где по этим огрызкам могут восстановить рабочий
аппарат. Да, это касается Ивана Юлинова. Сам приедешь? Отлично. Нет, лучше
сейчас. Что? Ну-ка передай трубку вашему шефу, я ему покажу
производственную необходимость !
Орсон Скотт Кард.
Тысяча смертей.
- Никаких речей, - предупредил прокурор.
- Я на это и не рассчитывал, - стараясь казаться уверенным, ответил
Джерри Кроув.
Особенной враждебности прокурор не выказывал и скорее походил на
школьного режиссера, чем на человека, жаждущего смерти Джерри.
- Вам не только не позволят это, - но более того, если вы выкинете
какой-нибудь фортель, то вам же будет хуже. Вы у нас в руках.
Доказательств у нас более чем достаточно.
- Вы же ничего не доказали.
- Мы доказали, что вы знали об этом, - мягко настаивал прокурор. -
Знать о заговоре против правительства и не сообщить о нем - это все равно
что самому участвовать в заговоре.
Джерри пожал плечами и отвернулся. Камера была бетонная, двери
стальные. Вместо койки - гамак, подвешенный крючьями к стене. Туалетом
служила жестянка со съемным пластиковым сиденьем. Убежать было невозможно.
Фактически ничто в камере не могло заинтересовать интеллигентного человека
более чем на пять минут. За три проведенных там недели Джерри выучил
наизусть каждую трещину в бетоне, каждый болт в двери. Смотреть ему, кроме
прокурора, было не на что, и он неохотно встретился с ним взглядом.
- Что вы скажете, когда судья спросит, признаете ли вы предъявленное
вам обвинение?
- Nolo conterdere [не желаю спорить (лат.)].
- Очень хорошо. Было бы гораздо лучше, если бы вы сказали "виновен",
- посоветовал прокурор.
- Мне не нравится это слово.
- А вы его на всякий случай запомните. На вас будут направлены три
камеры - планируется прямая передача судебного заседания. Для Америки вы
представляете всех американцев. Вы должны держаться с достоинством,
спокойно принимая факт, что ваше участие в убийстве Питера Андерсона...
- Андреевича...
- Андерсона и привело вас к смерти, что теперь все зависит от милости
суда. Я отправляюсь на ленч. Вечером встретимся снова. И помните. Никаких
речей. Никаких фокусов.
Джерри кивнул. На препирательства не оставалось времени.
Вторую половину дня он провел, практикуясь в спряжении португальских
неправильных глаголов. Было грустно от того, что нельзя вернуться в
прошлое и переиграть тот момент, когда он согласился заговорить со
стариком, который и раскрыл ему план убийства Андреевича. "Теперь я должен
вам верить, - сказал старик. - Temos que confiar no senhor americano [мы
должны надеяться на американцев (португ.)]. Вы же любите свободу, нет?"
Любите свободу? А кто ее помнит? Что такое свобода? Когда ты
свободен, чтобы заработать доллар? Русские прозорливо уловили: дай только
американцам делать деньги, и им, право же, будет наплевать, на каком языке
говорят члены правительства, а тут еще и члены правительства говорят
по-английски.
Пропаганда, которой его напичкали, вовсе не так уж забавна. Слишком
все хорошо, чтобы быть правдой. Никогда еще Соединенные Штаты не были
столь мирными. Со времен бума, вызванного войной во Вьетнаме, такого
процветания в стране не было. И ленивые, самодовольные американцы
по-прежнему занимались делом, как будто им всегда хотелось, чтобы на
стенах и рекламных щитах висели портреты Ленина.
"Я и сам особенно ничем от них не отличался", - подумал Джерри.
Отправил заявление о приеме на работу вместе с заверениями в преданности.
Покорно согласился, когда меня определили в учителя к высокому партийному
функционеру. И даже три года учил его чертовых детишек в Рио.
А мне бы стоило писать пьесы.
Только какие? Ну вот, например, комедию "Янки и комиссар" - о
женщине-комиссаре, которая выходит замуж за чистокровного американца,
производителя пишущих, машинок. Женщин-комиссаров, разумеется, нет, но
надо поддерживать иллюзию об обществе свободных и равных.
"Брюс, дорогой мой, - говорит комиссаре сильным, но сексапильным
русским акцентом, - твоя компания по производству машинок подозрительно
близка к получению прибыли".
"А если б она работала с убытком, ты бы меня посадила, дурашечка ты
моя?" (Русские, сидящие в зале, громко смеются, американцам не смешно -
они бегло говорят по-английски, и им не нужен бульварный юмор. Да, все
равно, пьеса должна получить одобрение Партии, так что из-за критики можно
не переживать. Были бы счастливы русские, а на американскую публику
начхать.) Диалог продолжается:
"Все ради матушки-России".
"Трахать я хотел матушку-Россию".
"Трахни меня, - говорит Наташа. - Считай, что я ее олицетворение".
Да, но ведь русские и впрямь любят секс на сцене. В России-то он
запрещен, а с Америки что возьмешь, разложилась вконец.
С таким же успехом я мог бы стать дизайнером в Диснейленде. Или
написать водевиль. А то и просто сунуть голову в печь. Только она
непременно окажется электрическая - такой уж я везучий.
Рассуждая таким образом, Джерри задремал. Открыв глаза, он увидел,
что дверь в камеру открыта. Затишье перед бурей кончилось, и вот теперь -
буря.
Солдаты не славянского типа. Рабски покорные, но явно американцы.
Рабы славян. Надо непременно вставить как-нибудь в стихотворение протеста,
решил он. Впрочем, кто их станет читать, стихотворения протеста?
Молодые американские солдаты ("форма на них какая-то не такая, -
подумал Джерри. - Я не настолько стар, чтобы помнить прежнюю форму, но эта
скроена не для американских тел") провели его по коридорам, поднялись по
лестнице, вышли в какую-то дверь и оказались на дворе, где его посадили в
бронированный автофургон. Неужто они и впрямь считают, что он член
заговорщицкой организации и что друзья поспешат ему на выручку? Будто у
человека в его положении могут быть друзья?
Джерри наблюдал это в Иельском университете. Доктор Суик был очень
популярен. Лучший профессор на кафедре. Мог взять самые настоящие "сопли"
и сделать из них пьесу или самых дрянных актеров заставить играть
по-настоящему. У него даже мертвая, безразличная публика вдруг оживала и
проникалась надеждой. Но вот однажды к нему в дом вломилась полиция и
увидела, что Суик с четырьмя актерами играет пьесу для группы друзей
человек в двадцать. Что это была за пьеса?.. "Кто боится Вирджинии Вулф?"
[пьеса американского драматурга Эдуарда Олби (1962)] - вспомнил Джерри.
Грустный текст, безнадежный. И все же удивительно четко показывающий, что
отчаяние - уродливо, ведет к распаду личности, а ложь - равносильна
самоубийству. Текст, который, короче говоря, заставлял зрителей
почувствовать, что в их жизни что-то не так, что мир - иллюзия, что
процветание - обман, что Америку лишили честолюбивых стремлений и что
столь многое, чем она прежде гордилась, испохаблено, поругано.
До Джерри вдруг дошло, что он плачет. Солдаты, сидевшие напротив него
в бронированном автофургоне, отвернулись. Джерри вытер глаза.
Как только распространилась новость, что Суика арестовали, он сразу
же стал безвестным. Все, у кого были от него письма, записки или даже
курсовые работы с его подписью, уничтожили их. Его имя исчезло из адресных
книг. В его классах было пусто. В университете вдруг пропали документы,
говорящие о том, что вообще был такой профессор. Дом его продан с молотка,
жена куда-то переехала, никому не сказав "до свиданья". Затем, через год с
лишним, "Си-Би-Эс" (которая тогда постоянно вела передачи официальных
судебных процессов) на десять минут показала Суика в новостях, он плакал и
говорил: "Для Америки никогда не было ничего лучше коммунизма. Мною
руководило незрелое, необдуманное желание утвердить себя, задирая нос
перед властями. Это абсолютно ничего не значит. Я ошибался. Правительство
оказалось гораздо добрее ко мне, чем я того заслуживаю". И все в таком
духе. Глупые слова. Но когда Джерри сидел и смотрел эту программу, его
убедили вот в чем: несмотря на всю бессмысленность слов, лицо Суика было
искренним.
Фургон остановился, двери в задней его части открылись, и тут Джерри
вспомнил, что сжег свой экземпляр учебника Суика по драматургии. Сжег, но
прежде выписал из него все основные идеи. Знал об этом Суик или нет, но он
все же после себя кое-что оставил. А что после себя оставлю я? - задумался
Джерри. Двух русских ребятишек, бегло говоривших по-английски, отца
которых разнесло на куски прямо у них на глазах, а его кровь забрызгала им
лица, потому что Джерри не посчитал нужным предупредить его? Ничего себе
наследие.
Он на мгновение испытал чувство стыда. Жизнь есть жизнь, неважно чья
она, или как прожита.
Тут ему вспомнился вечер, когда Питер Андреевич (нет - Андерсон.
Теперь модно делать вид, что ты американец, хотя любой сразу скажет, что
ты русский), будучи пьяным, послал за Джерри и потребовал - как
работодатель (то бишь хозяин), - чтобы он почитал стихи гостям на
вечеринке. Джерри попытался отшутиться, но Питер оказался не настолько уж
пьян, он принялся настаивать; и Джерри поднялся наверх, взял стихи,
спустился вниз, прочитал их непонимающей кучке мужчин и понимающей кучке
женщин. Но для тех и других они были не более чем развлечение. Крошка
Андре потом сказал: "Хорошие были стихи, Джерри". А Джерри чувствовал себя
так, как чувствует себя изнасилованная девственница, которой насильник
дает затем два доллара на чай.
Собственно говоря, Питер даже выдал ему премию. И Джерри ее потратил.
В здании суда, сразу же за дверью, поджидал Чарли Ридж, защитник
Джерри.
- Джерри, старина, вы вроде бы переносите все довольно легко. Даже не
похудели.
- Поскольку я сидел на диете из чистого крахмала, мне приходилось
целыми днями бегать по камере, чтобы не пополнеть.
Смех. Хи-хи, ха-ха, как нам весело. До чего мы веселые ребята.
- Послушайте, Джерри, уж вы постарайтесь не подвести, ладно? Они в
состоянии судить насколько вы искренни по реакции публики. Пожалуйста,
помните об этом.
- Неужто было время, когда защитники старались выгородить своих
клиентов? - спросил Джерри.
- Джерри, подобная позиция вас ни к чему не приведет. Добрые старые
времена, когда можно было отвертеться благодаря какой-нибудь юридической
тонкости, а адвокат имел право откладывать суд сроком до пяти лет, давно
прошли. Вы страшно провинились, поэтому, если вы станете с ними
сотрудничать, они вам ничего не сделают. Они просто вас депортируют.
- Вот это друг, - заметил Джерри. - Раз вы на моей стороне, мне
нечего волноваться.
Зал судебных заседаний оказался переполнен камерами. Джерри слышал,
что в былые дни, когда пресса была свободна, появляться в зале судебных
заседаний с камерами нередко запрещалось. Но ведь в те дни ответчик
обыкновенно не давал показаний, а адвокаты не работали оба по одному и
тому же сценарию. Тем не менее, в зале находились представители прессы, и
вид у них был такой, как будто они и впрямь свободны.
Добрых полчаса Джерри нечего было делать. Зал заполняла публика
("Интересно, а она платная? - подумал Джерри. - В Америке - наверняка
да".), представление началось ровно в восемь. Вошел судья, такой важный в
своем одеянии, голос сильный, резонирующий, как у отца из телепередачи,
увещевающего сына-бунтаря, с которым сладу нет. Все выступающие
поворачивались к камере с красным огоньком наверху. И Джерри вдруг ощутил
страшную усталость.
Он не колебался в своей решимости попытаться обратить этот суд к
собственной выгоде, но он всерьез сомневался, будет ли от этого прок. Да и
в его ли это интересах? Наверняка они накажут его еще более сурово.
Безусловно, они разозлятся и отключат его. А он написал свои речи, как
будто это бесстрастная кульминационная сцена в пьесе ("Кроув против
коммунистов", или может "Последний крик свободы"), где он - герой, готовый
пожертвовать жизнью ради того, чтобы заронить семя патриотизма (да нет -
интеллекта, кому, к чертям собачьим, нужен патриотизм!) в умах и сердцах
миллионов американцев, которые будут смотреть эту передачу.
- Джеральд Натан Кроув, вы выслушали предъявленное вам обвинение.
Пройдите, пожалуйста, вперед и сделайте официальное заявление.
Джерри встал и, как ему казалось, с достоинством прошел к
приклеенному на полу "X" - прокурор настаивал, чтобы он стоял именно там.
Джерри поискал глазами камеру с горевшим наверху красным огоньком и
напряженно уставился на нее, гадая, а не проще ли, в конце концов, просто
сказать nolo conterdere или даже "виновен", да и дело с концом.
- Мистер Кроув, - поигрывая голосом, сказал судья, - на вас смотрит
Америка. Что вы скажете суду?
Америка и впрямь смотрела на него. Джерри открыл рот и заговорил, но
не на латинском, а на английском. Он сказал слова, которые так часто
повторял про себя:
- Есть время для смелости и время для трусости, время, когда человек
может уступить тем, кто обещает ему терпимость, и время, когда он просто
обязан воспротивиться им ради более высокой цели. Некогда Америка была
свободной. Но пока нам платят жалованье, для нас, похоже, в радость быть
рабами! Я не признаю себя виновным, поскольку акт, способствующий
послаблению господства русских в мире, совершается во имя всего того, что
делает жизнь прожитой не зря. Я хочу сказать "нет" тем, для кого власть -
единственный бог, достойный поклонения!
А-а. Красноречие. Во время репетиций он и думать не думал, что дойдет
так далеко. Однако непохоже, чтобы они собирались прервать его. Он
отвернулся от камеры и посмотрел на прокурора, который что-то записывал в
желтом блокноте. Потом на Чарли - тот покорно кивал головой и убирал
бумаги в портфель. Казалось, никого особенно не волнует, что Джерри
говорит такое прямо в эфир. А ведь трансляция прямая - его предупреждали,
чтобы он был поосторожнее и подал все как следует с первого раза,
поскольку передача сразу идет в эфир...
Они, разумеется, солгали, Джерри помолчал и сунул было руки в
карманы, но обнаружил, что в надетом на него костюме карманов нет
("Экономьте деньги, избегая излишеств", - гласил лозунг), и его руки
беспомощно скользнули вниз.
Судья прочистил голос, и прокурор в удивлении поднял глаза.
- О, прошу прощения, - сказал он. - Речи обычно длятся гораздо
дольше. Поздравляю вас, мистер Кроув, с краткостью.
Джерри кивнул с насмешливой признательностью, хотя ему было не до
смеха.
- У нас всегда бывает пробная запись, - объяснил прокурор, - чтобы не
вышло промашки с такими, как вы.
- И все это знали?
- Ну да, кроме вас, разумеется, мистер Кроув. Что ж, все свободны,
можете идти домой.
Публика встала и, шаркая ногами, спокойно вышла из зала.
Прокурор и Чарли тоже встали и подошли к столу судьи. Судья сидел,
положив подбородок на руки, вид у него теперь был уже не отцовский, а
просто немного скучный.
- Сколько вы хотите? - спросил судья.
- Без ограничения, - ответил прокурор.
- Он что, так уж важен? - они разговаривали, как будто Джерри там
нет. - В конце концов, в Бразилии это не редкость.
- Мистер Кроув - американец, - объяснил прокурор, - допустивший
убийство русского посла.
- Хорошо, хорошо, - согласился судья, и Джерри подивился, что этот
человек говорит совершенно без акцента. - Джеральд Натан Кроув, суд
находит вас виновным в убийстве и государственной измене Соединенным
Штатам Америки, а также их союзнику. Союзу Советских Социалистических
Республик. Имеете ли вы что-нибудь сказать, прежде чем будет оглашен
приговор?
- Меня только удивляет, - сказал Джерри, - почему вы все говорите
по-английски?
- Потому что, - холодно ответил прокурор, - мы находимся в Америке.
- А почему вы вообще утруждаете себя какими-то там судами?
- Чтобы отвадить других глупцов от попыток сделать то, что сделали
вы. Поспорить ему, видишь ли, захотелось.
Судья стукнул молотком.
- Суд приговаривает Джеральда Натана Кроува к смерти всеми доступными
способами до тех пор, пока он не извинится перед американским народом и не
убедит его в своей искренности. В судебном заседании объявляется перерыв.
Боже милостивый, до чего же у меня болит голова!
Времени даром они не тратили. Уснув в пять утра, Джерри тут же был
разбужен грубым электрошоком через металлический пол. Вошли два охранника
- на этот раз русские, - раздев, потащили его в камеру для казни, хотя,
позволь они ему, он бы и сам пошел.
Там его ждал прокурор.
- Меня определили на ваше дело, - сказал он, - потому что вы крепкий
орешек. У вас весьма интересный психологический профиль, мистер Кроув. Вы
жаждете быть героем.
- Я этого не осознавал.
- Вы продемонстрировали это в зале суда, мистер Кроув. Вам,
несомненно, известны - на это указывает ваше среднее имя - последние слова
агента-шпиона времен Американской революционной войны Натана Хейла. "Я
сожалею, - заявил он, - что у меня всего одна жизнь, и только ее я могу
отдать за родину". Он ошибался и вы это скоро поймете. Ему стоило бы
радоваться, что у него всего одна жизнь.
С тех пор как несколько недель назад вас арестовали в Рио-де-Жанейро,
мы вырастили для вас несколько клонов. Их развитие было довольно
ускоренным, но вплоть до сего дня их содержали в нулевом чувственном
окружении. Их разумы совершенно пусты.
Вы ведь наверняка слышали о самеке, правда же, мистер Кроув?
Джеральд кивнул. Усыпляющее средство, используемое при космических
полетах.
- В данном случае оно нам, разумеется, не нужно. Но техника
записывания мыслей, которой мы пользуемся при межзвездных полетах, - она
весьма кстати. Когда мы казним вас, мистер Кроув, мы непрерывно будем
записывать показания вашего мозга. Все ваши воспоминания загрузят, что
называется, в голову первого клона, который тут же превратится в вас.
Однако он будет четко помнить всю вашу жизнь до самой смерти, включая и
собственно момент смерти.
В прошлом было легко стать героем, мистер Кроув. Тогда ведь не знали
наверняка, какова смерть. Ее сравнивали со сном, с сильной эмоциональной
болью, с быстрым отлетом души от тела. Но ни одно из этих описаний не
отличалось особенной точностью.
Джерри перепугался. Он, разумеется, и прежде слышал о многократной
смерти - ходили слухи, что она как бы выполняет роль фактора сдерживания.
"Вас воскрешают и убивают снова", - говорилось в этой истории ужасов. И
вот теперь он понял, что это правда, или им хочется, чтобы он поверил,
будто это правда.
Что напугало Джерри, так это способ, которым они намеревались
умертвить его. На крюке в потолке была подвешена петля. Ее можно было
поднимать и опускать, но рассчитывать на то, что он быстро упадет и
сломает себе шею, не приходилось. Однажды Джерри чуть не умер, подавившись
костью лосося. Мысль о том, что он не сможет дышать, приводила его в ужас.
- Как же мне выбраться из этого положения? - спросил Джерри. Ладони у
него вспотели.
- От первой казни вам вообще не отвертеться, - сказал прокурор. - Так
что, наберитесь смелости, вспомните о своем героизме. А уж потом мы
проверим показания вашего мозга и посмотрим, насколько убедительно
раскаяние. Мы поступаем по справедливости и стараемся без нужды никого не
подвергать этому испытанию. Пожалуйста, сядьте.
Джерри сел. Мужчина в халате работника лаборатории надел ему на
голову металлический шлем. Несколько иголок вонзились Джерри в скальп.
- Ну вот, - сказал прокурор, - все ваши воспоминания уже у первого
клона. В настоящий момент он переживает всю вашу панику - или, если
хотите, ваши потуги на смелость. Пожалуйста, сосредоточьтесь
повнимательнее на том, что сейчас с вами произойдет, Джерри. Постарайтесь
запомнить каждую деталь.
- Умоляю, - сказал Джерри.
- Наберитесь мужества, - с усмешкой сказал прокурор. - В зале суда вы
были замечательны. Продемонстрируйте-ка это благородство и сейчас.
Охранники подвели его к петле и накинули ее ему на шею, стараясь не
потревожить шлем. Петлю крепко затянули, затем связали ему руки за спиной.
Веревка грубо сдавила ему шею. В ожидании, когда его поднимут, он,
понимая, что усилие бесполезно, напряг мышцы зачесавшейся шеи. Он ждал и
ждал, у него подкашивались ноги.
Комната была голая, смотреть было не на что, а прокурор ушел. Однако
на стене, сбоку, висело зеркало. Не поворачивая всего тела, он едва мог
посмотреться в него. Наверняка это окно для наблюдения. За ним,
разумеется, будут наблюдать.
Джерри страшно хотелось в туалет.
Помни, сказал он себе, ты не умрешь. Через какое-то мгновение ты
вновь пробудишься в соседней комнате.
Тело, однако, было не убедить. То, что какой-то новый Джерри Кроув
встанет и уйдет, когда все это закончится, не имело ни малейшего значения.
Этот Джерри Кроув умрет.
- Чего вы ждете? - спросил он, и, точно это послужило им условным
знаком, солдаты потянули за веревку и подняли его в воздух.
Все с самого начала оказалось гораздо хуже, чем он думал. Веревка
мучительно сжимала шею: о том, чтобы сопротивляться, не могло быть и речи.
Сперва удушье показалось сущим пустяком - как будто задерживаешь дыхание
под водой. Зато сама веревка причиняла страшную боль шее, ему хотелось
кричать, но это было невозможно.
Только не в самом начале.
Последовала какая-то возня с веревкой, она запрыгала вверх и вниз -
это охранники привязывали ее к крюку на стене. Один раз ноги Джерри даже
коснулись пола.
К тому времени, однако, когда веревка замерла, заявило о себе
удушение, и боль была забыта. В голове у Джерри стучала кровь. Язык
распух. Глаза не закрывались. Вот когда ему захотелось дышать. Ему
непременно надо было подышать. Этого требовало его тело. Разумом он
понимал, что никак не доберется до пола, но тело не подчинялось разуму,
ноги дергались, стремясь добраться до пола, руки за спиной изо всех сил
пытались разорвать веревку. От этих усилий у него только глаза лезли из
орбит: давила кровь, которой веревка не давала прорваться к остальному
телу, жутко хотелось подышать.
Помочь ему никто не мог, но он попробовал закричать и позвать на
помощь. На этот раз звук-таки вырвался у него из глотки - но за счет
воздуха. Он почувствовал себя так, как будто язык заталкивают ему в нос.
Нот задергались в бешеном ритме, заколотили по воздуху, каждое движение
усиливало агонию. Он завращался на веревке и на мгновение увидел себя в
зеркале. Лицо у него уже побагровело.
Сколько все это будет продолжаться? Наверняка не так уж и долго.
Но оказалось гораздо дольше.
Окажись он под водой и сдерживай дыхание, он бы уже сдался и утонул.
Будь у него пистолет и свободная рука, он бы убил себя, лишь бы
покончить с агонией, с физическим ужасом из-за невозможности дышать. Но
пистолета нет. Кровь стучала в голове, застилала глаза. Наконец он совсем
перестал видеть.
Сознание по-сумасшедшему пыталось предпринять что-нибудь такое, что
положило бы конец этой пытке. Ему мерещилось, что он в ручье за домом,
куда упал ребенком: кто-то бросает ему веревку, а он все не может, ну
никак не может поймать ее, а потом вдруг она оказалась у него на шее и
потащила его вниз.
Тело раздулось, и тут же взорвалось: кишки, мочевой пузырь, желудок
извергли все свое содержимое, только блевотина застряла за глоткой и
страшно жгла.
Содрогания тела сменились резкими рывками и спазмами, на мгновение
Джерри показалось, что он близок к желанному состоянию бессознательности.
Вот когда до него дошло, что смерть не столь уж и милосердна.
Какой там, к черту, мирный отход во сне, какая там мгновенная или
милостивая смерть, положившая конец мукам!
Смерть вытащила его из бессознательного состояния, - вероятно, всего
лишь на десятую долю секунды. Но эта десятая доля оказалась на удивление
долгой: он успел ощутить бесконечную агонию надвигающегося небытия. Это не
жизнь промелькнула вспышкой у него перед глазами - отсутствие жизни, и его
разум испытал такую боль, такой страх, по сравнению с которым обычное
повешение показалось сущим пустяком.
Потом он умер.
Какое-то мгновение он висел в забвении, ничего не чувствуя и ничего
не видя. Затем вдруг мягкая пена откатилась от кожи, по глазам резанул
свет, и Джерри увидел прокурора. Тот стоял, глядя, как Джерри судорожно
глотает воздух и хватается рукой за горло, испытывая позывы к рвоте.
Казалось невероятным, что он может дышать. Испытай он только удушение, он
бы вздохнул с облегчением и сказал: "Один раз я уже прошел через это, и
теперь смерть мне не страшна". Но удушение было сущим пустяком. Удушение -
это всего лишь прелюдия. А он боялся смерти.
Его заставили войти в камеру, в которой он умер. Он увидел свисающее
с потолка свое тело, лицо черное, язык высунут, на голове по-прежнему этот
шлем.
- Перережьте веревку, - сказал прокурор, и Джерри ждал, когда
охранники исполнят приказ. Однако один из охранников протянул Джерри нож.
Все еще туговато соображая, Джерри развернулся и бросился на
прокурора, но один из охранников крепко схватил его за запястье, а другой
направил ему в голову пистолет.
- Неужто вам так быстро хочется умереть снова? - спросил прокурор.
Джерри захныкал, взял нож и потянулся вверх освободить себя из петли.
Но чтобы дотянуться до веревки, Джерри пришлось так близко стоять к трупу,
что не касаться его он просто не мог. Вонища была жуткой, усомниться в
факте смерти невозможно. Джерри так задрожал, что нож его почти не
слушался, но веревка, наконец, лопнула, и труп кулем упал на пол, сбив
Джерри с ног. Поперек ног Джерри легла рука. Рядом, глаза в глаза,
оказалось лицо.
- Вы видите камеру?
Джерри отупело кивнул.
- Смотрите в камеру и покайтесь за все, что вы сделали против
правительства, которое принесло мир на землю.
Джерри снова кивнул, и прокурор сказал:
- Начинайте.
- Сограждане американцы, - заговорил Джерри, - простите меня. Я
совершил ужасную ошибку. Я был неправ. Русские хорошие. Я допустил, чтобы
убили невинного человека. Простите меня. Правительство оказалось добрее ко
мне, чем я того заслуживаю.
И так далее и тому подобное. Джерри лепетал с час, пытаясь доказать,
что он трус, что он ничтожество, что он виноват, что правительство в
респектабельности соперничает с Богом.
А когда закончил, прокурор снова вошел в комнату, качая головой.
- Мистер Кроув, вы в состоянии выступить гораздо лучше. Ни один
человек из публики не поверил ни единому вашему слову. Ни один человек из
отобранных для слушания не поверил, что вы хоть чуть-чуть искренни. Вы
по-прежнему считаете, что правительство надо свергнуть. Так что нам снова
придется прибегнуть к лечению.
- Позвольте мне исповедаться еще раз.
- Проба есть проба, мистер Кроув. Прежде чем мы разрешим вам иметь
хоть какое-то отношение к жизни, придется еще раз умереть.
Теперь Джерри с самого начала орал благим матом. О достоинстве думать
не приходилось: его подвесили под мышки над продолговатым цилиндром,
наполненным кипящим маслом. Погружали очень медленно. Смерть наступила,
когда масло дошло ему до груди, - ноги к тому времени уже совершенно
сварились, и большие куски мяса отставали от костей.
Его ввели и в эту камеру. А когда масло остыло настолько, что к нему
можно было прикасаться, заставили выудить куски своего собственного трупа.
Джерри во всем признался и покаялся снова, но публику, отобранную для
теста, убедить не удалось.
- Этот человек насквозь фальшивый, - заявили слушатели. - Он и сам не
верит ни единому своему слову.
- Судя по всему, - заметил прокурор. - После своей смерти вы очень
хотите сотрудничать с нами. Но ваши слова идут не от сердца, у вас
остаются оговорки. Придется помочь вам снова.
Джерри пронзительно закричал и замахнулся на прокурора. Когда
охранники оттащили его, а прокурор поглаживал разбитый нос, Джерри
закричал:
- Разумеется, я лгу! Сколько бы меня ни убивали, факт остается
фактом: наше правительство - из дураков, избранное злобными лживыми
ублюдками!
- Напротив, - возразил прокурор, стараясь сохранить хорошие манеры и
бодрость духа, несмотря на то, что из носа у него текла кровь, - если мы
убьем вас достаточное количество раз, ваш менталитет полностью
переменится.
- Вы не в состоянии изменить правды!
- Изменили же мы ее для всех других, кто уже прошел через это. И вы
далеко не первый, кому пришлось пойти в третий клон. Только на этот раз,
мистер Кроув, постарайтесь, пожалуйста, быть героем.
С него сняли кожу живьем, сначала с рук и с ног, затем его
кастрировали, сорвали кожу с живота и груди. Он умер молча, - хотя нет, не
молча, всего лишь безголосо, - вырезали гортань. Он обнаружил, что, даже
лишенный голоса, оказался в состоянии вышептать крик, от которого все еще
звенело в ушах. Когда он пробудился, то его опять вынудили войти в камеру
и отнести свой окровавленный труп в комнату для захоронений. Он снова
исповедался, и снова публика не поверила ему.
Его медленно раздробили на кусочки. После пробуждения пришлось самому
отчищать и отмывать окровавленные остатки с дробильни. Но публика лишь
заметила:
- Интересно, кого этот подонок думает обмануть.
Его выпотрошили и сожгли внутренности у него на глазах. Его заразили
бешенством и растянули агонию смерти на две недели. Потом распяли и
оставили на солнце умирать от жажды. Потом сбросили с десяток раз с крыши
одноэтажного дома, пока он не умер в очередной раз.
Однако публика понимала, что Джерри Кроув не раскаялся.
- Боже мой, Кроув, сколько же, по-вашему, я могу этим заниматься? -
спросил прокурор. Вид у него был не очень бодрый. Джерри даже подумал, что
он близок к отчаянию.
- Крутовато для вас? - сказал Джерри, благодарный за этот разговор,
который обеспечивал ему передышку на несколько минут между смертями.
- За какого человека вы меня принимаете? Все равно мы оживим его
через минуту, говорю я себе, но ведь я занялся этим делом вовсе не для
того, чтобы находить новые, все более ужасные способы умерщвлять людей.
- Вам не нравится?! А ведь у вас прямо-таки талант по этой части.
Прокурор резко посмотрел на Кроува.
- Иронизируете? И вы еще в состоянии шутить? Неужто смерть для вас
ничего не значит?
Джерри не ответил, а лишь попытался смахнуть слезы, которые теперь то
и дело непрошенно набегали на глаза.
- Кроув, это недешево. Мы потратили на вас миллиарды рублей. Даже со
скидкой на инфляцию - это большие деньги.
- В бесклассовом обществе деньги не нужны.
- Что это вы себе позволяете, черт побери? Даже теперь вы пытаетесь
бунтовать? Корчите из себя героя?
- Нет.
- Неудивительно, что нам пришлось убивать вас восемь раз.
- Мне очень жаль. Видит небо, мне очень жаль.
- Я просил, чтобы меня перевели с этой работы. Очевидно, я не в
состоянии сломать вас.
- Сломать меня! Можно подумать, мне не хочется, чтобы меня сломали!
- Вы нам слишком дорого обходитесь. Раскаяния преступников в своих
заблуждениях приносят определенную выгоду. Но вы обходитесь нам слишком
дорого. Сейчас соотношение "затраты-выгода" просто смехотворно. Всему есть
предел, и сумма, которую мы можем потратить на вас, тоже небезгранична.
- У меня есть один способ, сэкономить вам деньги.
- У меня тоже. Убедите эту чертову публику!
- Когда будете убивать меня в очередной раз, не надевайте мне шлем.
Прокурор, казалось, вконец шокирован.
- Это был бы конец. Смертная казнь. У нас гуманное правительство. Мы
никогда никого не убиваем навсегда.
Ему выстрелили в живот, он истек кровью и умер. Его сбросили с утеса
в море, и его съела акула. Его повесили вверх ногами, чтобы голова как раз
погружалась в воду, и, когда он устал поднимать голову, он утонул.
Однако на протяжении всех этих испытаний Джерри все больше и больше
приучал организм к боли. Разум его, наконец, усвоил, что ни одна из этих
смертей не является постоянной. И теперь, когда наступал момент смерти,
по-прежнему ужасный, Джерри переносил его лучше. Он уже не так голосил и
умирал с большим спокойствием. Он даже научился ускорять сам процесс:
намеренно вбивая в легкие побольше воды, намеренно извиваясь, чтобы
привлечь акулу. Когда охранники приказали забить его до смерти ногами, он
до последнего вопил: "Сильней!"
Наконец, когда провели его пробу, он с пылом и страстностью заявил
аудитории, что русское правительство - это самая ужасная империя, которую
когда-либо знал мир. На этот раз русские сумели удержать власть - нет
внешнего мира, откуда могут прийти варвары. Прибегнув к соблазну, они
заставили самый свободный народ в мире полюбить рабство. Слова шли от
сердца - он презирал русских и дорожил воспоминаниями о том, что некогда,
пусть очень давно, в Америке были свобода, закон и даже какая-никакая, но
справедливость.
Прокурор вернулся в комнату с мертвенно-бледным лицом.
- Ублюдок, - выдохнул он.
- О-о. Вы хотите сказать, на этот раз попалась честная публика.
- Сто верноподданнически настроенных граждан. И вы разложили всех,
кроме трех.
- Разложил?!
- Убедили их.
Наступило молчание. Прокурор уткнулся лицом в ладони.
- Вы потеряли работу? - спросил Джерри.
- Разумеется.
- Мне жаль. Вы хорошо ее выполняли.
Прокурор посмотрел на него с отвращением.
- На этой работе еще никто не срывался. А мне никогда не приходилось
умерщвлять дважды. Вы же умерли с десяток раз, Кроув. Вы привыкли к
смерти.
- Я этого не хотел.
- Как вам это удалось?
- Не знаю.
- И что вы за животное, Кроув? Неужто вы не можете придумать
какую-нибудь ложь и поверить в нее?
Кроув усмехнулся. В былые дни в данной ситуации он бы громко
рассмеялся. Неважно, привык он к смерти или нет, но у него остались шрамы,
и ему уже никогда громко не рассмеяться.
- Такая уж у меня была работа. Как драматурга. Волевое временное
прекращение неверия.
Дверь отворилась, вошел весьма важный с виду человек в военной форме,
увешанный медалями. За ним четыре солдата. Прокурор вздохнул и встал.
- До свиданья, Кроув.
- До свиданья, - попрощался Джерри.
- Вы очень сильный человек.
- Вы тоже, - сказал Джерри.
И прокурор ушел.
На этот раз солдаты увезли Джерри из тюрьмы в совершенно иное место.
Во Флориду, на мыс Канаверал, где размещался большой комплекс зданий. До
Джерри дошло, что его отправляют в изгнание.
- Каково оно? - спросил он технического работника, который готовил
его к полету.
- Кто знает? - вопросом ответил техник. - Никто ведь оттуда еще не
возвращался...
- После того как самек перестанет действовать, будут ли у меня
проблемы с пробуждением?
- Здесь на земле, в лаборатории - нет. А там, в космосе - кто его
знает?
- Но, вы полагаете, мы будем жить?
- Мы отправляем вас на планеты, которые по всем параметрам должны
быть обитаемы. Если нет - весьма сожалею. Тут вы рискуете. Худшее, что с
вами может случиться, это смерть.
- И это... все? - пробормотал Джерри.
- Ну ложитесь и дайте мне записать ваши мысли.
Джерри лег, и шлем - в который уже раз - записал его мысли. Тут,
разумеется, ничего нельзя было поделать: когда осознаешь, что твои мысли
записываются, обнаружил Джерри, просто невозможно не пытаться думать о
чем-то важном. Как будто играешь на сцене. Только на этот раз публика
будет представлена одним-единственным человеком - самим собой, когда ты
проснешься.
Но он подумал вот о чем: и этот и другие звездолеты, которые будут
или уже отправлены колонизировать миры-тюрьмы, не так уж и безопасно для
русских. Правда, заключенные, отправленные на этих гулаг-кораблях, будут
находиться вдали от земли много веков, прежде чем совершат посадку, а
многие из них наверняка не выживут. И все же...
Я выживу, подумал Джерри, когда шлем подхватил импульсы его мозга и
стал заносить их на пленку. Там, в космосе, русские создают своих
собственных варваров. Я стану Аттиллой, царем гуннов. Мой сын станет
Магометом. Мой внук станет Чингис-Ханом.
Один из нас когда-нибудь разграбит Рим.
Тут ему ввели самек, и тот разлился по телу Джерри, забирая с собой
его сознание, и Джерри с ужасом узнавания, понял, что это смерть, но
смерть, которую можно только приветствовать, и он не возражал против нее.
На этот раз, когда проснется, он будет свободным.
Он напевал себе под нос, пока не забыл, как напевать. Его тело вместе
с сотнями других тел положили на звездолет и вытолкнули в космос.
Николай Полунин
ЛЕСА ВЕСЕЛЫЕ И ВОДЫ СВЕТЛЫЕ
Утренний автобус - да он же и вечерний, проползающий по маршруту
дважды в сутки с заездом в поселок, куда дотягивалась железнодорожная
ветка, - оказался старее некуда, рассохшийся, с низким потолком,
потресканным коленкором сидений, с упадающими на ступенчатые фазы мутными
стеклами. Я чувствовал раздражение от его неповоротливости, гари,
нутряного какого-то хруста и звяка - признаков механической дряхлости, к
которым столь привыкли, что перестали не то чтобы стыдиться их, а уж,
кажется, выставляли напоказ. От неизбежной неуютности своей в нем я
принялся разглядывать остальных пассажиров и даже сосчитал их. Одиннадцать
душ, все местные, так что описания особого, сами понимаете,
незаслуживающие. Те, кто не уехали. Кто остались доживать век. Последняя
кампания по переселению затихла, если не изменяет память, лет шесть назад,
когда даже наиболее твердолобые поняли, что мы не просто никого не
задерживаем специально, а и сами были бы рады-радешеньки, если б остатки
населения убрались куда-нибудь подальше. Кстати, суммы компенсаций, по
самым придирчивым оценкам самых придирчивых международных комиссий, у нас
самые высокие. Но это к слову. В конце концов все махнули рукой. Эти
старики и старухи имели право жить в своих домах, главное - молодежь бы к
себе не тащили, за этим следили строго. Но молодежь и так не ехала.
Я вновь искоса оглядел сидящих. У них были лица и руки крестьян. С
особенным неудовольствием они посматривали на мой рюкзак. Наверное, я
кажусь им туристом. Может, так оно и есть - что, спрашивается, тащиться
местным автобусом, уж куда проще, чтоб подкинули на КПП-один, а оттуда,
коль взяла такая блажь, я бы и двинулся. Но нет, причина, конечно, была...
За слеповатым окошком бежали стога темной хвои и нервная закипь
осинника, их сменяли березки, березняк сменяли дубравы, сине-белые кучи
облаков ползли по высокому небу, и солнце светило в промежутках, шагая по
кромкам разнодеревья вдали. Вот еще зачем, быть может, ехал я - увидеть.
Увидеть еще раз нашу дикую пестрость лесную. Кто знает, не в последний ли.
Автобус зашипел, хрюкнул, тяжко дохнул, останавливаясь, я как сквозь
строй прошел к двери, отъехавшей в сторону при помощи многосуставного,
когда-то никелированного устройства. У тетки на переднем сиденьи из-под
мешковины выглядывал нахальный и лукавый глаз кабанчика.
На КПП, естественно, ждали. Я поймал несколько удивленных и
одновременно настороженных взглядов, но в общем все прошло сухо,
официально. Запрос на право входа. Удостоверение. Сертификат. Никого из
моих не было, так что новых нудных разговоров о сопровождающих не
предвиделось.
Капитан читал документы с первой до последней строчки - согласно
инструкции. Солдатик рядом стоял, вытянувшись и замерев, незряче
уставившись в некую точку за моей спиной. Он мне не понравился: совсем
молоденький, розовоухий, сразу видно - только с призыва, ничего еще не
знает и не умеет. На выходе в полосу-один у меня проверили содержимое
рюкзака - с точки зрения моей личной безопасности, разумеется. Пожилой
старший лейтенант, служака, тут уж все до тонкостей, без дураков, по всему
- с самого начала здесь, понимающе и не без зависти хмыкнул, проверяя
комплектность обоих костюмов.
Турникет. Не шлюз пока, просто дверь, как на любой проходной. Я
подмигиваю парню в десантском комбинезоне с автоматом под локтем, зная,
что каждое мое движение и жест непременно фиксируются. И это хорошо. Это,
собственно, всегда неплохо, но сейчас особенно. Ну-с, так. Теперь -
Территория.
К Территории у всех отношение разное. У Специалистов, тех, кто
причастен не просто к Комбинату и появлению Территории как таковой, а к ее
жизни, к ее функционированию, к ее, возьму на себя смелость сказать,
эволюционированию.
Мнений в основном три. Все они так ли эдак ли обыгрывают
драматический треугольник - Комбинат - Территория - проект "Благородный
газ". Первое: коль скоро Территория существует, поскольку существует сам
Комбинат, то проект "Благородный газ" имеет право на существование до тех
пределов, что не выводят его из собственного проекта "Комбинат", или как
его еще называют - "Прыжок". Второе. С проектом "Благородный газ"
поторопились, решение принималось кулуарно, всем затмила глаза грандиозная
трехвековая программа по "Прыжку", но ведь разрабатывалась она без преду
смотрения новых вводных, а тем более столь глобального масштаба. И значит,
говорят сторонники второго мнения, в самом ближайшем будущем следует
ожидать появления самых неожиданных факторов планетарного масштаба, к
которым человечество, естественно, подготовлено не будет. На что мы им,
естественно, отвечаем, что не можем согласиться со столь однозначно
апокалиптической трактовкой сложнейшей проблемы. Не говоря уже о том, что
ни о какой "секретности" не может быть и речи: проект "Благородный газ"
никогда секретным не был, общественности сообщили буквально через час
после принятия решения. То есть на лицо явная подтасовка фактов под
эмоции... Стоп, оборвал я себя. Это ты уже репетируешь завтрашнюю речь. Ты
думал о трех точках зрения. Две назвал, а третья? Третья... Это совсем
просто. "А пошли вы все! Я получаю свои шесть окладов на этой работе, и
катитесь вы от меня со своими проблемами и склоками". Вот вам и третья.
Тоже, Специалисты. Но что ж поделаешь, нам надо работать с теми людьми,
которые у нас есть.
Не знаю, не знаю. Я Территории никогда не боялся. Может, в силу
известных личных причин. Трудно, согласитесь, настроить себя на
каждоминутную враждебность мест, знакомых тебе не только, да и не столько
по картам и аэрофотоснимкам, сколько по воспоминаниями детства.
Полосу-один вообще считаю райским местом. За два десятка лет отсюда
собралось зверья видимо-невидимо, и тут оно пока еще наше, обыкновенное,
пичуги поют, и порхают во множестве, волков и медведей мало, еще реже -
рысь или росомаха, но уж зайцев - пропасть; сел и деревень здесь в
общем-то не было, с севера и запада, по крайней мере, так что иду я по
дубраве чистой, пронизанной солнечными струями, мягкий зеленый ковер без
подлеска стелется мне под ноги, и только твердые, достающие до плеча
поддубовики с коричнево-красным подбоем и пузатой рябой ножкой величиной с
афишную тумбу напоминают, что здесь уже не просто так, здесь - Территория.
Она, кстати, на картах походит на почти ровный пятилепестковый цветок, и
границы лепестков - Тропы. Я выбрал Северную, хотя она и не самая
короткая. Но так последняя треть моего пути проведет меня по знакомым и
милым местам, и я взгляну, какими они стали за те десятилетия, что уже
называются моей прошедшей жизнью.
Кроме того, над Северной Тропой легче всего провести спутник. Если уж
мне навязывают схватку, не в моих правилах искать себе послаблений.
Шагах в двадцати от КПП-один-два я подобрал и съел крупную
земляничину. Содрогнувшись - потому что знал, сколько всякой аптекарской
дряни придется сглотать потом. Но не съесть было нельзя - из-за переборки
КПП в мою сторону нагло уставилась блинда телекамеры. Я легко шагал по
дорожке и смотрел куда угодно, кроме как в объектив. Заметил только в пяти
шагах, несказанно ему удивившись. Но тут же просветлел лицом, сделал
привет и сдержанно улыбнулся.
Минуту-другую, как водится, продержали на пороге: я оглядел стену,
простирающуюся по обе стороны КПП. Пять метров плит и еще десятиметровый
барьер бьющего вверх воздуха - от "тушканчиков", и еще ультразвуковые
ревуны - от "грачей". А еще спрашивают, куда идут дотации. Представляете
вы, к примеру, что может натворить один-единственный "тушканчик" в
полосе-один? А то и дальше - заграждение-то один-ноль ему тьфу, а
стрелковое оружие "тушканчика" не берет. То-то.
Ну вот, на КПП-один-два уже сиятельные лица в полном составе. Пять
замов, начальник охраны, начальник медслужбы, начальник спецбезопасности,
короче все. Я отыскиваю глазами группу телевизионщиков. Их, собственно,
всего двое, они держатся угрюмым особняком. Правдоискатели. И еще куча
охранников - армейцев и штатских.
- Привет, Макс! Все снимаешь, все не веришь...
- Я не хочу с вами разговаривать.
- Что же, вольному воля. Но тогда не стоит и оставлять свидетельства
нашей встречи. Ребята! Вы слышали? Помогите правомочному гражданину
расстаться с лишним грузом.
- Вы не имеете!..
- Ну-ну, я шутил. Ребята, остановитесь. Мы живем в теперь свободной
стране, не правда ли? Счастливо вам, Макс, буду рад посмотреть ваш
материал. Кстати, сертификат вы откуда взяли?..
Интересно все же, кто его сюда пустил. И кто, увидя, что все-таки
пустил, его отсюда не выставил. Вот с этими, кстати, потолкую лично я. Но
это потом, потом.
На этом КПП я распаковываю рюкзак. Одеваю зеленый комбинезон,
натягиваю бахилы и перчатки. Мне дают "зверушку" - пропуск в полосу-три.
Сиятельные лица молчат. Я их понимаю: протокол соблюден, а дальше - мое
волевое решение. Да тут еще и Макс. Нет, сиятельных лиц понять можно. А
кстати, где Макс? Вот он, опять с камерой. Машу рукой - ему специально.
На этом же КПП меня снабжают здоровенным пистолетом, какая-то новая
усиленная модель. Минуты три я в него вникаю. Он тяжелый, и, конечно, пояс
оттянет, но тут возразить нечего, с полосой-два шутить шутки не
приходится, и первое, что я делаю, отойдя с полтора километра по Тропе, -
разношу вдребезги невообразимо крупную "росянку", растущую чуть не посреди
дорожки. Для меня ее держали, что ли? Впрочем, "росянки" вымахивают за
одну ночь, неудивительно. Нежно-оранжевое мясо и слезинки желудочного сока
на разорванных внутренностях. За поворотом вновь распаковываю рюкзак и не
спеша одеваю второй, розовый балахон поверх зеленого. Без шлема пока. На
рукаве розового балахона девять галочек темно-красного пластика. В данный
момент тлеет рубином лишь одна. Ничего, еще не вечер.
Я в последний раз сверился с картой, и засунул ее в карман рюкзака.
Через три километра с лишним будет одиноко стоящая красная сосна, там
Тропа чуть сворачивает, я же пойду минуя сухой мшанник и по пологому холму
перейду на старую дорогу, а там уже места знакомые. Лесная дорога,
помнится, была песчаной, неизбывная пытка нашим ободранным велосипедам,
так что зарости, наверное, не заросла особенно. Таким манером спрямились
добрые семь километров, а потом я снова выйду на Тропу. Но опасности, я
оцениваю реально, все равно практически никакой: табуны "лошадей", строго
считанные, чье передвижение контролировалось ежесуточно, паслись сейчас на
востоке и юге, а "собак" я не боялся. Да и откуда им взяться, "собакам",
не было же в округе, говорю, ни сел, ни деревень.
...Сперва мы шли через сухостойные непролазы Ближнего леса, потом
через крапивные малинники леса Дальнего, потом комарье на черничниках
заставляло нас колотить самих себя по чему ни попадя, потом мы ползли на
карачках сквозь молодой ельник, что за Белым озером потому что идти в
рост, даже наш, пацанячий рост, там было совершенно невозможно, мы давили
коленями сотни маслят, а ладони погружались в коричневый ласковый пласт
отжившей хвои, и болели вчера обгоревшие, а сейчас настеганные сквозь
рубашку плечи, иголки сыпались за ворот пригоршнями, и позади, был учебный
год, а впереди - подошвы и тощий зад приятеля, и целое лето, нам по
двенадцать лет, и мир маленький и необъятный одновременно...
Следуя за той самой песчаной дорогой, и впрямь задичавшей травами да
чертополохами, но вполне проходимой, я почувствовал в какую-то минуту, как
моя "зверушка" резко потеплела. Одновременно она принялась издавать тихий,
но отчетливый писк, звучащий, надо сказать, весьма противно. Говорят,
звуковые частоты "зверушки" подбирали так, что бы попротивней для
человеческого уха. Чтобы нельзя было не обратить внимания.
Я поводил рукой с зажатым приборчиком перед собою. Писк прекратился,
"зверушка" остыла. В ореховом кусту справа от дороги звонко щелкнуло. Меня
пропускали. Вот и полоса-три, это уже автоматика. Роботизированные
секретки и санитарные шлюзы на посадочных площадках три-два. Тоже роботы.
В полосу-три, зону осуществления проекта "Благородный газ", добираются
теперь только вертолетами. Подразумеваю: нормальные люди при нормальных
обстоятельствах. К сожалению, не всегда бывает так.
Глянув на рукав, я решил, что пора надеть шлем. Из девяти галочек на
рукаве горели уже две и занималась третья. Остановился посреди дороги, но
так, чтобы кроны разросшихся сосен покрывали меня. Хотя "грачи", это
выяснено абсолютно, в ясные дни не покидают своих гнезд. Солнце уже было
почти в зените. Под двумя комбинезонами, какие-никакие они у меня
замечательные, я парился, потел, но уловители пока справлялись.
Я укрепил на поясе коробку фильтра и уже заканчивал возиться с
застежкой огромного, прозрачного, какими пользуются аллергики, шлема,
только с гарнитурой, когда на сомкнувшиеся надо мной кроны пала тень.
Она была глубокой, синей, неподвижной, но в то же время постоянно
меняющей очертания; она колебалась, как гонимая волной медуза, но
сохраняла четкую кромку, она была холодной, я отчетливо ощутил это. Тьма
сгустилась на пятиметровом пятачке вокруг меня, а рядом, тут же, яркое
солнце заливало серо-желтый песок дороги с выползшими на него нитями
вьюнка. По-прежнему окрестные деревья лепетали под ветерком - а я стоял с
нелепо задранными к шее руками, мерз, обливался потом и ничего не мог. Не
мог шевельнуть пальцем, не мог опустить руки к кобуре, не мог даже глаза
поднять, посмотреть - что же там такое? Это была не галлюцинация - я
отчетливо слышал скрип и треск ветвей - что бы там ни повисло, но, видать,
не легкое, - сыпала сверху хвоя, доносился какой-то щелк, хрип, сопение и
легкое всхрапывание, то есть звуки живого, но что, что это было?! Я не в
силах был хотя бы шагнуть из-под этой тени.
И вдруг меня отпустило. В ту же секунду я кинулся опрометью, плохо
соображая, где я и куда бегу, и поэтому, наверное, не попытался свернуть в
лес, а несся, как заяц в луче, прямо по дороге, не оглядываясь, с визжащим
ужасом внутри. Возможно, это меня и спасло. А может, и так бы ничего не
случилось. Порядочно уже отбежав, вспомнил про пистолет, вырвал его и
дальше молотился с ним в руке.
И ничто, ничто не могло заставить меня оглянуться.
Постепенно мой истерический бег замедлился, теперь я просто очень
быстро шагал, отмаргиваясь от пота, с колотьем в боку и екающим в горле
сердцем.
Все. Все уже. Ну и ну. Что ж это все-таки... "грач"?.. Фу, совсем с
ума сошел. Что-то совсем новое... Чем, интересно, тогда занята наша
славная наука? Вернусь - головы поотвинчиваю. Но это - ладно... Ладно.
Черт с ним, было и было. И прошло. Надо взять себя в руки. Где ж это я?
Ага...
Репер явился, как ему и положено было, на верхушке холма, заботливо
выбритый тонзуре, серой и даже отсюда видно - пыльной. Серебро мертвых
сосенок начиналось примерно с середины склона, и знак паутинной
раскорячкой цеплял по-прежнему быстрые и по-прежнему белые мелкие облачка.
Лощина между ними не выглядела подозрительной. Под бахилом хрустнули
камешки - позвонки вымершего ручейка, - да в панике брызнуло в стороны
семейство крупных бесшерстных мышей.
Я прислонился к ржавой ноге репера, постоял так немного, окончательно
отходя. Сунул пистолет в кобуру. Переходим к следующему номеру нашей
программы. Небо между облачками было густо-синим, и где-то там проплывал,
как чудовищная консервная банка, никелированный ящик, обросший бахромой
батарей и сориентированный точно на этот знак. На всякий случай помахал
туда рукой - привет, парни! От меня всему обеспокоенному человечеству. Вот
он я, не сгинул, не сбежал. Поднял голову повыше, чтоб могли рассмотреть и
должным образом запечатлеть. Эгей! Здесь вполне можно ходить, парни.
Ну, пора. Окончательно выдохнув из себя все страхи, я начал
спускаться. Сухая почва взметывалась бурунчиками праха, а от сосенок здесь
остались лишь стершиеся зубные пеньки комлей, сами деревца, обратившиеся в
серую пыль, поскрипывали у меня под ногами. А что, ведь совсем немного
осталось, практически пришли, дорогие товарищи. Только вот ничего я,
оказывается, не узнаю. Можно было и не надеяться. Сколько лет. И
Территория...
На следующем повороте, который выводил меня из-под обрывчика на
склоне, я остановился, как вкопанный, и все прежние заботы вылетели у
меня, будто их и не бывало.
Я зажмурился, открыл, не веря, глаза и зажмурился опять. Накликал -
только и подумалось. Вот пять минут назад и накликал. И надо же, чтобы
именно сегодня... В довершение к общему ступору я стал медленно
соображать, в какой полосе нахожусь. Определенно, нынешний день начинает
попахивать мистикой.
Я вновь двинулся вниз, глядя туда, на бережок со все возрастающей
злобой. Ничего я не мог с собой поделать, хотя, казалось бы, что уж
теперь. Тронул языком угол рта и сказал беззвучно: "Машину к восьмой
отметке. Экстренно". В ухе запела частота, и удивленно пискнуло:
"Одиннадцатый вылетел по графику. Первый идет с ним в створе. Через
двадцать пять минут - на точке. А вы?" - "Я тоже в графике. Через десять
минут на точке. Санитарную машину я сказал". - "Что-нибудь..." -
встревожился писк. Тогда я собрался с духом и коротко сказал: "Визит".
"Визит" - это означает, что на Территорию пробрался посторонний. В
первые годы, когда проволока ноль-один существовала лишь в виде
фрагментов, а окрестное население еще не было эвакуировано, такие вещи
происходили сплошь и рядом. Грибники и ягодники (покуда не случился в
деревушке Зимницы знаменитый грибной мор), любопытствующие (покуда группа
из девяти человек не попала под перекрестный огонь нескольких секреток
два-три на Восточной Тропе); озорующая ребятня (покуда четверо юных
естествоиспытателей не столкнулись с табуном, и спасатели только и сумели,
что предъявить обгрызенные головы двоих); мародеры (покуда не прокрутили
по всем сетям уникальную и, как водится, случайно полученную пленку, как
двое мародеров попадают на сельской улице в стаю "собак", и что "собаки" с
ними делают; крупно - оба мародера, уже наполовину потерявшие человеческий
облик.) С людьми нельзя было сладить - они лезли. Собственно толчком к
созданию комплексной системы охраны послужило, конечно, начало проекта
"Благородный газ". Военные принялись за дело с присущей им грацией
бегемота в посудной лавке. Однако нельзя не признать, результатов они
добились. Ну а когда мы во всеуслышанье объявили, что "создана абсолютная
охрана, гарантирующая полную безопасность и непроникновение", тут, ясное
дело, все нарушения моментально прекратились. Вот, кстати, тогда и
возникла кодировка - "визит". В общем-то нарушения и впрямь практически
сошли на нет. Теперь уже крайне редких "визитеров" отлавливали не глубже
полосы-один, вокруг Территории режим приграничья установился окончательно,
местные наперечет, да они и сами от Территории, как от чумы, каждый новый
человек на виду. Что же касается проникновении в полосу-три, я того вообще
припомнить не могу, ни по памяти, ни из архивов. И ведь надо было ему
именно сегодня! Очень было бы здорово посчитать все это провокацией, но в
полосу-три, да еще так глубоко, проникнуть вообще невозможно! Понимаете,
действительно невозможно! И еще. Если этот человек не в респираторе, а у
меня есть основания полагать, что так, то сегодня же ночью, максимум
завтра днем - он покойник.
...Частота пела в наушнике. "Черт, - сказал наконец писк. - А где?" Я
вздохнул. "Пятьсот метров от точки". - "Сколько?!" - там ахнули.
"Экстренно", - повторил я и отключился.
Я хлопнул его по плечу и задержал руку, чтоб он ненароком не
свалился.
- Ух! - подпрыгнул и, шарахнувшись, обернулся. - Ох, мать твою...
Так и есть. Рот и ноздри завязаны тряпкой, на руках брезентовые
варежки, плотные портки ("плотные", ну вы подумайте!), кирзачи.
Защиткостюм это у него такой, понятно? Деревня-мама.
- Откуда? - быстро спросил я, переключившись на внешний микрофон. И
не дожидаясь ответа: - Встать! От берега на десять шагов! Быстро!
Отреагировал мужичок лихо. Сперва, как положено, загнул, и словами
сказал:
- Пошел ты. Не ори тут, всю рыбу мне распугаешь. И железякой не тычь,
сопля, понимаешь, розовая.
Я согнул.
- Не пойду никуда. Коли вы меня запоймали, вызывай свою дуру, пусть
прилетает, меня увозит. А так - не пойду.
Я посмотрел на зелено-бурую жижу, тягуче стремящуюся между этим и тем
берегами. Почва близ кромки уже обуглилась. Лет через десять обугливание
разойдется на метр-полтора.
- Ты... чего тут делаешь? - только и вымолвил я.
- Рыбу ловлю. Во! - Мужичок горделиво тряхнул передо мной прозрачным
пакетом, где друг на дружке лежало с пяток... форелей.
Сумасшедший. Набрал где-то дохлых рыб и таскает с собой. Но почему
здесь?.. Одна из форелей ударила хвостом, шевельнулась другая. Еще живое,
серо-серебристое в крапинках по спинке тело.
- Как, а? - Мужичок, кажется, был настроен дружелюбно, если на него
не наседать. Я перевел взгляд с мешка на жижу. Жижа ползла. Трясущейся
рукой запихал пистолет обратно. Форели... здесь?..
Мужичок отложил пакет, нагнулся к длинной орешине, с конца которой
уходила в жижу леса.
- Ну-кась. Проведу-ка разик. Авось и возьмет. - Он вытянул лесу как
можно ниже по течению и повел вверх, описывая плавную кривую.
Ну не может быть!
- Не, - сказал мужичок, - распугал.
- Слушай, - голос был как не мой, - ты хоть метра на три отойди.
Нельзя же... - Ничего более умного я не нашелся сказать.
Он шумно вздохнул - у меня сердце зашлось - сквозь свою тряпку,
оглядел удилище, поднялся, кряхтя.
- Ну ладно. Отойти чуток можно, если ты такой нервный. Перекурить. А
то и впрямь клева никакого.
Я тупо наблюдал, как он стягивает с заскорузлой ладони рукавицу, как
задирает полу телогрейки, лезет за мятой пачкой, сдвигает тряпку,
прикуривает, проделывает все движения обратным порядком и только после
вновь приводит свое тряпье в прежний вид. Сигаретка у него торчит из
специального отверстия в тряпке против губ. Мужичок выпускает облако
сизого дыма.
Черт дери! Я мельком глянул - на рукаве комбинезона горели все девять
лампочек Две с лишним смерти. Я почувствовал желание захихикать и стащить
с себя колпак.
- Ты откуда сам-то? - Вертолеты прибудут минут через пятнадцать,
санитарная машина, видимо, чуть запоздает.
- Чего?
- Из какой деревни, говорю?
- А. Да с Закопан.
Так и думал. Нет, как хотите, Закопаны и Синявино надо убирать.
Тысячу раз говорил. Но этот бред...
- Далеко забрался. И охрана не заметила?
- Охрана, - хмыкнул он, выпуская еще дым, - чего мне охрана...
- Давно удишь?
- Да с полудня примерно. Пока дошел, пока место нашел...
Я взорвался:
- Кой ты мне черт голову морочишь? Что тут делаешь? Как прошел
охрану? Жить надоело? Кто тебя послал? Ну?
Мужичок моргал на меня слезящимися - ага, уже слезятся - гляделками
из-под потного, под шапкой, лба.
- Ты...
- Откуда? Кто такой?
- Да откуда... да здешний...
- Что ты мне тут крутишь? - заорал я. - Была в этой переплюйке рыба,
да, была! И форель была! Но двадцать лет назад! Я сам здешний, вон, из
Ржавино, мы сюда с пацанами удить бегали. Но четверть века назад! А сейчас
тут нет ничего! Тут бактерий нет, а он мне - рыбу распугаешь!..
Ему вдруг показалось ужасно обидным не само по себе, что я на него
ору, а то, что не собираюсь ни на вот столько верить - и какой
здравомыслящий человек поверил бы? - его небылицам. Он принялся надуваться
и подпрыгивать от злости.
- Да ты... Да я те за такие слова!.. Мне! Не веришь! Я когда брехал?
Я про рыбалку когда брехал? Я их - одна к одной, ни разу пустым не
приходил. Места, знаешь, какие знаю? А ты - отку-да! не-ту! Я это место,
может, два месяца искал!..
Вот так оно и бывает, подумал я обреченно. Два месяца в тройном поясе
кордонов дырка, и всем хоть бы хны.
- Я, по-твоему, дурной? - продолжал разоряться мужичок. - Я не вижу,
чего вы тут сотворили? С землей-то чего сотворили? И все видят, и все
знают, так-то!..
- Слышь, мужик. Я устал. Не звони. Сейчас полетим с тобой, там будем
говорить. Погоди, слышь...
- Я чего, тут рыбу что ль беру? - бушевал он. Зацепилось за слух, как
он сделал ударение на "тут". - Бакте-рии не живут. Да тут только такие
бактерии, как вы, и живут. Места знать надо, понял? Места! А тут место
особенное, понял? Особенное...
Пять минут осталось. Я спросил, чтобы что-то сказать:
- Чего ж в нем такого особенного?
- А того ж. - Мужичок выплюнул скуренную сигаретку, глянул в сторону
удилища, шмыгнул носом. Пыл его улетучивался на глазах. Закашлялся
нутряно. Я не обратил внимания. Ему уже ничем не поможешь, и мне стало все
равно.
- Того, - нехотя продолжил он, - что не из этого вот, понятно, говна
я таких красавиц натягал. Из речки нормальной, чистой. Ну, что на месте
этой канавы была. Как раз, - прищурился, - годов двадцать тому с гаком.
Теперь-то уж, ясно, все загадили, паскудники... Во, такие, как ты, и
загадили. А тогда верно, водилась. Тут, понимаешь, хитрая штука, -
рассказывая свои секреты, мужичок приосанился, - закидываю-то я вроде
сюда, а наживка, она как раз за двадцать-то с лишним лет и упадает. Как
его... временной прокол, во.
- Чего-чего? - сказал я.
- И рыба чистая, сладкая, ты ж помнить должен, если здешний. Потом ее
обмыть, конечно, а так... Понимаешь?
Я понимал. Клиника полная. Или, наверное, начал, что называется,
косить. Понял, на-дурь меня не взять, и поехало. Мне пришло в голову, что
в конце концов можно плюнуть на то, что весь мною затеянный
образцово-показательный демарш - теперь окончательно ясно - с таким
треском провалился. Зато я сегодня набрал столько материалу - полгода
хватит комиссиям разгребать. Что ни говорите, а личная инспекция - великое
дело.
- Мне человек один рассказал, - бормотал, все больше путаясь,
мужичок, - мол, всякой тут дряни столько скопилось, что не только в, эта,
в пространстве, но и в, эта, во времени начались всякие штучки-дрючки.
Возмущается оно, время, говорил. Ученый человек, все мне растолковал, чем
больше, говорил, дряни, тем сильней возмущения, только, говорит, место
надо найти, а уж насчет места найти, это я всегда. Ну, и леску, там,
наживку, иль прикормить - тоже, лучше меня во всех Закопанах... кого хошь
спроси...
Я уже видел приближающиеся вертолеты. Они шли развернутым строем,
правый, из-за двух полутонных баков по бокам, казался крупнее. Я вновь
тронул языком уголок рта. "Одиннадцатому. Я. Первый, отзовитесь". -
"Первый, я Одиннадцатый, на связи". - "Не приближайтесь пока, побудьте
чуть в стороне". - "Первого понял. Не приближаться, чуть в стороне".
Крупная точка отвалила и зависла.
Оторвав глаза от вертолетов, я не нашел рядом мужичка. Он вновь был
на прежнем своем месте, обеими руками держа удилище, спина его выражала
азарт.
- Оп-а, - приговаривал он, будто успокаивая лошадь, - опа-а. Здорова,
видать, стерва...
Имитирует припадок. Сам бы туда не сиганул. Я подошел, взял за плечо.
Леса раздвигала жижу, ходила кругами, она дергалась и была натянута,
как струна. Мужичок неотрывно следил за ней, смаргивая капли пота
короткими белесыми ресницами воспаленных век. Умеет. Однако что ж он туда
привязал?
...Она появилась сразу вся, вылетев, как длинная серебряная пуля,
светлое брюшко сверкало, пока мужичок вел ее над смертоносной жижей, над
почти столь же смертоносной почвой, она билась, свертывалась в кольцо,
упругая и сильная; крючок плотно сидел у нее в губе. "Давай! Давай!
Давай!" - орал и материл меня мужик, покуда я, торопясь непослушными
перчаточными пальцами, хватал и разворачивал горловину мешка. Он завесил
ее над распахнутым пакетом, осторожно опустил, бьющуюся, бросил удилище и,
оттолкнув меня, сорвав рукавицы, влез обеими руками следом, осторожно
вынул крючок и убил форель, переломав ей хребет за головой толстыми
пальцами...
Я очнулся. Выл, рассекаемый лопастями воздух, вертолеты висели прямо
над нашими головами. Справа - белый с красным крестом и цифрой "2" на
брюхе, слева - защитной раскраски с цифрой "1-З". Мой. Хорошенькую они
наблюдали сейчас сцену, подумал я.
- ...директор! Первый! Первый, что у вас? Нужна помощь..
Я не сразу сообразил, что это ревет из мегафона сверху, и ревет уже
давно. "Первый", - сказал по связи. "А... а мы уж думали - что с рацией",
- различил я голос пилота. Э-э, ребята, деликатничаете, скажите уж: Первый
на вызовы молчит, вертолетов в упор не слышит, да кроме прочего, видать,
вообще поехал - с визитером-то обниматься. "Медики спрашивают, визитер сам
взойдет по приставному?" - "Спрошу", - недовольно буркнул я и отключился.
Медиков можно понять: не так много у них "двоек", а пересесть на
площадке-два-три они из-за срочности вызова уже не успевали. Я оглянулся
на мужичка. Тот вроде попритих. Вовсю глядит на вертолеты, цепко держа
свой мешок с рыбами. О только что невесть откуда взявшейся
форели-красавице, самому мне на миг затмившей разум охотничьей страстью, я
заставил себя не думать.
- По трапу сам пойдешь? - прокричал ему я в ухо. Рука, сжимавшая
пакет, дрогнула.
- Забираете, значит? Ну и хрен с вами, подавитесь! Жрите! Последнее
жрите! (Я отдал приказ санитарной машине.) Кто вас сюда звал, кто разрешил
вам? Люди иль нелюди - так-то с землей? Взорвать бы с Комбинатом вашим к
едрене-фене-бене-матери!..
Пока он ругался, белый вертолет сдвинулся от нас метров на десять и
завис над самой землей. Из открывшегося проема автоматически выпал
одноразовый пандус. Мужичку еще предстоит томиться в одиночестве до
площадки-три-два.
- ...на кой нам этот Комбинат? Зачем? Ежели так-то - зачем? А?!
А-а!.. - Он вдруг размахнулся, я не успел перехватить, и пакет с форелями
полетел в жижу. Там сразу вспухло, вспенилось, полиэтилен моментально
растворился, тушки, вмиг побелевшие, чуть показались на поверхности, и тут
же исчезли.
- Т-твою душу! - не выдержал я. Никакой экспертизы теперь. - Марш! -
схватил за плечо, поволок к вертолету.
- А ты, а ты, - задыхался, выкрикивал мужичок, слабо сопротивляясь, -
ты, дире-ектор, Я тя призна-ал, признал! Вспомнил я тебя, как вы тут
удили, купались, рыбу я вам тогда еще давал, гаду, чтоб тебе... а ты - вон
кто теперь... призна-ал...
Я запихал его в шлюз, махнул рукой. Пандус отвалился, дверца въехала
на место, и белый борт пошел вверх, уступая моему "1-3". В кабине я занял
правое место. Пилот вопросительно поглядывал, но пока молчал. "Из Закопан,
- сказал я. - По-моему, он сумасшедший. Здесь часа четыре. А вообще за
проволокой - с рассвета". Пилот понимающе присвистнул. "Выполняем
программу или отставить? - Внезапно я разозлился: "Что значит - отставить?
Зачем, по-вашему, я пер три полосы пешком, майор? По-вашему, у меня
слишком много свободного времени? По-вашему, майор..." - Вовремя оборвал
меня. - "Работаем". - "Есть". Я услышал, как он связывается с
одиннадцатым, увидел, как тот разворачивается и как мы вместе идем к
восьмой отметке.
Программа прошла без сучка, без задоринки. Одиннадцатый вышел на
отметку в ноли, оба штуцера отработали свое и отстрелялись. Клапана гонят
теперь ярко-оранжевое вещество на четыреста сорок метров под землю, где в
кавернах глубится его, постепенно буреющего, восемьдесят пять тонн.
Восемьдесят шестая тонка будет там через две с половиной минуты. По
приборам, утечка не превышает допустимую - это "пылят" свежие штуцера.
Через сутки они "высохнут". И тем не менее, восьмую отметку скоро придется
закрывать. У нее практически выработан ресурс - восьмая закладывалась еще
в самом начале. Но у меня есть теперь что сказать газетчикам. Впрочем,
подумал я мрачно, и им есть, о чем меня спросить. Особенно после всех
сегодняшних событий. Про "тень" я им не расскажу. И не только про нее.
День тихо умирал. На низкое оранжевое солнце стало небольно смотреть,
лога и распадки внизу затянуло сиреневыми сумерками. Еще один день
Территории. И мой. Только теперь я почувствовал, как измотал меня этот
день.
На площадке-три-два мы сбросили в санитарном шлюзе верхние
комбинезоны, были вымыты, обсушены и допущены на другую сторону
площадку-два-три, где сели в мою "двойку" - машину с бортовым номером
"1-2". Я попросил майора подняться повыше: мне хотелось увидеть Комбинат.
Вот он, в двенадцати километрах на юго-западе, за лабиринтом
высоченных стенок (рассекателей ударной волны по наиболее вероятным
направлениям, тьфу-тьфу, конечно), кажущихся отсюда слабыми полосками,
черными в закате, и сам он, исполинский черный куб, отсюда - не крупнее
детского. Набитый сложнейшей автоматикой и, по сути, венчающий в десять
раз более обширную систему подземных цехов и коммуникаций. Было мнение
убрать с поверхности вообще все, но все-таки решили управляющую часть
оставить более доступной. В подземных цехах со дня их сдачи никто не
бывал, компоненты туда и готовый продукт оттуда шли по пневмоприводам в
специальных емкостях-кассетах.
Около тридцати пяти лет назад была решена наконец проблема горючего
для космических кораблей шестого поколения. Это должно было принести
человечеству дальние планеты и, возможно, ближние звезды. Правда, горючее
вырабатывалось чрезвычайно медленно и стоило баснословно дорого. Когда
выяснилось, что работы не удастся вынести на высокую орбиту, возникла идея
Комбината. Ряд стран - в основном Азия и Африка - обратились в ООН с
предложениями о предоставлении необходимых площадей. Но были предложения и
от других государств, в том числе и наше, которое и оказалось принятым.
Себе мы не просили ничего, ни триллионных арендных сумм, ни дармовых
стартовых столов под новую технику. С нашей стороны это был политический
жест доброй воли, призванный служить делу дальнейшего сближения народов
планеты, теперь на новой стезе совместного труда - в мирном космосе.
О проекте "Благородный газ". Несмотря на дотации стран - членов ООН и
добровольные взносы неприсоединившихся, какие-то шаги для хотя бы
частичной компенсации (земля, вода, посевные площади, иные ресурсы:
переселили почти двадцать тысяч человек, в конце концов) надо было
предпринимать. Захоронение токсичных и сверхтоксичных отходов - в наш век
весьма прибыльно, тем более, что лучшего места, чем площади, которым
заведомо назначено пустовать десятки и сотни лет, и не придумаешь. Были
заключены выгодные долгосрочные сделки как с военными (в основном)
предприятиями многих стран, так и на правительственном уровне. Проект
"Благородный газ" начался спустя четыре с половиной года после пуска
Комбината, и вот тогда безобидная буферная зона, сорокакилометровый круг
безопасности стала Территорией. Позднее это название перешло и в
официальные документы.
А форель... Что ж форель. Что-то здесь, конечно, нечисто, с этой
рыбалкой через двадцать пять лет. Иль сколько там. С другой стороны, где
он, улов-то? Нету его. А что я там видел - так после сегодняшнего маршрута
неделю и не то еще будет по углам мерещиться. В любом случае будет время
разобраться. Со мной, с мужиком этим, с ученым хорошим человеком, что
подбивает селян втирать очки официальным представителям
пространственно-временной чушью...
И думал я, привалившись к дрожащей дверце, таким вот манером, а перед
глазами отчетливо, как бывает очень, правда, редко в некоторых снах,
накладывалась на явь, стояла картинка: вдвоем с приятелем отошли мы от
компании посмотреть невспугнутых рыб, как стоят они точнехонько над своими
тенями, и речка - Стремянка, вот как ее звали! - заплетает и расплетает
светлые и темные зеленые пряди водяной травы поодаль; форели невидимы
сверху, но если нырнуть в очках, то мгновение, пока они еще здесь,
успеваешь заметить их серебряный свет, и - нет уже ни их, ни теней на
крупном песке. И как будто вчера было, вижу я, как из ниоткуда, не из-за
потайного какого-нибудь куста даже, поскольку никого, кроме нас не было,
вывешивается с поверхности нить лесы перед рыбой, та хватает наживу,
выдергивается из-под воды и... пропадает, а я, поднявший голову, глотнуть
воздуха, напрасно ищу по берегам хозяина волшебной лесы...
Мы сидели, дрожащие и мокрые, раскрыв рты, и только сумели, что
посчитать непостижимым образом подскакивающих и пропадающих рыб, после
чего, перепугавшись, удрали, так толком и не поудив. Тогда, тех форелей
было пять и еще одна. В мешке у мужика их тоже было пять, и одну он поймал
при мне... Да, а по дороге домой какой-то рыбак и в самом деле подарил нам
рыбу. Я не запомнил его, конечно, да и не в этом суть - люди в здешних
местах всегда были добрые.
Меня отвлек голос пилота.
"Посмотрите". Он указал вниз. Там, в косых лучах закатного солнца, на
сухом галечном русле темнела плотная масса - "лошади" и большой табун.
"Снизимся?""Разбегутся", - сказал я. "Да нет, они последнее время
перестали бояться". - "Вот как? Тогда давай поглядим"
Мы опустились метрах в ста от табуна. Обычно "лошади", как и
"собаки", разбегались от шума, а эти стояли, задрав свои жуткие морды, и,
казалось, с интересом наблюдали за гудящей и рычащей штуковиной в небе.
Это становилось любопытным. Я велел переместиться поближе.
Не двинулись они, и когда мы зависли в метре над галечником, и когда
сели. Через шлюз я прошел на порог. Винт свистел надо мной.
Среди них было много шестиногих, я заметил одну даже с парой вторых
задних, а не передних, как обычно, - редкость. Детеныши были шестиногими
все, насколько можно было разглядеть.
В табуне произошло движение: взрослые сомкнулись, скрыв собою
молодняк, из общей массы отделилось десятка полтора старых самцов, которые
медленно пошли в нашу сторону. Мне редко приходилось видеть их вблизи,
даже на пленках почти не было крупных планов. Невероятно - они подошли на
двадцать метров, потом еще ближе. Мне впервые стало как-то не по себе.
В наушниках не переставая звучал тревожный голос майора, но я медлил,
что-то заставляло меня оставаться на месте. Наконец с места тронулся один,
старый, в белых шрамах, с огромной грудью и вытекшим темным глазом -
вероятно, вожак. Он сделал еще два-три шага. Все-таки ужасно они выглядят
вблизи.
Мы смотрели друг на друга. Я на него, а он, кося и всхрапывая, - на
меня.
__________________________________________________________________________
Сканировал: Ершов В.Г. 20/10/98.
Дата последней редакции: 20/10/98.
Брюс ЭЛЛИОТТ
ПОСЛЕДНИЙ ИЛЛЮЗИОНИСТ
Он был последним. Мне кажется, что все последнее вызывает какой-то
особый интерес. Последний динозавр, последний автомобиль, последний
самолет с двигателем внутреннего сгорания... Да, он был бы украшением
Музея Всего Последнего. Он был последним иллюзионистом.
Разумеется, он был великолепным иллюзионистом. Мне доводилось видеть
старые ленты, запечатлевшие выступления величайших иллюзионистов прошлого:
Гудини, Блэкстоуна и Терстона. В его лице все они как бы слились воедино.
Он был выше любого из них, неизмеримо выше. Великие иллюзионисты прошлого
выступали, когда люди жаждали верить в чудо, а он блистал в наше время,
как невиданная сверхновая звезда. Он пробудил угасший было интерес к
искусству иллюзиониста и умел безраздельно завладеть аудиторией. Может, он
был шарлатаном, параноиком или как там его называли, по он неизменно
поражал зрителей, а это в наши дни удается немногим.
Я никогда не мог понять, почему для своего дебюта он выбрал столь
странное место, разве что в расчете на рекламу, или на уме у него были
какие-то лишь ему ведомые особые соображения. У него было безошибочное
чутье, и он всегда знал, как привлечь внимание публики.
Вам известно, во что превратился современный водевиль - в
интеллектуальную игру, в культ авангардизма. Любителям водевиля только и
остается, что сидеть и вести беседы, предаваясь воспоминаниям о том, какие
чечеточники или комики были лет этак сто назад, и оплакивать свое
умирающее искусство.
Я не очень разбираюсь в жанрах, но думаю, что искусство, неспособное
вызвать интерес публики, стоит немного. Водевиль давно бы перестал
существовать, если бы его не субсидировали тонкие ценители и знатоки. Я
зарабатываю на жизнь тем, что занимаюсь изготовлением бутафории и
реквизита для наших дурацких постановок, поэтому мне весь этот запоздалый
интерес к водевилю только на руку. До работы у Даниина весь реквизит я
делал своими руками, а вы знаете, что это значит. Вы должны быть чертовски
искусным художником и делать все лучше машины, чтобы в наши дни получить
лицензию на право сделать что-нибудь своими руками.
Но речь не о том, я говорил вам о Даниине. Он вышел на небольшую
сцену, где мы давали наш "водевиль", без всякого объявления. Его внешность
была столь необычной, что сразу же привлекла всеобщее внимание. Бог знает
где он раздобыл свой костюм, но это был настоящий театральный костюм.
Черный плащ ниспадал с его худых острых плеч. Шею охватывал широкий белый
воротник, на котором спереди красовалось нечто отдаленно напоминающее
галстук-бабочку. Картину дополнял абсолютно нефункциональный фрак с низким
вырезом спереди и двумя фалдами, свисавшими наподобие хвостов, и манишка,
выглядевшая так, словно она была сделана из жесткой пластмассы. На
ком-нибудь другом такой костюм выглядел бы нелепо - на ком-нибудь, но не
на Даниине.
Думаю, что скудная растительность на его верхней губе и подбородке
была фальшивой (в наши дни мужчины еще в юности выщипывают каждый волосок
на лице), но мне никогда не приходилось видеть Даниина без нее. Эти
несколько волосков он называл бородой и усами, и они придавали его лицу с
запавшими щеками весьма странное выражение.
Выйдя на середину сцены, Даниин отвесил низкий поклон горстке
авангардистов, составлявших в тот вечер нашу аудиторию. Но каким-то
образом даже поклон и притворное раболепство перед зрителями
воспринимались как оскорбление. Его показное смирение как бы подчеркивало
сознаваемое им превосходство. Он знал миллионы способов проникнуть вам в
душу, взять вас за живое, но об этом мне стало известно значительно позже.
По зрительному залу пронесся легкий шелест: зрители разворачивали
программки, чтобы узнать, кто такой Даниин. Им пришлось поторопиться:
Даниин, кланяясь, сбросил с себя плащ и изящным движением показал зрителям
его одну, а потом другую сторону.
С характерной полуулыбкой-полуоскалом Даниин перебросил плащ через
руку, и тут все увидели, что под плащом что-то сеть. Даниин сдернул плащ -
перед зрителями, скромно потупясь, стояла нагая марсианская девушка.
Искоса взглянув на аудиторию и как бы пытаясь оценить произведенный
эффект, Даниин извлек из воздуха волшебную палочку - длинную черную трость
с белыми наконечниками. В стародавние времена ни один фокусник не
обходился без этого аксессуара.
Несколько взмахов "волшебной" палочки - и марсианка предстала перед
зрителями в вечернем туалете. Предметы возникали как бы из воздуха.
С тех самых пор марсианка неизменно выступала в аттракционе Даниила в
качестве ассистента, и вы, должно быть, видели ее по телевидению. Я
рассказываю вам о дебюте Даниина только потому, что ему запретили
выступать с этим номером на эстраде. Марсианский посол заявил протест,
начались какие-то интриги. Что произошло, я не знаю, но Даниин никогда
больше не начинал так свое выступление.
Вы, конечно, помните, как проходил его аттракцион. Распиливание
марсианки гамма-лучами на две половины, ее благополучное воскрешение после
неизбежной, казалось бы, смерти, таинственное исчезновение из герметически
закупоренного помещения и столь же таинственное появление из раковины
тридакны, которая только что была пустой. Все эти трюки примелькались и
стали чем-то привычным, а именно этого следовало избегать.
Именно потому, что Даниин был последним иллюзионистом, именно потому,
что он оказывал такое поразительное по силе воздействие на всю индустрию
развлечений, он должен был каждый раз превзойти самого себя. Даниину
приходилось непрестанно придумывать все новые и все более хитроумные
трюки. Необходимость все время удивлять зрителя сводила Даниина с ума.
Была и другая причина - телевидение, своего рода бездонная бочка, в
которой бесследно исчезает, как предметы в одном из трюков Даниина, любой
вид эстрадного искусства. Несколько столетий назад, когда телепередачи
смотрели миллионы людей, вы могли через некоторое время позволить себе
повториться в надежде на то, что не все зрители видели ваше первое
выступление. Но сейчас, когда аудитория телезрителей насчитывает сотни
миллионов, проблема стала настолько острой, что многие исполнители не
выдерживали и меняли свою профессию.
В былые времена иллюзионист встречался годами с небольшим кругом
зрителей, и если случались накладки или повторы, то особой беды в этом не
было.
В старинных учебниках для фокусников мне случалось читать, что
некоторые из них всю свою профессиональную жизнь делали одни и те же
трюки. Подумать только!
Но Даниин, разумеется, никогда не повторялся. Он постоянно изобретал
новые, все более удивительные вариации своих основных трюков.
Тут-то ему и понадобился я, точнее, мои умелые руки. Думаю, что сам я
ни за что не согласился бы работать с Даниином, если бы не его ассистентка
марсианка Аида. Мне было жаль ее. Даниин всегда дурно обращался с ней, но
становился особенно груб и придирчив, когда ломал голову над каким-нибудь
новым псевдочудом.
Однажды я услышал, что Аида плачет. Услышал через толстую стену
гримерной на телестудии. Может быть, вы и скажете, что это не мое дело, но
я постучался к ней и спросил: "Не могу ли я тебе чем-нибудь помочь, Аида?"
Девушку ростом в семь футов и до того тощую, что вены проступали у
нее сквозь кожу, как веревки, вряд ли можно считать привлекательной, а
Аида была очень мила. Ее ярко-красные глаза блестели от слез, которые ей
вряд ли стоило проливать, если учесть, насколько обезвожены марсиане.
- Чем вы можете мне помочь? Мне уже никто не поможет, - печально
покачала она головой. К счастью, она сидела, как бы сложившись втрое, так
что я положил ее голову себе на плечо и потрепал по длинным белым волосам.
Если бы Аида стояла, мне пришлось бы для этого залезть на стремянку.
- Что у тебя стряслось? - спросил я у нее ласково.
- Мистер Берроу, мне кажется, я его люблю, - голос Аиды задрожал, -
иначе я бы не выдержала. Но можно ли любить и ненавидеть одновременно?
Я молча погладил ее по голове и почувствовал к ней жалость.
- Так вы не знаете? - продолжала она. - Я перечитала все земные
книги, какие только смогла достать, все, что было написано о любви, но так
и не смогла найти ответ. - Аида всхлипнула: - Книги мне так ничего и не
объяснили. Может быть, вы мне скажете?
Что и говорить, вопрос был не из легких. Я вышел из того возраста,
когда любовь и всякая там чепуха значили для меня очень много, но память у
меня была хорошая...
- Что заставило тебя полюбить землянина, Аида? - Вопрос дурацкий, но
нужно же было мне хоть как-то поддержать разговор.
Она опустила голову и прижалась к моей груди. Я механически продолжал
гладить ее по голове.
- По правде сказать, не знаю. Когда мы встретились, я была еще совсем
девочкой. Мать всегда держала меня подальше от марсианских мальчиков.
Говорила, что я еще слишком молода, чтобы встречаться с ними. Должно быть,
землянина она не сочла опасным. Но Даниин не такой толстый, как вы, мистер
Берроу, или большинство землян. Он стройный и красивый, почти как
марсианин. И как прекрасно он говорит, по крайней мере когда захочет. - И
Аида снова безутешно зарыдала.
Дверь отворилась, и в гримерную вошел Даниин. Возмущение его не знало
границ.
- Ах ты, марсианская дрянь! - загремел он. - Я сделал тебя своей
ассистенткой. Так вот она, твоя благодарность! Стоит мне отлучиться на
минуту, как ты заводишь шашни со стариком! Что ты в нем нашла?
Я вмешался из опасения, что он ударит Аиду:
- Послушайте, Даниин, я ведь пришел предложить вам одну недурственную
идею для вашего аттракциона.
Даниин кивнул. Что же, мне по крайней мере удалось завладеть его
вниманием. Я торопливо продолжал:
- Мне кажется, я придумал совершенно оригинальный трюк с
освобождением.
Ревность Даниина несколько поутихла, уступив место его жадному
интересу к новым еще никем не опробованным трюкам.
- А в чем там соль? - спросил он нетерпеливо.
- Из чего только вам не приходилось освобождаться. Вы даже назначили
приз тому, кто сумеет придумать оковы, от которых вы не избавитесь за пять
минут.
- Все это так, - перебил меня нетерпеливо Даниин, - я выбирался из
таких ловушек, которые отправили бы на тот свет допотопного Гудини. - Он
скрипнул зубами от ярости: - Жалкий факир! Я просто выхожу из себя, когда
читаю все эти россказни о нем.
Так оно и было. Даниина терзала мысль, что он родился слишком поздно,
чтобы успеть помериться силами с величайшими иллюзионистами прошлого. Он
чувствовал, и, как мне кажется, не без основания, что мог бы превзойти
любого из них.
- Так что вы придумали? - повторил он нетерпеливо, поворачиваясь
снова к Аиде.
Я быстро ответил:
- Потрясающий трюк! Освобождение из бутылки Клейна!
- А что это такое?
Я вздохнул. Иногда его неосведомленность обо всем, что выходило за
рамки чисто профессиональных познаний, поражала меня. Я постарался
объяснить суть дела как можно проще. "Вам приходилось когда-нибудь видеть
лист Мебиуса?" - спросил я, поднимая с пола узкую полоску бумаги.
Ответом мне был неуверенный взгляд. Я повернул один конец полоски на
полоборота и приклеил его к другому концу. Взяв в руки карандаш, я показал
Даниину, что, не отрывая грифеля от бумаги, можно провести линию,
проходящую по обеим сторонам полоски.
- Видите? Это односторонняя поверхность.
- Ну и что? - Даниин взял ножницы и разрезал лист Мебиуса вдоль
осевой. Лист распался на два сцепленных между собой кольца.
- Это самые обыкновенные афганские кольца. Почему вы об этом сразу не
сказали? - недоуменно спросил Даниин.
- Может быть, у фокусников такая поверхность называется "афганские
кольца", - настаивал я, - по это лист Мебиуса, и с помощью его...
Даниин нахмурился, размышляя о чем-то. Мысли его явно витали далеко
от Аиды. Помолчав немного, он спросил:
- А ко мне какое это все имеет отношение? Не могу же я освобождаться
из листка бумаги. Смешно!
- Разумеется, но если вы взглянете на лист Мебиуса как на двумерную
поверхность, необычайные свойства которой связаны с тем, что она повернута
в третьем измерении, то вам будет легче представить себе бутылку Клейна.
От удивления Даниин поднял брови.
- Бутылка Клейна, - продолжал я как ни в чем не бывало, - это
четырехмерный эквивалент листа Мебиуса. Представьте себе бутылку,
сделанную из гибкого твердого вещества. Отогните горлышко вниз и проденьте
его насквозь через боковую поверхность бутылки.
Даниин оказался сообразительным учеником.
- Соль трюка здесь в том, что горлышко проходит сквозь стенку бутылки
в четвертом измерении? - спросил он.
- Совершенно верно. А теперь представьте себе, что я изготовлю
бутылку Клейна таких размеров, чтобы вы могли поместиться внутри ее...
- Для чего мне освобождаться из бутылки Клейна? В таком освобождении
нет драмы, оно не затрагивает чувства зрителей.
- Вы не поняли главного! По теоремам топологии, впервые доказанным
лет пятьдесят назад, когда впервые была изготовлена настоящая бутылка
Клейна, муха, разгуливающая по наружной и одновременно внутренней
поверхности бутылки, находится внутри и в то же время снаружи нее и не
может ни попасть в бутылку, ни выбраться из нее! Об этом знает всякий
школьник!
Даниин задумчиво свистнул сквозь зубы:
- А знаете, в этом что-то есть! Не то, чтобы идея была очень хороша,
но ее можно довести. Я превращу ее в самое сенсационное освобождение,
которое когда-нибудь исполнялось! Гудини! Тьфу! - Внезапная мысль пришла
ему в голову: - А в чем здесь "покупка"?
Я знал, что он имеет в виду. Он всегда раздражал меня своим
пристрастием к профессиональным словечкам, вышедшим давно из употребления,
хотя незаметно я и сам перенял у него эту манеру.
- Так в чем здесь "покупка"? - повторил Даниин. - Как мне избежать
судьбы мухи?
- Вы говорите не подумав, Даниин. Стоит вам забраться в бутылку
Клейна, как вас не спасет ничто. Вы станете живым и мертвым, застрянете на
полпути между нашим и четырехмерным миром и останетесь на мели.
- И что вы предлагаете?
- Необходимо сконструировать подставную бутылку. Поддельную.
- Прекрасная мысль! Немедленно принимайтесь за работу. - Тут он снова
вспомнил об Аиде: - Эй, ты! Вот что я тебе скажу...
От его резкого голоса Аида съежилась. Она должна была слушать его, а
я не обязан! Вне себя от злости я выбежал из гримерной. Так обращаться с
Аидой - все равно что побить больного щенка. Если бы я только мог, я бы
задал ему хорошую взбучку. Впрочем, а что толку?
Даниин мог свысока относиться к Гудини и прочим иллюзионистам
прошлого, но кое-чему он у них научился. Реклама, которую он создал трюку
с освобождением из бутылки Клейна, была непревзойденной. Я изготовил две
бутылки: одну настоящую и одну поддельную. Даниин заставил всех говорить о
бутылке Клейна, о своем безрассудстве, о смертельном риске, которому он
подвергает себя. Он помещал статьи и заметки на топологические темы в
газетах. По его заказу тысячи листов Мебиуса с надписью "Даниин бросает
вызов смерти!" были сброшены с самолетов. Он подкупал прессу. Он бросил
вызов Миклаву и Роннеру, ведущим топологам нашего времени, предложил им
отгадать, каким образом он сумеет выбраться из бутылки Клейна. Он
предложил им заключить пари на 10000 долларов, что сумеет выбраться за 5
минут, и предложил со своей стороны уплатить по 1000 долларов за каждую
минуту, которую он проведет в бутылке сверх 5 минут (средства должны были
пойти в пользу благотворительного общества).
Чем напряженнее работал Даниин, тем хуже он обращался с Аидой. Я
старался держаться подальше, ибо не мог ручаться за себя и боялся, что
как-нибудь не выдержу и расквашу ему его длинный орлиный нос.
В последнее время я видел ее только плачущей. Когда обезвоживание ее
организма достигло опасного предела, я, наконец, вызвал врача и настоял,
чтобы ей назначили внутривенную инъекцию какого-нибудь солевого раствора.
И когда Аиду уложили на кушетку, чтобы сделать ей инъекцию, я впервые
заметил, что ее обычно вогнутый живот слегка округлился.
Догадавшись, в чем здесь дело, я не на шутку разозлился на Даниина.
"Нет, - думал я, - это тебе не пройдет так даром! Ты у меня попляшешь!"
Аида никогда и никому не жаловалась, кроме того раза, когда она
поплакала у меня на плече. Обычно она издали с надеждой смотрела на
Даниина, потом глаза ее наполнялись слезами и она уходила, чтобы тихо
выплакаться где-нибудь в укромном уголке.
Я ходил сам не свой, но ничем не мог помочь Лиде, даже когда узнал,
отчего она так убивается. Как-то раз вечером я встретил Даниина с другой
девушкой, землянкой, но не говорить же об этом Аиде? Я с головой ушел в
подготовку реквизита. Премьера приближалась, все нужно было проверить еще
и еще раз.
Если вы в тот вечер смотрели телепередачу, то видели, как все
произошло, или по крайней мере как все происшедшее выглядело из зала. Но я
видел то, что произошло, из-за кулис, и об этом-то хочу вам сейчас
рассказать. Несмотря на все свои недостатки, мелочность, шарлатанство, а
может быть благодаря всем этим милым качествам, Даниин был велик.
Последний и величайший из иллюзионистов!
Разумеется, он начал свое выступление не с освобождения. Трюк с
освобождением должен был стать кульминацией номера. Он начал с небольших
фокусов, какие обычно показывают иллюзионисты, чтобы "разогреть" публику,
например извлек из своего блестящего цилиндра бесчисленное множество
марсианских кобылок - симпатичных шестиногих существ с красными глазами и
белыми волосами. Они всегда чем-то напоминали мне Аиду, а в тот вечер,
когда Даниин доставал одну кобылку за другой из своего, казалось,
бездонного цилиндра, сходство было особенно велико. С необычайным
изяществом, я бы сказал поэтично, он извлекал монеты прямо из воздуха, и
они со звоном падали в металлическое ведерко. Вы скажете, старые эстрадные
фокусы? Согласен. Но как он их делал! Это надо было видеть.
За кулисами ассистенты не спускали глаз с изготовленной мною
настоящей бутылки Клейна. На их лицах было написано, что такая штуковина
им и даром не нужна и они не завидуют тому, кто решил искушать судьбу,
пытаясь выбраться из нее наружу.
Когда Даниин счел, что напряжение зрительного зала достигло предела,
он театральным жестом воздел руки и объявил:
- Леди и джентльмены! А теперь я продемонстрирую вам рекордный трюк!
На ваших глазах я войду в бутылку Клейна и...
По его знаку ассистенты выкатили на сцену бутылку Клейна. Пока
рабочие устанавливали вокруг нее легкую ширму, в зале стояла мертвая
тишина. "Я берусь выбраться из бутылки за пять минут. Если мне это не
удастся..." Он слишком любил театральные эффекты, чтобы закончить фразу.
Даниин пригласил на сцену Миклава и Роннера и предложил им осмотреть
бутылку. Топологи чувствовали себя явно неуютно, но произвели осмотр со
всей тщательностью.
- Джентльмены, - торжественно обратился к ним Даниин, - согласны ли
вы с тем, что сооружение, которое находится здесь, - самая настоящая
бутылка Клейна?
Ученые кивнули. Даниин ушел со сцены. Он был настолько уверен в себе,
что мог покинуть зрителей на то время, которое требовалось, чтобы
переодеться к номеру, точнее, раздеться, ибо он должен был появиться лишь
в набедренной повязке. Свои трюки с освобождением он всегда выполнял в
этом "пляжном костюме" под предлогом, будто зрители должны видеть, что у
него нет с собой никаких приспособлений, отмычек и т.п. Но я думаю, что
раздевался он по другой причине. Мне кажется, что ему нравилось слышать
изумленные возгласы, которые издавали зрители при виде его тощей
скелетообразной фигуры. Из всех землян, которых мне когда-нибудь
приходилось видеть, он больше всех походил на марсианина. Увидев Даниина
раздетым, я стал немного лучше понимать, почему Аида полюбила его.
Я стоял за сценой у левой кулисы. Делать мне было ничего не нужно,
только присматривать за общим порядком. Наш трюк просто не мог не
получиться. После долгих размышлений я пришел к выводу, что чем проще
способ подмены настоящей бутылки Клейна поддельной, тем лучше. В полу
сцены я проделал два люка. Думаю, что люками для иллюзионных трюков не
пользовались уже лет двести. На это я и рассчитывал, полагая, что старый
грубый трюк лучше всего одурачит публику. Даниин согласился со мной, а уж
он был великий мастер по части того, как дурачить зрителей.
Придуманный мною план сводился к следующему. Настоящую бутылку Клейна
выкатывают на сцену. Там она остается, пока эксперты не удостоверят во
всеуслышание, что перед зрителями самая настоящая трехмерная бутылка,
перекрученная в четырехмерном пространстве. После того как подлинность
бутылки будет установлена, ассистенты по знаку Даниина расставят вокруг
нее ширму, закрывающую бутылку спереди и с боков, откроются потайные люки,
настоящая бутылка провалится в один из них, а из другого на сцену подадут
поддельную бутылку, издали неотличимую от настоящей, но не обладающую ее
топологическими свойствами.
Как видите, механика трюка была до смешного проста. Но Даниин всегда
считал, что именно в такой простоте и заключается секрет искусства
хорошего иллюзиониста. Сложность, говорил он, к добру не ведет. Кто-нибудь
из зрителей всегда может разгадать секрет сложного трюка. Механизм должен
быть настолько простым, чтобы сама мысль о нем была для зрителей нелепой.
Даниин стоял рядом со мной за кулисой и делал дыхательную гимнастику
перед выходом на сцену. Рядом с нами в стене торчала кнопка, приводившая в
движение крышки потайных люков. Подбежала Аида. Ведущий программы объявил:
"Рекордный трюк..." Последовала раскатистая барабанная дробь: "...Даниин!"
Это был условный сигнал. Даниин вышел на сцену. Аида стояла рядом со
мной. Мы оба не отрывали глаз от сцены. Даниин поклонился залу и послал
воздушный поцелуй зрительнице, сидевшей в первом ряду. Я узнал ее. Это
была та самая девушка-землянка, с которой я встретил его как-то вечером. Я
стоял так близко от. Аиды, что почувствовал, как при виде девушки она
напряглась. Значит, она все знает о Даниине и его новой подруге.
В центре сцены по знаку Даниина ассистенты убрали ширму, скрывавшую
бутылку Клейна величиной в человеческий рост. Даниин сделал величественный
жест в сторону бутылки. Сардонически улыбаясь, он медленно поднял
костлявую ногу и зацепился ею за горлышко бутылки. Ассистенты стояли
наготове и по его знаку шагнули к бутылке, готовясь скрыть ее за ширмой.
Даниин оттолкнулся другой ногой от сцены, как бы намереваясь сесть на
бутылку верхом.
Аиду била мелкая дрожь. "Не могу! - разразилась она рыданиями. - Не
могу, чтобы он так..." Ширма уже почти полностью скрывала артиста. Она
потянулась через мое плечо, пытаясь достать до кнопки, приводившей в
движение крышки люков.
- Что ты делаешь? - прошептал я.
- Я... Я не выдержу... - красные глаза Аиды были широко раскрыты от
ужаса. - Я подменила бутылку! Там, на арене, настоящая! Сейчас он залезет
в нее!
Нажимать на кнопку было слишком поздно. Аида торопливо проговорила:
- Я предупрежу его! Когда ширма полностью скроет Даниина от зрителей,
вы нажмете кнопку и подмените настоящую бутылку поддельной. Как я могла
решиться на такое! - И она бросилась на сцену.
Прильнув к Даниину, она что-то прошептала ему на ухо. Даже в этот
момент, когда весь мир следил за каждым его движением, Даниин остался
верен себе. Я видел, как он замахнулся, чтобы ударить Аиду, но вспомнил,
где находится, и удержался. С трудом подавив приступ ярости, он изобразил
на лице некое подобие улыбки и обратился к зрителям:
- Дамы и господа! Мой бесценный ассистент сообщил мне, что несколько
репортеров хотели бы присутствовать на сцене во время моего аттракциона в
качестве беспристрастного жюри. От вашего и своего имени я приглашаю их на
сцену. Добро пожаловать!
Он был просто великолепен. Думаю, никто в зале так и не понял, что же
произошло на самом деле. Ассистенты установили ширму вокруг бутылки,
Даниин раскланялся с репортерами.
Аида подбежала ко мне.
- Пора! Нажимайте кнопку!
Проследив за моим движением, она обернулась и подала знак Даниину.
Лицо его, обращенное к зрителям, улыбалось, но взгляд, который он метнул в
нашу сторону, не сулил ничего доброго.
Он снова взобрался на бутылку, уселся верхом на горлышко и начал
скользить к тому месту, где горлышко проходило сквозь стенку бутылки. И
тут произошло нечто удивительное. Тело его как бы утратило всякую
жесткость и обрело способность гнуться, как резина. Только что он был весь
на виду, а в следующий миг оказался по пояс внутри бутылки. Это успели
увидеть все. Затем Даниина и бутылку скрыла ширма.
Аида безутешно рыдала на моем плече.
- Остановите его! Пусть он уходит к ней. Я его не удерживаю. Мы не
женаты и никогда не могли бы пожениться из-за этого проклятого закона,
запрещающего браки между марсианами и землянами! Пусть он достанется ей.
- Пусть уходит, - согласился я, - но ведь он обрек тебя на верную
смерть.
Непроизвольно Аида бросила взгляд на свой живот, потом посмотрела на
меня.
- Так вы все знаете?
- Да, я это заметил еще месяц назад. А за кровосмешение между
землянами и марсианами по закону полагается смертная казнь, - я потрепал
ее по плечу. - Он должен был отправить тебя к врачу, когда еще можно было
что-то сделать.
- Слишком поздно, - горько прошептала она и отвернулась. Я знал это
так же хорошо, как она.
Репортеры на сцене не сводили глаз со стрелок своих часов. Музыка,
вместо того чтобы успокаивать, действовала на нервы. Время шло.
Напряженность в зрительном зале возрастала. У профессоров топологии вид
был встревоженный. Один из них, кажется Миклав, вырвался из рук коллеги,
пытавшегося удержать его, и крикнул на весь зал:
- Плевать я хотел на пари! С фокусником что-то случилось!
Он выбежал на сцену и отодвинул ширму. Тополог не ошибся. Даниин
попал в беду. Положение его было более чем серьезным. Тело находилось
наполовину внутри бутылки Клейна, наполовину вне ее. Он был внутри и
одновременно снаружи, но никакими силами не мог оказаться "с нужной
стороны" - ее попросту не существовало! Там он был, там он пребывает и
поныне. В музее, где собрано все последнее. Там он и останется навсегда.
Разбить бутылку было нельзя, так как при этом Даниин оказался бы
перерезанным пополам. А так как бутылка цела, то он навсегда останется в
ней - ни живой, ни мертвый, на полпути между "здесь" и "там", застряв
где-то на пороге четвертого измерения.
Что и говорить, зрелище не из приятных. Но судьба его ничто по
сравнению с тем злом, которое он причинил Аиде. Может быть, я и
почувствовал бы к нему сострадание, если бы не видел ее гибели. Бедняжка
не вынесла выпавших на ее долю испытаний.
Я знал, что она обречена. Поэтому я и нажал кнопку от потайных люков
в первый раз, до того как ее нажала Аида. Поэтому, когда мне пришлось
нажать еще раз (Аида думала, что спасает Даниина), на сцене вновь
оказалась настоящая бутылка Клейна.
Когда топологов пригласили удостоверить ее подлинность, именно она
была на сцене. Нажав кнопку в первый раз, я подменил ее поддельной, а
когда нажал кнопку по сигналу Даниина, на сцене вновь оказалась настоящая
бутылка Клейна! Аида чуть все не испортила, когда нажала на кнопку и
подменила настоящую бутылку поддельной. Но все обошлось. Она-то думала,
что на сцене настоящая бутылка, и попросила меня нажать кнопку еще раз. И
тут на сцене снова оказалась самая что ни на есть настоящая бутылка
Клейна, и Даниин угодил в нее!
Иногда я хожу в Музей Всего Последнего посмотреть на него. На ум
приходят все эти легенды и истории о запертых в бутылке злых духах. Должно
быть, я становлюсь старым. Однажды мне подумалось о царе Соломоне. Он был
мудрец, каких мало. Интересно, знал он что-нибудь о бутылках Клейна?..
Эдвард Х.ГАНДИ
НОЧНОЕ БДЕНИЕ
Все. На сегодня хватит. Фрэнк наконец закончил копать.
- Ну вот, - сказал он, прижимая телефонную трубку к уху, чтобы лучше
слышать, что скажет Элейн. - Теперь можно привезти сюда спальные мешки и
всю ночь лежать под звездами.
Слушая ее вялую речь, он заглянул в прорезь для возврата денег, а
вдруг там осталась монета-другая? Но на дне была лишь дохлая муха.
- Да пойми ты, - горячился он, убеждая Элейн, - ты потому и не в
настроении, что, как у всякого преподавателя, у тебя в конце весеннего
семестра наступило вынужденное безделье. Со мной такое тоже случается. Но
зрелище Млечного пути позволит тебе увидеть минувший год в истинном свете.
Что ты говоришь? Ты находишь, что это слишком по-плебейски?
Придерживая трубку плечом, Фрэнк пытался вникнуть в смысл надписи на
стенке телефонной будки. Какое пособие для психологов! Доска объявлений
для анонимов. Тропа разбоя для тех, кто долго ждет ответа. Грубая жизнь.
Грубые мысли. Грубое искусство.
Фрэнк снова взглянул на муху. Никаких признаков жизни. Он прислонился
к стеклу, но тут же отпрянул, как ужаленный.
- Что? Что ты имеешь в виду? Нет. Это не похоже ни на какое кладбище.
Это же не настоящая могила, а просто яма. К тому же единственная на всем
Рейвен Хилл.
Ну и жарища в этой стеклянной коробке. Он уже весь покрылся потом.
Фотосинтез! Вот бы куда на несколько дней африканские фиалки Элейн! О том,
что они увяли, она твердит ему уже не в первый раз. Фрэнк приоткрыл дверь
и сделал шаг наружу, надеясь ощутить прохладное дыхание ветерка, но шнур
был коротковат. Всегда-то ему не везет.
- Я куплю хлеба и вина, - крикнул он в трубку. - Ладно?
Сделав ради приличия паузу, Элейн, вероятно, чтобы как-то поддержать
явно не клеившийся разговор, стала громко рассуждать о солнечной
активности, о потеплении на планете, и конечно же, о насекомых - это была
ее излюбленная тема.
Фрэнк шагнул вперед и, обняв телефонный аппарат, прислонился к
стенке. А что тут еще было делать, в этой чертовой будке? Не прерывая
разговора, он стал думать о завтрашнем дне. В конце концов, он мог
гордиться собой. Будучи всего-навсего ассистентом преподавателя, он
получил всю необходимую документацию, организовал комитет и с жаром взялся
за осуществление проекта. Он даже готовил пресс-бюллетени. Пришлось
наклеить сотни почтовых марок.
Были и другие заботы. Например, вот это ночное дежурство за городом
на вершине Рейвен Хилл. Нужно было присматривать за выемкой. И не потому,
что кто-то мог на нее посягнуть. "Ничего подобного, - как заверил его с
улыбкой президент университета, - конечно же не случится". Однако
подстраховаться на всякий случай не мешало, поэтому требовалось
организовать охрану выемки. В поисках выхода из положения Фрэнк решил, что
для этой цели лучше всего подошли бы двое - можно, так сказать,
продемонстрировать совместные усилия по предотвращению внезапного
нападения. Кстати, чем не предлог провести ночь под звездами вместе с
Элейн?
Он подумал о ее нежной коже, светящейся в лунном свете, белой и
мягкой, так резко контрастирующей с грубой реальностью окружающего мира, и
представил, как они вместе пробираются в густом лесу, катаются голыми в
траве, и к ее сказочному, вздрагивающему от малейшего прикосновения телу,
пристают травинки...
К сожалению, мысль предстать перед Вселенной на краю вырытой ямы не
показалась ей достаточно заманчивой...
- Ах, Элейн, как было бы здорово...
Нет, реальность никогда не была и, наверное, не будет в ладу с его
пылкими мечтами. Тут даже психиатры не могли ничем ему помочь. Фрэнк,
правда, уже давно перестал с ними консультироваться, хотя счета все еще
оплачивал.
- Да-а-а, понимаю. В другой раз. Конечно. Ну, до скорого, Элейн...
"Великолепно!" - подумал он, вскакивая в машину, нагруженную всем
необходимым.
Мир бесконечен. И этот мир манил его к себе. Фрэнк на полной скорости
несся по городу, хотя подобная езда могла очень быстро сказаться на его
"понтиаке". Перед крутым склоном холма Фрэнк переключил передачу.
Когда брусчатка мостовой кончилась, он остановил машину. За четверть
мили перед вершиной холма дорога была непроезжей. Фрэнк решил - будет
лучше, если он вылезет из машины. Крутящиеся с визгом колеса, летящие
из-под них камни, надсадный рев мотора и раскачивание в глубокой колее -
не под силу его машине. Да и ему самому не доставит удовольствия. Лучше,
пожалуй, идти пешком.
Фрэнк тряхнул головой, чтобы избавиться от дурмана гнетущих мыслей.
"Слишком много праздных размышлений то о том, то об этом, - упрекнул он
себя, взваливая на спину поклажу. - А по сути дела и "то", и "это" в один
миг из разумного превращается в нелепость". Он глубже вдохнул настоенный
на хвое воздух и зашагал вверх по дороге, туда, где находилась выемка.
Холм густо порос лесом, но его вершину увенчивала поляна, покрытая
травой. Фрэнк почти уже добрался до нее, как вдруг почувствовал запах
дыма. Он поднял голову и увидел огонек. Это было мерцание небольшого
костра на другом конце поляны. Фрэнк сошел с тропы и направился прямо к
нему. Подойдя ближе, он услышал потрескивание горящего хвороста.
Остановившись за кустом, Фрэнк всмотрелся пристальней и увидел старика в
застегнутой на все пуговицы жилетке, сильно поношенных штанах с пузырями
на коленях. Старик склонился, чтобы налить себе чашку кофе. Костер он
разжег в нескольких шагах от зиявшей чернотой ямы, рядом с которой горкой
высилась выкопанная земля. Старик уселся с чашкой кофе и, не глянув в
сторону Фрэнка, сказал:
- Под куст, за которым ты стоишь, минут пять назад скользнула змея.
Фрэнк тут же отступил в сторону и почувствовал смущение - так могла
вести себя спугнутая перепелка.
- Простите, - сказал Фрэнк, приняв независимый вид, - а вы сами что
здесь делаете?
Старик бросил взгляд в сторону. Там, куда он взглянул, Фрэнк увидел
фургон - один из тех, которые рекламируют и развозят товар. Фонарь,
привлекая внимание насекомых, висел на поржавевшей ручке бортового замка.
На борту кузова был едва различим фирменный знак: красные буквы
образовывали два полукруга, один внутри другого: "Дж.О.Сейджхорн и его
передвижная выставка лекарств".
- Кофейку выпьешь, сынок?
- Что?
- Кофе, говорю, выпьешь? - он резко свистнул, и Фрэнк поневоле
попятился, услышав под фургоном какую-то возню. В следующий миг из-под
него выползла немецкая овчарка. Собака была красивая, хотя и грязная.
Старик стукнул по металлическому кофейнику палкой, и собака прыгнула в
кузов машины. Но моментально выскочила обратно, держа в пасти жестяную
чашку.
- Садись, сынок, - сказал старик. Он взял у собаки посудину и
наполнил ее до краев. - Как тебя зовут?
- Фрэнк. Фрэнк Хендерсон.
- Так, а черный кофе ты, надеюсь, любишь?
- Что?.. Ага, - сказал Фрэнк, выбирая место, где бы примоститься, и
не сводя со старика настороженных глаз.
- Та-ак, Сейджхорн - это я, а его зовут Платон. - Пес, услышав свое
имя, поднял голову. Фрэнк поочередно кивнул обоим, а Сейджхорн тем
временем передал ему кружку.
Выглядел старик чудно. Его длинные волосы и кустистые брови были
совершенно седыми, глаза слезились. Он шмыгал носом, а лицо было таким,
будто на него постоянно дул сильный встречный ветер.
- Яма что надо, - задумчиво сказал Сейджхорн, показав взглядом на
выемку.
- Ага. - Фрэнк, не зная зачем, снова повернулся к фургону. За
деревьями он увидел лошадь и почувствовал, как начинает разыгрываться его
мальчишеское воображение. Но он все-таки решил не давать волю чувствам.
- Вы приехали, чтобы посмотреть на захоронение? - решился задать он
давно мучивший его вопрос.
- Очень может быть. Как только я услышал об этой самой капсуле
времени, я тут же сорвался, погрузил лошадь в фургон и на грузовике
отправился в Орегон.
Фрэнк смерил Сейджхорна холодным взглядом.
- Захоронение состоится не раньше завтрашнего дня. А вы хотите
остаться здесь сегодня?
Сейджхорн глянул на спальник Фрэнка, на его рюкзак.
- Я мог бы задать тебе точно такой же вопрос. - В тоне его ответа
Фрэнк почувствовал недовольство.
- Знаете, я тут вроде смотрителя маяка, - пояснил Фрэнк. - Меня
назначили охранять эту выемку, чтобы, не дай Бог, какой-нибудь
студент-астроном не выкинул номер.
- Да, это был бы завал.
- Яма вырыта глубоко, как положено, и капсула времени может пролежать
в ней долго.
Сейджхорн улыбнулся.
- Так и будет. Это несомненно. Но у меня есть некоторые соображения
на тот счет, как определить, будет ли капсула найдена и открыта через
тысячу лет после захоронения.
- Мы уже кое-что для этого сделали.
- А точнее?
- Добились правительственной субсидии. Интересны ли вам подробности?
- Фрэнк говорил с воодушевлением, потому что все темы, связанные с
капсулой, были его коньком. - И сделали ее не в каком-нибудь
металлоремонте.
Эти слова он произнес скороговоркой, отметив целый ряд проблем, с
которыми столкнулся субподрядчик, когда ему сказали, что изделие должно
пролежать в земле тысячу лет и не разрушиться.
Сейджхорн с явным, чуть ли не детским интересом слушал Фрэнка.
- А что вы сделали для того, чтобы ее не вырыли раньше времени? -
спросил он.
Внимание Фрэнка привлекла пролетевшая звезда. Когда он был
мальчишкой, он часами мог смотреть на небо, ожидая этого мига. На самом-то
деле падучие звезды вовсе не звезды. Теперь-то он это знает. Но все же
лучше порою обладать детской верой. Она по крайней мере не так сильно
разрушается. Фрэнк взглянул на Сейджхорна, надеясь разглядеть и на его
лице следы этой детской веры. Если судить по фургону, одной ногой старик
явно стоял в прошлом, а вот где была вторая - это вопрос.
- Для этого мы отпечатали сотни буклетов, в которых описывается
местоположение капсулы и содержится просьба не открывать ее до две тысячи
девятьсот восьмидесятого года. Фактически - у Фрэнка при одном
воспоминании об этом стало сухо во рту, - я всю последнюю неделю только и
занимался тем, что рассылал эти буклеты в музеи и в отделы редкой книги
всех библиотек мира. Даже в некоторые монастыри отправил послания. Хочу
верить, что капсула сохранится и о ней будут помнить.
- Через две недели я смогу узнать, когда ее найдут и откроют.
Фрэнк усилием воли подавил усмешку.
- Каким образом?
- Сейчас покажу. - Сейджхорн встал и направился к своему фургону. По
нему скользнул луч фонаря, в свете которого кружились насекомые. Вот он
взобрался в кузов, перелез через сиденье и исчез в глубине.
Фрэнк направился вслед за ним, чтобы получше рассмотреть знак,
нарисованный на борту фургона, но свет фонаря вдруг изменил направление
его мыслей. "Этот кружок света, как ядро атома, - подумал он, - а
насекомые и мотыльки - электроны на его многочисленных орбитах". Он
отвернулся от света и глубоко вздохнул, чтобы насытить мозг лесным
кислородом и обуздать разыгравшееся воображение. Только все без толку.
Сквозь просветы в деревьях виднелись далекие огоньки города. Фрэнк
всмотрелся в их манящие узоры и различил среди них университетские. Вот и
сияющий бульвар Вашингтона, которым он и Элейн не раз проходили вместе по
дороге к студгородку, держась за руки и беседуя о своих студентах. В
стороне от неонового зарева Манчестерского бульвара была ее улица. А еще
немного дальше, там, у границы темноты, должен находиться парк, где он
назначал свидания Элейн.
Сейджхорн спрыгнул на землю, фургон скрипнул, словно вздохнул от
облегчения.
- Нужно вложить вот это в капсулу времени, - и он протянул Фрэнку
маленькую металлическую коробочку.
- Но капсула уже полна. Это и есть ваше изобретение?
- Вряд ли. Для того чтобы говорить с кем-то из будущего, не нужно
ничего изобретать. - Его густые белые брови медленно поползли вверх. -
Достаточно простой логики.
Фрэнк рассеянно болтал в чашке остатки кофе.
- Логики? - переспросил он. - Чтобы говорить с кем-то из будущего?
- То, что я предлагаю, основано на простейшей теории движения
времени. Я как раз об этом читаю лекции. - Он одернул жилетку. - Выступаю
в колледжах, на окружных ярмарках, различных фестивалях, рассказываю о
методах пограничной медицины, о лекарствах, которые рекламирую. Это
придает лекциям пикантность. Впрочем, людей больше привлекают мои
карточные фокусы.
- А я-то думал, достаточно фургона, - сказал Фрэнк, кивнув через
плечо. - Он ведь может больше всего привлечь внимание людей.
Но Сейджхорн юмора не понял. Фрэнк прокашлялся, чтобы подавить
смешок. Они вместе направились к выемке и уселись около нее на землю. От
огня шло тепло, и Фрэнк с удовольствием протянул к нему руки. И тут же
поднялся и зашумел ветер - сначала в вершинах деревьев, потом за фургоном.
Как здорово, если бы здесь сейчас сидела Элейн, а не этот старый чудак.
Сейджхорн, вероятно, пытается пробудить в нем любопытство. Но зачем? Фрэнк
немного смягчился:
- А в чем состоит ваша теория движения времени?
- В простом допущении того, что среди нас на земле есть люди,
путешествующие во времени.
Фрэнк снова стал болтать в чашке остатки кофе. И костер своим
потрескиванием словно подтверждал его сомнения.
- В самом деле, - сказал Сейджхорн, - это очень логичная теория, если
согласиться с тем, что человек в определенном случае может выполнить то,
что задумал. Через тысячу лет он, вне всякого сомнения, откроет секрет
передвижения во времени. Он отправится в прошлое узнать, как строились
пирамиды, станет свидетелем суда над Сократом и увидит, как распинали
Христа. Поэтому вполне логично допустить, что путешественники во времени
есть и среди нас, в настоящий момент. Единственная проблема состоит в том,
как ввести человека в космос. И у меня есть план, который делает это
возможным.
- Понятно. Но какая связь между вашим планом и нашей капсулой
времени?
- Эта капсула, если она сохранится тысячу лет, будет открыта
обществом, которое уже овладеет способами возвращения в прошлое.
Фрэнк недоверчиво посмотрел на своего собеседника.
- Что, не веришь?
- В способность возвращаться? Сама концепция содержит в себе слишком
много противоречий.
Сейджхорн посмотрел на свою металлическую коробочку и потер ее
поверхность указательным пальцем, словно очищая от грязи.
- Противоречие - скользкое словечко, сынок. В конце концов, что чему
противоречит? - Он задал свой вопрос, словно выпустил при этом изо рта
кольцо дыма. Затем он достал из жилета сигару, откусил ее кончик и сплюнул
в выемку. - Все зависит от точки зрения.
- Да ну?
- Две с половиной тысячи лет назад Пифагор заявил, что Земля
вращается вокруг Солнца. Но кому-то ведь казалось, что вращается Солнце. -
Он вытащил из огня обгоревший сучок и прикурил от него. - Так вот, -
продолжал он, попыхивая сигарой, - это очевидное противоречие нисколько не
смутило Пифагора.
- Можно, конечно, восхищаться этим, но мы с тех пор все же несколько
ушли вперед...
- Вот именно! За прошедшие тридцать лет мы продвинулись в науке
дальше, чем за всю историю человечества. Мы наблюдаем сейчас
геометрическую прогрессию знаний. Научная информация каждые пять лет
удваивается. Боже мой, да если такой темп сохранится, то до того как
откроют капсулу, мы станем свидетелями удвоения наших знаний в двести раз!
Да вот возьми хотя бы самый обычный цент, удвой его двадцать семь раз - и
у тебя уже миллион! Всего двадцать семь. А представь себе, что случится
после удвоения наших знаний в двести раз. Можешь ли ты без колебаний
сказать, что путешествие во времени никогда не осуществится?
- Ладно, - ответил Фрэнк, слишком уставший для упрямого топтанья на
ристалище словесных ухищрений. Он начал понимать, что старика ему не
переспорить. Сейджхорн, может, и сумасшедший, но теорию свою он защищает
умело. - Что там у вас в коробке?
Сейджхорн хмыкнул и потер крышку, словно снимал пыль тыльной стороной
ладони.
- Манускрипт, - сказал он. - Манускрипт с чрезвычайно интересным
Рик ГОДЖЕР
ПИКНИК НА ЛУНЕ
Она шла к моему столику через весь зал отдыха летного состава,
переполненный в этот час, и в руках у нее была чашка чаю. Меня словно
обожгло, внезапно я ощутил сумасшедшее желание укусить эту нежнейшую шею,
чуть выступавшую из-под тяжелого алюминиевого воротника. Скафандр
космического пилота потрясающе облегал ее фигурку. Может и дело-то все
было в том, как подрагивали на ней все эти штучки - трубочки, проводки и
прочая дребедень, когда она подходила ко мне сквозь толпу. У нас, у
пилотов, небрежная такая походочка - обычное дело, а тут женщина.
- Вы капитан Суареш?
- Ну да. Друзья зовут меня...
- Знаю. Панчо.
- Именно. Хочу надеяться, что вы тоже принадлежите к числу моих
друзей.
Сказал это и взглянул на себя со стороны: ни дать, ни взять, щенок,
завилявший от радости хвостом. Всякого я повидал, но такого, доложу вам,
со мной не бывало. И мне показалось тогда, что с ней творится то же самое.
Она смотрела на меня во все глаза, позабыв о чае, который давно остыл.
- Готов об заклад биться, что мы с вами до сих пор не встречались, на
что уж я рассеянная личность, но...
- Я от вашего приятеля Аруниса Питтмана. Мы вместе работали на
полярной станции. Он советовал мне отыскать вас, если доведется попасть в
Уэст Лимб. Он так расхвалил вас и, между прочим, сказал, что скорее всего
вы предложите мне развлечься.
- Черт побери! Неужели старина Арунис? Ну как он там?
- Прекрасно. И еще, он посоветовал мне поинтересоваться, по-прежнему
ли вы, вместо того чтобы заниматься аэробикой, как требует инструкция,
завышаете содержание углекислого газа в системе жизнеобеспечения на своем
корабле.
- Проклятье! Он-то откуда знает? Может хочет предупредить меня, что
мою систему снова поставили на контроль? За это спасибо, и, конечно, я
благодарю вас, капитан...
- Крамблитт. Можно просто Стаен.
Помолчав, она добавила:
- Ну так как?
- С этим покончено. Не хватало, чтобы меня еще раз списали. Буду
пай-мальчиком и начну делать зарядку.
- Да я не об этом, - прервала она меня. - Вы собираетесь развлекать
меня или нет? Я на Луне впервые и совершенно свободна до завтрашнего
вечера, мне нужно только успеть к отправлению пассажирского рейса.
М-да, ничего себе заявочка. Развлекай теперь ее до завтрашнего
вечера! Замучаешься. Нужно изобретать что-нибудь сногсшибательное.
Пока я вот так раздумывал, она поправила выбившуюся из прически прядь
блестящих шелковистых волос.
- А не устроить ли нам пикник? Как вам такая идея? - выпалил я первую
глупость, которая пришла мне в голову. - Могу показать вам один из самых
моих любимых уголков, здесь неподалеку, нужно чуть пройти пешком от нашей
базы.
Выражение крайнего изумления, появившееся у нее на лице, с лихвой
окупило мои мучения. Нежный рот слегка приоткрылся.
- Не дурите. Не хотите же вы сказать, что приглашаете меня выйти
наружу?
- А почему бы и нет? Прогулки по Луне - у нас тут сейчас повальное
увлечение, - я блефовал во всю. - Так, знаете, отдыхаешь от нашей толчеи.
Пейзаж потрясающий: холмы, живописные скалы. Между прочим, сейчас время
для прогулки самое подходящее.
Я сжигал отходные пути, и занявшиеся огнем мосты полыхали за моей
спиной. И кто меня только дергал за язык?
- Но вы, наверное, не согласитесь вот так сразу. Устали после рейса?
Сильнейшая заинтересованность отразилась на ее лице, глаза блестели.
- Ничего подобного. Никогда не прощу себе, что упустила такую
возможность. Пикник на Луне! Фантастика. Вот что я скажу вам, Панчо:
Арунис не ошибся в вас.
Я что-то промямлил и поднялся с идиотской улыбкой на лице.
- Решено. Я сам займусь подготовкой. Встречаемся завтра в десять утра
у люка семь. Спросите, где это. Наденьте скафандр и зарядите запасной
комплект. Об остальном не беспокойтесь. Я пошел, мне надо готовить к
вылету свой грузовичок. До завтра.
Я отправился в грузовой ангар, а она с улыбкой смотрела мне вслед.
Мужская половина обитателей базы, пронаблюдавших нашу беседу, окидывала
нас завистливыми взглядами. Видели бы они, какая гримаса перекосила мое
лицо, едва я остался один. На этот раз я уж точно устроил себе веселую
жизнь своими собственными руками.
Справедливости ради надо сказать, что вся эта история с пикником не
то чтобы чистый треп. Конечно, гулять по Луне еще никто не отваживался, но
в кругах местной интеллектуальной элиты (которую представляли мы с
друзьями) вопрос этот обсуждался не единожды. Мы собирались воплотить эту
идею в жизнь из самых благородных побуждений, дабы тем самым внести свой
скромный вклад в великое дело освоения космоса. Были и другие, более
прозаические причины, подогревавшие наш исследовательский интерес, -
хотелось наконец побыть наедине со своими подругами. В то время базе Уэст
Лимб еще далеко было до того роскошного загородного комплекса, который
позднее вырос на ее месте, и сравнить ее можно было с огромной
раздевалкой, слепленной из множества тесных шкафчиков-закоулков,
разделенных коридорами. В этой перенаселенной раздевалке воняло грязными
носками и непросохшей краской. Ютились мы там, точно крысы в норе. Через
несколько месяцев вынужденной изоляции временные жильцы здесь буквально
дичали, а те, кто постоянно нес на базе свою вахту, уже видеть друг друга
не могли. Да уж, доставалось героям доброго старого фронтира!
К сожалению, до сих пор наши идеи насчет пикника пребывали в
зародышевой стадии. Один мой приятель, например, занимался проблемой
выбора подходящего места. Пользуясь неограниченным запасом краденного
машинного времени, он просчитал наиболее удобные участки лунной
поверхности в окрестностях Уэст Лимба. Удобные в том смысле, что там можно
без помех провести некоторое время с женщиной под защитой герметичного
тента. Главное при этом - создать определенный комфорт среды обитания,
чтобы человек в этих условиях мог обходиться, скажем, без галстука. Ну и
мало ли там без чего еще.
Вы, разумеется, видели их, эти защитные тенты. Атмосфера в них, как в
обычных аварийных камерах, которых полно тут на Луне. В транспортных
ракетах, да и в грузовых тоже, предусматривается по камере на каждого
пассажира. Загляните к себе под кровать в гостиничном номере - и увидите
такие же, только размером поменьше. Их берут с собой изыскатели-одиночки,
да и все, кто подолгу находится вне герметизированных укрытий. Нужно
только установить палатку и, войдя в нее, задраить наглухо входное
отверстие. Когда палатка наполнится воздухом из резервного баллона, на
крыше поднимется прозрачный пластиковый купол. Проделав все это, можно
снять скафандр и расслабиться. Правда, бывалые люди советуют все-таки
оставлять течь, чтобы потом было куда отливать лишнее. Шутка.
Главной проблемой в изысканиях моего друга был температурный режим.
Как спастись от палящего солнца? Хотел бы я посмотреть на того смельчака,
который рискнет подставить собственные ляжки под прямые солнечные лучи.
Отличное выйдет жаркое из мякоти. Дожидаться лунной ночи? Тоже не выход.
Кромешный мрак и холод, бр-р-р! Удовольствие ниже среднего. Мы-то
задумывали совсем другое - легкое, веселое приключение, экзотический
пейзаж, уютное местечко не слишком далеко от базы, но в то же время в
стороне от проторенных путей. Лучше всего было бы подыскать на склоне
холма отлогую, затененную площадку, выходящую на залитые солнцем валуны,
которые могут служить отражателями тепла.
После того как мой приятель долго (и напомню, преступным образом)
обхаживал компьютер, машина соизволила выдать набор карт, по одной на
каждый день лунного месяца. Бросил взгляд на такую карту - и сразу видно,
где сегодня искать лучшее место для любовного гнездышка. Вот это, я
понимаю, прикладная астрономия!
В тот день я перевозил на своей телеге ребят-инженеров, которые,
жестоко страдая с похмелья, возвращались после месячного загула в
Гримальди. Были еще и местные рейсы. Я передал управление своему
напарнику, а сам с головой ушел в изучение карт. Каждый раз, когда мы
снимались с посадочной площадки, я тщательно сопоставлял карту с
окружающей территорией (или лунаторией?). К концу рабочего дня я-таки
присмотрел недурное местечко, полускрытое скалами, к северу от нашей базы.
Меня привлекла его доступность и, судя по всему, безопасность.
Вечером я собирал дань со всех своих должников на базе. Взял
полагавшийся мне отгул, не преминул воспользоваться бесплатной заправкой
запасных баллонов. Позаимствовал я и два одноместных тента, раздобыл
герметично закрытую сумку для продуктов. Запас получился что надо: салат
картофельный, салат из капусты, холодный цыпленок, зелень, свежая
французская булка с настоящим маслом, лимонад и две бутылки легкого вина.
Может Уэст Лимб в те дни и походил на обшарпанную конюшню, но
обитатели этой конюшни ели и пили, я вам скажу, как следует.
Хозяин кафе, видно, пронюхал что-то. Он зазвал меня в кухню и,
оглядевшись вокруг, принялся пытать.
- Что ты там затеваешь, Суареш? Давай начистоту.
- Видишь ли, Поркнер, - промямлил я, - джентльмен, облеченный
доверием...
- Опять ты взялся за свои глупости! Я серьезно спрашиваю. Неужели
ты?..
- Ты совершенно прав. Небольшая техническая проверка, кое-что
новенькое.
Я нахально уставился на него.
Пока он ахал и охал, я, не теряя времени, улизнул. С хозяином кафе
портить отношения не станешь, но и выкладывать ему все я тоже не
собирался. Спать в тот вечер я лег рано. По счастью была моя очередь
принимать душ.
Стаен Крамблитт поджидала меня, когда в десять часов утра я подошел к
люку. Теперь вся эта возня вокруг нашей прогулки казалась мне убогим
фиглярством. Но стоило мне взглянуть на нее, такую спокойную, взирающую на
меня с любопытным ожиданием, - и на душе у меня полегчало. Между прочим,
летный костюмчик на ней был что надо, с розоватым отливом, и, похоже,
сшитый на заказ.
- Ну теперь все? - спросила она.
- Нет еще, - отозвался я, перетаскивая в тамбур всю свою поклажу:
тенты, одеяла и сумку с продуктами. В кои-то веки никто не околачивался
возле входа в тамбур. Я обнял ее и привлек к себе.
- Твоя рация переключается на мой личный канал, - сказал я.
Она не отрывала от меня глаз, пока я возился с кнопкой у нее на
груди. От нее исходил тончайший аромат духов.
- У тебя красивые глаза, - шепнула она. - О, да ты краснеть умеешь!
- Не болтай глупостей. Проходи вперед.
Мы вошли в тамбур и произвели все предусмотренные инструкцией
манипуляции, проверили герметичность скафандров. Я открыл наружный люк, и
мы шагнули вперед. На западе ярко сияло солнце. Попадавшиеся там и сям
конструкции отбрасывали чернильные тени на изъеденную бороздами и
рытвинами поверхность. Мы двинулись по маршруту. Шлем на Стаен подрагивал
при ходьбе. Она рассматривала неровный, вздыбившийся грунт, заваленный
металлическим мусором и блестящими осколками, покрытый неуклюжими
сплетениями антенн и тросов. Взгляд то и дело натыкался на уродливые,
горбатые строения.
- Пейзаж, конечно, оставляет желать лучшего, - бросил я.
- Человечество - куда бы оно ни устремлялось - повсюду тащит за собой
собственную грязь.
- Здесь все же почище, чем на Земле. Да и не везде тут такая свалка.
Это всего лишь неприятный прыщик на физиономии Вселенной. Вот пройдем чуть
дальше - и увидишь настоящий лунный ландшафт, где и в самом деле не
ступала нога человека. Сделаем попытку?
Я дотронулся до ее руки в перчатке.
- О чем речь.
Она подняла ко мне лицо. Из-под зеркального солнцезащитного козырька
глаз не было видно, зато я почувствовал, как она стиснула мне руку.
Мы должно быть представляли собой любопытнейшее зрелище: две одинокие
фигуры, углубляющиеся под сень лунного кряжа. Думаю, не ошибусь, если
скажу, что не одна сотня глаз, прильнувших к окнам, провожала нас в
путешествие. Я взвалил на себя обе свернутые палатки и сумку с провизией.
Стаен несла одеяла - одно в яркую клетку, другое белое с зелеными и
оранжевыми полосами и надписью Вооруженные Силы Мексики.
Спустя час мы уже пересекали обширные, усеянные каменными глыбами
склоны кратера Гевелия, справа открывался вид на плоскую поверхность
Океана. Хотя наши ноги были в тени, самые большие валуны в избытке
передавали лунному грунту солнечное тепло. Видимость была отменная, мы
хорошо различали дорогу впереди. Столбик термометра из светопоглощающего
вещества замер где-то на середине. Карта, составленная приятелем,
оказалась как нельзя кстати.
- Говорят, что лунный колорит - это сплошное черное и серое, - вслух
размышляла Стаен, - а я различаю здесь множество тончайших оттенков.
Видишь зеленоватую полоску вон там среди скал?
- Ну и зрение у тебя. Стаен. Обычно люди начинают что-то различать
здесь, проболтавшись на Луне не менее года. Впрочем, большинству это
просто не интересно. Здесь очень красиво, но эту красоту понимать надо.
Это тебе не Земля. Господь создавал эти места не для болванов. Чтобы
оценить подобные места, нужен особый талант и еще - верный глаз.
Тут я может малость и переигрывал, но не скажу, чтобы все это был
чистый треп.
Стаен ужасно веселилась, подпрыгивая рядом со мной, как мячик, и
поднимая густое облако пыли: все-таки сила притяжения здесь невелика.
- Видишь, как быстро улеглась пыль? Мне кажется, я слышу шорох, с
которым она падает на порогу. Знаешь, я ведь не первый год в космосе, но
вот так пройтись пешком по незнакомой планете мне еще не доводилось ни
разу. А ты уже привык к здешним чудесам?
- Привыкнуть к этому до конца невозможно. Всегда замечаешь что-нибудь
новенькое.
Я резко остановился и нагнулся, присматриваясь к почве. Слой пыли под
нашими ногами кое-где украшал круглый узор. Крошечная стеклянная бусинка
сверкала в центре окружности, а от нее расходились во все стороны линии -
волоски, такие тонкие, будто их выводили иголкой. Сферические полушария
дополняли рисунок, и весь он был размером не более десятицентовой монетки.
- Что это? - удивилась Стаен.
- Я их называю цветами из пыли. Только не прикасайся, иначе все
рассыплется. Мой друг считает, что это кратеры микрометеоритов. Видишь
стеклянное зернышко в центре? Сюда попал метеорит, а рисунок вокруг него
прочерчен ударной волной, от которой поднялась пыль. Мой друг даже книгу
об этом пишет. Интересно, что узоры появляются далеко не на всякой
поверхности, а лишь на тончайшем пылевом покрытии.
- А ты сам что о них думаешь?
- Я же сказал тебе, цветы из пыли. Их тут знаешь сколько, если
приглядеться?
- Давай искать вместе.
Мы двинулись дальше мимо неуклюже громоздившихся полуразрушенных
валунов, мимо небольших кратеров.
- Как странно, - продолжала Стаен, - что на этом отрезке пути так
много легкой пыли, а я всегда думала, что рельеф на Луне однообразный,
здесь ведь нет ни ветра, ни водных потоков, которые могли бы сместить
верхний слой почвы, отшлифовать ее мельчайшие частицы.
- Ты права, что-то тут не по правилам.
Мы молча пошли дальше. Я высматривал подходящую площадку, чтобы
расставить наши тенты. Вскоре мы со Стаен оставили позади, если можно так
выразиться, лес валунов и вышли на открытое место. Вид отсюда открывался
сногсшибательный, прямо-таки созданный самой природой Стоунхендж - терраса
на склоне холма, окруженная рядом грубых колонн. С восточной стороны
кольцо колоннады размыкалось и оттуда виднелась уходившая вдаль плоская
равнина. Почти полная Земля низко нависала над узенькой полоской
горизонта. Казалось, на этой подернутой рябью глади, похожей на океанскую
поверхность, вот-вот вынырнет парус, и прибой заплещется на песчаной
отмели.
Потрясенная Стаен остановилась, как вкопанная, и лишь повторяла:
- Какое чудо! Какое невероятное чудо!
Она обернулась ко мне.
- И ведь до нас здесь еще никто не был, правда?
- Ты же видишь, здесь нет следов. Я приберегал это местечко для
особого случая.
"Бог покарает меня в конце концов", - кольнула мысль.
- А теперь пора вылезать из скафандров, не мешало бы подкрепиться.
Умираю с голоду, - заявил я.
Я развязал сложенные тенты, поставил их рядышком вплотную, дверь к
двери. Впрочем, входное отверстие в таких палатках представляло собой
просто-напросто круглую дыру, окаймленную мягкой прокладкой-присоской, так
что можно было плотно закупорить ее изнутри дверной пластиной, а можно и
составить из двух палаток одну, попросторнее, плотно прижав друг к другу
их входные отверстия. Стоит наполнить палатки воздухом, дверные прокладки
так соединятся - не разомкнешь.
Я подержал "дверь", пока Стаен ползком забралась внутрь и втянула за
собой одеяла и сумку, а потом последовал за ней тем же манером. Согнувшись
в три погибели, я тщательнейшим образом соединил входами обе наши палатки.
- Кажется, все герметично. Сейчас проверим, что у нас получилось. Я
начну выпускать воздух из баллона. Если заметим, что он просачивается
наружу, придется отложить пикник до другого раза.
- Я этого не переживу, - шутливо ужаснулась Стаен и на всякий случай
поддала мне коленкой.
Я покрутил вентиль баллона. Куполообразные верхушки тентов
зашевелились, как живые, и начали надуваться.
- Как будто мы внутри резинового матраса, наполненного водой, -
высказалась Стаен.
Я дополнил:
- Напоминает поцелуй двух медуз.
Мы наблюдали за тем, как надувается соседняя палатка, сквозь
прозрачные пластиковые стенки нашей. Стаен принялась расстилать на полу
одеяла.
- Зачем нужно было тащить оба тента?
- Там у нас будет камера хранения. Увидишь, когда мы сбросим
скафандры, покажется, будто мы вчетвером теснимся в одной палатке.
- Хорошо, что всех четверых не надо кормить завтраком. Ты посмотри,
какие у нас одеяла.
Она взялась за одеяло, и в руке у нее остался оторванный лоскут.
- Похоже, здешняя атмосфера и солнечный свет не очень подходят для
шерсти.
- Они порядком износились и без того.
Она продолжала расспрашивать:
- Ну как, воздух не проходит?
- Пока все идет, как надо.
Палатки, накрепко соединенные присосками, держали жесткую форму.
Температура воздуха выровнялась на двадцати пяти градусах по Цельсию,
давление установилось порядка двухсот тринадцати миллибар.
- А теперь можно снять скафандр?
- Сначала я попробую.
Я осторожно раскрутил колечко застежки на вороте своего скафандра.
Ничего страшного не произошло. Снял шлем и сразу ощутил приятное тепло
воздуха, заполнившего палатку. Каменные глыбы как раз против нашего
временного пристанища излучали жар, от которого раскраснелись щеки.
- Потрясающе!
Я освободился от лямок рюкзака. Еще несколько мгновений - и мы оба
стащили с себя скафандры.
В тонких шерстяных рейтузах, надетых под скафандр. Стаен смотрелась
на все сто. Она сняла перчатки, носки и уселась, болтая ногами. А я собрал
наши скафандры, шлемы, обувь и перенес все это в соседнюю палатку. Теперь
у нас было просторно - из вещей оставался только мой рюкзак. Рюкзак Стаен
я отправил вслед за остальными пожитками.
- Вот и ладушки.
Я с наслаждением принялся распаковывать сумку с продуктами.
- Итак, мы имеем цыпленка, французские булочки, причем теплые, салат
из капусты, помидоры, красный перец. Позвольте предложить вам бокал этого
чудесного, легкого вина, капитан Крамблитт.
Я разлил вино в бокалы, затем положил в тарелки побольше всякой
всячины. Мы разлеглись на одеялах, подсунув под спины мой рюкзак.
- Как здесь чудесно, Панчо, - бормотала Стаен с набитым ртом.
- Ага, да здравствует повар, и хвала всевышнему, что он не обременяет
нас своим присутствием, - пошутил я.
Спустя два часа я откинулся назад с ощущением приятной тяжести в
желудке. Стаен наполняла наши бокалы из второй бутылки. Атмосфера в
палатке приближалась к тропической. Высоко в небе повисла Земля,
переливавшаяся сверкающим кобальтом, ослепительно-белым, и бирюзой. Мы
лежали, касаясь друг друга бедрами. Стаен склонилась ко мне на плечо.
Мне захотелось выпить за родную планету.
- Предлагаю тост за всех тех, чьи взоры устремлены на нас оттуда и за
то, что мы тоже смотрим на них.
Тост вышел несколько сумбурный, но все же неплохой.
- Они не могут увидеть нас, - прошептала Стаен, - делая глоток. - Мы
же находимся в фазе новолуния.
Я перевернулся на бок.
- Ну тогда за то, что я вижу тебя так близко.
Как было не поцеловать ее при этом? Она обняла меня за шею, отвечая
на мой поцелуй.
Сказать по правде, я не принадлежу к той породе мужчин, которые
готовы языками чесать, что у них там и как с девушкой, но тут не могу
умолчать: в неистовой спешке мы с ней сбросили то немногое, что еще
оставалось на нас из одежды. Пустая сумка и все наше белье были отправлены
в соседнюю палатку, где скопились остальные вещи. Скалы, окружавшие нашу
стоянку, посылали теплое инфракрасное излучение, озарявшее наши тела.
Груди Стаен отливали розовым перламутром, и если бы даже вокруг стояла
кромешная тьма, нам все равно было бы светло от их сияния. Она раскинулась
на одеялах и протянула ко мне руки.
Можете смеяться, но в самый неподходящий момент что-то словно
остановило меня. Я в космосе не первый день, и мне не давало покоя это
незаделанное отверстие, зиявшее позади. Явных причин для тревоги вроде бы
не было, но я себя уже знаю: не успокоюсь до тех пор, пока не задраю люк и
не закрою дверь за спиной. Здесь у многих такие странности.
- Подожди меня, - попросил я и, привстав на колени, дотянулся до
скатанного в трубку куска мягкого прозрачного пластика - это и была дверь
от нашей палатки. Я расправил ее и, надавив, что было силы, прижал к
присоске, охватывавшей дверное отверстие, полностью отделив одну палатку
от другой.
- А теперь я могу уделить тебе все внимание, которого ты
заслуживаешь, - сказал я, обнимая ее. Стаен свернулась калачиком в моих
объятиях и поцеловала меня. Счастье переполняло меня.
Стаен покусывала мочки моих ушей, и вот тут-то он и послышался, этот
странный звук. Как будто внезапно выпустили пар из котла. За день мы,
может быть, и не осознавая того, свыклись с полным безмолвием лунного
пейзажа, и леденящий душу звук заставил нас одновременно вздрогнуть. Еще
секунда судорожной возни - наши тела разъединились. Волосы на мне встали
дыбом, я напрягся, как загнанный бродячий кот в минуту опасности, и впился
взглядом в расстилавшуюся перед нами холмистую равнину. Ничего! Стаен не
отрывала глаз от двери.
- О, Господи! - простонал я.
Соседняя палатка, в которой были свалены вещи, отделилась от нашей.
Воздух из нее мгновенно вышел сквозь незаделанное отверстие, она съежилась
и погребла под собой скафандры, шлемы, обувь, белье, рюкзак Стаен и
грязную посуду с остатками еды.
Все перечисленное мною обреталось теперь в чистейшем безвоздушном
пространстве, вакууме, ибо что такое здешняя атмосфера, как не вакуум?
Остались мы в буквальном смысле в чем мать родила. Из одежды, если можно
так выразиться, мы располагали двумя одеялами, а наличные запасы
ограничивались содержимым моего рюкзака.
Стаен глотала воздух и не в состоянии вымолвить ни слова. Немного
совладав с собой, тихонько произнесла:
- Хорошо хоть посуду не мыть теперь.
Простая причина, по которой мы сразу же не погибли, учитывая резкий
спад давления, заключалась в том, что я все-таки закупорил вход в нашу
палатку. Наши скафандры были хорошо видны сквозь прозрачные пластиковые
стенки на расстоянии какого-нибудь метра от нас. Мое внимание привлек
рюкзак Стаен, валявшийся там же. Маленькая красная бирка высовывалась из
отделения регулировки воздуха. Значит, по какой-то причине баллон
взорвался, и закупоренный тент переполнился воздухом. Давление мгновенно
подскочило, потому и разошлись сцепленные дверные прокладки. Поскольку
входное отверстие второй палатки не было закупорено пластиной, воздух из
нее быстро вышел и давление упало до нуля. Если бы мы не загрузили палатку
своими вещами, она бы просто поднялась в небо, как шарик, выпущенный из
рук. Наша герметично закрытая палатка пока не выпускала воздух, но
пластиковая дверь угрожающе выпирала наружу.
Я подтянул рюкзак и проверил показания компьютера. Кислорода нам
оставалось максимум часа на четыре, резерва поглощения углекислого газа
тоже. Метр с небольшим, который отделял нас от радиостанций в соседней
палатке, равнялся миллионам километров. Мы оказались на приколе и в прямом
и в переносном смысле. Мысль эта, по-видимому, читалась на моем лице,
когда я взглянул на Стаен.
Стаен опустила руку мне на плечо. Кроткая, ангельски-прекрасная,
сказала только:
- Не трусь, Панчо.
Ужас в моей несчастной душе сменился чувством вины.
- Ну что ты. Стаен, мы же... мы пока еще живы.
Она твердо продолжала:
- Глупо рассчитывать на то, что нас случайно обнаружат здесь.
- Разумеется! И все из-за меня, недоумка.
- Да нет же, это я виновата во всем, я уговорила тебя пойти сюда.
- Не говори так. Стаен. Я всегда сам знаю, что делаю.
Можно подумать! Теперь она обнимала и нежно гладила меня. Ну и дела.
Я был морально раздавлен. В своих собственных глазах я упал ниже, чем если
бы свалился на дно кратера. И после всего этого она же еще успокаивала
меня.
Над нами чернело небо, и звезды с любопытством наблюдали, как я
выпутаюсь из этой заварушки. Надо что-то делать и делать быстро.
- Что ты предлагаешь?
Голос мой дрожал.
- У меня есть две идеи. Первая. Послать все к чертовой матери и
наслаждаться оставшимися нам часами в надежде, что кто-нибудь набредет на
нас.
- Нет, это не по мне.
- Тогда вторая Что если открыть наш вход и попытаться достать шлем?
Причем проделать все это надо за какую-нибудь долю секунды - больше нам не
выдержать в разреженном воздухе.
- Теперь я заявляю тебе со всей ответственностью, что такие фокусы уж
точно не по мне.
- А что такого? Быстро схватишь шлем и снова закупоришь дверь, а я
тем временем добавлю воздуха из твоего резервного баллона, чтобы
восстановить давление: утечка воздуха все-таки произойдет. Вот так, раз -
и готово. Зато сможем по радио запросить помощь.
- Я не смогу потом быстро закупорить вход.
- На эти несколько секунд нужно плотно-плотно затянуться в лоскутья
одеял, как пеленают мумии. Тогда, возможно, не произойдет мгновенная
закупорка сосудов.
- Дорогая, такой способ самоубийства достоин всяческого уважения, но
не придумать ли нам что-нибудь другое? А это прибережем на крайний случай.
Договорились?
Она кивнула с подавленным видом.
- К тому же ты сама говорила, что от одеял уже ничего не осталось.
Я приподнял одеяло, оно было слежавшееся и тонкое, словно папиросная
бумага, и рвалось, казалось, просто от того, что мы ерзали по нему.
Мы молча сидели, обнявшись и прильнув друг к другу. Так, наверно,
сбиваются в кучу обезьянки, напуганные грозой. Стаен сделала все, что
могла, чтобы подбодрить меня. Предложение раскупорить на несколько секунд
нашу палатку было довольно рискованным - мог выйти весь воздух, - но, надо
признать, в основе своей здравым. Игра стоила свеч. И все же у меня не
хватало духу решиться вот так сразу. Из нас двоих, что там говорить,
мужчиной стоило родиться ей.
Стаен немного сникла. Я обнял ее покрепче, но она вырвалась. Черт
возьми! Мысленно я так и видел перед собой всю эту проклятую дорогу,
которой мы прошли от Уэст Лимба. Ходу всего ничего, если не
останавливаться, чтобы поглазеть вокруг, и не валять дурака. Участки
поверхности, зажатые скалами, как эта тропа, здесь намного ровнее, чем
остальной рельеф, и даже напоминают гладкий пляж, покрытый вместо песка
тончайшим слоем пыли. Такой путь и пешком пройти можно. Я медленно
соображал...
- Стаен, - позвал я.
Она засопела в ответ.
- Прости меня. Раньше я думала, что храбрости мне не занимать, но у
меня тоже есть нервы.
- Это меня пристрелить мало за то, что я притащил тебя сюда. Когда мы
возвратимся на базу, у тебя будут все основания привлечь меня к
дисциплинарной ответственности.
- Так я и поступлю. За моральное разложение.
Признаюсь, тут и у меня потекли слезы.
- Послушай, Стаен, есть еще один вариант. А что если нам самим
попробовать добраться до базы? Перевернем тент на ребро и, переступая, вот
так, покатим его. Вещи придется оросить здесь. Моего запаса воздуха на
обратный путь хватит, если не тянуть время.
Подумав минутку, она согласилась.
- Годится. Даже если палатка не выдержит, все равно хуже, чем сейчас,
не будет.
- Это уж точно.
- Ну давай.
Она вскочила на ноги, потянув меня за собой. Я поднял рюкзак и
взвалил его на спину, заправив торчавшие наружу шланги для подачи воздуха
и смазочно-охлаждающей смеси под лямки рюкзака. Стаен помогала мне
расположить весь этот груз на моем обнаженном торсе.
Сгибаясь под тяжестью, мы одновременно сделали несколько шагов по
направлению к стенке, пытаясь перевернуть палатку набок. Пластмасса на
ощупь казалась просто ледяной.
- Подойди к самому краю пола, вплотную к стене, - командовал я.
Тент медленно переворачивался, пол полез наверх, лоскутки одеяла
полетели нам на голову. Тент ребром лег на лунную поверхность. Нечто
подобное, по-видимому, могло произойти, окажись мы внутри внезапно
спущенной гигантской автомобильной камеры. Пол нашей палатки теперь стал
ее правой стеной, и, поскольку ничто больше не давило на него, он выпирал
наружу почти так же, как и куполообразная верхушка палатки слева от меня.
Пол был сделан из такого же прозрачного пластика, что и крыша. Я постучал
по нему, чтобы стряхнуть приставшую снаружи пыль. Не могу сказать, чтобы
это сильно помогло, но, по крайней мере, что-то можно было разглядеть
впереди.
- Хоть в чем-то повезло. Дорога, по которой нам нужно идти, прямо
перед нами. Стаен, встань за моей спиной. Поближе. Теперь сделай шаг
вперед. Так. Мы с тобой будем переступать по ребру тента и покатим его
вперед.
- Хорошо бы поворачивать не пришлось.
Мы сделали пробное движение. Я надавил всем своим весом на
пластиковую стенку, выгибавшуюся передо мной, она растянулась, и моя нога
ступила на твердую почву. От растяжения на полу и крыше тента появились
угрожающие морщинки. Внезапно наше сооружение резко накренилось вперед, и
Стаен, не удержавшись на ногах, упала мне на спину. Мы пошатнулись, но
сумели сохранить равновесие.
- Что там у тебя стряслось? - бросил я через плечо.
- Тент рвануло, как только я сделала шаг. Знаешь, чтобы так не
дергало, нужно идти синхронно, след в след. Я поднимаю ногу, а ты
одновременно опускаешь. Я буду держаться за твой рюкзак.
- Ох ты. Господи! Ладно, пошли. Левой, правой, левой, правой, левой,
правой...
И мы зашагали. Тент покатился вперед наподобие огромного колеса,
кренясь то в одну, то в другую сторону, и лишь чудом не падая. Если на
пути у нас торчал валун, мы изо всех сил наваливались на боковое ребро
палатки, заставляя ее тем самым чуть отклониться в нужном направлении. Но
иногда приходилось останавливаться и двигаться назад. Сначала ориентиром
мне служили наши собственные следы, оставленные утром, но когда мы вышли
на открытое пространство, пришлось избирать кратчайший путь. Теперь я
старался держаться подальше от кратеров диаметром более метра: у меня
почему-то не было в этот момент желания экспериментальным путем выяснять,
можно ли оттуда вытянуть палатку наверх.
Дела у нас вообще-то пошли лучше, чем я предполагал. Мы по прямой
спустились со склона, при этом я непрерывно отсчитывал в такт шагам:
левой, правой, левой, правой! А Стаен орала, чтобы я заткнулся.
Так мы и катили вперед нашу палатку. Острые обломки камней впивались
мне в подошвы ног. Когда покрытая пылью равнина осталась позади, а впереди
показался каменистый отрезок пути, я всерьез забеспокоился, что мы
все-таки порвем тент. И тогда, хоть расстарайся, ничего не придумаешь.
Конец! Стаен, задыхаясь, тащилась сзади и чертыхалась, наступая на острые
камни.
От наших одеял к этому времени остались одни клочья, и когда тент
переворачивался в очередной раз, они снова сбивались вниз. Я попробовал
наступать хотя бы на эти мягкие волокнистые обрывки, но в результате мы
сбились с шага.
- Одно утешает: даже если бы у нас была обувь, все равно пришлось бы
идти босиком - подошвы быстрее порвут палатку, чем эта поверхность.
- Ага, - со вздохом подтвердила Стаен, - пошли дальше. Не будем
останавливаться.
Часов у меня не было, но полагаю, мы прошагали так не менее трех
часов. Теперь, когда раскаленные валуны остались позади, в палатке стало
прохладнее. Думаю, если бы почва не была прогретой, мы могли бы отморозить
ноги. Вокруг расстилалась изъеденная рытвинами равнина, а нам казалось, мы
все еще бредем по нескончаемому склону холма, припорошенного пеплом. От
яркого света звезд мурашки пробирали.
- Хоть денек выдался тихий, облачный, - заметила Стаен.
- Что-о?
- Ну на Земле. Да и нам здесь видно, куда идем.
- А-а-а.
Я размышлял, сможем ли мы форсировать преграду, если таковая
возникнет на нашем пути. Я рискнул и сошел с проторенной нами дорожки,
надеясь сократить расстояние, но зато теперь мы оказались в совершенно
незнакомых местах.
Чем ближе мы подходили к базе, тем сильнее отклонялся к западу склон
Гевелия. Справа между волнообразными холмами выглянуло солнце. Мы подошли
к первой разогретой солнечными лучами прогалине и обожглись, будто ступили
на раскаленную сковородку.
- Быстро назад!
- Обжег ногу?
- Еще нет, слава Богу.
- Как же пластик выдержит такой жар?
- Ничего с ним не случится. Этот материал любую температуру выдержит,
а вот нашим ногам туго придется.
Мы присели передохнуть, тент снова перевернулся.
- Сколько нам еще идти? - спросила Стаен, пока мы пытались
перебинтовать разбитые в кровь, покрывшиеся волдырями ноги обрывками
одеяла.
- Меньше километра. Вот обогнем этот кряж, - а там до базы рукой
подать.
Воспользовавшись остановкой, я обследовал состояние нашего тента.
Было очевидно, что промерзший, исцарапанный пластик не протянет долго.
Кое-как перевязав ноги, мы снова подняли тент и покатили его вперед.
Оставшаяся часть пути заняла у нас много времени. Приходилось перебегать
от одной затененной площадки к другой, а затем отдыхать. Но самое страшное
это, конечно, залитая солнцем открытая поверхность. Вот где тебя
поджаривает, точно грешника на костре. И на каждой остановке, в тени, я
обдумывал, как быстрее и с меньшими потерями преодолеть очередное пекло,
да при этом не напороться на торчащие повсюду валуны. При каждом нашем
шаге пластиковые стены палатки издавали негромкий, пугающий треск. Боль
пульсировала в разбитых йогах, но я из последних сил плелся вперед. Если я
с трудом стоял на ногах, то каково же приходилось Стаен!
Наконец показались очертания базы Уэст Лимб. Сроду не подумал бы, что
зрелище этой грязной помойки способно привести меня в такой экстаз.
- Стаен! - завопил я. - Ты видишь? Мы уже почти у цели.
Лица ее мне не было видно, я только почувствовал, как она судорожно
вцепилась в мой рюкзак.
- Прибавим ходу, милая. Мы дошли, - сказал я, не сбавляя темпа.
Солнце нам больше не угрожало: незащищенные тенью участки остались
позади, но возникла другая проблема. Как нам попасть внутрь здания? Самое
лучшее - подобраться поближе к грузовому люку, просторный тамбур которого
позволит вкатить туда палатку, не повредив ее. Пока мы приближались к
базе, я изложил Стаен свои соображения на этот счет:
- Нам придется попросить кого-нибудь раскупорить тамбур. Мы будем
проходить прямо под витринами бара, а предчувствие подсказывает мне, что
дело идет к концу смены и народу в баре полно: скоро спиртное начнут
продавать со скидкой. Нас не могут не заметить.
Стаен внезапно остановилась и дернула за лямки рюкзака так, что я
едва устоял на ногах.
- Что ты сказал? - хрипло спросила она.
Я все не мог взять в толк, что ей не нравится.
- Ты предлагаешь мне пройтись совершенно голой перед окнами бара в
час пик?
Обернувшись к ней, я попытался было урезонить Стаен:
- Пойми, нам повезло, что мы вообще остались живы. О чем ты говоришь?
И тут она разрыдалась:
- Делай со мной, что хочешь, я не пойду туда.
А ведь никто иной, как она, помогла мне выстоять в этой передряге. До
сих пор мороз по коже идет, когда вспоминаю наш переход. Изжарились мы
лучше, чем осетрина на вертеле, на ногах живого места не осталось. Даже
если бы и не проделали этот путь, а просто находились в палатке, мы играли
со смертью. И всякий раз, когда приходилось совсем туго, это она вселяла в
меня надежду, не позволяла впасть в отчаяние. Только теперь, впервые,
выдержка и чувство юмора, которые я мог оценить, как никто другой,
изменили ей. Какой-нибудь подонок на моем месте наверняка сорвался бы,
наорал на нее. Но только не я.
Я обнял ее, окинул взглядом ее фигуру, провел руками по спине, по
волосам, гладил ее грудь, нежный живот. Я сам уже не соображал, что делаю.
- Стаен, Стаен, дорогая, - задохнулся я, - такой красавицы, как ты,
этим придуркам за всю свою жизнь видеть не доводилось. Ты сама это знаешь.
В эту минуту в левом ухе у меня щелкнуло, а левое ухо, надо сказать,
у меня вместо барометра. Давление воздуха в тенте начало падать. Значит,
как мы его ни берегли, где-то появилась прореха.
Стаен тоже почувствовала неладное. Она снова вцепилась в мою упряжь и
подтолкнула меня вперед. Моим единственным желанием было броситься наутек.
- Удвоить темп! - рявкнул я. - Левой, правой!
И снова нам повезло. Сквозь туман, уже скапливавшийся в палатке, я
разглядел, что люк открыт. Это походило на грубейшее нарушение техники
безопасности, но я до конца дней благодарен тому неизвестному нарушителю.
Сам я вышагивал первым. Стаен пряталась у меня за спиной, таким манером мы
продефилировали перед окнами бара.
Я помню округлившиеся глаза, открытые от изумления рты и застывшие
руки с бокалами. В тот вечер за стойкой стоял сам Йоркнер. Он потом
рассказывал мне, что такой гробовой тишины, которая воцарилась при нашем
появлении, он не помнит за долгие годы работы в баре.
Мы со Стаен влетели в тамбур с такой скоростью, что я заработал
синяк, с разбегу ударившись лицом о внутреннюю дверь. В ушах у меня
покалывало, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Только теперь я понял,
что налетел на пульт управления входом и проехался по рубильнику
аварийного блокирования. Дверь люка с металлическим лязгом захлопнулась.
Тент сразу опал, опутав нас, а в тамбуре гудел, наполняя его, потрясающий
свежий воздух.
Выпутываясь из тента, я стукнулся о стену. Стаен просто плюхнулась на
пол. Мы оба, задыхаясь, глотали воздух. Только я собирался ляпнуть
что-нибудь вроде "слава Богу, дошли", как за внутренней дверью послышался
топот и возбужденные голоса. Публика, поджидавшая вожделенного часа, когда
после рабочего дня спиртным в баре начинали торговать со скидкой, почтила
нас своим вниманием.
Стаен рванула на себя дверь палатки, выбралась наружу и процедила
сквозь сжатые зубы:
- Убью первого же ублюдка, который сунется сюда.
- Эй, Суареш! Ты в порядке? - раздался в динамике знакомый голос
Поркнера.
Он, по всей видимости, первым пришел в марафоне от стойки бара до
грузового отсека. Я отшвырнул тент и ладонями закрыл объектив телекамеры,
обозревавшей внутренность тамбура.
- Мы в полном порядке, - сказал я в переговорное устройство, - но
хорошо бы что-нибудь накинуть.
- Об этом уже позаботились, - ответил Поркнер, - но у нас тут зажегся
аварийный сигнал, придется открывать люк вручную. Отойдите в сторону.
Мы со Стаен прижались к стене. После переговоров, которые, казалось,
длились целую вечность, послышались металлический лязг и клацанье. Затем
дверь подалась вперед, и образовалась щель, в которую просунулась рука
Поркнера. В руке были две белоснежные скатерти. Да будет благословенно имя
этого благородного человека, и чтоб мне пусто было, если я еще раз позволю
себе охаять его спагетти!
Под рукоплескания зрителей мы со Стаен, скромно задрапировавшись в
тоги, шагнули в пропыленный коридор. Даму, естественно, проводили в ее
покои, а мне пришлось ответить на множество вопросов. Не обошлось без
непристойных замечаний относительно моего, скажем так, физического
состояния, которое не осталось не замеченным любопытствующими, пока мы
неслись под окнами бара. В общем, как я всегда говорю, нам,
первопроходцам, выпала честь брать самое трудное на свои плечи.
Если вас интересует, как сложились в дальнейшем мои взаимоотношения с
капитаном Крамблитт, замечу лишь, что ее прощальный поцелуй обещал многое.
Когда мы повстречались с ней в следующий раз, она спросила, нет ли у меня
желания покататься на лыжах. Дело было на северных ледниках Марса, но это
уже совсем другая история.
Том ГОДВИН
НЕОБХОДИМОСТЬ - МАТЬ ИЗОБРЕТЕНИЯ
Человек умеет приспосабливаться - он способен
признать неизбежность фактов, даже таких
неприятных, как смерть.
Человек упрям - даже признав неизбежность
неприятных фактов, он отказывается согласиться с
тем, что их нельзя изменить.
Человек может проявить необыкновенную
изобретательность, чтобы изменить нежелательные
факты.
"Разновидности галактических культур"
антареанского философа Б.Рал Гетана
Когда "Стар Скаут" вышел из гиперпространства на окраине скопления
Тысячи Солнц, его скорость была много меньше световой. Впереди, чуть ниже,
виднелась последняя звезда скопления - двойная система, состоявшая из
желтого карлика и бело-голубого гиганта. Приборы нащупали сверкающую точку
- в четырехстах миллионах миль от бело-голубого солнца, - определили новое
направление, и "Стар Скаут" опять исчез в гиперпространстве.
Но вот он снова вышел в обычный космос, и точка превратилась в
планету, которая сверкала вдали, как огромный драгоценный камень на темной
вуали. Проходили часы, и планета увеличивалась, заполняя весь экран.
Сквозь опаловую дымку уже можно было с трудом различить массивы суши и
небольшие моря.
Блейк начал торможение. За его спиной четверо мужчин напряженно
вглядывались в экран. Медленно поползли стрелки - это анализатор зачерпнул
первые пробы разреженного воздуха. Несколько минут спустя стрелки опять
вернулись на место.
- Пригоден для дыхания, - с трудом выговорил седовласый Тейлор.
- Углекислого газа меньше, чем на Земле, - заметил Уилфред. Молодой,
невысокий, широкоплечий, он переносил торможение легче, чем его бывший
декан. - Не понимаю, почему спектроскоп показывал такую неимоверную
концентрацию углерода?
- По-видимому, углерод содержится в коре планеты, а не только в ее
атмосфере, - сказал Тейлор.
- Держитесь, - прервал его Блейк, не отрывая глаз от приборов. - Я
еще раз буду тормозить.
Их вдавило глубже в кресла, и все молча смотрели, как на экране
вырастал континент, изрезанный неясными складками. Потом эти складки
превратились в цепи гор. Блейк всмотрелся в полупрозрачный белый кружок в
центре экрана, указывавший точку приземления, и понял, что посадка
произойдет на западном склоне горного хребта. Он решил не менять курса -
все в этом мире было одинаково неизвестно.
На экране появилась зеленая лента реки, окаймленной деревьями. Место,
накрытое полупрозрачным кружком, превратилось в небольшую заболоченную
дельту. Дельта надвигалась на них все медленней, медленней, и вот белый
кружок накрыл свободную от деревьев площадку, словно бы усеянную чем-то
вроде блестящего песка.
"Стар Скаут" повис метрах в трех над землей, от ударов дюз вихрем
взметнулись тяжелые тучи блестящего песка. Потом корабль пошел вниз,
поддерживаемый тягой, и, чуть накренившись, коснулся поверхности. Широкий
хвостовой стабилизатор уперся в песок, и Блейк выключил двигатели.
- Приехали, - коротко сказал он.
Остальные уже нетерпеливо всматривались в показания приборов. Блейк с
интересом наблюдал за своими спутниками. Ни один из них прежде не покидал
Земли, и теперь они были возбуждены, как дети, получившие новую игрушку.
Самым пылким энтузиастом оказался Тейлор, который всю жизнь провел в
стенах института. Когда-то он признался Блейку: "При всем моем уважении к
этим каменным стенам, увитым плющом, должен сказать, что и они могут стать
тюрьмой. Прежде чем я состарюсь, пне хотелось бы увидеть немногое: космос,
далекие звезды и необычные миры". Ближе всех к Блейку стоял Ленсон -
худощавый, высокий, на голову выше юного розовощекого Уилфреда. Это был
приятный человек со спокойной улыбкой, который терпеливо, с пониманием
относился к чужим слабостям.
Лица всех троих были отмечены печатью интеллекта; Кук среди них
выделялся, как черная овца среди белых. Блейк знал, что Кук не менее
интеллектуален, чем любой из них; подобно всем остальным, он был выбран
именно потому, что его знания и способности были гораздо выше средних. Но
внешность у него была далеко не интеллектуальная: смуглое, с тяжелой
челюстью лицо, перебитый нос, горящие черные глаза. Глядя на него, Блейк
часто думал: он не похож на них, ему бы жить на Земле лет триста назад да
стоять на борту пиратского корабля с саблей в руках.
Внешне Кук казался человеком решительным и даже жестоким. На деле же
он ограничивался тем, что добродушно посмеивался над окружающим, да и
вообще над жизнью.
- Судя по всем важнейшим параметрам, эта планета - земного типа, -
заметил Тейлор. - Притяжение, температура, состав воздуха... Никаких
вредных бактерий - нам удивительно повезло!
- Шанс найти такую планету у нас был один на несколько тысяч, не
правда ли, Рэд? - спросил Ленсон, поворачиваясь к Блейку.
Блейк кивнул.
- Прямо скажем, на много тысяч! Ведь эта звезда не принадлежит к
классу G. Тейлор прав, нам здорово повезло: мы с первого раза вытянули
счастливый билет.
- Так давайте выйдем и рассмотрим нашу находку поближе, - нетерпеливо
сказал Кук. - Воздухом подышим, пробежимся по песочку - в кои-то веки.
По долголетней привычке Блейк взглянул на показания приборов.
Температура в двигательном отсеке подошла к красной черте. Она быстро
повышалась, и Блейк повернул рукоятку с надписью "НАРУЖНАЯ ВЕНТИЛЯЦИЯ".
Этим поворотом он открывал иллюминаторы в двигательном отсеке и включал
вентилятор, чтобы гнать мощные струи прохладного воздуха в нагревшееся
сверх меры помещение.
- Двигательный отсек здорово нагрелся во время торможения, - пояснил
он, направляясь вслед за остальными к лифту.
Они заглянули в кабины только для того, чтобы захватить оружие.
- Никогда не угадаешь, с чем можешь встретиться на незнакомой
планете, - пояснил Блейк, входя в лифт. - Признаков разумной жизни тут
вроде бы нет, но могут быть животные. Эти твари порой не желают ждать,
пока вы за ними погонитесь, а, набравшись духу, сами начинают гнаться за
вами.
Они вышли через нижний шлюз и спустились по кормовому трапу вниз.
Облако пыли все еще окутывало корабль.
- Вентилятор гонит внутрь всю эту пылищу, - заметил Блейк, чихая. - Я
и не думал, что она такая густая. Хорошо хоть двигательный отсек заперт и
пыль не набьется в другие помещения.
Они отошли от корабля. Впереди виднелся вход в ущелье, а вершины скал
тонули в радужной дымке. Песок и скалы, редкие деревья и колючий кустарник
- все это напоминало земные полупустыни. Некоторые кусты были покрыты
удивительно красивыми цветами, от нежно-розовых до ярко-пунцовых.
- Надо бы дать ему имя... этому миру, - сказал Тейлор. - Как мы его
назовем?
- Аврора, - тотчас ответил Ленсон.
- Хорошее название, - согласился Тейлор. Он посмотрел в сторону
ручья, который протекал в десятках метров и почти скрывался под густо
разросшимися на берегах деревьями. - Давайте возьмем пробу воды на анализ.
Они двинулись в сторону реки, то и дело оглядываясь на возвышавшийся
корпус корабля. "Люди всегда так поступают, когда высаживаются на
незнакомой планете, - подумал Блейк. - Они выходят из шлюза, настороженно
высматривая возможную опасность, и никогда не забывают оглянуться, словно
желая проверить, не исчезла ли громоздкая махина их корабля. И это
совершенно естественно: когда человек вступает в незнакомый мир, он
остается один, и единственная его связь с другими людьми и мирами - это
корабль. Без корабля люди во враждебном незнакомом мире были бы почти
беспомощны; с кораблем они становятся непобедимыми".
- Даже цветы, - воскликнул Кук, когда они приблизились к деревьям на
берегу ручья. - Красные, желтые, пунцовые цветы, зеленые деревья и хороший
воздух - что еще нужно колонистам?
Блейк со все возрастающим любопытством рассматривал сверкающий песок
и гальку. Отдельные камни были величиной с яйцо. Они совсем не походили на
кварц. Блейк поцарапал один такой камень кончиком ножа: отметины не
осталось. Камень светился изнутри, словно живой, а его строение, насколько
можно было судить по закругленным, неровным краям, ничуть не напоминало
строение кварца. Немного дальше Блейку попался другой кристалл, рдевший
густым рубиновым цветом. Он задержался, чтобы поднять его, и в это время
услышал возбужденный крик Ленсона, который вместе с остальными уже дошел
до берега ручья: "Посмотрите, что это!"
"Это" был кристалл густого рубинового цвета диаметром не меньше фута.
Он лежал на самом берегу мутного опалового потока. Берег был усеян
кристаллами поменьше - желто-голубыми, желтыми, красными, голубыми,
зелеными. Преобладали светло-голубые. Песок и галька в устье ручья,
казалось, состояли сплошь из этих сверкающих минералов.
- Вам когда-нибудь доводилось встречать такие залежи кристаллов? -
спросил Ленсон. - И таких разных по цвету? Вы только взгляните на этот -
прямо настоящий рубин!
Блейк не расслышал ответа. Мысль, возникшая еще раньше - когда он
рассматривал поднятый камень, - неожиданно перестала казаться
фантастичной. Все сходилось: отсутствие других минералов, "ошибочный"
спектральный анализ, который показал, что планета содержит невероятно
высокий процент углерода, большой показатель преломления этих кристаллов.
Это можно было проверить очень быстро.
- Дай-ка мне твое кольцо, - обратился он к Уилфреду.
Уилфред снял кольцо с крохотным бриллиантом и протянул Блейку,
недоуменно глядя на него. Блейк провел бриллиантом по камню, лежавшему у
него на ладони. На камне не осталось никакого следа. Он взял другие камни,
еще и еще. Но, как бы сильно он ни давил, ни на одном из камней ему не
удалось сделать хотя бы малейшей царапины.
- Спектроскоп не ошибся, - сказал он. - Я не понимаю, как это может
быть, но это факт.
- Что именно? - спросил Уилфред.
- Это углерод, а все эти кристаллы - алмазы!
Они недоверчиво уставились на него.
- Невозможно, - запротестовал Уилфред.
- С чего это ты взял? - спросил Ленсон. - Ты совершенно уверен?
- Бриллиант не оставляет на них царапин, - сказал Блейк. -
Единственный минерал, на котором алмаз не оставляет царапин, - это алмаз.
- Настоящие алмазы? - Тейлор поднял ярко-голубой кристалл. - Но они
же разного цвета! Неужели все эти камни - алмазы?
- Все, независимо от размера, - объяснил Блейк. - Кремнезем мягче и
быстро измельчается в песок. Все, что не истирается, что сохраняет
кристаллическую форму, - это наверняка алмазы.
- Ну и ну! - буркнул Кук и покачал головой. - Приятно услышать, но
все-таки трудно поверить. Такое везение просто невероятно.
- Действительно невероятно, - согласился Блейк. - Такое случается...
Его голос потонул в громовом реве. Блейк вместе с остальными круто
повернулся к кораблю; на лицах всех отразилось явное замешательство. Одна
и та же мысль одновременно мелькнула у каждого: все пятеро здесь - никто
не остался в корабле!
Вдруг над вершинами окружающих деревьев показался корабль.
Желто-синий язык пламени хлестал через дыру, образовавшуюся в корме,
потом пламя исчезло, и на мгновений корабль замер; огромное металлическое
чудовище повисло без движения, словно воткнувшись в туманное небо.
В следующее мгновение его нос опустился, хвост задрался кверху и он
рухнул вниз.
Он падал в горизонтальном положении, за деревьями не видно было, как
он упал, но слышен был оглушительный и жуткий звук падения: скрежет
раздираемого металла и тяжелый, потрясший почву удар.
Блейк бросился вслед за остальными к кораблю. Он смутно слышал, как
кто-то крикнул: "Что это?", потом пробился через скрывавшие корабль кусты
и деревья и замер как вкопанный, до глубины души потрясенный
необыкновенным зрелищем, которое предстало перед его глазами.
"Стар Скаут" переломился пополам.
Тейлор, бледный, ошеломленный, остановился рядом с Блейком.
- Что... что это? - пробормотал кто-то. - Что случилось... как это
только могло случиться? Совершенно ничего не понимаю.
- Взорвался конвертер, - сказал Блейк, чувствуя, что губы у него
одеревенели. - Это моя ошибка... Я должен был сообразить...
- Что ты имеешь в виду? - спросил Кук.
- Я оставил вентилятор включенным. В воздухе было полным-полно пыли,
которую мы подняли во время посадки, и Это была алмазная пыль!
- Ох, - Кук уставился на Блейка. - Так вот в чем дело! И как это я
сразу не сообразил! Алмазная пыль... углерод... катализатор!
- Но почему? - спросил Тейлор. - Каким образом алмазная пыль попала в
конвертер?
- Не знаю. - Блейк пожал плечами. - Может, механики, проверявшие
корабль, забыли затянуть болты на крышке? Может, болты сдали в полете. Так
или иначе, а это случилось: в отверстие набилось столько пыли, что был
превзойден критический уровень - и конвертер взорвался. Прежде чем
включать вентилятор, мне следовало проверить...
Они пошли вдоль корабля.
- Ситуация выглядит безнадежной, - заметил Кук. - Наш корабль
напоминает мне переспелый арбуз, который неудачно уронили. Мало того, что
он разломился на две части, вдобавок ко всему прочему он как будто
расплющился.
Они миновали корму, где по обводу рваной дыры все еще багровел
расплавленный металл, и Блейк двинулся к глубокой воронке - к тому месту,
где прежде стоял корабль.
- Взрыв был направленным, - сказал он. - Иначе бы разворотило всю
корму.
- Не такая уж большая дыра, - заметил Кук, к которому вернулся его
обычный оптимизм. - Мы вполне могли бы ее залатать. Хотя тогда у нас была
бы только половина корабля, и вдобавок без конвертера... - мрачно добавил
он.
Они проникли внутрь, продираясь через покореженную сталь. В шахту
лифта, превратившуюся теперь в горизонтальный коридор, приходилось
пробираться сквозь разорванный, погнутый металл. Остановившись у шахты,
Блейк сказал Тейлору:
- Я хотел бы заглянуть в машинное отделение и ремонтную мастерскую.
Что если мы с Куком проберемся туда, а ты с остальными тем временем
обследуешь, каковы повреждения на носу?
- Как скажешь, Рэд, - согласился Тейлор. - По-моему, мы все равно не
найдем ничего, кроме обломков...
- Сейчас я раздобуду вам фонари, - сказал Блейк.
Он пробрался вдоль шахты лифта к складу. Дверь в отсек открылась с
большим трудом, внутри царил полнейший разгром и хаос. Под массой самых
разнообразных припасов, инструментов и разбитых контейнеров он отыскал
ящик, в котором хранились запасные принадлежности, и взял оттуда пять
фонарей. Потом Блейк вернулся к разлому и отдал три фонаря группе Тейлора.
Тейлор повел своих людей в переднюю часть корабля, а Кук пошел туда, где
стоял Блейк.
- Как оно выглядит, место, где ты был? - спросил Кук.
- Я бы не сказал, что там идеальный порядок, - ответил Блейк,
направляясь в сторону машинного отделения.
Он поочередно освещал фонариком темные углы помещения, пока не нашел,
наконец, того, что искал.
- Видишь ту квадратную железную штуковину? - спросил он. - Это и есть
крышка. Должно быть, они забыли закрепить болты.
Блейк медленно водил лучом по двигателю.
- Ну, что там? - спросил Кук.
- Взрывная волна прошла стороной, простой удар такой махине нипочем.
Это лучше, чем можно было ожидать; теперь нам достаточно восстановить
камеры сгорания, и у нас снова будет тяга... Если, конечно, удастся найти
уран, - добавил Блейк.
- А что тогда? Не слишком ли мы состаримся к тому времени, когда
доберемся домов? Тридцать тысяч лет полета в обычном космосе...
- Я не знаю ни одного аванпоста цивилизации, до которого можно
добраться быстрее чем за двести лет, - ответил Блейк, - а это, пожалуй,
слишком далеко. Но чтобы добраться куда-нибудь в гиперпространстве,
обязательно нужна тяга.
- Пусть мы даже починим двигатель и поднимемся, но как мы войдем в
гиперпространство, не имея конвертера? - спросил Кук.
- В этом-то весь вопрос, и я пока не знаю ответа. Просто я начал с
самого начала. Если мы найдем уран - а мы наверняка его найдем, - то,
вероятно, разрешим все проблемы...
Он снова осветил фонариком генератор, который снабжал корабль
электроэнергией. Пол стал теперь вертикальным, и генератор висел всего на
двух крепежных болтах, но казался неповрежденным.
- Вот наша энергия - нужно только придумать, как ее накапливать, -
сказал Блейк. - Если бы изобрести что-то вроде идеального конденсатора с
громадной емкостью... Тогда можно было бы накопить достаточно энергии,
чтобы дать на блоки переключения такой разряд, который перебросил бы нас в
гиперпространство. Так или иначе, что бы мы ни решили, нам понадобится
этот генератор. Нам будет нужна электроэнергия для токарного станка - если
только он не разбит вдребезги - и для сварки, и, может быть, даже для
выплавки металла в какой-нибудь электроплавильной печи...
- А как же мы запустим генератор? - спросил Кук.
- Это можно сделать, - ответил Блейк. - Был бы только токарный
станок, чтобы выточить необходимые детали...
Он вышел из машинного отделения, и Кук последовал за ним в
мастерскую. Как и во всех других отсеках, дверь здесь находилась теперь в
горизонтальном положении, но мастерская была меньше машинного отделения, и
прыгать пришлось всего лишь с шестифутовой высоты. Блейк испытал громадное
облегчение, обнаружив, что токарный станок по-прежнему накрепко привинчен
к вставшему вертикально полу. Остальное оборудование громоздилось
беспорядочной грудой на горизонтальной Стене, и некоторое время Блейк и
Кук с любопытством рассматривали его.
- Кстати, здесь не так уж много сломанного, - сказал Кук. - Стальные
инструменты, видимо, неплохо переносят такое сальто-мортале. Если бы
передатчик был такой же прочный...
- Надо взглянуть на вездеход, - предложил Блейк. - Если передатчик
нельзя будет починить, нам волей-неволей придется искать уран, а такие
огромные пространства невозможно исследовать пешком.
И снова им повезло. Маленький вездеход был цел и невредим, если не
считать помятого крыла.
- На этом кончаются важные открытия в нашей части корабля, - сказал
Блейк. - Пошли посмотрим, насколько повезло остальным.
По сломанной шахте лифта как раз спускался Уилфред, нагрузившись
продуктами и кухонной утварью.
- Похоже, что придется на некоторое время разбить лагерь снаружи, -
пояснил он. - Жить в корабле, когда на полу по колено обломков, а из
дверей нужно прыгать вниз на два-три метра, - это, пожалуй, немного
неудобно.
- Придется пробить коридор вдоль днища, - сказал Блейк. - Перекладины
можно не трогать, достаточно пробить прежнее покрытие.
- Как там дела? - спросил Кук. - Что с передатчиком?
- Послать SOS невозможно, - решительно ответил Уилфред. - Передатчик
разбит вдребезги.
- Этого я и боялся, - сказал Блейк. - Не надо ли помочь остальным
тащить груз?
- Они наверняка не откажутся от помощи, - ответил Уилфред, спускаясь
со своей ношей.
Они перебрались через разлом и встретили Тейлора и Ленсона, которые
тащили спальные мешки и прочие вещи. Вчетвером они вынесли груз на чистое
песчаное место недалеко от большого дерева, под которым Уилфред устроил
"кухню".
Блейк бросил свою ношу вниз и повернулся к Тейлору.
- Итак, передатчик разбит?
- Да, конечный каскад уничтожен, - ответил Тейлор. - Задающий каскад
в общем уцелел, и его можно было бы восстановить, да только...
- Что только?
- В обычном пространстве он имеет радиус действия около миллиарда
миль - примерно половина расстояния до желтого спутника здешнего Солнца.
Это ничего не дает... Что у вас?
- Блоки переключения, кажется, не повреждены. Не так уж трудно
переделать камеры сгорания, чтобы поднять корабль на урановом топливе, -
ответил Блейк. - Нам во что бы то ни стало нужно поднять корабль, если мы
хотим прыгнуть в гиперпространство. Если мы найдем уран, останется решить
только одну серьезную проблему - иона действительно серьезная: как
накопить достаточно энергии, чтобы активизировать блоки переключения. Я
вполне допускаю, что придется, быть может, даже построить новый конвертер.
Я не гарантирую, что мы добьемся успеха, потребуются годы работы и просто
везение, но это все-таки лучше, чем ничего. По крайней мере мы будем
пытаться.
Он оглянулся в сторону ближайшего каньону.
- В общем нам необходим уран независимо от того, что мы предпримем.
Я, пожалуй, немного пройдусь, пока тут Уилфред сообразит насчет еды. Хочу
посмотреть, как выглядят здешние формации, насколько они обнадеживают.
- А после еды обсудим наши планы, - сказал Тейлор.
Блейк выбрался на берег реки, покрытый камнями и гравием, и начал
осматриваться, то и дело ворча под нос. Каменные осыпи, вынесенные
течением из каньона, были похожи на земные, но с одной существенной
разницей: все породы здесь, будь то похожие на граниты, риолиты или
андезиты, с большим содержанием кремнезема или с малым, содержали
одинаково большой процент алмазнокристаллических включений. В
крупнозернистых породах, напоминающих граниты, кристаллы алмаза были
величиной с кончик мизинца, в мелкозернистых же породах алмазы
присутствовали в виде крошечных вкраплений.
После еды люди выскребли тарелки, употребив на это большое количество
песка и гораздо меньшее количество воды, и Тейлор объявил дискуссию
открытой.
- Мне кажется, - сказал Блейк, - у нас есть только два пути: послать
в гиперпространство либо сам корабль, либо сигнал бедствия. Для отправки
сигнала есть энергия, но нет гиперпространственного преобразователя, он
поврежден. Блоки переброски корабля в гиперпространство уцелели, зато нет
энергии, которая им необходима. Что будем делать: попытаемся соорудить
ядерный конвертер и возвратиться на корабль или попробуем сделать
преобразователь и послать SOS?
- Нужен не только преобразователь сигнала, - возразил Тейлор. -
Необходимо сменить поврежденный каскад передатчика. Один лишь задающий
каскад даже в гиперпространстве будет иметь такой ограниченный радиус
действия, что сигнал не достигнет и ближайшего аванпоста. Наши сигналы
никогда не услышат, разве что какой-нибудь корабль случайно окажется в
пределах этого ограниченного радиуса. А это может не произойти в течение
всей нашей жизни.
- Ты думаешь, бесполезно пытаться сделать новый передатчик? - спросил
Уилфред.
- Я уверен, что это выше наших возможностей, - ответил Тейлор.
- Средства для того, чтобы послать корабль в гиперпространство, у нас
есть, - сказал Блейк. - Единственное, в чем мы нуждаемся, - это энергия.
Мне кажется, метод накопления энергии придумать легче, чем создать точное
электронное оборудование. В конце концов все, что нам нужно, - это
огромная энергия на очень короткий период. Для обратного перехода в
обычное пространство требуется лишь ничтожная часть этой энергии.
- Но если нет никакой надежды послать сигнал бедствия, то у нас нет и
выбора, не так ли? - спросил Уилфред.
- Я думаю, можно с полной уверенностью сказать, что наши возможности
послать сигнал бедствия равны пулю, - сказал Тейлор.
Никто не высказался против, поэтому Блейк продолжал:
- Если мы найдем уран, то перестроить камеры сгорания под новое
топливо будет не так уж трудно. Больше всего времени уйдет, по-видимому,
на то, чтобы сделать корабль или хотя бы кормовые отсеки герметичными. В
любом случае вся эта затея безнадежна, пока мы но построим ядерный
двигатель. Чтобы проскользнуть в гиперпространство, нужно прежде всего
поднять корабль в космос, и нечего гадать, как мы сделаем второй шаг, до
тех пор пока не знаем, как сделать первый.
Некоторое время все молчали, потом заговорил Тейлор:
- Итак, я считаю, мы пришли к соглашению по этому вопросу. Теперь
важно другое - можем ли мы найти уран? - Он посмотрел на Блейка. - Как ты
думаешь, есть такая возможность?
- Ничего не могу сказать, - ответил Блейк, - я пока еще слишком мало
видел. В камнях, вынесенных ручьем из каньона, никаких признаков
металлических руд я не заметил.
- Что же ты там нашел? - спросил Кук.
- Эти скальные формации похожи на земные, если не принимать в расчет
наличия алмазов; содержание кремнезема почти нормальное. В таких формациях
иногда находят урановую руду. Так что, вполне возможно, урановая руда,
если мы ее вообще найдем, окажется по соседству с алмазами.
- Кроме того, - задумчиво сказал Тейлор, - нам понадобится кадмий.
- Сколько времени уйдет на это, как ты полагаешь? - спросил Ленсон.
Тейлор улыбнулся.
- В качестве оптимистического предположения я бы сказал: от одного до
двух лет.
Уилфред кивнул в знак согласия.
- Я думаю, это срок почти точный - не меньше одного и не больше двух
лет. Нам повезло, что у нас есть токарный станок и другие инструменты,
вездеход для разведки местности, все горное оборудование, необходимое для
добычи руды, если мы ее найдем.
- Прежде всего нужно устроиться с жильем, - сказал Тейлор, задирая
брючину, чтобы потереть ушибленное и ободранное колено. - Карабкаться туда
и обратно из этих отсеков, как мы карабкались сегодня, - занятие не из
приятных.
- Рэд предложил пробить коридор вдоль днища, - сказал Уилфред. - Это
не займет много времени. Мы можем все перестроить. Да еще придется снять
токарный станок со стены.
Через несколько минут первый солнечный закат на Авроре прервал их
разговоры о предстоящих делах. За отдаленным хребтом не было видно солнца,
но его последние лучи, словно рубиновые, изумрудные и золотистые копья,
пересекали мерцающее радужное небо. Лучи блестели, дрожали, переливались
бесконечно менявшимися цветами, пока не заструились через все небо, словно
стяги какого-то волшебного небесного царства.
Когда краски стали блекнуть, Ленсон заговорил первым.
- Никогда в жизни не видел ничего подобного, - оказал он. В голосе
его слышался почти благоговейный трепет.
- Я тоже, - откликнулся Кук, приваливаясь спиной к спальному мешку. -
Совсем как рай, который описывала мне мать, пока не решила, что я все
равно в него никогда не попаду.
- Все дело, видимо, в том, что несколько слоев воздушных течений
перемещаются с различной скоростью и несут неодинаковое количество пыли и
водяных паров, - предположил Уилфред.
- Г-м, - буркнул Кук. - Ты всегда такой рассудительный и практичный?
- Согласен, зрелище было внушительное, но ведь на самом деле вся эта
красота объясняется вполне тривиально - именно так, как я сказал... Все
эти изумительные заказы на планетах земного типа возникают благодаря
водяным парам и загрязненности атмосферы.
- В таком случае, раз уж мы здесь застряли, будем благодарны за то,
что здешняя атмосфера загрязнена: именно поэтому закаты здесь так
великолепны, - сказал Ленсон.
Вечерняя заря постепенно угасала, и показалось созвездие Тысячи
Солнц: скопление сверкающих точек, которое даже сквозь вуаль сияло так
ярко, что по песку протянулись слабые тени.
- Надо будет вести наблюдения, - заметил Тейлор. - Я буду ежедневно
наблюдать за солнцем и его спутником. Продолжительность дня здесь около
двадцати четырех часов, но неизвестно, весна сейчас или лето. А может
быть, у этой планеты ось не наклонена и нет смены времен года...
- Я думаю, сейчас весна, - сказал Блейк. - Вершины гор, те, что видны
сквозь вуаль, покрыты снегом. Конечно, это не очень-то убедительное
доказательство.
- Будем надеяться, что это весна, - сказал Тейлор. - Здешний год
равен приблизительно шести земным, поэтому, если повезет, мы сможем
выбраться отсюда до наступления зимы.
У них ушло пятнадцать дней на то, чтобы хоть немного приспособить
корабль для жизни. Надо было прорубить коридор, приладить двери так, чтобы
они не пропускали мелкую пыль, которую ветер поднимал по вечерам,
оборудовать отстойными фильтрами резервуар для воды, отвинтить столы и
стулья, которые нелепо торчали на стенах, спустить с корабля вездеход -
всех дел и не перечислить.
На шестнадцатый день утром Блейк и Кук отправились в путь,
предоставив остальным продолжать работу внутри корабля. Оставшиеся
тоскливо смотрели им вслед.
- Каждый из них, наверное, предпочел бы пойти с нами, - сказал Кук,
шагая по песчаной равнине. - Мы оставили им всю тяжелую работу, а сами
наслаждаемся свежим воздухом и новыми ландшафтами.
- Ты еще увидишь, какое это "наслаждение", - сказал Блейк. - Ходьба
тоже может стать тяжкой работой, если ею занимаешься целый день.
- А для чего у вас вездеход? - поинтересовался Куц.
- Чтобы перевозить наше хозяйство. Вездеходом мы будем пользоваться
только в крайних случаях. Ботинки можно заменить, а вездеход нет. Алмазная
пыль буквально съест все подшипники и трущиеся части.
Они спустились в узкое и глубокое ущелье и вышли на равнину. Утренний
воздух был недвижим, и поднятая ими пыль висела вокруг густым, тускло
переливающимся облаком, покрывала одежду и лица и неприятно поскрипывала.
Много дней они пробирались на восток, в сторону высокого плато.
Оставляя вездеход на равнине, они спускались в ущелья, исследуя их одно за
другим. В поисках урана они использовали переносные счетчики Гейгера, а
образцы породы приносили к вездеходу, чтобы промыть песок в поисках частиц
руды. Кирки и лопаты тупились удивительно быстро, даже на мягком грунте, а
они так ничего и не находили.
Они добрались до восточного края хребта. На высоком открытом плато,
откуда начиналась река, ночи были прохладными из-за ветров, которые дули с
горных вершин. Здесь не было ничего, кроме голых гладких скал и неизменных
алмазов, так что они повернули и направились обратно к северной части
хребта.
Дважды они находили жилы железных руд и один раз напали на узкий
пласт низкопробной медной руды, но, казалось, горы были начисто лишены
урана или свинцово-цинковой руды, которая могла бы содержать кадмий, так
необходимый им.
Тейлор и Ленсон ждали их возле корабля. Ленсон смотрел с ожиданием и
надеждой, а Тейлор - с каким-то тайным беспокойством.
- Ничего, - сказал Блейк. - Никаких признаков урана.
На лице Ленсона отразилось явное разочарование, но Тейлор, казалось,
думал о чем-то другом.
- Где Уилфред? - спросил Блейк.
- Ушел рано утром на разведку. Ну, а как насчет других минералов?
Нашли хоть что-нибудь?
- Узкий пласт свинцово-цинковой руды с ничтожным содержанием кадмия.
Но я не думаю, что алмазная дрель возьмет эту породу.
- Вы тут успели сделать что-то еще? - спросил Блейк.
- Водяной насос, - ответил Ленсон. - Это же дурацкая трата времени и
сил - таскать воду в ведрах. Мы взяли маленький насос, приспособили к нему
мотор от буровой установки, сняли из системы воздушной циркуляции трубы,
чтобы дотянуть до ручья, и запустили все это хозяйство. Наполнили всего
один бак - потом полетели подшипники. Мы их заменили, а неделю спустя
подшипники полетели снова. В последний раз мы уже работали со сточенным
наполовину ротором, да и трансмиссия тоже была при последнем издыхании.
- А мотор?
- Там, где мы поставили насос, берег сухой, песчаный, и ветер все
время поднимает облака пыли. Мотор совсем вышел из строя - ведь пыль-то
алмазная!
- В общем, теперь опять таскаете воду в ведрах? - спросил Кук. - А мы
с Рэдом собираемся ходить пешком. Несладко здесь тем, кто привык
полагаться на технику.
- Но как же все-таки насчет урана... - заговорил Тейлор с прежним
беспокойством. - Что вы теперь предложите?
- Мы можем пройти пешком через пустыню к ближайшему горному кряжу и
посмотреть, что там есть, - сказал Блейк. - Конечно, такое путешествие
отнимет уйму времени, но ведь здесь у нас неистощимые запасы и времени и
алмазов.
- Нет, - покачал головой Тейлор. - Как раз времени-то у нас и нет. Я
до сих пор не говорил Ленсону и Уилфреду - решил дождаться, когда мы
соберемся впятером и обсудим, что нам...
- Привет! - к ним быстрым шагом шел Уилфред. - Ну как, повезло вам?
- Ничуть, - ответил Блейк. - Ничего там не было.
- А что ты начал говорить о недостатке времени? - Ленсон пристально
посмотрел на Тейлора.
- Я вел ежедневные наблюдения, - сказал Тейлор, - и рассчитал
движение нашего солнца, его желтого спутника и скопления Тысячи Солнц.
Сначала я думал, что желтый спутник движется вокруг нашего бело-голубого
солнца. Потом у меня возникли подозрения, и я провел дополнительные
наблюдения. Я обнаружил, что мы приближаемся к скоплению Тысячи Солнц со
скоростью сто миль в секунду.
- Это ты и хотел нам сказать? - спросил Ленсон. - Ну и что? Ведь к
тому времени, как наша блуждающая парочка достигнет скопления Тысячи
Солнц, мы уже давным-давно покинем эту планету или сметаемся с ее пылью.
- Видимое перемещение желтой звезды полностью объясняется собственным
движением нашей планеты, - сказал Тейлор. - Значит, на самом деле желтая
звезда не движется. Значит, это не двойная звезда, а желтый спутник входит
в скопление Тысячи Солнц...
- Ты хочешь сказать... - начал Блейк.
- Приблизительно через семь с половиной месяцев бело-голубое солнце
столкнется с желтой звездой!
- А где же в этот момент будет находиться наша планета?
- Мы будем на четыреста миллионов миль впереди звезды - это радиус
нашей орбиты - и врежемся в желтую звезду первыми...
Долговязый Ленсон и глазом не моргнул, а на лице Уилфреда появилось
упрямое выражение, словно он сразу решил, что не согласен примириться с
такой судьбой. Кук прислонился к вездеходу, его черные глаза ощупывали
всех одного за другим.
- К тому времени мы должны быть уже в космосе, - сказал Тейлор. - Это
наш единственный шанс на спасение.
- Согласен, - поддержал его Блейк. - Если мы найдем достаточно
богатую руду, может, нам и удастся выбраться отсюда за шесть месяцев...
Только руда должна быть очень богатой. Невероятно, чтобы мы нашли такую
руду... и все-таки это не исключено. Первым делом нам нужно обследовать
горы, и как можно быстрее.
- Ты говоришь "невероятно", но в то же время "не исключено", - сказал
Тейлор. - Насколько же это невероятно?
- Если все остальные хребты похожи на этот, тогда наши шансы
ничтожны. По-моему, нам нужно разделиться на две партии, чтобы сэкономить
время. У Кука теперь есть опыт разведки, и он может пойти с кем-нибудь к
северному хребту, а я отправлюсь к южному. Если поблизости ничего нет, то
вдали, я считаю, искать бесполезно.
- Почему? - спросил Ленсон.
- Время. Время и расстояние. Какую бы руду мы ни нашли, нам придется
перетаскивать ее к кораблю на себе - вездеход вышел из строя.
- В таком случае отправимся сегодня же, - предложил Кук. - Нельзя
терять ни минуты. Раз уж у нас так мало времени, давайте двинемся
немедленно.
Блейк взглянул на раннее утреннее солнце.
- Неплохая мысль. Нам в самом деле нельзя терять ни одного дня.
Возьмем с собой концентрированных пищевых таблеток на шестьдесят дней плюс
пару лишних подметок и, конечно, прежде всего - фляги с водой.
- Два месяца на одних таблетках... - с сомнением начал Уилфред, но
Блейк перебил его.
- Ты можешь повести Уилфреда напрямик к северному хребту. Это
поближе, чем южный, а Ленсон больше подходит для путешествия через пустыню
на юг. Придется дня три продержаться на воде из фляг, пока не доберемся до
южного хребта.
- А если там, на юге, нет родников или ручьев, как вы вернетесь через
пустыню? - спросил Тейлор.
- Тогда мы не вернемся, - просто ответил Блейк.
Кук отодвинулся от крыла и, покачав головой, посмотрел на вездеход.
- Это для нас единственный выход.
После трехдневного мучительного перехода через сверкающую пустыню
Блейк и Ленсон вышли к южному хребту. Во рту у них пересохло, в горле
жгло, фляги были пусты. Они нашли воду: это была щелочная вода, от которой
тошнило, но все же вода. На следующий день, отправившись по северному
склону, они наткнулись на ручей с пресной водой, сбегавший с вершин и
исчезавший в песке у подножия. Хребет был высокий, изрезанный ущельями, и,
пересекая его, они то и дело встречали ручьи и источники. На тринадцатый
день они достигли восточного края хребта и повернули обратно по южному
склону. На пятидесятый день вышли к последнему ущелью, уже понимая, что их
постигла неудача. Время от времени им попадались прожилки окиси железа и
однажды встретилась довольно мягкая жила медной руды, но нигде не было ни
малейших признаков урана.
На пятьдесят пятый день, изможденные и оборванные, они добрели до
корабля. Рыжие бакенбарды Блейка буйно пламенели, а каштановая борода
Ленсона делала его похожим на странствующего монаха.
Будто сговорившись, в тот же день вернулись Уилфред и Кук. Некогда
розовое лицо Уилфреда обгорело на солнце, его светлые бакенбарды
свалялись, а Кук со своей пышной черной бородой и сверкающими черными
глазами еще больше походил на свирепого пирата.
Тейлор нес к кораблю ведра с водой, когда появились все четверо.
Поставив ведра на землю, он ждал.
- Не повезло, - сказал Блейк, когда они доплелись до него.
- Нам тоже, - откликнулся Кук.
- Я продолжал наблюдения, - сказал Тейлор. - Все подтверждает мои
первоначальные выводы. Мы теперь на шестьдесят дней ближе к концу. Нужно
как можно быстрее что-то предпринять.
- Этой так понятно, - сказал Кук, почесывая черную бороду; оторванный
рукав его рубахи развевался на ветру. - Но прежде чем мы начнем долго и
нудно обсуждать, что делать дальше, давайте поедим чего-нибудь, кроме
пилюль. И вымоемся - я так покрыт алмазной пылью, что сверкаю, будто
драгоценный камень.
Тейлор поднял ведра с водой.
- Тут хватит помыться всем, если не будете зря тратить воду, - сказал
он. - Я был занят другими делами, а то бы принес побольше.
- Нам нужен насос, - сказал Блейк, забирая у Тейлора одно из ведер. -
Нелепо тратить время на таскание воды.
Ленсон пристально взглянул на Блейка: не шутит ли он.
- Ты видел, во что превратился насос? - спросил он. - А ведь он был
из самой прочной стали!
- Мы не будем пытаться победить алмазы с помощью стали, - сказал
Блейк. - Мы попросту решим проблему трения, сделав насос без движущихся
частей.
- Что? - Кук уставился на него. - Блестящая идея. Одно непонятно -
как мы станем поднимать воду без двигателя?
- Заставим воду использовать собственную скорость и создадим
гидравлический напор...
- Хм, - буркнул Тейлор, негодуя на самого себя. - Мне это и в голову
не пришло.
Душ и сытный обед заметно улучшили настроение путников, а бритва
совсем преобразила их. И тогда Тейлор предложил обсудить, как же им теперь
действовать дальше.
- Надо отдохнуть недельку, - сказал Блейк, - хотя сроки поджимают.
Тем временем я предлагаю подумать, чем заменить атомный двигатель. Я не
буду возражать, если вы решите продолжать поиски урана, но боюсь, что это
безнадежно. Без вездехода руда нас не выручит. Нам попросту не хватит
времени, чтобы перетащить ее на себе через пустыни и горы. Поэтому пусть
лучше каждый попытается за эти дни придумать какую-нибудь замену атомному
двигателю.
- Чем больше предложений, тем лучше, - заметил Тейлор. - Если у нас
будет большой выбор, мы сможем остановиться на самом надежном. Правда,
лично я пока не представляю, что может быть проще и лучше, чем атомный
двигатель.
Все остальные разделяли его чувство: они готовы были приветствовать
любую новую идею, но не имели ни малейшего представления, как на нее
набрести. Блейк ни словом не обмолвился о той идее, что зародилась у него
самого. Он был уверен, что в ней - их единственная надежда на спасение, но
понимал, что тут нужен радикальный отход от привычного образа мышления, и
боялся, что остальные на это не решатся.
На следующий день они смастерили насос, протянув трубы вверх по
течению шумной реки, чтобы создать необходимое давление. Незадолго до
захода солнца они соединили последние отрезки шланга, а затем вернулись к
кораблю и стали ждать, когда в баке появятся первые капли воды. Прошло
какое-то время, шланги, соединявшие ручей с кораблем, наполнились, и вот
она показалась: непрерывная тоненькая струйка воды.
- А знаете, - заметил Кук, наблюдая за струйкой, - древние были не
так уж глупы.
- Наконец-то мы выиграли хоть один раунд в битве с алмазной пылью, -
добавил Ленсон.
- Мне хотелось бы, чтобы вы все запомнили, как мы этого добились, -
сказал Блейк. - Мы использовали природные ресурсы. Помните об этом, когда
будете искать новые идеи.
В следующие дни никто и словом не обмолвился о главном, и Блейк
надеялся, что это молчание - свидетельство серьезных размышлений, а не
примирения с существующим положением.
На шестой день все собрались в центральной рубке, чтобы каждый
изложил свой план. Блейк принес с собой несколько предметов из мастерской.
- У нас есть только три возможности, - сказал Тейлор. - Вернее всего
было бы послать сообщение на Землю, но это невозможно. Мы не можем
починить или заменить ни разбитые электронные лампы, ни преобразователь.
Второй путь, самый легкий, но самый неприемлемый - это просто ждать и
надеяться на то, что какой-нибудь корабль прилетит как раз вовремя и
спасет нас. Я понимаю, что этот путь мы все отвергнем. Таким образом,
остается только одна возможность покинуть эту планету, прежде чем она
сгорит: сделать новый двигатель. И вот мы опять возвращаемся к исходному
вопросу: будем мы продолжать поиски урана и кадмия или начнем искать
другой способ поднять корабль?
- Все эти шесть дней я старался что-нибудь придумать, но голова
совершенно пуста, - начал Ленсон. - Не представляю, какой может быть
другой способ, кроме ядерного двигателя.
- Прежде чем говорить об этом, - предложил Уилфред, - пусть Блейк
выскажет свою точку зрения. Можно ли найти уран в такие сроки, чтобы
успеть запустить двигатель?
- Я лично против дальнейших поисков, - сказал Блейк. - У нас нет
времени. С моей точки зрения, дальнейшие поиски - пустая трата времени.
- Кажется, с этим все согласны, - сказал Тейлор. Остальные
промолчали. - Картина мрачная, но спорить бесполезно: так оно и есть.
- Что ты об этом думаешь? - спросил Уилфред.
- Все вы шли традиционными путями, не так ли?
- Да, но именно так был создан наш корабль.
- Верно, однако, мысля традиционно, мы никогда не поднимем его в
космос. - Блейк вытащил из кармана короткий стальной брусок, квадратный
кусок алюминия, кусок тонкого стекла и штопальную иглу с длинной ниткой,
разложил их на столе перед собой и продолжил: - Боюсь, что стандартные
методы совершенно непригодны на этой нестандартной планете. Все мы
подходили к решению проблемы, как если бы потерпели крушение на планете, в
точности повторяющей Землю, с таким же воздухом и такими же огромными
запасами минералов. На Земле мы бы воспользовались машинами - всеми
достижениями технического прогресса, начиная с колеса. Без колеса не было
бы машин, без машин никогда не было бы ядерного двигателя. Вы все
убедились, что на этой планете не может быть колес. Мы не можем
пользоваться колесами, в мире алмазной пыли и речи быть не может о
механизмах с движущимися частями. Наша собственная техника основана на
колесе, и если мы не изобретем ему замену, то через семь или восемь
месяцев от нас останется только дым.
Блейк взял стальной брусок.
- Никто из вас не упомянул о силе, которой не страшна вся алмазная
пыль этой планеты, вместе взятая, ибо сила эта не связана с движущимися
частями. Я имею в виду действие силового поля.
Он поднял иголку и, поднеся снизу магнит, дал ей возможность
откачнуться на нитке.
- Если представить себе, что магнит - наша планета, магнетизм - сила
тяжести, то игла - это наш корабль, оборудованный каким-то
приспособлением, которое сделает его антигравитационным.
Он снова дал иголке качнуться прочь от магнита.
- Невидимый барьер, - задумчиво сказал он. - Что это такое? Мы
называем его силой, но как может нечто невещественное - не стекло, не
металл - стать барьером?
- Это загадка, - сказал Тейлор. - И ее будет трудно разгадать.
- Трудно, - сказал Кук, - но мы знаем, что ответ есть и его можно
найти. Сила, которая нам нужна, чтобы поднять корабль, - вокруг нас. Мы
будем искать секрет силы, которая, мы это твердо знаем, существует.
- А продолжая охотиться за ураном, мы будем искать то, чего, судя по
всему, не существует, - закончил Блейк.
Ленсон встал, отодвинув стул.
- Ну, что ж, раз мы знаем, чего хотим, за работу.
- Нам нужна будет электроэнергия, - сказал Тейлор. - Самое обычное,
допотопное электричество.
- С этим мы справимся, - ответил Блейк. - Генератор корабля не
поврежден, поэтому мы построим тот единственный в мире двигатель, которому
не нужны ни уголь, ни нефть, ни радиоактивные руды - паровой двигатель. У
нас есть вода, есть сколько угодно деревьев для топлива и вдобавок еще
токарный станок. Есть и запасная труба, из которой можно сделать
превосходный цилиндр.
- А как насчет алмазной пыли в воде? - спросил Тейлор.
- Будем подавать в цилиндр только очищенный пар, тогда алмазная пыль
причинит не больше вреда, чем обычная известь. И, кроме того, у нас же
есть фильтры в цистернах.
- Правильно, - согласился Кук. - Тем более что мы со скоростью сто
миль в секунду приближаемся к не очень-то приятному концу.
Генератор сняли со стены и закрепили на новом стальном настиле. Из
зубчатой передачи корабельного лифта соорудили коробку скоростей. В
отверстиях двигательного отсека сделали окна из глассита. Конечно, после
первой же песчаной бури они стали полупрозрачными, но все-таки света для
работы хватало. Строительство паровой машины продвигалось медленно:
токарный станок был невелик, да и материалов недостаточно, но люди
работали упорно, а желтая звезда продвигалась все дальше и дальше,
опережая их собственное солнце. Когда они приступили к сборке, она уже
сверкала на темном небе за целый час до восхода солнца. В день окончания
работы звезда уже два часа рассеивала темноту на востоке к тому времени,
как начали появляться радужные краски приближающегося утра, и почти три
часа прошло, прежде чем появилось само солнце.
- Теперь у нас всегда будет необходимая энергия, - сказал Блейк. -
Как только оборудуем лабораторию, займемся проверкой нашей идеи на
прочность.
- Говорят, испытывая новое на прочность, всегда рискуешь, - заметил
Кук. - Придется нам доказать, что бывают исключения из правил. А вы
обратили внимание на большую желтую звезду? Сейчас она на сорок градусов
впереди нашего солнца - создается впечатление, что она удаляется от него,
только вот становится все ярче.
- Мы прошли уже пятую часть пути к пей, - сказал Блейк.
- Когда Аврора врежется в желтое солнце, получится потрясающая Новая,
- сказал Кук. - А что будет потом, когда наше большое бело-голубое солнце
столкнется с этой Новой? Сверхновая? Ведь никто еще не видел ничего
подобного.
- Мы тоже не увидим, если не займемся делом, - сказал Ленсон. - Время
бежит, из-за нас Аврора не отсрочит свое рандеву.
Центральное помещение корабля было переоборудовано в лабораторию,
вернее в ее подобие, насколько это позволяли их ограниченные возможности.
В последующие дни выдвигались различные идеи: одни были просто
повторением уже известных, другие явно противоречили общепринятым
принципам магнетизма и гравитации. Радикальные идеи высказывались вначале
весьма робко, но постепенно страх перед необычными теориями ослабел, и
вскоре все пятеро стали следовать словам Кука: "Любую теорию, даже самую
фантастичную, нельзя подозревать в ошибочности, пока эта ошибочность не
доказана".
Каждому эксперименту присваивался порядковый номер с индексом "X" -
вместо слова "экспериментальный". Сведения, полученные в результате
каждого опыта, тщательно фиксировались.
Прошло тридцать дней и еще тридцать, желтая звезда становилась все
ярче, видимое расстояние между ней и их собственным солнцем становилось
все больше. Первоначальный энтузиазм Кука, Ленсона и Уилфреда сменился
спокойной сосредоточенностью. Они все дольше засиживались за работой.
Тейлор не выражал особых эмоций, но вставал все раньше, а ложился все
позже.
Наступило летнее солнцестояние, солнце больше на двигалось к северу,
а стало перемещаться на юг, сначала почти незаметно. После солнцестояния
ветры из пустыни стали дуть чаще; горячие, иссушающие, они всегда несли с
собой песок и пыль.
Прошло уже четыре месяца их пребывания на Авроре, когда Кук с мрачным
юмором начертил мелом на стене лаборатории огромный календарь: тридцать
дней в ширину, пять рядов в длину. Каждый прошедший день он вычеркивал
красным мелом, напоминая товарищам о том, что время уходит.
Уже два ряда по тридцать дней каждый были зачеркнуты жирной красной
чертой, когда они наконец подобрали первый ключ к секрету, означавшему для
них жизнь.
Х-117 был установлен на лабораторном столе: сложное сооружение из
катушек и электронных деталей, где в самим центре индуктора висел
маленький голубовато-белый алмаз в крошечной коробке. Алмаз висел на
длинной нитке, присоединенной к гравиметру с большим циферблатом.
Кук оглядел сооружение со всех сторон, потом откинул со лба пышные
волосы и ухмыльнулся остальным.
- Это должно быть тем самым, что мы ищем, - сказал он.
- Ты каждый раз это повторяешь, - напомнил Уилфред.
- Давайте проверим, - нетерпеливо предложил Блейк. - Давление пара на
максимуме.
- Ну правильно, давайте покончим с неизвестностью, - сказал Ленсон.
Он замкнул рубильник. Стрелка на измерителе мощности генератора
начала медленно подниматься, и все уставились на циферблат гравиметра.
- Двадцать секунд, - Кук переводил взгляд с циферблата на алмаз. -
Уже должен быть какой-то результат. Похоже, нас снова постигла неудача.
Все молчали, наблюдая за алмазом, раскачивающимся на длинной нитке.
Он был совсем маленький, весом не больше десяти гран. Такая маленькая и
ничтожная масса, но, несмотря на все их попытки, ее невозможно было
сдвинуть с места.
- Десять секунд, - отсчитывал Кук, - восемь... постучите по деревяшке
и помолитесь быстренько!.. три, две - ну!
Алмаз продолжал качаться в крошечном ящике, а стрелка весов
оставалась неподвижной. Никто не двинулся, не оторвал глаз от алмаза, даже
когда заметно запахло тлеющей изоляцией.
- Он сейчас перегружен, - сказал Ленсон, но не пошевельнулся, чтобы
выключить рубильник.
- Дай еще, - приказал Блейк. - Дай полную мощность - убедимся
наверняка, а там пусть хоть сгорит, если ему так хочется.
Ленсон щелкнул еще одним переключателем, и вся мощность генератора
пошла в установку Х-117. Катушка вспыхнула синим пламенем, и тут кто-то
недоверчиво вскрикнул.
На какой-то миг, прежде чем катушка сгорела, алмаз вздрогнул.
- Он пошевельнулся! - торжествующе вскрикнул Кук. - У нас будет
двигатель!
На минуту воцарилось всеобщее ликование и все стали говорить
наперебой. Блейк вспомнил, что надо выключить машину.
- Наконец-то мы на правильном пути, - уверенно заявил Блейк.
- Сейчас мы совершили то, чего не могла добиться вся наша наука, -
сказал Уилфред. - Мы создали антигравитацию.
- Нам еще предстоит долгий путь, - сказал Тейлор. - Мы создали силу,
которая подняла алмаз весом десять гран, и для этого потребовалась вся
мощность генератора. Но теперь у нас есть надежный результат, который
можно развивать, и есть исходная точка для понимания основных принципов.
- Когда мы придем к тому, что нам надо, оно вряд ли будет похоже на
это, - сказал Блейк, показывая на сооружение, стоявшее на столе. - Просто
уж так вышло, что это был самый легкий способ создать искомую силу. Можно,
например, сказать, что самый легкий путь получить электрический разряд -
это погладить кота. Но не будете же вы снабжать целый город
электричеством, заставив миллион людей гладить миллион котов!
- У меня есть предложение, - оказал Кук. - Раз уж мы узнали немного
больше о той силе, которую создали, можно попробовать и что-нибудь другое.
Вместо того чтобы создавать антигравитацию, попробуем изменить направление
обычной гравитации. Такой метод почти не потребует мощности, ведь нам
придется не создавать новую силу, а всего лишь изменить направление
существующей. Сколько осталось времени? Может, ваши последние наблюдения
прибавили нам хотя бы один день?
Тейлор взглянул на календарь, который Кук начертил на стене.
- Нет, этот календарь по-прежнему остается в силе. Его последний день
станет и нашим последним днем.
- Восемьдесят пять дней - не так уж много, - сказал Ленсон.
- Конечно, немного, но с сегодняшнего дня работа пойдет быстрее, -
ответил Блейк. - У нас есть над чем работать, мы открыли дверь, которую до
нас никто еще не открывал.
- А если за этой дверью находится другая? - спросил Ленсон.
Ему ответил Кук. В его голосе прозвучала твердая уверенность:
- Тогда мы откроем и ее.
Вопрос Ленсона оказался далеко не праздным: за первой дверью
действительно оказалась вторая.
Эффект антигравитации, который они открыли, таил в себе ключ к этой
второй задаче - как изменить направление гравитационной силы. Но решение
ускользало от них, а дни неумолимо бежали. Они повторяли Х-117 и разные
вариации его до тех пор, пока записи результатов опыта не дошли до цифры
135. Снова и снова проверяли они гипотезу Кука и не находили ошибки. В то
же время невозможно было построить никакую иную теорию, которая
соответствовала бы найденным фактам. В конце концов они признали теорию
Кука. Никто из них не сомневался в том, что можно изменить направление
гравитации с помощью ничтожного количества энергии.
Они были уверены, что добьются успеха, если хватит времени.
Дни летели, и поиски продолжались. Люди работали все дольше и все
больше худели. Упрямое выражение на лице Уилфреда становилось все
заметнее. Желтая звезда выползала намного раньше их собственного солнца,
становясь ярче, а в календаре выстраивались в ряд красные квадраты.
Их решимость все возрастала, а срок, отпущенный им, все сокращался.
Они работали молча, сосредоточенно, один лишь Кук сопровождал свои занятия
бодрыми рассуждениями о том, какие удовольствия ожидают их по возвращении
на Землю.
Блейк не мог понять, действительно ли Кук так твердо уверен в
окончательном успехе или это он просто пытается подбодрить не только
других, но и самого себя. Красные квадраты заполнили еще два ряда целиком
и больше половины третьего, когда Блейк получил наконец ответ на свои
сомнения.
Это произошло утром, на следующий день после неудачи с опытом Х-144.
Они работали до поздней ночи, чтобы подготовить его, но так и не получили
каких-либо заметных результатов. Все ушли, чтобы поспать хоть несколько
часов, прежде чем начать опыт Х-145, но Блейк не мог уснуть.
После неудачи с опытом Х-144 оставался последний шанс - опыт Х-145.
Теория предсказывала, что Х-145 должен принести успех, но ведь и некоторые
прежние опыты, согласно теории, тоже должны были быть успешными, а между
тем при испытании всякий раз выявлялись новые, до сих пор не известные
факторы. Потратив целый час на размышления и догадки, Блейк понял, что не
заснет, и оделся.
Он шел по берегу реки, снова и снова восхищаясь красотой этого мира,
такого жестокого и бесплодного. Низко на западе сияла желтая звезда,
настолько яркая, что от нее на почву ложились тени. А на востоке небо было
уже охвачено первыми лучами изумрудного сияния, предшественниками радужных
стягов. Скоро взойдет солнце и наступит еще один жаркий день, закрутятся
сухие песчаные смерчи, неся с собой низко стелющиеся клубы алмазной пыли.
Но ранним безветренным утром у реки было прохладно и приятно. Сомкнувшиеся
зеленые кроны деревьев образовали коридор, по которому он шел навстречу
изумрудному рассвету, вдыхая свежий запах зеленых листьев.
Через два дня все было готово для проверки Х-145. Он был похож на
давным-давно проверенный Х-117: такой же сине-белый алмаз висел на такой
же длинной нитке, но сочетание деталей было другим, да и паровой двигатель
бездействовал. На этот раз они сконструировали батарею, простую
аккумуляторную батарею.
Они волновались гораздо больше, чем во время любого из предыдущих
опытов; даже Кук на этот раз никого не подбадривал репликами и улыбкой.
Х-145 был действительно решающим испытанием. Если он провалится, значит
они зашли в тупик. У них уже не будет времени, чтобы разработать другой
метод.
- Кажется, все готово, - сказал Кук.
Блейк подошел к реостату, который контролировал напряжение. Остальные
собрались вокруг конструкции под номером Х-145.
- Я буду подавать напряжение постепенно, - сказал Блейк. - Если он
хотя бы чуть шевельнется при полном напряжении, у нас в самом деле будет
тяга.
Поворачивая ручку реостата, Блейк наблюдал за алмазом. Раздался
слабый щелчок, и тотчас Блейк непроизвольно отшатнулся, услышав какой-то
хлопок, похожий на пистолетный выстрел: алмаз, нитка и гравиметр исчезли.
Что-то со звоном упало на пол, и раздался возглас Кука: "Смотрите -
гравиметр!"
Кук бросился туда, где упал прибор, и поднял его, держа так, чтобы
все могли увидеть. В гравиметре зияла дыра.
- Какое... какое напряжение ты дал? - спросил он у Блейка.
- Минимальное, - ответил Блейк.
- Минимальное напряжение, - пробормотал Уилфред. - Минимальное
напряжение, но и его оказалось достаточно, чтобы алмаз пробил гравиметр.
Пробитый гравиметр переходил из рук в руки, бурные восклицания
слились в общий шум.
Кук побежал за другим гравиметром, а Блейк и Ленсон присоединили
последовательно еще один реостат, потом еще один. Уилфред торопливо считал
на логарифмической линейке.
Кук вернулся с гравиметром и с куском меди.
- Три? - Он удивленно поднял брови, глядя на три реостата. - Если мы
сможем сдвинуть с места фунт меди при наличии трех реостатов, то с нашим
генератором мы сумеем поднять тысячу кораблей.
Кусок меди подвесили к гравиметру так, чтобы он попал в поле,
создаваемое установкой Х-145, и Блейк сказал:
- Я и в этот раз начну с минимального напряжения, хотя, может быть,
его теперь недостаточно. Я уверен, на сей раз при таком напряжении
спектакль не состоится.
Он повернул ручку реостата на дюйм и, почувствовав легкий щелчок,
устремил глаза на кусок меди. В комнате раздался оглушительный воющий рев,
и кусок меди исчез точно так же, как и алмаз. Блейка обдало горячим
воздухом, и что-то отскочило сверху, сильно ударив его по плечу - это был
кусок металла от гравиметра! Уилфред показывал наверх, крича: "Пробил
крышу!"
Блейк посмотрел вверх: над их головами в корпусе корабля была
маленькая дырка. Именно такую дыру мог проделать кусок меди весом один
фунт.
- Три реостата, - рассуждал Кук. - Выходит, мы можем поднять не один
корабль, а хоть десять тысяч.
Кук начал быстро считать на логарифмической линейке, и Уилфред
последовал его примеру. Блейк, хоть ему не терпелось узнать результаты,
понимал, что незачем троим решать одну и ту же задачу, поэтому он просто
ждал - вместе с Ленсоном и Тейлором. Тейлор улыбался. Впервые за много
дней Блейк увидел улыбку на его лице.
- Проблемы энергии для перехода в гиперпространство больше не
существует, - сказал Ленсон. - С помощью нашего метода мы можем теперь
совершенно иначе совершить этот переход: мы проскользнем через барьер,
вместо того чтобы ломиться сквозь него.
- У нас теперь есть возможность поднять корабль в космос и
проскользнуть в гиперпространство, - сказал Блейк. - Мы подошли невероятно
близко к решению задачи. Но успеем ли мы ее решить?
- Успеем ли? - Ленсон удивился. - Сколько же тебе нужно времени? У
нас целых семь дней. Разве этого мало?
Блейк помотал головой:
- Мы не сможем подготовить корабль в такой короткий промежуток
времени. Чтобы улететь отсюда через семь дней, нам нужно... разучиться
дышать...
Все четверо уставились на него. И по мере того как они осознавали,
что он имеет в виду, возбуждение на лицах гасло.
- Корабль, - начал Кук. - Ведь он течет как сито.
- Может, мы успеем за семь дней разрезать корабль на две части,
герметически заделать одну половину, да еще и все разошедшиеся швы? -
спросил Блейк.
- Нет, - ответил Тейлор. Он сел, сразу постаревший и усталый; прежней
бодрости как не бывало. - На это нужно не меньше четырех месяцев - с
нашими инструментами и материалами. - Он снова улыбнулся, но без прежней
радости. - И все-таки мы были близки к завершению, не правда ли?
- Мы доведем дело до конца, - сказал Блейк. - Это трудный орешек,
верно, но мы его разгрызем.
- А что, если окружить корабль достаточно протяженным гравитационным
полем, чтобы оно удержало воздух? - предложил Уилфред.
- Насколько же должно простираться такое поле? - усомнился Ленсон.
- Страшно подумать, - ответил Блейк. - Даже в гиперпространстве полет
займет у нас шесть месяцев или около этого. Сомневаюсь, сможем ли мы
создать достаточно протяженное поле, чтобы сохранить шестимесячный запас
воздуха.
- Постепенная утечка воздуха - довольно неприятная смерть, - сказал
Кук. - Корабль весь в дырах, и у нас нет времени чинить его. Что же
делать? Как мы решим эту последнюю, крохотную проблему?
- За семь дней провернуть четырехмесячную работу, - вздохнул Ленсон,
усаживаясь позади Тейлора.
- Похоже, что мы не сможем герметизировать корабль за такой короткий
срок. Но должен же быть какой-то выход...
- И он есть! - твердо сказал Блейк.
Боб Редмонд, оператор контрольного радиомаяка на космодроме N_1, был
озадачен. Он почесал редеющие волосы и наклонился к громкоговорителю.
Говорили внятно, но очень тихо.
- Вы не можете усилить напряжение? - спросил он.
- Нет, - послышался тоненький голос. - Я же сказал - у нас нет
усилителя мощности.
- На каком расстоянии вы находитесь? - спросил Редмонд.
- Около миллиарда миль. Вы поняли, что я сказал? Говорит "Стар
Скаут". Мы возвращаемся из района Тысячи Солнц. Мы должны были врезаться в
звезду...
- Я все знаю, - перебил Редмонд. - Ваша планета приближалась к
желтому солнцу. Вы открыли способ, как управлять гравитацией... Создали
принципиально новый двигатель для своего корабля. Сейчас вы на расстоянии
миллиарда миль от Земли... Но ведь вам требовалось четыре месяца для
герметизации корабля, а у вас оставалось всего семь дней. Как же вы успели
закончить работу?
- Мы ее и не закончили, - ответил тоненький голосок. - Это я и
пытаюсь вам объяснить. У нас не было времени герметизировать корабль, и мы
не могли создать гравитационное поле, которое сохранило бы нам воздух в
течение шести месяцев.
Редмонд схватился за свои редеющие волосы. Он почувствовал внезапное
головокружение.
- Не хотите же вы сказать...
- Вот именно! Мы просто прихватили с собой всю планету!
Джон КИФОВЕР
КАМНЕХОД
Когда старый Керби Несон начал в первый раз рассказывать тем, кто
хотел его слушать, что камни, эти здоровенные валуны, двигаются сами по
себе по поросшей кустарником пустоши, никто, конечно же, не поверил ни
одному его слову - за Керби и раньше водились чудачества. Но вскоре об
этом заговорил весь город. Однако в первый день Керби отказался везти
кого-либо туда, где, как он уверял, наблюдалось это движение. Он гордился
теми странствующими камнями, будто с ними происходило то, что, по его
мнению, давно должно было случиться. А нам он говорил об этом очень
осторожно: дескать, он всего лишь убедился в том, что камни передвинулись
с места на место. Уверял, что подобное происходило не раз. Сказал, может
объяснить, почему считает, что они сдвинулись с места - некоторые камни он
пометил мелом и измерил расстояние от них до колышка, который воткнул в
землю. Снова измерив это расстояние через несколько дней, обнаружил, что
камни изменили положение. Керби даже показал Берту Колодзе и Фреду Ноттсу
как он это сделал. Он в конце концов свозил их туда после того, как они
измучили его своим недоверием. Керби был уверен: стоит Берту и Фреду
сказать кому-нибудь, что камни движутся, каждый начнет повторять это за
ними, и постепенно поверит весь город. В данном случае смущало одно
обстоятельство: ни Берт, ни Фред не знали прежнего местоположения камней,
поэтому убедить кого-либо в правоте Керби оказалось довольно непростым
делом. Отметины, нанесенные Керби на камнях, они, конечно, видели,
обратили внимание, что там ровное место, впрочем, характерное для этой
части Техаса, - поблизости ни одного холма, с которого могли бы скатиться
камни, да и размеры у них приличные: каждый весил по меньшей мере
несколько сотен фунтов. Вот только следов своего передвижения они не
оставили, в чем, однако, не было ничего необычного, если учесть тот факт,
что почти постоянно дул ветер и мог замести любые следы. К тому же
накануне шел дождь - он часто идет в эту пору.
Керби предложил, чтобы Берт и Фред оставили на камнях свои отметки -
скажем, написали собственные инициалы и отмерили расстояние до колышка,
который он воткнул в землю. Он посоветовал даже сделать лопатой узор
вокруг колышка, чтобы не говорили потом, будто он, Керби, передвинул
камень. А как только станет заметно, что камни переместились, он тут же
привезет их на место.
Но если фокус не удастся, пусть он пеняет на себя, сказали они.
Вообще-то любопытно все это проверить. Да, они охотно приедут посмеяться
над ним или же убедиться в его правоте. Хотите верьте, хотите нет, но
старый Керби внушал уважение, когда начинал говорить о своем "единении с
Природой". Он сказал Берту с Фредом, что камни двигались потому, что
Природе осточертело вмешательство людей в ее тайны - атомная бомба, полеты
на Луну и тому подобное, поэтому она и выражает свой гнев "игрой каменных
мускулов". По крайней мере, так он это излагал, втайне восхищаясь
собственной прозорливостью.
Конечно, в известной мере сам факт движения камней был вторичным по
сравнению с тем, откуда они вообще там взялись. Именно это заинтересовало
Берта с Фредом в первую очередь. Ведь в этой местности нет валунов столь
большого размера. Правда, один-другой могут попасться, но никак не десяток
сразу. Здесь встречаются мескитовое дерево или кактус, редкая поросль
дубняка, а в январе-феврале, когда идут дожди, появляются клочки жесткой
травы. Но уж зато ветры в этих краях - ничто не устоит перед их напором,
если не привязать покрепче, хотя сдвинуть с места камни подобной величины
ветру, конечно, не под силу.
Как бы то ни было, Берт с Фредом обещали сюда вернуться - до города
было миль тридцать, - как только Керби даст им знать. Сам он обитал где-то
неподалеку, но где находилась его лачуга, он не говорил, не желая, чтобы
случайные посетители помешали его общению с Госпожой Природой.
Через несколько дней Керби снова появился в городе и сообщил Берту с
Фредом, что можно ехать, и те, прихватив с собой еще несколько человек,
тотчас же направились туда. Берт вынужден был признать, что камни,
помеченные им, на самом деле переместились, причем один из них - на целых
две сотни футов, а ведь весу в нем было никак не меньше пятисот фунтов. Да
еще на этот раз - и это отметили все - остались следы их движения:
накануне шел сильный дождь, и ветер еще не успел подсушить землю и замести
их. Если бы Керби вздумал сдвинуть эти камни с места при помощи своего
пикапа или же какие-нибудь шутники решили забавы ради столкнуть их,
навалившись целой группой, сохранились бы следы. А камня такой величины,
чтобы его можно было сдвинуть в одиночку, там вообще не нашлось - к тому
же Керби был слишком стар и немощен, чтобы справиться с подобным делом.
Короче, следы могли оставить только сами камни. Напомню, было их около
десяти, и каждый весил сотни фунтов.
И вот теперь, когда Берт с Фредом, вернувшись в город, подтвердили,
что Керби говорил правду, к их словам отнеслись совершенно иначе. И тот и
другой были солидными людьми и внушали к себе уважение. Им сразу поверили.
Правда, каждый захотел увидеть все собственными глазами. Но день был уже
на исходе, и поездку решили отложить.
В тот же вечер в город заявился Керби, важный как павлин, точнее, как
облезлый павлин. Но едва узнав, что назавтра почти все хотят ехать за
город, будто сошел с ума. "Оставьте камни в покое! - орал он. - А не то
кому-то достанется!"
Кто-то из горожан шутки ради спросил, не думает ли он, что камни
набросятся на людей. И это окончательно вывело его из себя.
- Но если ты не хочешь, чтобы мы туда ехали, зачем тогда болтал обо
всем этом? - напрямик спросила его Сью Уайбахер. С тех пор как три года
назад от подагры умер ее муж, она возглавляла местное почтовое отделение.
- Да потому что раньше я не знал того, что знаю сейчас, -
неистовствовал Керби.
- А именно?
Керби не стал отвечать. Он вскочил в свой разбитый пикап и помчался
прочь из города к любимым камням.
А вскоре у нас в городке появился Эд Ферроу, редактор еженедельника в
Джилрое. Он измучил Берта и Фреда всевозможными расспросами и все
порывался поговорить с Керби, а тот как нарочно не появлялся. И тогда Эд,
Берт, Фред и еще несколько человек, включая меня, отправились на то
загадочное место. Эд сделал несколько снимков. Само собой, он не знал
Фреда с Бертом так, как их знали мы, к тому же был по натуре
подозрительным, а поэтому отказывался поверить, что камни могут двигаться
сами по себе. Он все расспрашивал о Керби, но тот не появлялся, и, конечно
же, как я уже сказал, никто не знал, где находится его лачуга.
И вот в следующем выпуске газеты Эда на первой странице появился
красочный рассказ под названием "Загадка движущихся камней Прогресс" - так
называется наш городок, в котором, конечно же, никакого прогресса не
наблюдается. Рассказ был написан в ироничной манере и точно таким же
образом подан двумя днями позже в Хьюстонской газете, которая, после того
как там прочли материал Эда, выслала на место корреспондента и фотографа.
Что, в свою очередь, через несколько дней повлекло за собой выезд геолога
из космического центра. Дождь в упомянутые дни лил не переставая. Все это
происходило в то время, когда стали прибывать первые пробы скальных пород
с Марса, - вот в центре и оказалось несколько геологов.
И этот, вновь приехавший, тоже ничему не поверил, чего, впрочем, и
следовало ожидать, по крайней мере на первых порах. Но он решил кое-что
проверить. Во-первых, собственноручно пометил камни - сделал на них
насечки; во-вторых, измерил расстояние между ними и все сфотографировал,
чтобы зафиксировать на пленке их местоположение. Потом с помощью какого-то
устройства определил их вес и подтвердил, что передвинуть подобную тяжесть
вручную невозможно, а если бы здесь побывали мощные механизмы, это было бы
заметно.
Примерно через неделю он вернулся, и мы, быть может, ни о чем бы не
узнали, не остановись он по дороге из Хьюстона в нашем городке. Он хотел,
чтобы Фред показал ему дорогу к месту, которое он, по его словам, не мог
отыскать сам. И вот, когда он, Фред, еще кое-кто и я в том числе приехали
туда, все сразу убедились в том, что камни передвинулись, причем некоторые
из них на сотни фунтов, но следов их передвижения мы не обнаружили. Еще мы
увидели, что кто-то, скорее всего Керби, замазал цементом насечки,
сделанные на камнях геологом. Однако сам он по-прежнему не показывался.
Никто не видел его с того самого дня, как он побывал здесь с Бертом и
Фредом. И это не удивительно, ведь он обычно ведет скитальческий образ
жизни.
Геолог измерил расстояние, которое проделали камни, заглянул в свою
книгу, сверился с картами и произвел расчеты, патом пустил в ход какие-то
приспособления, закончив, заявил, что камни передвигает ветер.
- Дует здесь, как в аэродинамической трубе, - сказал он и добавил,
что мы находимся на дне высохшего озера и камни, которые в нем залегли,
почти незаметны, ибо сливаются с поверхностью грунта. - Почва здесь
песчаная и более твердая, чем в остальной части округи. Когда она
размокает от дождя, грунт становится скользким, и при соответствующих
условиях камни начинают двигаться.
Вот так он все это объяснил. Кто-то ему поверил, кто-то нет. Среди
этих последних, конечно, был Керби.
Он подлетел на скорости в тот момент, когда все садились в машины,
чтобы ехать обратно, и, взвизгнув тормозами своего старого пикапа,
остановился. Выскочив из машины и увидев на борту белого новенького
грузовика голубой знак НАСА, он разразился руганью и проклятьями.
- Убирайся отсюда к чертовой матери! - орал он на парня из Хьюстона.
- Ничего вам, ублюдкам, не свято - ни Луна, ни Марс. Везде вы наследили,
напачкали, везде все поотбивали и поотламывали. Притащили камни Вселенной
туда, где им вовсе не место. Но уж эти, земные камни, вам придется
оставить в покое!
- Послушайте, сэр, - сказал геолог, сделавшись таким же белым, как
его грузовик, - я ведь даже не притронулся к камням. Лично я ни на дюйм не
сдвинул их с места - это все сделали ветер с дождем.
- Ветер с дождем! - воскликнул Керби. - Ветер с дождем! Природа - вот
кто сделал это. - И он указал рукою на небо. - Природа! Бог!
Окажись тогда в руках у Керби оружие, и он, я думаю, застрелил бы
приезжего на месте. Он бросился вдруг к своему пикапу, и все, словно по
сигналу, стали разъезжаться. Когда мы, выехав на дорогу, посмотрели назад,
он, кажется, держал в руках свое старое ружье.
В последующие дни мы с Фредом продолжали разъезжать по округе -
как-то не верилось, что старый придурок начнет по нас стрелять. Но мы его
ни разу не встретили. Однако в том, что камни движутся, сомнения у нас не
было. Это происходило во время дождя - сезон дождей еще не завершился - от
сильного ветра, что лишь подтверждало слова геолога.
Камни двигались в том же направлении, в каком дул ветер, но в то, что
ему под силу такие громадины, мы отказывались верить. Однако, в отличие от
Керби, никогда бы не согласились с тем, что это сделал Бог.
Удивляться пришлось после. Однажды, приехав в то место, мы заметили,
что камни движутся и при слабом ветре. Правда, накануне прошел дождь. В
следующий раз мы обнаружили, что камни способны передвигаться даже и в
безветренную погоду. Один из них отъехал аж на четверть мили, хотя дождя
не было почти неделю и ветра тоже. Причем это был самый большой из камней
- таким можно дом развалить, и он переместился на такое расстояние за
столь небольшой промежуток времени! Я не случайно говорю небольшой
промежуток, потому что в течение этих двух дней мне пришлось наблюдать за
камнями: проезжая мимо, я каждый раз сворачивал с дороги и вновь убеждался
в том, что они не остались на месте.
Но самое главное, все до одного, камни увеличились в размере. Вначале
я подумал, что это мне кажется, но через несколько дней, когда я уговорил
Берта с Фредом поехать со мной туда, они сказали то же самое, но, как и я,
не хотели этому верить.
К тому же камней стало больше. Ведь первое, что мы сделали, когда
Керби привез нас сюда, пересчитали их. В самом начале их было
четырнадцать, теперь стало двадцать три. Откуда взялись остальные?
А потом случилось нечто сверхъестественное. Мы поехали туда в начале
марта. Дождя уже давно не было, но камни - теперь их оказалось тридцать
семь - передвинулись почти на три четверти мили. Оставленные ими следы не
успело занести песком - ветра не было совсем. Конечно, на сырой от дождя
почве они были бы более заметны, но даже так они бросались в глаза:
широкие и глубокие, настоящие борозды - камни-то огромные. Но больше всего
меня поразило то, что они изменили направление движения. Сейчас их курс
был прямо противоположным тому, которого они держались несколько месяцев
подряд - все камни двигались против ветра.
Мы тут же позвонили геологу в космический центр, и он сказал, что
приедет на следующий день.
Когда мы прибыли на место, камни исчезли. Все до единого. И исчезли,
вероятно, не так давно, потому что еще виднелись следы, прочерченные ими
на сухой земле, а ветер в тот день был довольно сильным. Следы вели туда,
откуда он дул.
Мы забрались в драндулет Берта и двинулись по следу. Мы решили, что
парень из Хьюстона поймет, где нас искать.
Однако мы все ехали и ехали, а камни на глаза не попадались. Берт
начал сильнее нажимать на газ, и вскоре мы, подпрыгивая, стукались
головами о крышу. Вокруг, насколько хватал глаз, простиралась пустыня.
Прошло минут десять или пятнадцать, а камней все не было. Но следов от них
было очень много. И тянулись они со всех сторон. Вдруг мы услышали
странный шум, похожий на грохот, сопровождаемый треском, и тут же увидели
перед собой тучу пыли. Туча все росла, шум становился все громче. Земля
под колесами дрожала.
Не прошло и минуты, как мы увидели, по крайней мере, хвостовую часть
каменного потока. Берт прибавил газу, и мы стали различать последние камни
катящейся массы, однако при скорости около сорока миль в час едва
поспевали за ними. С каждым мигом их становилось все больше, и счет уже,
пожалуй, шел на тысячи. А двигались они по направлению к Прогресс.
Берт, вероятно, подумал то же, что и я, потому что когда я крикнул:
"Давай на дорогу!", он уже крутанул баранку влево и направил пикап к шоссе
в надежде попасть в город раньше камней и предупредить всех об опасности.
Но каменный поток уже перевалил через дорогу и был так велик, что его
очертания терялись вдали.
И тут меня пронзила ужасная мысль. Я взглянул налево, патом назад и
увидел, что сотни каменных монстров катятся в нашу сторону, прямо на нас.
Указав на них пальцем, я крикнул Берту, чтобы он сворачивал направо и жал
на всю железку.
Он так и сделал. Но теперь камни, которые были впереди нас,
покатились быстрее, увеличивая расстояние между нами, а те, что сзади нас,
почти догнали, и через минуту-другую могли раздавить, как тараканов.
Вдруг, словно по команде, поток изменил направление - и спереди, и
сзади нас. Камни стали разделяться - одни взяли левее, другие правей. Я
понял, что происходит - они окружали Прогресс, но, видимо, проворонили
нас. Город был спасен, потому что мнение камней разделилось.
Как мы позднее узнали, миновав город, они все-таки соединились и
устремились со все возрастающей скоростью и массой к космическому центру в
Хьюстоне.
Гарри КИЛЕР
ДОЛЛАР ДЖОНА ДЖОНСА
Двести первого дня 3221 года профессор истории Университета Терры
уселся поудобнее перед визафоном и приготовился прочитать свою ежедневную
лекцию слушателям, находившимся в самых удаленных уголках Земли.
Устройство, перед которым восседал профессор, по виду напоминало
гигантский оконный переплет. Оно состояло из трех или четырех сотен
матовых квадратных экранов. Прямо по центру экранов не было: там
располагался продолговатый темный участок, ограниченный снизу небольшим
выступом. На выступе лежал кусочек мела. Сверху свисал большой бронзовый
цилиндр. Именно в него нужно было говорить во время лекции.
Прежде чем нажать на кнопку и дать сигнал своим слушателям собраться
у местных визафонов, профессор достал из кармана крохотный приборчик и
приложил его к уху. Легкое нажатие рычажка на крышке - и комнату огласил
громкий металлический голос, казалось исходивший откуда-то из пространства
и монотонно повторявший: "Пятнадцать часов одна минута... пятнадцать часов
одна минута... пятнадцать часов одна минута..." Быстрым движением
профессор сунул миниатюрный приборчик в карман жилета и нажал кнопку на
боковой поверхности визафона.
Как бы в ответ один за другим вспыхнули матовые экраны, и на них
появились лица и плечи молодых людей весьма странного вида: с огромными
крутыми лбами, совершенно лысых, беззубых, в огромных роговых очках. Один
экран по-прежнему оставался пустым. Профессор слегка нахмурился, но, видя,
что все остальные экраны засветились, начал свою лекцию:
- Рад, что вы все собрались у своих визафонов. Тема моей сегодняшней
лекции представляет интерес не столько для историка, сколько для
экономиста. В отличие от наших прошлых встреч речь пойдет не об отдельных
событиях, разыгравшихся на протяжении нескольких лет, а о грандиозной
панораме событий, охватывающей десять веков и завершающейся в 2946 г., то
есть примерно триста лет назад. Я расскажу вам о гигантском состоянии,
выросшем из одного-единственного доллара, который Джон Джонс на заре
цивилизации, или, если быть точным, в 1921 г., то есть тринадцать веков
назад, положил в банк. Этот Джон Дж...
В этот момент ожил экран, остававшийся пустым. Профессор сурово
взглянул на появившееся на экране лицо.
- В262Н72476муж, вы опять опоздали на лекцию. На какую уважительную
причину вы сошлетесь на сей раз?
Из полого цилиндра послышался пронзительный голос. Губы изображения
на экране двигались в такт словам:
- Прошу вас, взгляните в классный журнал, профессор, и вы увидите,
что я недавно переехал на новое местожительство неподалеку от Северного
полюса. По какой-то причине радиосвязь между центральной энергетической
станцией и всеми точками, расположенными к северу от восемьдесят девятой
параллели, некоторое время назад прервалась, что и помешало мне вовремя
появиться на экране вашего визафона. Как видите, моей вины здесь...
- Всегда у вас, В262Н72476муж, найдется оправдание, - недовольно
прервал слушателя профессор. - Не думайте, что вам все сойдет с рук! Я
немедленно проверю, так ли все было, как вы мне сейчас рассказали.
Из кармана пиджака профессор достал небольшую коробочку с микрофоном
и наушником, к которой, однако, не было присоединено никаких проводов.
Поднеся микрофон к губам, профессор произнес:
- Алло, алло! Центральную энергетическую станцию, пожалуйста.
Последовала пауза.
- Центральная энергетическая станция? С вами говорит профессор
истории Университета Терры. Один из моих студентов утверждает, что сегодня
утром связь района Северного полюса с визафонной системой работала с
перебоями. Так ли это? Проверьте, пожалуйста.
В ответ в наушнике раздался голос, исходивший из невидимого
источника:
- Все верно, профессор. Цуг наших эфирных волн случайно совпал по
направлению с цугом воли, испущенных подстанцией на Венере, по случайному
стечению обстоятельств оба цуга совместились в пространстве со сдвигом на
полволны. Максимумы поля одного цуга совпали с минимумами другого цуга, и
волны погасили друг друга. Связь прервалась на сто восемьдесят пять
секунд, пока Земля, повернувшись, не рассогласовала направления
распространения волн.
- Ах, так! Благодарю вас, - проговорил профессор и сунул коробочку с
микрофоном и наушником в карман, после чего взглянул на квадратный экран с
изображением слушателя, вызвавшего его гнев.
- Приношу вам свои извинения, В262Н72476муж. Я чуть было не
заподозрил вас в обмане. Впрочем, как показывает мой опыт, на прошлых
лекциях вы, гм! - профессор предостерегающе погрозил пальцем. - Но
вернемся к теме лекции.
Я только что упомянул доллар Джона Джонса. Некоторые из вас, особенно
те, кто лишь недавно записался на курс по истории, несомненно, спрашивают
себя: "Кто такой Джон Джонс? И что такое доллар?"
- В те далекие времена, когда Национальное евгеническое общество еще
не разработало существующей ныне научной регистрации людей, человеку
приходилось обходиться весьма несовершенной системой номенклатуры,
изобиловавшей повторами и не позволявшей точно идентифицировать личность.
При этой системе Джонов Джонсов было больше, чем калорий в британской
единице теплоты. Но я имею в виду вполне определенного Джона Джонса,
жившего в двадцатом веке. О нем и пойдет речь в сегодняшней лекции. О
жизни Джона Джонса мы знаем немного. Известно лишь, что он был
непримиримым врагом частной собственности и ратовал за создание общества
всеобщего процветания.
Теперь о долларе. В наши дни, когда за истинное мерило ценности
принят психоэрг, представляющий собой комбинацию одного психа - единицы
эстетического удовлетворения и одного эрга - единицы механической энергии,
трудно представить себе, что в двадцатом веке из рук в руки в обмен на
жизненные блага переходил небольшой металлический диск, который и
назывался долларом.
Тем не менее дело обстояло именно так. В обмен на эти самые доллары
человек расходовал свою умственную или физическую энергию. Получив
доллары, он тратил их на приобретение пищи и крова, на одежду, развлечения
и оплату операции по удалению червеобразного отростка.
Многие имели обыкновение класть доллары в специальные хранилища,
которые назывались банками. Банки в свою очередь вкладывали доллары в
займы и коммерческие предприятия. Каждый раз, когда Земля пересекала
эклиптику, банки взимали со своих клиентов либо наличными, либо по
безналичному расчету шесть процентов от первоначальной суммы займа. Тем
же, кто оставлял им свои доллары на храпение, банки начисляли три процента
за право временного пользования этими металлическими дисками. Ежегодная
надбавка называлась "годовыми". Говорили: "Банк выплачивает три процента
годовых".
Банк не мог гарантировать вкладчику абсолютную сохранность долларов,
отданных на хранение. Время от времени служащие банка, прихватив с собой
чужие доллары, пускались в бега и скрывались в малонаселенных и
труднодоступных уголках Земли. Случалось также, что группы кочевников,
которых тогда называли "громилами", посещали банки, силой открывали
бронированные сейфы и удалялись, унося с собой их содержимое.
Но вернемся к теме нашей лекции. В 1921 г. один из многочисленных
Джонов Джонсов совершил явно непоследовательный акт, вписавший его имя в
историю. Что он сделал?
Он обратился в один из банков, носивший название "Первого
национального банка Чикаго", и отдал на хранение один металлический диск -
серебряный доллар, открыв счет на имя некоего лица. Этим лицом был не кто
иной, как сороковой потомок Джона Джонса. В специальном документе (который
назывался завещанием), также оставленном на хранение в банке, Джон Джонс
оговорил, что право наследования передается старшему ребенку в каждом
поколении его будущих потомков.
Банк согласился с условиями Джона Джонса и принял доллар на хранение.
Было оговорено также, что банк будет присоединять три процента годовых к
вкладу. Это означало, что к концу каждого года банк увеличивал сумму,
числившуюся на счету у сорокового потомка Джона Джонса, на три сотых по
сравнению с началом года.
О самом Джоне Джонсе до нас дошли весьма скудные сведения. Известно
только, что через 10 лет, в 1931 г., он умер, оставив после себя несколько
детей.
Те из вас, кто слушает курс математики у профессора Л123М72421муж из
Университета Марса, должно быть, помнят, что любое число х, если его
периодически увеличивать на величину, составляющую р-ю долю от его
текущего значения, после n циклов станет равным x(1+p)^n.
В нашем случае х равен одному доллару, р - трем сотым, а n - числу
лет, в течение которых вклад хранится в банке. В своей лекции я приведу
несложные расчеты, а те, кто сегодня в форме, могут производить их в уме.
К моменту смерти Джона Джонса на счету его сорокового потомка была
следующая сумма.
Профессор подошел к продолговатому темному участку визафона и быстро
написал мелом:
1931 г. через 10 лет 1,34$
- Волнистый иероглиф справа, - пояснил он, - это идеограмма,
изображающая доллар.
- Итак, время шло, как идет только время. Прошло сто лет. Первый
национальный банк еще существовал, а то, что некогда называлось Чикаго,
превратилось в величайший населенный пункт на Земле. К этому времени на
счету у сорокового потомка Джона Джонса было...
Профессор добавил еще одну строку:
2021 г. через 100 лет 19,10$
- На протяжении следующего столетия в образе жизни людей произошло
множество мелких изменений, но все сильнее раздавались голоса тех, кто
ратовал за отмену частной собственности. Первый национальный банк еще
принимал вклады на хранение, и доллар Джона Джонса продолжал расти. Имея в
запасе тридцать четыре грядущих поколения, счет в банке выглядел теперь
так:
2121 г. через 200 лет 346$
К концу следующего столетия на счету сорокового потомка Джона Джонса
уже была довольно внушительная по тем временам сумма:
2221 г. через 300 лет 6.920$
В следующем столетии произошло весьма важное событие. Я имею в виду
2299 г., когда каждый человек на земном шаре был зарегистрирован под
цифровым кодом в центральном бюро Национального евгенического общества. В
последующих лекциях мы рассмотрим этот период более подробно, поэтому я
попрошу вас запомнить эту дату.
Противники частной собственности по-прежнему взывали к ее отмене, но
Первый национальный банк в Чикаго к тому времени превратился в первый
Международный банк Земли. А как вырос доллар Джона Джонса? Изучим
состояние счета в исторический 2299 г. накануне четырехсотлетия со дня его
открытия:
2299 г. через 378 лет 69.200$
2321 г. через 400 лет 132.000$
Вы видите, что вклад Джона Джонса значительно приумножился, но еще не
достиг тех размеров, которые позволяли бы говорить о необычайном
богатстве. На Земле в те времена существовали гораздо более внушительные
состояния. Например, потомок человека, некогда носившего имя Джона
Д.Рокфеллера, обладал несравненно большим богатством, но, переходя от
поколения к поколению, оно дробилось и таяло. Итак, перенесемся еще на
одно столетие. К концу его на счету было:
2421 г. через 500 лет 2.520.000$
Вряд ли здесь требуются какие-нибудь комментарии. Те из вас, кто
записался недавно, и те, кто слушает мой курс во второй раз, знают, что
произойдет дальше.
Во времена Джона Джонса на Земле жил человек, один из тех, кого
называли учеными, по имени Илья Мечников. Из древних египетских папирусов
и книг, хранящихся в собрании библиотеки Карнеги, мы знаем, что Мечников
выдвинул гипотезу о том, что старение или, точнее, одряхление, вызывается
особыми бактериями-палочками. Впоследствии его гипотеза подтвердилась. Но
насколько правильных взглядов Мечников придерживался относительно
этиологии дряхления, настолько глубоко он заблуждался относительно терапии
этого недуга.
Он предложил, друзья мои, бороться с бактерией и убивать ее продуктом
брожения секрета молочных желез ныне вымершего животного под названием
"корова", муляж которого вы в любое время можете увидеть в музее Солнечной
системы.
Из бронзового цилиндра донесся дружный смех и возгласы удивления.
Профессор подождал, пока утихнет приступ веселья, и продолжал с серьезным
видом:
- Прошу вас, друзья мои, не улыбаться. Это - лишь один из странных и
причудливых предрассудков, существовавших в те далекие времена.
Много позже, в двадцать пятом веке, проблемой дряхления занялся
профессор К122В62411муж. Он не стал тратить свое драгоценное время на
эксперименты с продуктом брожения секрета молочных желез коровы. Профессор
К122В622411муж обнаружил, что открытые в незапамятные времена
рентгеновские лучи, которые, как вы, физики, помните, не отклоняются в
магнитном поле, в действительности представляют собой смесь двух
разновидностей лучей, которые он назвал е-лучами и ж-лучами. Последние
лучи в чистом виде были смертельны для бактерий-палочек, оставаясь в то же
время совершенно безвредными для клеток человеческого организма. Как вы,
должно быть, знаете, открытие профессора К122В62411муж привело к весьма
важным последствиям, ибо позволило увеличить продолжительность
человеческой жизни до двухсот лет. Этот век, говорю вам без обиняков, стал
переломным в жизни всего человечества.
Но я рассказывал вам о событии, может быть, не столь важном, но,
несомненно, более интересном. Я имею в виду вклад, завещанный Джоном
Джонсом своему сороковому потомку. К тому времени, о котором сейчас пойдет
речь, один доллар вырос в гигантскую сумму. Капитал, предназначавшийся
потомку Джона Джонса, достиг таких размеров, что был учрежден специальный
банк и назначен специальный совет директоров, в обязанность которым
вменялось следить за разумным помещением всего несметного богатства.
Следующая выписка из счета убедит вас, что в моих словах нет
преувеличения:
2521г. через 600 лет 47.900.000$
В 2621 г. в истории человечества произошли два события
первостепенного значения. Вряд ли среди вас найдется человек, которому бы
не приходилось слышать об открытии профессора Р222Д29333муж. Он обнаружил,
что направление силы тяжести изменяется на обратное, если тело колеблется
в направлении, перпендикулярном плоскости эклиптики, с частотой, равной
четному кратному натурального логарифма числа 2. Тотчас же были построены
вибрационные корабли, и люди получили возможность летать на любую планету.
Открытие профессора Р222Д29333муж проложило землянам дорогу к семи новым
мирам: Меркурию, Венере, Марсу, Юпитеру, Сатурну, Урану и Нептуну.
Последовал подлинный земельный бум, и тысячи бедняков обрели желанное
богатство.
Но земля, которая прежде была одним из главных источников
благосостояния, вскоре утратила всякую ценность и стала пригодна разве что
для игры в гольф. Причиной тому было второе научное открытие.
По существу, друзья мои, это было даже не открытие, а
усовершенствование химического процесса, известного с незапамятных времен.
Я имею в виду постройку на всех планетах огромных дезинтеграционных
фабрик, на которые воздушным экспрессом доставлялись тела умерших
обитателей соответствующей планеты. Процесс этот широко используется и
поныне, поэтому вы все знаете, как он проводится. Под действием тепла тела
умерших разлагаются на элементы: водород, кислород, азот, углерод,
кальций, фосфор и т.д. Эти элементы поступают в специальные резервуары,
хранятся там, и по мере надобности из них синтезируются пищевые таблетки
для тех из нас, кто еще жив. Тем самым создается нескончаемая цепь от
мертвого к живому. Нужно ли говорить, что необходимость в земледелии и
животноводстве отпала, так как продовольственная проблема, над решением
которой с незапамятных времен билось человечество, была решена раз и
навсегда. Второе открытие привело к двум важным последствиям. Во-первых,
как я уже говорил, резко упали сильно вздутые цены на землю, так как
отпала необходимость возделывать ее. Во-вторых, люди обрели наконец досуг,
позволивший им заняться наукой и искусством.
Что же касается доллара Джона Джонса, то, многократно преумноженный,
он контролировал теперь бесчисленные предприятия и огромные пространства
на Земле. Да и не удивительно, ибо банковский счет теперь выглядел так:
2621 г. через 700 лет 912.000.000$
Без преувеличения можно сказать, что это было величайшее частное
состояние на земном шаре, и в 2621 г. ему еще предстояло расти тринадцать
поколений, прежде чем появится сороковой потомок Джона Джонса.
Но продолжим нашу лекцию. В 2721 г. в сенате и палате представителей
парламента Солнечной системы завершилась важная политическая баталия. Я
имею в виду острые дебаты по поводу того, представляет ли земная Луна
достаточно серьезную помеху для космической навигации, чтобы ее следовало
уничтожить. Большинством голосов было принято решение избавиться от
естественного спутника Земли. Участь Луны была решена.
Прошу прощения, мои юные друзья! Я как-то упустил из виду, что в
вопросах истории вы осведомлены не столь хорошо, как я сам. Рассказывая
вам о Луне, я совсем забыл, что многие из вас не знают, что это такое.
Настоятельно советую тем из вас, кто еще не был в музее Солнечной системы
на Юпитере, побывать там как-нибудь в воскресенье. Поезда межпланетной
линии отправляются через каждые полчаса. Вы увидите там действующую модель
некогда существовавшего спутника Земли, который до того, как его
разрушили, освещал по ночам Землю, отражая солнечный свет своей неровной
поверхностью.
После того как парламент счел нежелательным оставлять Луну там, где
она всегда находилась, инженеры приступили к демонтажу ночного светила.
Они откалывали от Луны часть за частью и отправляли осколки межпланетными
грузовыми кораблями на Землю. С Земли осколками с помощью специального
взрывчатого вещества зоодолита выстреливали в сторону Млечного Пути,
придавая им скорость 11217 м/с. Эта скорость сообщала каждому осколку
кинетическую энергию, достаточную для преодоления земного притяжения на
всем пути от земной поверхности и до бесконечности. Смею утверждать, что
осколки Луны и поныне несутся в межзвездном пространстве.
Когда начались работы по демонтажу Луны, на счету сорокового потомка
Джона Джонса числилось
2721 г. через 800 лет 17.400.000.000$
Разумеется, имея в своем распоряжении такую колоссальную сумму,
директора фонда Джона Джонса произвели крупные капиталовложения на Марсе и
Венере.
В начале двадцать девятого столетия, а точнее, в 2807 г., Луна была
полностью раздроблена на куски и разбросана в космическом пространстве. На
всю работу по ее демонтажу потребовалось 86 лет. Приведу две выписки из
счета сорокового потомка Джона Джонса: в год завершения работ по
уничтожению Луны, незадолго до девятисотлетия со дня основания фонда, и по
истечении 900 лет:
2807 г. через 886 лет 219.000.000.000$
2821 г. через 900 лет 332.000.000.000$
В этих скупых строках заложен простой и глубокий смысл: к 2807 г.
будущий потомок Джона Джонса был практически владельцем всей недвижимости
на Земле, Марсе и Венере - за исключением территории университетского
городка на каждой планете. Эта территория была собственностью
университета.
А теперь я попрошу вас последовать за мной и перенестись в 2906 г. В
этом году директора фонда Джона Джонса оказались перед неразрешимой
проблемой. Согласно завещанию Джона Джонса, оставленному в 1921 г., банк
должен был выплачивать три процента годовых. В 2900 г. был жив тридцать
девятый потомок Джона Джонса по имени Дж664М42721муж. Ему тогда
исполнилось тридцать лет, и он собирался жениться на девушке по имени
Т246М42652жен.
Вы, конечно, хотели бы знать, с какой проблемой столкнулись директора
фонда? А вот с какой.
Произведя тщательную инвентаризацию и оценку недвижимого имущества и
всех богатств на Нептуне, Уране, Сатурне, Юпитере, Марсе, Венере и
Меркурии, а также на Земле и точный подсчет стоимости энергии, оставшейся
в Солнце, по весьма умеренной цене за калорию, директора обнаружили, что
полная стоимость Солнечной системы составляет 630.952.524.136.215$.
Как показывает простой расчет, если мистер Дж664М42721муж женится на
мисс Т246М4265жен и у них в браке родится ребенок, то в 2921 г. по
прошествии тысячи лет с того дня, когда Джон Джонс открыл в банке счет на
1 доллар, этот ребенок будет владеть состоянием:
2921 г. 1000 лет 6.310.000.000.000$
Нетрудно видеть, что дефицит составил бы 47.475.867.385$. Банк просто
не смог бы выплатить сороковому потомку Джона Джонса то, что ему
причиталось.
Члены правления банка были в панике. Высказывались самые
фантастические проекты. Например, предлагалось отправить экспедиционный
корпус к ближайшей звезде с целью захвата какой-нибудь другой солнечной
системы и восполнения дефицита за счет распродажи новых территорий. Но
этот проект был отклонен, ибо на осуществление его потребовалось бы
слишком много лет.
Перед мысленным взором несчастных директоров фонда Джона Джонса живо
вставали картины нескончаемых судебных тяжб и разбирательств, но буквально
накануне величайшего из судебных процессов, который когда-либо знала
история, произошло нечто такое, что в корне изменило дальнейший ход
событий.
Профессор извлек из жилетного кармашка миниатюрный приборчик,
приложил его к уху и нажал рычажок.
- Пятнадцать часов пятьдесят две минуты... пятнадцать часов пятьдесят
две минуты... пят...
Профессор сунул приборчик в карман и продолжал:
- К сожалению, я должен закончить лекцию. В шестнадцать часов у меня
назначена встреча с профессором С122Б24999муж из университета Сатурна.
Итак, на чем мы остановились? Ах, да! Я говорил о небывалом судебном
процессе, который грозил директорам фонда Джона Джонса.
Так вот, этот самый мистер Дж664М42721муж, тридцать девятый потомок
Джона Джонса, поссорился с мисс Т246М42652жен. Их ссора свела к нулю
надежды на брак между ними. Никто не хотел уступать другому. Он так и не
женился, она так и не вышла замуж. В 2946 г. мистер Дж664М42721муж, прожив
всю жизнь холостяком и не оставив после себя детей, умер.
Солнечная система не перешла в частные руки. Немедленно вмешалось
межпланетное правительство и объявило об отчуждении фонда Джона Джонса в
пользу государства. Немедленно упразднилась частная собственность. В
мгновение ока мы достигли всеобщего благоденствия.
Лекция окончена. Все свободны.
Один за другим лица слушателей исчезали с экранов визафона.
Профессор остался сидеть в кресле, размышляя о чем-то.
- Удивительный человек был этот Джон Джонс Первый, - задумчиво
проговорил он наконец. - Какая сила предвидения! Какой ум! В особенности
если учесть, что жил он в двадцатом веке, когда кругом царило невежество.
Но как близка была его тщательно продуманная схема к полному краху. Что
было бы с милым его сердцу обществом всеобщего процветания, если бы
сороковой наследник Джона Джонса все-таки появился на свет?
Дэвид А.КЕЛЛЕР
ТИГРИЦА
Человек приложил немало усилий, чтобы продать мне дом. Ясное дело,
дом должен был мне понравиться. Человек то и дело обращал мое внимание на
панораму.
Вид и в самом деле был великолепный. Вилла, расположенная на вершине
горы, смотрела фасадом на долину, очень зеленую, заросшую виноградниками,
усеянную такими белыми домиками, что слепило глаза.
В самом широком месте долина не превышала пяти километров. Хороший
стрелок, вооруженный ружьем с оптическим прицелом, мог бы держать на мушке
любую ферму.
Они гнездились, как белые жемчужины в море зеленых виноградников.
- Восхитительный вид, сеньор, - повторял агент. - Эта панорама в
любой сезон стоит вдвое дороже того, что я прошу за виллу.
- Но я могу посмотреть на все это и не покупая виллы, - возразил я.
- Только в том случае, если вы случайно ступите на чужую землю.
- Дом очень старый, в нем нет даже водопровода.
- Ошибаетесь! - вскричал он с широкой улыбкой, показывая мне золотые
зубы. - Слышите?
Послышался хрустальный звон. Я повернул голову и увидел мраморного
купидона, несколько неожиданным образом льющего воду в бассейн. Я
улыбнулся и заметил:
- Один такой фонтан есть в Брюсселе, другой в Мадриде. Этот фонтан
красив, но я имел в виду водопровод в современной ванной.
- А зачем вам мыться? Можно просто сидеть и любоваться пейзажем.
Он мне так надоел, что я в конце концов выписал чек, получил акт о
продаже и стал хозяином горы, увенчанной каменным домом, похоже,
наполовину разрушенным.
Но агент не знал, а я не сказал ему, что для меня представлял
ценность только фонтан. Дело в том, что я приехал в Италию только для
того, чтобы купить этот фонтан, если удастся, и увезти его в Штаты. Я
ничего не знал об этой любопытной мраморной скульптуре. О фонтане мне
написал Джордж Сейнбрук. Всего одно письмо, а затем уехал неизвестно куда.
Таков уж был Джордж - вечно в движении. Теперь фонтан мой, и я уже
прикидывал, где я помещу его в своем жилище в Нью-Йорке. Во всяком случае,
не в розарии.
Я сидел на мраморной скамье и созерцал долину. Агент по продаже
недвижимости был прав - пейзаж был изящен, уникален. Окружающие горы были
как раз нужной высоты, чтобы бросать тень на ту или иную часть долины в
любое время суток, кроме полудня. Никаких признаков жизни там, внизу,
видно не было, но я был уверен, что виноградники полны фермеров. В небе
парил орел, инстинктивно используя воздушные течения.
Я потянулся, взглянул на свою машину и вошел в дом.
В кухне сидели двое крестьян - старик и старуха. При моем появлении
они встали.
- Кто вы такие? - спросил я по-английски.
Они улыбнулись и завертели руками. Я повторил свой вопрос
по-итальянски.
- Мы слуги, - ответил старик.
- Чьи?
- Любого хозяина.
- Вы давно здесь?
- Всегда. Это наш дом.
Я улыбнулся.
- Хозяева уходят, а вы остаетесь?
- Вроде так.
- И много у вас было хозяев?
- Увы, да! Они приходят и уходят. Все молодые господа, вроде вас, но
они не остаются. Они покупают дом, любуются пейзажем, едят с нами
несколько дней, а потом уходят.
- И вилла снова идет в продажу?
Старик пожал плечами.
- Откуда мне знать? Мы только слуги.
- В таком случае приготовьте мне обед и подайте его в беседку, откуда
я смогу восхищаться видом.
Женщина послушно двинулась. Мужчина подошел ко мне.
- Не отнести ли ваш багаж в спальню?
- Да. Я тоже поднимусь с вами, чтобы разобрать его.
Он отвел меня в спальню - комнату на втором этаже. Там была кровать и
очень старинный комод. Пол был исключительно чистым, стены недавно
побелены. Их идеальная белизна наводила на мысль о всевозможных методах ее
нарушить - нарисовать картину, написать поэму или расписаться каракулями,
которые приводят в отчаяние моих родных и друзей.
- Все предыдущие хозяева спали здесь? - спросил я небрежно.
- Да.
- Был ли среди них некий Джордж Сейнбрук?
- Кажется, был. Но все они приходили и уходили, а я стар, память у
меня уже не та.
- Они когда-нибудь писали на стенах?
- Все писали! Кто им запретит? Пока они здесь жили, вилла
принадлежала им, не так ли? Но мы всегда перебеливаем стены для следующего
хозяина.
- Вы всегда уверены, что появится новый хозяин?
- Конечно. Должен же кто-то платить нам жалованье?
- Что они писали на стенах? - спросил я, вкладывая золотую монету в
жадную ладонь старика.
Он посмотрел на меня внимательными старческими глазами.
- Каждый писал и рисовал, что хотел. Они были хозяевами и могли
делать все, что им вздумается.
- Но все-таки, какие слова?
- Я не понимаю по-английски и не умею читать.
Похоже, старик не хотел говорить. Эта ситуация не на шутку
заинтересовала меня. Те же слуги, та же вилла, а владельцы все время
новые. Они покупают виллу, пишут на стенах и уходят, а мой друг, агент,
снова продает дом. Весьма подозрительное дело!
Очутившись внизу, снаружи, перед отличной итальянской едой и
великолепной панорамой, я посмеялся над своими подозрениями. Я ел
спагетти, оливки и черный хлеб, запивая вином. Тишина давила. Небо стало
медного цвета и предвещало дождь. Пришел старик и показал место, где можно
поставить машину, - пристройку у стены дома, открытую с одной стороны, но
под крышей. Каменный пол почернел от грязи или от масла.
- Видимо, здесь было много машин? - предположил я.
- Все хозяева имели машины.
Вернувшись на террасу, я ждал, когда начнется гроза. Наконец серая
стена воды хлынула на долину и вскоре загнала меня в дом.
Женщина принесла свечи. Я взял один подсвечник, объяснив:
- Я хочу осмотреть дом.
Она не возражала. Я начал с нижнего этажа. Одна комната явно
предназначалась для слуг. Затем шла кухня и еще две комнаты, когда-то, по
всей вероятности, бывшие столовой и гостиной. В них почти не было мебели,
стены посерели от сырости. Одна каменная лестница вела в спальню, другая
вниз, в погреб. Я выбрал последнюю.
Ступени, видимо, были выбиты прямо в скале, как и сам погреб. Все
выглядело очень древним. У меня возникло впечатление, что этот погреб был
гробницей, над которой впоследствии построили дом. Но, когда я спустился
вниз, там ничего не напоминало гробницу: я увидел несколько винных
бочонков, разное барахло, мотки веревок и проволоки по углам, в основном
же помещение было пустым и пыльным.
- Занятное место, - пробормотал я.
Не знаю, чем именно оно показалось мне странным, разве что его
пропорции не соответствовали вилле наверху. Я ждал чего-то более
обширного, более мрачного. Я обошел его по кругу, осмотрел стены и сделал
открытие.
Три стены погреба были вырублены в скале, а четвертая была кирпичной,
и в центре ее была дверь. Зачем тут дверь? Ясное дело, она вела в другую
часть погреба. Раз есть дверь, значит, за ней что-то скрывается. А
дверь-то какая! Железные петли могли бы выдержать удары тарана. Была и
замочная скважина, но я в жизни не видел ключа, который бы соответствовал
размерам отверстия.
Естественно, я захотел открыть эту дверь. Это мое право, как хозяина
виллы. Я поднялся наверх, но старуха, казалось, не понимала меня и
посоветовала обратиться к ее мужу. Тот, в свою очередь, также
демонстрировал полное непонимание моих слов. Тогда я привел его к двери и
показал на замочную скважину, энергично объясняя ему по-английски,
по-итальянски и жестами, что мне нужен ключ от этой двери. В конце концов
он вроде понял, но покачал головой. У него никогда не было этого ключа.
Это очень старая дверь. Его родители может и были в курсе, но их уже нет в
живых. Я потрогал железные петли. Старик, конечно, врет. Кто поверит, что
он, прожив здесь всю свою жизнь, никогда не видел, чтобы эта дверь
открывалась?
- Значит, ключа у вас нет? - допытывался я.
- Нет.
- А где же он?
- У особы, которой принадлежит этот дом.
- Но ведь хозяин - я!
- Да, хозяин - вы, но я говорю об особе, которая владеет домом
всегда.
- Так что же, прежние владельцы в действительности не покупали дом?
- Нет, покупали. Но они приходили и уходили.
- И тогда настоящий хозяин дома снова продавал его?
- Да.
- Очень странно. А кто этот владелец?
- Донна Марчези.
- Я, кажется, встречал ее в Сороне.
- Да, она живет там.
Гроза прошла. Сорона была в трех или четырех километрах, на другом
склоне горы. Погреб, дверь, тайна, скрываемая за ней, - все это
заинтриговало меня. Я сказал старику, что вернусь к ужину, и поднялся
наверх, чтобы переодеться и нанести визит владелице.
Наверху я заметил, что рука у меня черна от смазки. Это кое о чем
говорило, ибо именно этой рукой я оперся на дверную петлю. Вымыв руки, я
переоделся и поехал в Сорону.
К счастью, донна Марчези была дома. Я, без сомнения, уже встречал ее
и сразу же обратил внимание на ее воздушную красоту. Я не встречал более
красивой женщины, чем она: молочно-белая кожа, ярко-рыжие волосы,
уложенные в тяжелую прическу, удивительные зеленые глаза с удлиненными
зрачками, длинные ногти, покрытые лаком под цвет волос. Ее удивил мой
визит.
- Вы купили виллу? - спросила она.
- Да, но я не знал, что вы ее хозяйка. Агент не сказал, чей он
посредник.
- Знаю, - сказала она, улыбаясь. - Франке такой: он вечно уверяет
меня, что дом принадлежит ему.
- Похоже, с ним это часто случается.
- Боюсь, что так. Это несчастливое место. Я всегда продаю этот дом с
условием, что покупатель будет жить в нем, но почему-то никто не хочет там
оставаться. И каждый раз дом возвращается ко мне.
- Кажется, он очень старинный?
- Да. Он принадлежал многим поколениям нашей семьи. Я хотела от него
избавиться, но что я могу поделать, если молодые люди не хотят там жить?
Возникла пауза, и я услышал ее дыхание, похожее на кошачье
мурлыканье.
- Они приходят и уходят, - сказала она.
- И тогда вы ищете другого покупателя, правда?
- Естественно.
- Я приехал за ключом, - неожиданно вырвалось у меня. - За ключом от
двери погреба.
- Вы уверены, что хотите его иметь?
- Абсолютно уверен! Это моя вилла, мой погреб и моя дверь! Я хочу
иметь этот ключ. Я хочу знать, что скрывается за этой дверью.
Ее зрачки сузились, как у разъяренной кошки. Она пристально
посмотрела на меня, открыла ящик письменного стола, достала ключ и
протянула его мне. Он был под стать двери - в добрый фунт весом и длиной
около пятнадцати сантиметров.
Взяв ключ, я поблагодарил и откланялся, но через несколько минут
вернулся и рассыпался в извинениях: я подвержен капризам и часто меняю
свои решения. Дверь меня больше не интересует и ключ мне не нужен. Я еще
раз поцеловал ручку хозяйке и ушел, на этот раз окончательно.
На соседней улице я вошел в слесарную мастерскую и подождал, пока мне
сделают ключ по восковому отпечатку настоящего ключа. Через час я ехал
обратно с ключом в кармане. Дама с кошачьими глазами наверняка убеждена,
что меня не интересуют ни дверь, ни то, что за нею скрывается.
Когда я приехал на виллу, полная луна висела над горой. Я устал, но
был доволен. Взяв у старухи подсвечник, я поднялся в спальню и немедленно
уснул.
В полночь я проснулся. Ярко светила луна. Я услышал что-то вроде шума
волн, разбивающихся о скалистый берег. Этот шум сменился музыкой. Звуки
шли как бы издалека. Мне приходилось напрягать слух, чтобы слышать более
отчетливо.
В шлепанцах, с электрическим фонариком, я стал медленно спускаться
вниз. Из комнаты слуг доносился звучный храп. Судя по всему, они спали
очень крепко. Я сошел в погреб и сунул ключ в отверстие замка. Он легко
повернулся. Замок был так же хорошо смазан, как и дверные петли. Ясно, что
эту дверь часто открывали. Я от души проклял слуг. Они наверняка знали,
что скрывается за этой дверью!
Только я хотел открыть дверь, как услышал женский голос, певший
по-итальянски. Кажется, это была оперная ария. Послышались аплодисменты, а
затем - резкий крик, словно кого-то ранили. Теперь я понял, откуда шли
звуки, которые я слышал в спальне. Тут явно была какая-то тайна, но я еще
не был готов к тому, чтобы раскрыть ее. Поэтому я снова бесшумно повернул
ключ в двери и на цыпочках вернулся в спальню.
Я силился понять, сложить два и два, но у меня получалось пять, семь,
миллион невозможных и пугающих результатов. Четыре никак не выходило.
Постоянная смена хозяев. Стены выбелены. Какие тайны скрывает эта
побелка? Дверь в погребе. Что она прячет? Ключ и замок хорошо смазаны,
слуги все знают. Я тщетно задавал себе вопрос: что за этой дверью? И не
мог найти ответа. Не ее ли голос я слышал там? Ей известно все об этой
тайне... Нет, почти все, потому что я знал то, чего не знала она. А она не
знала, что я могу открыть эту дверь. Она не знала, что у меня есть ключ.
Прикинувшись больным, весь следующий день я провел в спальне: то
спал, то просто убивал время. Я не рискнул спускаться вниз раньше
полуночи. Слуги наверняка спали: хорошая доза снотворного, подмешанного
мною в их пищу, обеспечила им крепкий сон. Полностью одетый, с револьвером
в кармане, я спустился в погреб и открыл дверь. Она беззвучно
распахнулась. За ней было темно, как в аду. Меня поразил неописуемый
запах, ощущение тюрьмы. Слышались вздохи, легкие всхлипывания и
неопределенные смешки спящих детей, видящих страшные сны.
Я повел вокруг лучом фонарика. Это был грот, пещера, которая тянулась
очень далеко. Потолок поддерживался толстыми каменными колоннами,
поставленными с правильными интервалами. Их длинные ряды уходили вдаль.
К каждому столбу был прикован цепями мужчина! Их было человек
двадцать: все они спали, сидя или лежа на каменном полу. Они храпели,
беспокойно вздыхали, но никто не открывал глаз, даже когда я направлял им
свет прямо в лицо.
Тяжело было смотреть на мертвенно-бледные, болезненно сморщенные
лица, все покрытые царапинами: глубокими, длинными, тонкими, как
кровоточащими, свежими, так и старыми, зажившими. Их запавшие сморщенные
веки, отсутствие реакции на свет в конце концов открыли мне страшную
тайну: эти люди были слепыми!
Как ужасно! Один слепой, прикованный к каменному столбу, - достаточно
ужасное зрелище, но двадцать... Разве двадцать человек страдают больше,
чем один? Мне пришла в голову мысль, такая страшная, такая невозможная и
отвратительная, что я усомнился в ее логичности. Однако теперь два и два
составляли четыре. Неужели все эти люди были хозяевами виллы? Они
приходили, покупали дом и уходили... В это подземелье, чтобы остаться в
нем навсегда.
"Ах, донна Марчези! - подумал я. - Что говорить о ваших кошачьих
глазах? Если вы ответственны за все это, то вы не женщина, а тигрица!"
Кажется, я понял, как все это происходило. Хозяин виллы приходил к
донне Марчези за ключом, открывал эту дверь и больше не возвращался. Меня
в тот вечер никто не остановил, поскольку никто не знал, что у меня есть
ключ.
Я подумал, что среди этих спящих мужчин есть и Джордж Сейнбрук. Было
время, мы с ним играли в теннис и вообще были скорее братьями, чем
друзьями. На правой руке у него был звездообразный шрам. Вспомнив об этом,
я обошел всех спящих, оглядывая руки. И нашел его. Но слепец, прикованный
к камню, - настоящий скелет. Не может быть, чтобы это был мой друг Джордж,
веселый теннисист.
У меня сжималось сердце. Что это значит? Если в этом повинна донна
Марчези, то каковы ее мотивы?
Я прошел дальше по подземелью. Оно казалось бескрайним. Множество
столбов опоясывали пустые цепи. Всех этих людей захватывали в ловушку, как
мух, у самой двери. Рады столбов тянулись, казалось, бесконечно. В другом
конце, наверное, должен быть еще один выход из этого туннеля. Но я не
решился проверить свое предположение.
Вдруг в глубине туннеля послышалось пение. Быстро сняв обувь, я
бросился к двери и спрятался в углу за грудой камней, погасив фонарик и
сжав в руке оружие.
Скоро показалась певица. Это была донна Марчези. В одной руке она
несла фонарь, в другой - корзинку. Повесив фонарь на гвоздь, она стала
подходить к каждому узнику. Всякий раз повторялось одно и то же: она
будила спящего пинком в лицо, а когда он с криком боли просыпался, она
клала кусок хлеба в его дрожащую, жадно протянутую руку. Когда все слепцы
получили свою порцию, наступила тишина, прерываемая лишь хрустом черствого
хлеба на зубах. Эти бедняги буквально умирали с голоду и накидывались на
хлеб со страшной жадностью. Когда они стали вымаливать еще, она
расхохоталась. Она смеялась им в лицо, стоя в свете фонаря, в легком
открытом платье. Внезапно она крикнула:
- Встать, собаки!
Как хорошо выдрессированные животные, они поднялись. С трудом, но
достаточно быстро, насколько позволяли тяжелые цепи. Двое замешкались и
тотчас же получили удар хлыстом по лицу.
Теперь все двадцать прикованных слепцов молча стояли. Женщина, стоя в
середине, запела. Голос ее был хорошо отработан, но отливал металлом и на
высоких нотах напоминал крик хищного зверя. Она пела арию из итальянской
оперы. Ее аудитория молча слушала. Когда она замолчала, они стали
аплодировать почти бесплотными руками.
Певица внимательно осматривала их, как бы оценивая степень их
энтузиазма. Вид одного не удовлетворил ее. Подскочив к нему, она вонзила
длинные ногти в его щеки. Из глубоких царапин брызнула кровь и потекла до
ее пальцам. Когда она снова запела, наказанный хлопал ей громче других. Он
запомнил урок...
Наконец она дала им еще по куску хлеба и немного воды, а затем, взяв
фонарь и корзинку, скрылась во мраке туннеля. Плача и ругаясь в бессильной
ярости, слепцы снова упали на свои каменные ложа.
Я приблизился к своему другу и взял его за руку.
- Джордж! Джордж Сейнбрук! - прошептал я.
Он вскочил.
- Кто меня зовет? Кто это?
Я назвал себя, и он заплакал. Немного успокоившись, он заговорил. Его
рассказ отражал историю всех тех, кто находился здесь, и тех, кто уже
умер. Каждый был хозяином виллы на день или на неделю. Каждый находил
дверь и просил ключ у донны Марчези. Более недоверчивые записывали свои
мысли на стенах спальни, но все без исключения уступали любопытству и
открывали дверь. Едва они переступали порог, как их хватали и приковывали
к столбу, чтобы они оставались тут до смерти. Например, Смит из Бостона
здесь уже два года, но у него скверный кашель, так что вряд ли он проживет
долго. Сейнбрук назвал мне всех. Тут были трое англичан, один француз, а
остальные - из лучших американских семей.
- И все слепые? - спросил я вполголоса.
- Да. С первого же вечера. Она делает это ногтями.
- Она приходит каждую ночь?
- Почти каждую. Она дает нам есть, поет для нас, и мы аплодируем.
Когда кто-нибудь из нас умирает, она снимает труп с цепи и бросает его в
какую-то яму. Она сама говорила об этом и хвалилась, что заполнит яму
доверху.
- Кто ей помогает?
- Наверное, агент по продаже недвижимости, ну и, конечно, старые
слуги с виллы. Кое-кто рассказывал, что заснул в спальне, а проснулся
здесь, в цепях.
Дрожащим голосом я шепнул ему на ухо:
- Что бы ты сделал, Джордж, если бы она запела, а ты обнаружил, что
на тебе нет цепей? Ни на тебе, ни на других? Что бы ты тогда сделал,
Джордж?
- Спроси их, - проскрипел он. - Спроси всех по очереди. Я-то знаю,
что сделаю! - И он снова заплакал от бессильной злобы.
- Она всегда приходит в одно и то же время?
- Насколько я знаю, да. Но время теперь ничего не значит для нас. Мы
просто ждем смерти.
- Цепи на замке?
- Да, и ключ, вероятно, у нее. Может, у старика наверху, но это вряд
ли. Вот если бы у нас был напильник, мы перепилили бы цепи.
- А ты писал что-нибудь на стене в комнате?
- Конечно! Думаю, что все писали. Один написал сонет в честь
изумительных глаз этой женщины. Разве ты не читал его на стене?
- Нет. Старики белят стены перед прибытием нового хозяина.
- Так я и думал.
- Значит, ты знаешь, Джордж, что сделаешь, когда освободишься, а она
будет петь?
- Да, мы все знаем.
Я ушел, обещав ему положить конец этому в силу своих возможностей.
На следующий день я посетил донну Марчези и преподнес ей букет
орхидей. Она приняла меня в музыкальном салоне. Я понял намек и попросил
ее спеть. Она застенчиво и как бы нехотя спела мне отрывок из арии,
которую я уже хорошо знал. Я не скупился на аплодисменты. Она улыбнулась.
- Вам нравится?
- Еще бы! Я хотел бы послушать вас еще, я мог бы слушать вас целыми
часами, днями, всегда!
- Вы очаровательны, - промурлыкала она. - Думаю, это можно устроить.
- У вас такой обворожительный голос! Но вы слишком скромны. Почему вы
не покажете его всему миру!
- Я пела один раз на публике, - призналась она со вздохом. - Это было
в Нью-Йорке, в частном концертном зале. Присутствовали почти одни мужчины.
У меня, может быть от волнения, сел голос. И публика, главным образом
мужчины, не были ко мне снисходительны. Они шикали, даже свистели.
- Не может быть! - возмутился я.
- Тем не менее, это правда! Но с тех пор ни один мужчина не освистал
меня!
- Убежден в этом! - воскликнул я в блаженном негодовании. - У вас
чудесный голос, я совершенно искренне вам аплодировал. Да, кстати, не
позволите ли вы мне еще раз передумать и попросить у вас ключ от погреба?
- Вы и в самом деле хотите этого, мой друг?
- Без сомнения. Может, я им никогда и не воспользуюсь, но хочу его
иметь. Мелочи жизни составляют мое счастье, а ключ - одна из таких
мелочей.
- Ну что ж, он у вас будет. Но доставьте мне удовольствие, не
пользуйтесь им до воскресенья. Сегодня у нас пятница, так что вам недолго
ждать.
- Счастлив выполнить ваше желание, - уверил я, целуя ей руку. - Но
услышу ли я еще раз ваше пение? Вы позволите мне приходить почаще и
слушать ваш чудесный голос?
- Обещаю, - сказала она. - Я уверена, в дальнейшем вы часто будете
слушать мое пение. У меня странное впечатление, что наши судьбы связаны.
Я взглянул в ее глаза, в желтые кошачьи зрачки. Да, это правда. Сама
судьба привела меня сюда, чтобы повстречаться с ней.
Я купил два десятка напильников и поехал в Милан, где повидался с
тремя консулами - английским, французским и американским.
Они мне не поверили. Я назвал имена, и им пришлось признать, что
расследование и поиски имели место, но что касается всего остального, то
они уверены, что у меня кошмары в результате злоупотребления итальянскими
винами. Я уверял их, что не был пьян, и так настаивал, что они в конце
концов согласились пригласить начальника уголовной полиции. Тот знал
Франке, торговца недвижимостью, знал и донну Марчези и кое-что слышал о
вилле, но это были только слухи.
- В субботу вечером мы приедем, - пообещал он мне. - Значит, вам
остается одна ночь. Дама не будет пытаться поймать вас в ловушку до
воскресенья. Вы займетесь стариками?
- Я их обезврежу. Приглядите, чтобы Франке не удрал. Вот дубликат
ключа. Я пройду в подземелье до полуночи. Как только я буду готов, я
открою дверь. Если я не вернусь до часу ночи - входите со своими людьми.
Вы все поняли?
- Да, понял, - сказал американский консул, - но все-таки думаю, что
все это вам приснилось.
Вернувшись на виллу, я вновь угостил стариков снотворным - не слишком
много, но достаточно для того, чтобы они хорошо спали ночью. Я щедро
расточал золото и, как бы по небрежности, позволил им увидеть, где я храню
свои деньги.
Затем я спустился в подвал и открыл дверь. Я снова слушал, как донна
Марчези поет перед публикой, которая никогда не обижает ее. Как только она
ушла, я раздал напильники. Обошел всех слепцов, ободряя их и давая
инструкции насчет следующей ночи: они должны так перепилить свои цепи,
чтобы Тигрица не заметила освобождения своих рабов. Осчастливила ли их эта
надежда на свободу? Не знаю. Но их восхищала другая перспектива.
На следующий день я удвоил дозу снотворного в вине обоим слугам. Они
со слезами благодарили и называли меня любимым господином. Слуги уснули,
как младенцы. Я даже подумал на миг, проснутся ли они вообще после дозы,
которую я им дал. Я не стал связывать слуг, а просто свалил их на постели.
В половине одиннадцатого начали съезжаться машины с потушенными
фарами. Мы собрались на последнее совещание, а чуть позже одиннадцати я
перешагнул порог ужасной двери. Быстро удостоверился, что все слепые
освободились, и повторил им, что они должны притворяться скованными, пока
не наступит благоприятный момент. Они дрожали, но на сей раз не от страха.
Забравшись в свое укрытие, я стал ждать. Вскоре послышалось
отдаленное пение. Минут через десять донна Марчези повесила фонарь на
гвоздь. Сегодня она выглядела необыкновенно красивой. В белом прозрачном
платье, едва прикрывающем тело, с распущенными рыжими волосами, она могла
навеки привлечь любого мужчину. Донна Марчези сознавала свою красоту,
потому что, раздав по куску хлеба, она несколько изменила программу.
Рассказала публике, как тщательно подобрала свой туалет, чтобы понравиться
слушателям. Она описала свое платье, свои драгоценности. Говоря о своей
красоте, она словно поворачивала нож в ране, напоминая им, что их
единственная радость - слушать ее пение, аплодировать ей и, в конце
концов, умереть.
Из всех мерзких деяний ее жизни эта маленькая речь перед слепыми была
самым ужасным делом.
Потом она запела. Я внимательно наблюдал за ней и увидел то, о чем
подозревал: она пела с закрытыми глазами. Может быть, она воображала себя
на оперной сцене, перед тысячами восхищенных зрителей, кто знает? Но в
этот раз во время пения она ни разу не открыла глаз. Даже когда она
замолчала и ждала привычных аплодисментов, глаза ее оставались закрытыми.
Певица ждала в тишине. Аплодисментов не было. В страшной ярости она
выхватила из корзины свой хлыст.
- Собаки! Вы забыли свой урок?!
И тут она заметила, что двадцать человек приближаются и окружают ее.
Они молчали, но их протянутые руки искали то, чего так неистово желали.
Она била их хлыстом, но слепцы молчали. Отдаю ей должное: она не показала
никакого страха. Она знала, что произойдет, не могла не знать, но не
боялась. Ее единственным звуком было злобное рычание тигра, готового
прыгнуть на добычу.
Один-единственный крик, и все. Освободившиеся узники молча схватили
ее. Через минуту все упали. Масса из тел. И под этой массой агонизирующее
животное, защищающееся зубами и ногтями.
Для меня это было слишком. Я сам все спланировал, я желал этого, но в
данный момент не мог этого перенести. Обливаясь холодным потом, я выскочил
за дверь, захлопнул ее за собой и повернул ключ в замке. Наверное, меня
можно было принять за алкоголика, потому что я упал на пол и, задыхаясь,
закричал:
- Виски! Дайте виски!
Через несколько минут я пришел в себя.
- Откройте дверь, - приказал я, - и выведите слепых!
Одного за другим слепцов провели в кухню и установили их личности.
Некоторые были страшно исцарапаны, у одного была вырвана губа. Многие
нервно рыдали, но я знал, хотя никто из них в этом не признался, что они
счастливы.
Мы снова спустились вниз. На каменном полу лежало нечто
неопределенное, красное и белое.
- Что это?! - воскликнул американский консул.
- Я думаю, что это донна Марчези, - ответил я. - С ней, видимо,
произошел несчастный случай.
Джералд КЕРШ
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КАПРАЛОМ КУКУ?
Эту, казалось бы, невероятную историю могут подтвердить несколько
тысяч солдат и офицеров армии Соединенных Штатов, которые воевали в Европе
во время второй мировой войны.
Сейчас я им напомню, как было дело.
Шестого июля тысяча девятьсот сорок пятого года из Гринока, в устье
реки Клайд, отошел битком набитый пассажирами океанский лайнер "Куин Мэри"
и взял курс на Нью-Йорк. На борту находилось четырнадцать тысяч
военнослужащих, несколько женщин и собака, и уж наверняка никто из них не
забыл этого путешествия. Пес был умный, ласковый - немецкая овчарка,
которую спас от медленной и мучительной смерти где-то в Голландии молодой
американский офицер. Мне рассказывали, что этот храбрый пес, измученный и
умирающий от голода, пытался перескочить через колючую проволоку, но
застрял и провисел так несколько дней, не в силах двинуться ни вперед, ни
назад. Наконец его снял с проволоки молодой офицер, и они нежно полюбили
друг друга. На военных кораблях запрещено держать собак. И все же офицер
как-то ухитрился протащить своего любимца на "Куин Мэри". Говорили, что
вся команда как один человек поклялась не возвращаться в США без пса, и
тут начальству пришлось пойти на уступки. Пса этого помнят все, кто отплыл
на "Куин Мэри" шестого июля тысяча девятьсот сорок пятого года. Он
появился на судне в самом жалком виде, под густой торчащей шерстью у него
прощупывались все кости. С полсотни сильных полуголодных мужчин
выпрашивали или воровали для него кусочки мяса, и через три дня пес начал
понемногу приходить в себя. Одиннадцатого июля, когда "Куин Мэри"
пришвартовалась в нью-йоркском порту, он уже охотно кидался за резиновым
мячом, в который играли офицеры на верхней палубе.
Я напоминаю об этом, чтобы все поверили: я тоже там был - направлялся
на Тихий океан в качестве военного корреспондента. Я был в походной форме,
но с бородой, поэтому, надеюсь, кое-кто меня запомнил. А те, кто втайне
предавались игре в кости, должно быть, вспоминают обо мне с тоской и
нежностью: когда я добрался до Нью-Йорка, в кармане у меня осталось ровно
пятнадцать центов, и мне пришлось занять пять долларов у очень любезного
священника, некоего Джона Смита, и он тоже может подтвердить, что я плыл
на "Куин Мэри". Если вам и этого мало, то сестра милосердия лейтенант
Грейс Димишель из Вермонта фотографировала меня в нью-йоркском порту.
Но в радостной суматохе той незабываемой минуты, когда лайнер вошел в
гавань Нью-Йорка, когда тысячи солдат обнимались, кричали, плакали и
смеялись, я потерял капрала Куку. Чего только я не делал, чтобы разыскать
этого удивительного человека! Но он бесследно исчез, как сквозь землю
провалился.
Я убежден, что его запомнили сотни людей, которые несчетное
количество раз видели его на борту "Куин Мэри" между шестым и одиннадцатым
июля тысяча девятьсот сорок пятого года.
Это светловолосый коренастый солдат среднего роста, по очень крепкого
сложения; он широк в кости и весит не менее ста девяноста фунтов. Глаза у
него зеленовато-серые, слезящиеся, и он прихрамывает на правую ногу. Зубы
на редкость крепкие, крупные, квадратные и слегка выдаются вперед, но
заметить это нелегко, ибо улыбается он очень редко. Я знаю, люди, как
правило, не слишком наблюдательны, но тот, кто хоть раз видел капрала
Куку, не мог не заметить его шрамы. Самый страшный - на голове: он тянется
от левой брови к правому уху. Когда я увидел его впервые, мне сразу же
вспомнилось убийство, потрясшее меня много лет назад, когда я был
полицейским репортером: убийца орудовал топором. Должно быть, редкостный
здоровяк, подумал я, глядя на капрала, если он после такого удара выжил и
преспокойно расхаживает по земле. Подбородок и шея у него изборождены
отметинами, какие остаются после ожогов. У него не хватает половины
правого уха, тыльная сторона правой руки точно иссечена ножом и вся
покрыта глубокими, побелевшими от времени рубцами. Казалось, когда-то
целая толпа сговорилась зарубить этого человека ножами, кинжалами и
саблями, но усилия их остались тщетными. Все его шрамы явно давнего
происхождения, а ведь он на вид совсем еще молод - лет тридцати пяти, не
больше.
Капрал этот пробудил во мне острое любопытство. Неужели никто из вас
так его и не вспомнил? Он бродил по кораблю, мрачный и нелюдимый, всегда с
сигаретой, которую докуривал до самого конца и выплевывал, только когда
она обжигала ему губы. Не от дыма ли у него слезятся глаза? Он бродил с
унылым видом, поглощенный какими-то невеселыми мыслями, и всегда забивался
в какой-нибудь темный угол или под лестницу. Я пробовал расспрашивать о
нем на палубах, но ничего не добился - в ту пору все только и говорили,
что об офицере, поразительно похожем на киноактера Спенсера Трейси. Но в
конце концов я все узнал сам.
Спиртное тоже было под запретом на военных судах. Меня об этом
предупредили заранее, и я позаботился тайком протащить на "Куин Мэри"
несколько бутылок виски. В первый же день плавания я угостил одного
пехотного капитана. Не успел я и глазом моргнуть, как у меня уже оказалось
семнадцать новых друзей и все они меня просто обожали и каждый выпрашивай
у меня автограф. Так что уже на второй день я выбросил за борт последнюю
пустую бутылку и был счастлив, когда мне в свою очередь удалось
напроситься на угощение. (К мистеру Чарлзу Беннету, голливудскому
сценаристу, и он, если ему позволит скромность, тоже подтвердит, что я
говорю чистую правду.) Он подарил мне бутылку из-под пива, полную доброго
шотландского виски, и я немедленно спрятал ее под гимнастерку, чтобы никто
из моих новоявленных друзей ничего не заметил. На третий день плавания
поздно вечером я удалился в укромный уголок, где было достаточно светло и
можно было читать. Я собирался еще раз прочитать кое-какие стихи Франсуа
Вийона, время от времени прикладываясь к виски мистера Беннета. На палубах
"Куин Мэри" было не так-то просто найти пустынное местечко, но я все же
нашел. Мне хотелось еще раз прочитать "Балладу добрых советов..."
["Баллада добрых советов ведущим дурную жизнь"]; великий Вийон написал ее
на воровском жаргоне средних веков, и понять ее не может даже самый
образованный француз, который изучал арго тех времен. Я повторял вслух
первые две строки, надеясь расслышать в них какой-нибудь новый смысл:
Car ou soie porteur de bulles
Pipeur ou hasardeur de dez...
["В какую б дудку ты ни дул,
Будь ты монах или игрок..."
Франсуа Вийон]
Вдруг чей-то голос лениво произнес:
- Эй, вы там! Вы-то что про это знаете?
Я поднял голову: из темноты выступило мрачное, иссеченное шрамами
лицо загадочного капрала. Мне не оставалось ничего иного, как предложить
ему выпить, ибо бутылку я держал в руке и он глядел прямо на нее. Капрал
отрывисто поблагодарил, одним глотком наполовину опорожнил бутылку и
вернул ее мне.
- "Pipeur ou hasardenr de dez", - повторил он со вздохом. - Старая
песня. Вам она нравится, сэр?
- Очень, - ответил я. - Наверно, Вийон был великий человек. Кто еще
сумел бы так блистательно писать на таком низменном языке? Кто еще смог бы
обратить воровские словечки, которые всегда отвратительны, в такую
прекрасную поэзию?
- Так вы эти слова понимаете? - усмехнулся он.
- Да нет, не совсем, но чувствую, что это поэзия, - ответил я.
- Это верно.
- "Pipeur он hasardeur de dez..." С тем же успехом можно пытаться
положить на стихи что-нибудь вроде этого: "А мне один черт, играешь ли ты
в кости или убиваешь людей..."
- А вы кто такой? Откуда взялись? В армии уже черт-те сколько времени
не разрешают отпускать бороду.
- Я военный корреспондент, - ответил я. - Меня зовут Керш. Можете
допивать.
Он осушил бутылку и сказал:
- Спасибо, мистер Керш. А меня звать Куку. - И тяжело, мешком,
грохнулся на палубу рядом со мной. - Уф, - выдохнул он при этом, -
посидеть, что ли.
Потом взял изуродованной рукой мою книжечку, похлопал ею по колену и
вернул мне.
- "Hasardeur de dez", - повторил он с незнакомым мне акцентом.
- Я вижу, вы читаете Вийона, - заметил я.
- Нет, не читаю. Я и вообще-то не особый грамотей.
- Но вы говорите по-французски. Где вы этому научились?
- Во Франции.
- А теперь едете домой?
- Вроде бы так.
- И кажется, не жалеете об этом.
- Да уж нет.
- Возвращаетесь из Франции?
- Из Голландии.
- А давно в армии?
- Да уж порядочно.
- Вам нравится служить?
- Конечно. Чем плохо? А вы откуда?
- Из Лондона.
- Я там бывал, - сказал он.
- А вы откуда родом?
- Что? Я... Да вроде бы из Нью-Йорка.
- Как вам понравился Лондон? - спросил я.
- Он стал получше.
- Получше? А я-то думал, вы видели его в самое неудачное время -
бомбежки и всякое такое, - заметил я.
- Да нет, Лондон вроде бы ничего.
- Вот если бы вы побывали там до войны, капрал...
- Бывал и до войны.
- Ну, тогда вы, верно, были еще очень молоды, - сказал я.
- Не так уж молод, - усмехнулся капрал Куку.
- Я военный корреспондент и газетчик, - сказал я, - и потому имею
право задавать нескромные вопросы. Понимаете, я мог бы написать про вас в
свою газету. Что это за имя такое - Куку? Никогда прежде не слыхивал
такого.
И для пущей важности я вытащил карандаш и записную книжку.
- Да по-настоящему-то меня звать вовсе не Куку, - объяснил капрал. -
Вообще-то имя у меня французское. Лекокю. Знаете, что это значит?
Я немного смутился.
- Н-ну... Если не ошибаюсь, так называют человека, которому изменила
жена, - сказал я.
- Верно.
- У вас есть семья?
- Нет.
- Но вы были женаты?
- Много раз.
- А что вы собираетесь делать, когда вернетесь в Штаты, капрал?
- Буду выращивать цветы и заведу пчел и кур.
- И все в одиночку?
- Да.
- Цветы, пчелы и куры... А какие цветы?
- Розы, - сказал он, не задумываясь. И прибавил: - Может, попозже
двинусь на юг.
- Это еще зачем?
- За скипидаром.
Понятно. Он просто сумасшедший. Должно быть, разум его помрачился
после той страшной раны, от которой на голове остался такой ужасающий
шрам.
- Вам, верно, досталось в боях, капрал, - сказал я.
- Да, сэр, порезали малость тут и там, - со смешком ответил он. -
Всякое бывало.
- Оно и видно. Когда я взглянул на вас в первый раз, я подумал, не в
обиду вам будь сказано, капрал, что раны у вас на голове, на лице и на
руках такие - сразу видно, не от современного оружия.
- А я и не говорил, что от современного, - огрызнулся он. Потом
набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул. - Уф! Чем это вы меня
напоили?
- Отличным шотландским виски. А что?
- Отличное-то оно отличное, только пить мне его не надо было. Я от
такого крепкого отказался уж и не помню когда. В голову сильно ударяет.
Мне такого и в рот брать нельзя.
- Кто же вас просил опорожнять целую бутылку, да еще в два глотка? -
с досадой сказал я.
- Виноват, мистер. Как прибудем в Нью-Йорк, я вам тоже бутылку
поставлю, коли желаете, - ответил капрал Куку, сощурился, точно ему больно
было смотреть, и провел рукой по шраму на голове.
- Скверная, видно, была рана, - заметил я.
- Какая? Эта? - спросил он. - Да уж скверней некуда. Даже мозги
полезли наружу. А вот гляньте-ка... - Левой рукой он расстегнул
гимнастерку и задрал нижнюю рубашку, а правой зажег старый, видавший виды
фонарик. - Вот поглядите...
Я вскрикнул от изумления. Никогда еще не видел я, чтобы живой человек
был так невероятно изрезан и изуродован. В неверном свете фонарика передо
мной предстало нечто вроде выжженной пустыни, где отбушевала ярость
стихий, оставив за собой крутые откосы, пропасти, ущелья и провалы. Точно
на тело его обрушились все громы небесные, ураганы и землетрясения. Ребра
с левой стороны, казалось, сдавила какая-то страшная тяжесть и раздробила
их на мелкие кусочки. Каким-то чудом кости срослись, и получилось что-то
вроде лунного вулкана с кратером, окаймленным жесткой бугристой кромкой.
Под ложечкой темнела огромная глубокая впадина.
- Господи, дружище, вас точно разорвали пополам и потом кое-как
склеили, - воскликнул я.
Капрал Куку только засмеялся и поднял фонарик повыше, чтобы я мог
получше разглядеть - могучие мышцы его груди и живота были сплошь
изрублены и искромсаны. Наконец, фонарик погас и капрал Куку застегнул
гимнастерку.
- Недурно? - спросил он.
- Недурно! Бог ты мой, я ничего не смыслю в медицине, но по-моему, от
любой из этих ран человек должен отдать богу душу. Как вы ухитрились
остаться в живых, капрал? Возможно ли это?
- Думаете, вы что-нибудь видели? Ничего вы еще не видели, вот
поглядели бы на мою спину... Но это после.
- Послушайте, да откуда же они у вас? Шрамы-то все старые. Не в этой
же войне вы их заполучили!
Капрал Куку расслабил узел на галстуке, расстегнул воротничок и
оттянул ворот рубашки.
- Ясно, - преспокойно заявил он. - Вот гляньте, на этой войне меня
ранили только сюда.
И небрежно ткнул пальцем в плечо у самой шеи. Здесь тесно лепились
пять ямок - следы пуль.
- Легкий пулемет, - пояснил Куку.
- Не может быть! - воскликнул я, пока он приводил в порядок свой
галстук. - Эти пули должны были перерезать сонную артерию и разбить
позвонки!
- Ну да, так и случилось, - ответил капрал Куку.
- И сколько же вам тогда было лет?
- Да вроде бы четыреста тридцать восемь.
- Тридцать восемь?
- Я сказал - четыреста тридцать восемь.
Конечно, сумасшедший.
- Родились в тысяча девятьсот седьмом году? - спросил я.
- В тысяча пятьсот седьмом, - поправил капрал Куку, поглаживая шрам
на голове. И продолжал почти мечтательно (речь его выдавала беспросветную
тупость, низменную хитрость, тревогу, подозрительность и гнусный расчет. В
полутьме капрал Куку поглядывал на меня алчным, оценивающим взглядом и
ощупывал пуговицы на гимнастерке, словно проверяя, надежно ли укрыты от
нескромных взоров его драгоценные шрамы): - Вот послушайте, - неторопливо
говорил он, - я вам только чуть намекну. Ведь одни намеки вам не продать,
верно? Вы же газетчик. Вы, конечно, мигом смекнете, что к чему и что вам
от этого очистится, да ведь я все сразу и не выложу, так что надеяться вам
не на что. А мне хоть гром греми, надо снова приняться за работу, ясно? И
мне нужна монета.
- На розы, кур, пчел и скипидар? - спросил я.
Он на секунду замялся, погладил голову и сказал:
- Ну... В общем да.
- Вас беспокоит этот шрам?
- Только ежели выпью.
- А как вы его заполучили?
- В битве при Турине.
- Не знаю такой битвы. Когда она была?
- Как это когда? Та самая битва при Турине.
- Значит, вас ранили в той самой битве при Турине, да? А когда она
была?
- В тысяча пятьсот тридцать шестом или тридцать седьмом. Король
Франсуа послал нас против маркиза де Гас. Враг стоял насмерть, но мы
прорвались. Вот тут-то я в первый раз понюхал пороху.
- Так вы там были, капрал?
- Ясно, был. Только тогда я не был капралом и звали меня не Куку, а
Лекокю. А настоящее мое имя - Лекок. Я родом из Ивето. Там я работал у
одного, его звали Николя, он торговал полотном... Такой был... - И минуты
две или три капрал в самых крепких выражениях излагал мне все, что думал о
Николя. Потом, поостыв немного, продолжал: - Короче говоря, Дениза
сбежала, и все ребятишки в городе стали распевать: "Лекок, Лекок, Лекокю,
Лекокю..." Ну, я убрался оттуда ко всем чертям и пошел в армию... Видите,
ничего я вам толком покуда не сказал, на этом вам не заработать, ясно? Это
пока что одни намеки, ясно? Ну вот: мне тогда было под тридцать, здоров
как бык. И вот король Франсуа послал нас в Турин, а господин де Монтаган в
то время командовал пехотой. А мой командир капитан ле Ра привел нас на
одну горку и поставил там. Стычка была короткая, а уж досталось нам...
Каждый дрался, как мог, а потом к нам прорвались остальные, мы пошли в
наступление и тут-то я его и заполучил.
И Куку погладил свой шрам.
- Как же это вышло? - спросил я.
- Алебардой треснули. Знаете, что это за штука? Такой тяжеленный
топор на длиннющей рукояти. Если с алебардой умеешь обращаться, можно
разрубить человека до пояса, ясно? И ударил бы он попрямее... ну тогда я
бы, верно, с вами сейчас не разговаривал. А я ее увидал, ясно? И присел,
да поскользнулся в луже крови и упал боком. Но все равно, алебарда меня
настигла. Удар пришелся по голове, вот он, шрам. Тут все стало черно, бело
и опять черно, и больше я ничего не помню. А помереть-то я еще не помер,
ясно? Очнулся - вижу, надо мной наш военный доктор, без шлема, в одной
кирасе, руки по локоть в крови, и кровь эта наша, солдатская, уж не
сомневайтесь, сами знаете, каковы наши армейские лекари.
- Знаю, знаю, - подтвердил я примирительно. - Так вы говорите, было
это в тысяча пятьсот тридцать седьмом году?
- Может, и в тридцать шестом, точно не припомню. Ну вот, очнулся я,
увидал доктора, а он в это время разговаривает с каким-то другим доктором,
того-то мне не видно, а вокруг раненые орут, все просят, чтобы их поскорее
прикончили и избавили от мучений... зовут священника... Сущий ад! Голова у
меня разрублена, мозги вроде ветерок обдувает, в ушах гудит, трещит
что-то... Ни шевельнуться, ни заговорить не могу, а все вижу и слышу, что
кругом творится... Доктор посмотрел на меня и говорит...
Капрал Куку умолк.
- Что же он сказал? - осторожно напомнил я.
- Вот вы читаете вашу книжонку, а сами ничего-то в ней не понимаете,
- буркнул капрал Куку, - "Pipeur ou hasardeur de dez" и прочее, хотя все
это и напечатано черным по белому. Сейчас я вам все растолкую. Доктор
сказал вроде так: "Подите сюда, сэр, и взгляните. У этого малого мозги
вылезли наружу. Примени я эликсир Тэриака, его бы уж давно похоронили и
забыли. А эликсира Тэриака у меня не оказалось, делать было нечего, я и
влил ему свой. И вот, смотрите: он открыл глаза! И, обратите внимание,
кости черепа сближаются и что-то вроде новой кожи затягивает рану! Значит,
мое лечение правильное, и бог исцелит его". А тот, другой, которого мне не
видно, отвечает: "Не делайте глупостей, Амбруаз, вы только зря тратите
время и лекарства на этого покойника". Мой доктор поглядел на меня и
тронул пальцами мои глаза. Я моргнул. А тот, другой, и говорит: "Ну зачем
вам тратить время и лекарства на мертвецов?"
А я как моргнул, так уж больше не могу открыть глаза. И не вижу
ничего, а слышу все очень хорошо. Услыхал эти его слова и перетрусил
ужасно: зароют, думаю, живьем. А шевельнуться никак не могу. Но мой доктор
говорит: "Прошло уже пять дней, а тело у этого бедняги все еще живое, и
хоть я и очень устал, я пока в здравом уме и могу поклясться, что он
сейчас открывал глаза". И крикнул кому-то: "Жан, давай сюда мой эликсир!"
И говорит тому, другому: "С вашего позволения, сэр, я буду лечить этого
солдата, пока он окончательно не оживет или окончательно не умрет. А
сейчас я волью ему в рану еще моего снадобья".
И тут я почувствовал: что-то льется мне прямо в голову. Ну и боль же
была! Точно прямо в мозг ледяную воду льют... "Крышка мне", - подумал я, и
опять весь застыл и ничего не помнил, а потом очнулся совсем в другом
месте. Молодой доктор тоже был там, только без кирасы и в каком-то мягком
колпаке. Теперь уж я мог двигаться и говорить и попросил попить. Как
доктор услыхал, что я говорю, он даже рот раскрыл, точно закричать хотел,
но не закричал и дал мне какого-то вина в чашке. Только руки у него
тряслись, так что на бороду мне попало больше вина, чем в рот. В ту пору и
у меня была борода вроде вашей, только побольше и погуще. Вдруг слышу -
кто-то бежит ко мне по комнате, вижу - мальчишка лет
пятнадцати-шестнадцати. Он было тоже рот раскрыл, хотел что-то сказать, а
доктор как схватит его за горло и говорит: "Молчи, Жан, если хочешь в
живых остаться, молчи!" А парень говорит: "Учитель, ты воскресил его из
мертвых!" А доктор отвечает: "Коли хочешь быть жив, молчи, а то не
миновать тебе костра". Тут я опять заснул, а как проснулся, вижу:
маленькая комнатка, окна все закрыты, и в очаге огонь пылает, жара, точно
в пекле. И доктор тут, и зовут его Амбруаз Паре. Вы часом не читали
чего-нибудь про Амбруаза Паре?
- Вы имеете в виду Амбруаза Паре, который был хирургом в армии
Франциска Первого?
- Про него я вам и толкую, разве не понятно? - отвечал капрал Куку. -
Франсуа Первый, он же и Франциск Первый, был наш главнокомандующий, когда
мы воевали с Карпом Пятым. Вся эта драка началась между Францией и
Италией, вот мне и раскололи голову в битве при Турине. Ведь я вам так и
сказал, верно?
- Верно. Ну что ж, мой почтеннейший друг, прожив на свете четыреста с
лишним лет, вы уж, наверно, исполнились премудрости, знаний и опыта у вас
должно теперь быть не меньше, чем у библиотеки Британского музея!
- Это как? - спросил капрал Куку.
- А как же, это всем известно, - ответил я. - Ведь философ или,
скажем, ученый по-настоящему что-то постигает, лишь когда жизнь его уже на
исходе. Чего бы он не отдал, лишь бы прожить еще лет пятьсот! Да за
пятьсот лет он бы с радостью продал душу дьяволу! Ведь, как известно,
знание - это сила, и за такой срок он вполне мог бы стать владыкой мира!
- Чушь собачья, - возразил капрал Куку. - Все это, может, и годится
для разных там философов, эти бы знай гнули свое и, глядишь, под конец и
научились бы... ну хотя бы превращать железо в золото или вроде того. А
взять, к примеру, игрока в бейсбол или боксера: на что им пятьсот лет
жизни? Что еще они могут, кроме как гонять мяч или лупить кулаками? Да вот
взять хоть вас - что бы вы стали делать?
- Вы совершенно правы, капрал, - сказал я. - Я бы все мои пятьсот лет
так и стучал на машинке и пускал бы деньги на ветер, так что никогда не
стал бы ни умнее, ни богаче, чем сейчас.
- Нет, погодите, - прервал он, ткнув меня в плечо твердым, как
железо, пальцем и пытливо вглядываясь в меня. - Вы бы писали и писали
всякие там книжки. Ведь вам платят проценты, так за пятьсот лет деньжищ у
вас набралось бы столько, что вам их нипочем не прожить. А как быть мне? Я
только и умею, что воевать. И плевать я хотел на всякую там философию. Я в
этом ни уха, ни рыла не смыслю. И не поумнел я ничуть, каким был в
тридцать лет, такой и сейчас. И читать никогда не читал и не стану. Нет, я
хочу одного: купить себе заведение вроде ресторана Джека Демпсея на
Бродвее.
- Да ведь вы говорили, что хотите выращивать розы и разводить пчел,
кур и еще какую-то ерунду, - заметил я.
- Ну да, так и есть.
- А как же с Джеком Демпсеем? Как же вы совместите ресторан на
Бродвее с розами, пчелами и прочим?
- Понимаете, дело вот в чем... - начал капрал Куку. - ...Я уже
рассказал вам, как доктор Паре залечил мне голову. Ну вот, как я стал
немного подниматься с постели, он еще долго держал меня у себя в доме и,
уж поверьте, кормил и поил всем что ни на есть лучшим, хоть сам-то он жил
вовсе не богато. Да, ходил он за мной, как за родным сыном, куда лучше,
чем когда-то мой собственный отец: цыплята, яйца в вине - все, что только
душе угодно. Стоило мне сказать: "А хорошо бы попробовать пирога с
жаворонками", - и пожалуйста: пирог на столе. Говорю: "Док, вино вроде бы
кисловато", и тут же передо мной бутылка аликанте. Недели две или три
прошло и я, поздоровел и раздобрел, как никогда в жизни. Но тут стал я
вроде беспокоиться и говорю ему: "Пора мне убираться восвояси". А доктор
Паре сказал, чтобы я еще остался у него. А я сказал: "Доктор, я живой
человек, и мне надо зарабатывать себе на кусок хлеба. А в армии можно
неплохо заработать".
Тогда доктор Паре предложил мне несколько золотых монет, чтобы только
я остался у него в доме еще на месяц. Деньги-то я взял, но сразу понял:
тут что-то неладно, и решил хоть умри разузнать, в чем дело. Ведь он -
армейский хирург, а я-то всего-навсего солдатишка-пехотинец. Ясное дело,
тут что-то не так. Я и притворился дурачком, а сам глядел в оба. И еще
свел я дружбу с Жаном, ну с тем парнишкой, что помогал доктору. Он был
большеглазый, худющий, одна нога короче другой. И он думал, что сильнее
меня нет никого на свете, потому что я мог двумя пальцами раздавить
грецкий орех и взвалить на спину большой стол фунтов пятьсот весом. Он мне
сколько раз говорил, как ему хотелось бы стать таким же сильным. А он и
родился хилым, и доктор Паре спас ему жизнь. Ну вот, я и взялся за
мальчишку как следует и скоро разобрался, что этому доктору от меня надо.
Вы-то их знаете, этих докторов.
Капрал Куку подтолкнул меня локтем, и я сказал:
- Знаю, знаю, валяйте дальше.
- Ну так вот, в ту пору они всегда лечили "инфекционные раны" кипящим
соком бузины и добавляли туда каплю зелья, они его называли "тэриак", а
это была попросту смесь каких-то трав с медом. А перед той битвой у
доктора Паре вышел весь "тэриак" и сок бузины тоже, и он с горя сам
составил какую-то смесь и назвал ее эликсиром.
Моего командира, капитана ле Ра, ранило пулей в щиколотку, и ему
первому довелось испытать на себе это снадобье. И нога зажила в один миг.
А я оказался третьим или четвертым. Доктор оглядывал поле боя, искал труп,
чтобы разрезать, как ему было надо. Вы же знаете этих докторов. А Жан мне
потом говорил, что доктору нужен был мозг! Ну вот, он и углядел меня с
разрубленной головой. Нагнулся он ко мне, увидел, что я еще дышу, и
удивился - как это с такой раной еще можно дышать? Влил он мне в голову
своей смеси, перевязал и стал ждать, что будет дальше. А дальше я вам уже
все рассказал. В общем я воскрес. И мало этого, все кости у меня на черепе
срослись. Тут доктор Паре понял, что он составил чудо-зелье. И он глаз с
меня не спускал и все записывал.
Ну, в общем взялся я за мальчишку и сказал ему: "Будь другом, Жан,
расскажи, что это за снадобье такое, каким меня лечили". А он и отвечает:
"Что ж, мой учитель из этого секрета не делает. Он просто смешивает яичные
желтки, розовое масло и скипидар". (Я вам это потому говорю, приятель, что
про это уже давно в книгах напечатано.)
- Не пойму, откуда вам это известно, но я случайно знаю, что такой
состав есть, - заметил я. - О нем написано в нескольких трудах по истории
медицины. Эликсир доктора Амбруаза Паре, которым он лечил раненых в битве
при Турине, действительно состоял из смеси яичных желтков, розового масла
и скипидара. И первым человеком, на котором Паре испытал свое снадобье,
был действительно капитан ле Ра. И было это в тысяча пятьсот тридцать
седьмом году. Паре говорил: "Я перевязал ему раны, и бог исцелил его".
Ну-с?
Капрал Куку фыркнул.
- Вот именно - скипидар, розовое масло, желтки. А сколько чего надо,
знаете?
- Нет.
- Ясно, нет, приятель. А я знаю. И мало того: когда доктор Паре лечил
меня, он еще кое-что добавил, так просто, для пробы. И я знаю, что это
было.
- Ну, ну, дальше, - сказал я.
- Так вот, заметил я, доктор что-то со мной затевает. И я глядел в
оба, выжидал и выспрашивал Жана, пока не выследил, где доктор прячет свои
записки. Ведь в то время за косточку, что называлась "рог единорога",
можно было взять тысяч шестьдесят, а то и семьдесят. Я хочу сказать, будь
у меня в руках лекарство, что может воскресить человека из мертвых, чтобы
кости у него срослись и он через неделю-другую встал на ноги, когда у него
и мозги-то вываливались наружу, - черт побери, ведь повсюду шли войны, так
я бы в два счета разбогател!
- Без сомнения, - сказал я.
- Какого черта, - перебил капрал Куку, - по какому праву он вздумал
делать из меня подопытного кролика? И что бы он делал, если бы не я? А как
по-вашему, что бы со мной дальше было? Сунул бы он мне парочку золотых да
и выставил бы вон, а сам заграбастал бы и славу, и миллионы! А я хотел
открыть в Париже заведение - ну, знаете, с девочками и все такое прочее,
ясно? А что сделаешь на два золотых, скажите на милость? Ну ладно. Как-то
ночью доктор с Жаном ушли, а я взял его записки, вылез в окно и поминай
как звали.
Ну, убрался я подальше - тут, думаю, уже не поймают, - зашел в кабак,
выпил немного и разговорился с одной девчонкой. Но, видно, не одному мне
она приглянулась, и началась драка. Тот малый резанул мне лицо ножом. У
меня тоже был нож. Сами знаете, как это бывает: уж и не помню как, только
мой нож очутился у него в боку. Он был этакий мозгляк с крысиной мордой, а
девица крупная, статная и волосы, что золото. Я увидел, что он уже готов,
и давай бог ноги, а нож мой так и остался у него между ребер. Я было
притаился, но меня так и не нашли. Всю ночь до рассвета пролежал я в
кустах. Худо мне было. Ведь он рассадил мне ножом все от скулы до самого
затылка, да еще кусок уха отхватил! И больно было страх как, а главное по
этому шраму меня бы сразу признали, половинки уха-то как не бывало. Уж
виселицы бы мне не миновать, ясно? Вот я и лежал в какой-то канаве тихо,
как мышь, и заснул только перед самым рассветом. А как проснулся, смотрю -
ничего не болит, даже ухо, а уж, можете поверить, ухо - штука нежная.
Пошел я к пруду, умылся и поглядел на себя. И что же вы думаете? Все
зажило, и шрам такой, будто это было не вчера, а лет пять назад. А прошло
всего несколько часов! Зашагал я дальше. Дня через два укусила меня
собака, прямо кусок выхватила из ноги. Такое надо лечить не одну неделю, а
у меня зажило на другой же день, да и следа почти не осталось. Видно, от
того снадобья, что Паре влил мне в голову, я стал точно заколдованный,
всякая рана на мне мигом заживает. Я так и думал, что записки его дорого
стоят, но такого никак не ожидал.
- А записки все еще были при вас, капрал? - спросил я.
- А вы как думали? Ясно, при мне, я их завернул в тряпочку и обвязал
вокруг пояса, под рубашкой. Листков было всего шесть, только не из бумаги,
а... как бишь его? Пергамент, кажется. Ну да, пергамент. Листочки сложены,
по сгибу сшиты и крайний снаружи чистый, вроде как обложка. А внутри все
шесть страничек исписаны вдоль и поперек. Да ведь пот беда: читать-то я не
мастак! Меня этому сроду не учили, ясно? Ну, золотые я еще не успел
истратить и отправился в Париж.
- А что сказал на это доктор Амбруаз Паре? - спросил я.
Капрал Куку ехидно фыркнул.
- А что он мог сказать? Что своим зельем воскресил мертвеца? Тут бы
ему и конец, уж не сомневайтесь. И какие доказательства? А уж мальчишка-то
держал бы язык за зубами, нипочем не сознался бы, что предал своего
учителя, ясно? Нет, никто и слова не сказал. И я преспокойно добрался до
Парижа.
- Что же вы там делали? - спросил я.
- Думал найти надежного человека, кто прочитал бы мне эти записки. А
если вы хотите знать, на что я там жил, - что ж, крутился как мог. Ну вот,
однажды ночью встретил я в одном месте школяра, образованного человека; он
там выпивал, а ночевать ему было негде. Показал я ему докторовы записки и
спросил, про что там речь. Думал он, думал - додумался. Доктор там
записал, как он смешал свое снадобье, но на это ушла всего одна страница.
На четырех страницах были одни цифры, а на последней - опять понаписано. И
эта страница была все про меня, как все случилось и как он меня вылечил.
- Розовым маслом, желтками и скипидаром? - спросил я.
- Ага, - кивнул капрал Куку и добавил: - И еще кое-чем.
- Держу пари, я знаю эту четвертую составную часть вашего эликсира, -
сказал я.
- Что ставите? - осведомился капрал Куку.
- Пчелиный рой, - ответил я.
- Как это?
- Разве не понятно? Вы сказали, что будете выращивать розы и
разводить кур и пчел. И что поедете на юг за скипидаром. Насчет желтков,
роз и скипидара все ясно. А зачем такому человеку, как вы, пчелы? Ясно,
что четвертая составная часть - мед.
- Ага, - сказал капрал Куку. - Все верно, приятель. Доктор подбавил
туда меду. - Он вынул из кармана складной нож, открыл его, подозрительно
поглядел на меня, потом защелкнул и сунул в карман. - Вы же не знаете,
сколько чего класть, - сказал он. - Не знаете, как эту штуку смешивать. Не
знаете, сколько времени ее подогревать и сколько времени студить.
- Значит, вы владеете секретом вечной жизни, - сказал я. - Вам
четыреста лет, и убить вас не может никакая рана. И все дело в некоей
смеси розового масла, желтков, скипидара и меда, так?
- Так, - ответил капрал Куку.
- А вам не приходило в голову купить все что надо и смешать самому?
- Приходило. Доктор писал там, что бутылка с эликсиром, каким он
лечил меня и капитана ле Ра, два года хранилась в темноте. Я тоже намешал
полную бутылку снадобья и два года повсюду таскал ее с собой и прятал от
света. А потом раз мы с приятелями попали в переделку, и один мой друг,
Пьер Солитюд, получил пулю прямо в грудь. Я попробовал на нем мое зелье,
но он умер. Тогда же меня ударили палашом в бок. И хотите верьте, хотите
нет - моя рана за девять часов зажила сама собой. Понимайте, как знаете.
Ну, уехал я из Франции и с год кое-как проболтался, а потом очутился
в Зальцбурге. После той битвы при Турине прошло уже года четыре. Ну, там в
Зальцбурге один парень сказал мне, что у них живет самый лучший доктор на
свете. Я даже имя его помню. Да и как его забыть? Его звали Филипп Ауреол
Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. За несколько лет перед тем он прославился
в Базеле. А вообще-то его знали под именем Парацельса. Дела у него в ту
пору шли не сказать чтобы хорошо. Так, больше околачивался попусту и
допивался до чертиков в винном погребке под названием "Три голубки". Там я
его и встретил однажды ночью - было это, наверно, в тысяча пятьсот сорок
первом году - и высказал ему, что мне было нужно, когда никого близко не
было.
Капрал Куку хрипло рассмеялся.
- Парацельс был великий человек, - заметил я. - Один из величайших
врачей мира.
- Черта с два, он был просто старый жирный пьяница. По крайней мере
когда я его увидел, он был пьян в стельку. Орал во всю глотку и дубасил
пустой кружкой по столу. Ну, рассказал я ему по секрету про то зелье, а он
еще пуще разошелся, обозвал меня всеми словами, какие знал, - а знал он их
предостаточно, - да как грохнет меня кружкой по голове, вот тут, у самого
лба. Я хотел было дать ему сдачи, но тут он малость поугомонился и говорит
на каком-то чудном языке, то ли по-шведски, то ли по-немецки: "Опыт, опыт!
Наглядность! Приходи ко мне завтра, шарлатан, и покажи свою рану на
голове: если она и вправду заживет, я тебя буду слушать". И давай
хохотать, а я думаю: ну, погоди, приятель, ты у меня еще похохочешь. И я
пошел прогуляться, и рана зажила за какой-нибудь час. Тогда я пошел назад,
чтобы показать ему. Мне этот старый пьяница как-то по душе пришелся.
Прихожу назад в погребок и вижу: доктор фон Гогенгейм, или Парацельс, как
вам угодно, лежит на полу и умирает, кто-то ударил его ножом в бок.
Оказалось, он подрался с каким-то резчиком по дереву, а тот уже допился до
белых слонов, вот и дал ему хорошенько. Не везет мне в жизни и никогда не
везло. Мы бы с ним поладили, это уж точно, хоть я и толковал с ним всего с
полчаса, да ведь большого человека сразу видно, верно я говорю? Ну да что
тут поделаешь.
- А дальше что было? - спросил я.
- Я ведь только намеки вам даю, ясно? А коли хотите знать все, вам
придется раскошелиться, - сказал капрал Куку... - Ну, с год торчал я в
этом Зальцбурге, а потом меня оттуда выставили за попрошайничество и
занесло меня в Швейцарию. Тут я пошел в наемники, они назывались
"condottieri", и командовал нами швейцарский полковник, а дрались мы в
Италии. Мы думали, там будет хорошая пожива. Но добычу всю у меня стащили,
а под конец нам и половины жалованья не отдали. Двинулся я тогда назад во
Францию и повстречал там морского капитана по имени Бордле, он возил в
Англию спиртное, и ему как раз одного человека недоставало. Но в Ла-Манше
нас перехватили пираты - маленькое быстроходное английское суденышко; они
отняли наш груз, капитану перерезали глотку, а матросов покидали за борт -
всех, кроме меня. Ихнему капитану Хокеру я приглянулся, он и оставил меня
в своей команде, хоть моряк я никудышный. Эта старая калоша - ей богу, не
больше спасательной шлюпки на "Куин Мэри" - называлась "Гарри" в честь
английского короля Генриха Восьмого, про которого еще кино показывают. И
все-таки жили мы неплохо. Промышляли в основном французской водкой:
остановим судно лягушатников посреди канала, захватим груз, спихнем
капитана и экипаж за борт... "Мертвый не выдаст", - говаривал бывало
старый Хокер. В общем где-то возле Ромсея удрал я с этой посудины и
денежки прихватил - моря-то я не люблю, ясно? Набралось у меня к тому
времени с полдюжины тяжких ран, да только они меня не прикончили. А вот
если за борт полечу, думаю, неизвестно еще, как оно обернется. Ну, голову
прострелят - этим меня не убьешь, хоть и боль будет адова дня три, пока не
заживет. А вот если кто станет меня топить - про это мне и думать было
тошно, ясно? Пришлось бы мне болтаться под водой, пока рыбы не съедят или
сам не сгнию, и ведь все это заживо! Не очень-то приятно.
Ну, сбежал я в Ромсее и отправился в Лондон. Там познакомился с одной
вдовой, женщиной в годах, у нее была возле Лондонского моста торговлишка
льняными товарами. И деньжонки у нее водились, и я ей по душе пришелся. А,
где наша не пропадала! Я взял да и женился на ней. Прожили мы с ней чуть
не тринадцать лет. Злющая была баба, но я ее живо укротил. Звали ее Роза,
и умерла она аккурат когда Елизавета стала британской королевой. Году в
тысяча пятьсот пятьдесят восьмом. Она ужас как меня боялась - я хочу
сказать Роза, а не королева Елизавета, - и все оттого, что я целыми днями
возился с медом, желтками, скипидаром и розами. Она все старела, а я
ничуть не менялся. И ей это, конечно, совсем не нравилось. Она думала, я
колдун. Говорила, у меня, верно, есть такой амулет и я знаю секрет вечной
молодости. Ха, черт меня побери, она почти угадала! Только она хотела тоже
быть вечно молодой. А я трудился над записками доктора Паре и все готовил
ту смесь, делал все точно, как он, клал всего сколько надо, подогревал,
как надо, и в темноте держал, а снадобье никак не действовало.
- А как же вы это узнали? - спросил я.
- Да ведь я попробовал его на Розе. Она меня грызла и точила, пока я
не согласился попробовать. Бывало как поцапаемся, так я потом и пробую на
ней свое снадобье. Только все равно на ней заживало так же долго, как на
всех людях. И вот что занятно: мало того, что никакая рана не могла меня
убить; я и старше не становился, и зараза никакая меня не брала - я просто
не мог умереть. Вот и посудите сами: если на снадобье, что лечит любые
раны, можно нажить целое состояние, то сколько же наживешь, если сохранишь
людям молодость и здоровье на веки вечные, а?
Капрал Куку умолк.
- Любопытное рассуждение, - сказал я. - Дали бы вы свой эликсир,
скажем, Шекспиру. Ведь он писал чем дальше, тем лучше. До каких же высот
он бы теперь поднялся? Впрочем, как знать? Если бы он выпил эликсир вечной
молодости в юные лета, он бы, пожалуй, так и остался незрелым юнцом.
Может, он и по сей день бегал бы на побегушках около театра - сторожил
лошадей у подъездов или подзывал такси - влюбленный в театр деревенский
паренек, нераскрывшийся гений!
Или выпей он этот эликсир к концу жизни, когда писал, скажем, "Бурю",
он бы жил и по сей день, старый, измученный, уставший от жизни - все давно
опостылело, а смерть не приходит! А вот какой-нибудь беспутный гуляка
елизаветинских времен остался бы беспутным гулякой на долгие века... А
ведь как бы ему надоело это занятие уже лет через сто и как бы он жаждал
смерти! Ох, нет, опасное это было бы снадобье, капрал Куку!
- Шекспир? - переспросил капрал Куку. - Вильям Шекспир? Встречал я и
его. Мы с одним его дружком вместе воевали в Голландии, он нас и
познакомил, когда вернулись в Лондон. Да, Вильям Шекспир: лицо пухлое, сам
плешивый... еще руками размахивал, когда говорил что-нибудь. Ему я тоже
понравился. Мы с ним очень много толковали.
- А что он говорил? - спросил я.
- Да неужто я помню? Расспрашивал, вроде как вы сейчас. Так просто
толковали да и все.
- И что это, по-вашему, был за человек? - спросил я.
Капрал Куку немного подумал и медленно сказал:
- Ну... из тех, кто считает сдачу и на чай оставляет медную
монетку... Как-нибудь на днях приналягу я на его книжки, а то у меня все
как-то руки не доходили...
- Итак, ваш интерес к эликсиру доктора Паре носил чисто финансовый
характер, - сказал я. - Вы просто хотели на нем заработать, так?
- Ну ясно, - ответил капрал Куку. - Сам-то я им уже попользовался,
я-то теперь уже не помру.
- А вам не приходило в голову, что вы добиваетесь невозможного?
- Как это?
- А вот как: знаете ли вы, что вкус яйца зависит от того, чем
питается курица?
- Ну и что?
- И не только вкус яйца, но и его цвет зависит от того, чем кормили
курицу, это вам подтвердит любой фермер.
- Ну и что?
- В яйцо входят то, что съела курица, как в молоко - то, что съела
корова. А подумали вы, сколько разных пород кур было на свете со времени
битвы при Турине в тысяча пятьсот тридцать седьмом году? И сколько разного
корма переменилось за это время? Подумали вы, что яичный желток - только
одна из четырех составных частей вашего эликсира?
Капрал Куку промолчал.
- Или взять розы, - продолжал я. - Если двух в точности одинаковых
яиц и то не найти, то что же говорить о розах? Вот вы родом из
винодельческого края, значит, вы знаете, что из двух виноградных лоз,
растущих почти рядом, одна может дать отличное вино, а другая -
никудышное. И с табаком то же самое. А розы опыляются пчелами, которые
летают с цветка на цветок. И потому розовое масло состоит из бесчисленного
множества всяческих составных частей. Разве не так?
Капрал Куку все еще молчал, и я продолжал с каким-то восторженным
злорадством:
- Обо всем этом следует подумать, капрал. Или возьмите скипидар - его
дают деревья. Еще в шестнадцатом столетии было известно немало видов
скипидара. Но самое главное, приятель, - подумайте про мед! На свете
столько разных сортов меда, что их и не перечесть. В разных медовых сотах
- разный мед. Вы, верно, знаете, что, если пчелы живут в вереске, мед
получается один, а если в яблоневом саду - совсем другой. Конечно, и то, и
это - мед, но его вкус, запах и качество имеют множество всяких оттенков.
Мед различен в различных ульях, капрал. Я уже не говорю о меде диких пчел.
- Ну и что? - спросил он мрачно.
- Но все это только цветочки, капрал, ягодки впереди. Я не знаю,
сколько на свете пчелиных роев. Предположим, в каждом из них тысяча пчел.
И каждая пчела приносит нектар чуточку не такой, как другая. И каждая
может собрать его с пятидесяти различных цветков. И все, принесенное этим
роем - тысячью пчел, - смешивается. И каждая капля меда в каждой ячейке
сотов в каждом улье состоит из неисчислимого количества разных частиц. Я
уж не говорю о времени - ясно, что из одного и того же улья мед
шестимесячной давности совсем не тот, что десятилетний. Мед изменяется
день ото дня. Так вот, если учесть все возможные разновидности и сочетания
желтков, роз, скипидара и меда, что получится? Попробуйте-ка ответить,
капрал Куку.
Капрал с минуту обдумывал мою речь, потом сказал:
- Ничего не понял. Вы что, меня за придурка считаете?
- Этого я не говорил, - смутился я.
- Верно, сказать вы этого не сказали. Ну вот что, вы меня не путайте.
Сейчас я вам кое-что покажу. Глядите.
Он вынул из кармана складной нож, раскрыл его и внимательно осмотрел
свою левую кисть, отыскивая местечко, где нет шрамов.
- Не надо! - закричал я и схватил его за руку. С таким же успехом я
мог бы пытаться задержать рукой локомотив.
- Глядите, - спокойно повторил капрал Куку и стал резать мякоть между
большим и указательным пальцами; наконец нож наткнулся на кость и большой
палец отвалился до самого запястья. - Видали?
Я видел все это как в тумане. Огромный корабль, казалось, вдруг
закачался у меня под ногами.
- Вы что, спятили? - спросил я, едва ко мне вернулся дар речи.
- Нет, - отвечал капрал Куку. - Я как раз вам и доказываю, что нет.
И он поднес изувеченную руку к самым моим глазам.
- Не надо, - сказал я опять.
- Ладно, - сказал капрал. - Теперь глядите. - Он пришлепнул почти
отрезанный палец на место и придержал его правой рукой. - Все в порядке, -
продолжал он. - Пугаться нечего. Я вам просто показываю, ясно? Нет, не
уходите, садитесь. Я ведь не шучу. Я мог вам рассказать такое... И все
будет чистая правда. Могу показать вам записки доктора Паре и все
остальное. Вы видели, что у меня на груди? А здесь на левом боку видели?
- Да.
- Так вот, это в меня попал девятифунтовый снаряд, когда я служил на
"Мари Амбре" и воевал против испанской армады. Он пробил мне грудь,
сломанные ребра проткнули сердце, а через две недели я был уже на ногах...
А вот тут, справа, под ребрами, - завтра я покажу вам, как оно выглядит, -
это я заработал в битве при Фонтенуа, сейчас расскажу, как было дело.
Французский снаряд попал в сломанную шпагу, которую выронил убитый офицер,
обломок шпаги подскочил и проткнул меня насквозь - легкие, печень и
прочее. А вышел он у меня из правой лопатки, провалиться мне, если вру. А
вот пониже отметина - эта от осколка в битве при Ватерлоо. Кровь из меня
тогда хлестала, как из свиньи, хирург даже не стал тратить на меня время.
А через шесть дней я был как огурчик, а у кого только и было, что
сломанная нога, - те мерли, как мухи. Все это я могу доказать. И еще: я
брал Квебек с Бенедиктом Арнольдом. Нет, вы погодите. А в Балаклаве
размозжило мне всю ногу до самого бедра, и хирург еще не успел ко мне
подойти, а нога уже была целехонька; он глазам своим не поверил, думал,
ему мерещится. Я еще много чего могу вам порассказать, только все это
денег стоит, ясно? Вот я вам и предлагаю: я рассказываю, вы пишете, а
деньги пополам, и я куплю себе ферму. Что скажете?
- Что же вы не отложили денег за четыреста-то лет? - тупо спросил я,
едва ворочая языком.
- Что же я не отложил денег! - насмешливо повторил капрал Куку. - Да
оттого, что я - это я, дубина ты этакая! Черт побери, когда-то я мог
купить весь Манхэттен, и это стоило бы меньше, чем я спустил в карты
одному ловкому датчанину! Отложить денег! Вечно что-нибудь мешало, не
одно, так другое. Бросил я пить. Ладно. Если не виски, так женщины. Бросил
я женщин. Ладно. Тогда пошли карты или кости. Я всю жизнь собирался
отложить денег, только не тот у меня характер! От эликсира доктора Паре я
стал крепче камня, это уж точно, ничто меня не берет, каким был, такой уж
я есть, таким и буду во веки веков. Ясно? Я просто пехота, темный человек,
целые сто лет учился писать свое имя, а за четыреста - еле дослужился до
капрала. Как это вам понравится? А сколько сил на это ушло! Упорства! Так
вот, я предлагаю: напишите все как есть, а деньги пополам. А когда люди
про меня узнают из газеты или журнала, можно будет и эликсир из рук
выпустить - ведь никто не решится обжулить человека, которого знает вся
страна. Верно?
- Конечно, верно, - сказал я.
- Точно?
- Да, конечно, капрал.
- Ладно, - сказал капрал Куку. - А если вы все еще думаете, что я вас
надуваю, взгляните сюда. Вы видели, что я сделал?
- Видел.
- Ну, взгляните теперь.
И он сунул левую руку мне под нос. Она была вся в крови. Манжет
гимнастерки тоже весь намок от крови. Медленная густая капля сорвалась и
тяжело упала мне на колено. У меня на брюках до сих пор не стерся ее след.
Капрал Куку послюнил и потер место пореза. Показалась чистая белая
кожа.
- Видали? Где я тут резал? - спросил капрал.
Я только покачал головой. На месте раны остался лишь бледный шрам.
Капрал вытер нож ладонью - на ней осталась жирная кровавая полоса, -
сложил его и опустил в карман. Потом обтер руки о штаны и спросил:
- Ну что, обманул я вас?
- Ну... - выдохнул я.
- Да какого черта! - простонал капрал Куку, не в силах более
сдерживаться, не в силах более доказывать недоказуемое и объяснять
необъяснимое. - Ладно. Вы думаете, это просто фокус. Есть у вас нож?
- Есть. А что?
- Большой?
- Довольно большой.
- Ладно. Перережьте мне глотку, и поглядим, что будет. Ткните меня
ножом куда хотите, в любое место. И ставлю тысячу долларов, что через
два-три часа я буду в полном порядке. Да ну же! Будьте мужчиной! А хотите
- найдите где-нибудь топор и стукните меня по голове.
Меня передернуло.
- Черта с два, - сказал я.
- Вот так всегда, - в отчаянии произнес капрал Куку. - Каждый раз
одно и то же. Люди наживают состояния на мыле и зубной пасте, а у меня
есть такое, что сделает людей вечно молодыми и здоровыми, - и поди ж ты!
Черт меня дернул пить ваше проклятое виски! Вот так всегда! У вас борода
точно такая же, какая была у меня, пока мне не обожгло подбородок, когда я
воевал под командой сэра Филиппа Сиднея, а то я бы и говорить с вами не
стал. Ах ты, дубина! Убирайся к дьяволу, покуда я тебя не прикончил!
Капрал Куку вскочил на ноги, метнулся прочь и исчез - я и опомниться
не успел. На палубе возле меня осталась лужица крови, и в ней отпечатался
след его каблука. В двух шагах виднелся еще один кровавый след, уже не
такой четкий.
- Куку! Куку! - закричал я. - Где вы, капрал?
Но больше я уже никогда не видел капрала Куку. Где он теперь? Может,
он назвался вымышленным именем? Но я слышал то, что слышал, и видел то,
что видел. И вот здесь у меня в конверте пятьсот долларов; я отдам их
всякому, кто поможет мне его найти. Мед и розовое масло, желтки и
скипидар; из них можно составить бесчисленное количество сочетаний и
смесей. И все же стоит попробовать. Почему бы и нет? Получил же Флеминг
пенициллин из плесени! Одному богу известны тайны праха, из которого
рождаются деревья, и пчелы, и любая форма жизни от плесени до человека.
Я потерял из виду капрала Куку как раз перед тем, как одиннадцатого
июля тысяча девятьсот сорок пятого года мы прибыли в Нью-Йорк. Но я твердо
знаю: где-то в Соединенных Штатах живет человек - силы необычайной, весь
покрытый чудовищными шрамами, и он владеет грозным секретом бессмертия и
вечной молодости. На вид ему лет тридцать пять, и у него слезящиеся
зеленоватые глаза.
Эдвард МАККИН
НЕПРИЯТНОСТИ С СИМОМ
Кибернетика теперь не та, что прежде. Беда в том, что нас стало
слишком много. А если учесть острейшую конкуренцию и автоматы, способные
самостоятельно обнаруживать и устранять неисправности, то вряд ли
приходится удивляться, что в любой день можешь оказаться в очереди за
бесплатной тарелкой супа.
С тех пор как я потерял свою последнюю работу, прошло месяца три.
Работал я на какой-то паршивой фабрике мясо-рыбных продуктов, владелец
которой счел, что дешевле доводить оборудование до поломки и кое-как
ремонтировать, чем держать в штате инженера. Мне уплатили двухнедельное
жалованье и выставили за дверь.
И вот я сижу в своей конторе в ожидании, не подвернется ли
что-нибудь. В моем "офисе" голо, хоть шаром покати: все, что можно было
продать, давно продано. Остался, один телефон, да и тот стоит на полу. Дня
три я еще кое-как продержусь, а там настанет и мой черед куда-нибудь
отправиться. Скорее всего за решетку.
Расхаживая взад-вперед по голому полу, я предавался горестным
размышлениям о собственной судьбе и в то же время мысленно благодарил свою
полусчастливую звезду за то, что на дворе сейчас лето в разгаре и еще
несколько месяцев можно обходиться без пальто.
В дверь позвонили. Я замер и принялся размышлять, кто бы это мог
быть: какой-нибудь кредитор или полиция. В наши дни с должниками не
очень-то церемонятся.
Позвонили еще раз. Я на цыпочках подкрался к двери и осторожно
заглянул в замочную скважину. Прямо на меня смотрел чей-то глаз.
- Может, ты все же откроешь, Гек Белов? - услышал я знакомый голос. -
Ведь я все равно слышу твое дыхание.
Я отворил дверь и втащил обладателя глаза в комнату. Это был
Меершрафт - добрый, толстый, щедрый Меершрафт. Ангел с небес и к тому же
чертовски толковый кибернетик.
- Входи, дружище! - приветствовал я его. - Присаживайся на пол. Вот
здесь почище. Всю мебель я проел, хотя кое-что было и не мое. Меершрафт,
дружище, ты при деньгах?
- Как тебе сказать, - произнес он осторожно, - работа у меня есть, но
платят, признаться, не очень-то. Я и к тебе пришел по этому поводу,
правда, работа временная. Я так и сказал шефу: "Если кто-нибудь может
решить нашу проблему, так это Белов. Может, Белов и паршивый инженер, но у
него есть то, чего недостает ни вам, ни мне. У него врожденное чутье к
машинам, а машины это любят. Они выкладывают ему все свои секреты, и Белов
понимает их язык." Ты, конечно, знаешь профессора Рэтоффа? Он начальник
отдела кибернетики в Исследовательском институте Хилберри.
- Не знаю я никакого профессора, - с кислым видом прервал я
Меершрафта, - как не знал я, что ты - змея подколодная. Паршивый инженер!
Благодарю вас, мистер Меершрафт, за великолепную рекомендацию. Кстати, а
что сказал, свинья ты этакая, профессор Рэтофф?
Меершрафт ухмыльнулся.
- Рэтофф сказал (цитирую дословно): "Вряд ли Белов более паршивый
инженер, чем вы, поэтому ступайте и приведите его". Кроме того, он
пообещал мне (это уже вольный пересказ), что если ты не справишься с
проблемой, вышвырнуть меня вон. Так что теперь вся надежда на тебя,
дружище. Поторапливайся, нас ждет воздушное такси.
- Постой, - возразил я. - Что это за работа? Нельзя ли поподробнее?
Меершрафт сделал несколько неопределенных пассов руками, как бы
пытаясь материализовать что-то из воздуха.
- Речь идет о компьютере, но не совсем обычном, - промямлил он. - Наш
компьютер наделен разумом, то есть был наделен разумом.
- Никогда не слышал более вразумительного объяснения! - поддел я
приятеля. - Во всяком случае мне нужно пять фунтов на расходы. Без денег я
отсюда не двинусь. Ведь ставкой служит твоя работа...
Я не закончил фразу. Чистейший шантаж, конечно. Меершрафт со вздохом
достал бумажник.
- Вот твои пять фунтов, вымогатель, - проворчал он. - Кажется, знаю
тебя как облупленного, так нет - черт дернул рекомендовать! Всякий раз это
стоило мне денег, а теперь еще может стоить и работы.
- Оставь сомнения, друг мой, - заявил я Меершрафту самым сердечным
тоном. - Считай, твое дело в шляпе. Тебя ожидают повышение по службе и
большая премия. Твоему шефу будет за что благодарить тебя.
- Кто бы и что бы ни сделал, - с горечью заметил Меершрафт, - Рэтофф
даже глазом не моргнет, разве что у него начнется тик.
По дороге в институт Меершрафт объяснил мне ситуацию. Хилберри был
учрежден Вильямсоновским фондом и занимался изучением проблем передачи,
хранения и обработки информации. Компьютер, с которым мне предстояло иметь
дело, был самообучающимся искусственным мозгом, или, как его ласково
называли, СИМом.
СИМ был построен не для решения уравнений, а для работы с
абстрактными понятиями, его наделили способностью анализировать явления.
Это была индуктивная логическая самообучающаяся машина, снабженная
несложным словарем в 420 слов. Построил СИМа знаменитый физик доктор Госсе
Вильяме. Построил и умер, оставив свое несколько неуклюжее детище на руках
у доктора Рэтоффа, который ничего не смыслил в компьютерах.
- Сначала все шло как по маслу, - докладывал мне Меершрафт. - За
первую неделю работы СИМ расширил свой словарь до 5000 слов. Затем с ним
что-то стряслось, и с тех пор он не работает. Если тебе, Гек Белов,
удастся найти и устранить неисправность, можешь без ложной скромности
называть себя гением.
Меершрафт не шутил. Достаточно мне было бросить взгляд на СИМа, как я
понял, что работа предстоит не из легких. Меершрафт без умолку болтал о
переменных контурах в логических цепях и произвольных уровнях сложности,
так что я начал подумывать, не являются ли они частями стоявшего передо
мной чудовища. Не очень-то я разбираюсь во всех этих премудростях. Высшая
математика всегда была для меня за семью печатями, а тут, не успел я
глазом повести, как Меершрафт выписал длинную цепочку уравнений. Мне не
оставалось ничего другого, как кивать с умным видом, хотя я в них ничего
не смыслил.
К черту теорию, я практик! Чтобы понять, как устроена цифровая
машина, мне нужно ее видеть. Я из тех практиков, которые могут, не глядя,
произвести монтаж всех схем любой вычислительной машины. Это - особый дар.
Либо он у вас есть, либо его у вас нет, и никакие символы и уравнения вам
его не заменят.
- Загляну в это сооружение, - думал я, - и бог непременно поможет
моим кредиторам!
- Даю вам двадцать четыре часа, - ледяным тоном процедил Рэтофф. -
Если за это время вам не удастся найти решение, вы лишаетесь платы, а
Меершрафт будет уволен за то, что понапрасну отнял у меня время.
С этими словами Рэтофф вышел. Меершрафт, высоко подняв плечи, с
разведенными руками последовал за ним. Целые тома не могли бы сказать
больше. Рэтофф был гнусным типом, но тут ему можно было верить на слово. Я
еще раз взглянул на машину и задумался. Рэтофф сказал "решение". В этом
слове был какой-то тайный смысл. В нем было что-то такое, чему я никак не
мог подобрать настоящее название, какой-то элемент жульничества.
То, что поначалу должно было быть мелким ремонтом, превратилось в
создание новой машины. Меня провели, как мальчишку. Если у кого-то на сей
счет и возникли бы сомнения, они несомненно отпали бы, стоило ему лишь
заглянуть внутрь СИМа. Эту рухлядь нельзя было даже назвать компьютером.
Может быть, когда-нибудь СИМ и был порядочной вычислительной машиной, но
сейчас он выглядел так, словно его монтажом занимался ничего не смыслящий
новичок. Куда ни глянь, всюду торчали свободные концы проводников, а
некоторые компоненты вообще не были ни к чему присоединены.
Найти решение, о котором толковал доктор Рэтофф, означало построить
самую что ни на есть настоящую мыслящую машину по жалкому эскизу на
обрывке бумаги. И от меня ждали, чтобы я за двадцать четыре часа совершил
то, на что у кого-то ушла вся жизнь.
На миг у меня появилось сильное искушение перемонтировать СИМа так,
чтобы он стал заурядной цифровой вычислительной машиной, но мои
работодатели жаждали иного. Им хотелось получить своего рода супермозг, а
пока они имели, насколько можно было судить, груду хлама. Во всяком
случае, поверни выключатель - и эта штука станет грудой хлама, и никто на
свете не убедит меня в обратном.
До меня постепенно начало доходить, как развертывались события до
моего появления в Хилберри. Прежде чем послать за стариной Беловым, они,
должно быть, приглашали уйму всяких умников. Скрипнув от злости зубами, я
сплюнул на пол. Может, я и беден, как церковная крыса, но никому не
позволено безнаказанно оскорблять меня.
Я подошел к двери и дернул за ручку. Дверь была заперта. Я потряс ее
и заорал что было силы.
- Меершрафт! - орал я. - Грязная собака! Отопри немедленно, змей, а
не то я вырву твою печень!
Я тряс тяжелую дверь, облицованную пластиком, гремел ручкой, но никто
не отозвался. И тут я увидел коробку, простую металлическую коробку.
Раньше ее не было. В этом я был уверен. Такая профессия, как моя, требует
острого глаза. Жаль, что слух у меня не такой острый. Пока я осматривал
компьютер, кто-то открыл дверь и втолкнул коробку в лабораторию.
Осторожно заглянув в нее, я засмеялся от радости и снова почувствовал
себя счастливым. Коробка была доверху набита всякой снедью. Чего в ней
только не было - даже большой вишневый пирог! Если я когда-нибудь окажусь
в раю, первое, чем должны меня встретить небеса, - это неповторимым
ароматом вишневого пирога. В коробке был и вместительный термос с кофе. О
том, чтобы я не умер с голоду, они по крайней мере сочли нужным
позаботиться.
Я уселся на скамью, на которой в полном беспорядке были разбросаны
инструменты и измерительные приборы, и съел все содержимое коробки до
последней крошки. Я толком не ел уже несколько дней. Меершрафт, хитрая
лиса, об этом не забыл! Кормите меня досыта - и я стану неистовым гением.
Держите меня впроголодь - и я не могу думать ни о чем, кроме еды. Я
закурил сигарету и, попивая кофе, принялся не спеша размышлять о
переменных контурах в логических цепях и произвольных уровнях сложности.
Хотел бы я знать, честно говоря, что это такое!
Но мало-помалу мои мысли приняли более определенное направление, и я
поставил вопрос прямо: в чем различие между мыслящим человеком и
немыслящим, но быстрым, как молния, компьютером? Затем мне в голову пришел
ответ, и преграда, стоявшая на пути моего сознания, рухнула.
Со мной всегда так. Вдохновение нисходит на меня, как на поэта. Я
люблю такие мгновения, ибо знаю им цену. Может быть, они и не открывают
истину, но, пока они длятся, разве это имеет какое-нибудь значение? Пусть
умники облачают свои мысли в математические одеяния. Я предпочитаю мыслить
электронными схемами.
Сначала забрезжит общая идея, а потом нужная часть схемы вспыхивает
немеркнущим светом пред моим внутренним взором, как выразился однажды,
правда по другому поводу, Уордсворт. Люблю поэтов. Я и сам стал бы поэтом,
только за поэзию платят меньше, чем за кибернетику.
Решение моей проблемы, как это часто бывает, было заключено в самой
постановке вопроса. В чем различие между мыслящим человеком и немыслящей
машиной? Разумеется, в том, что машина не может мыслить. Она
просто-напросто отбарабанивает вам ответ на вопрос, единственный ответ,
который был в нее заложен программистом.
С человеком все обстоит иначе. Какой бы вопрос ему ни задали, вы
никогда не знаете заранее, что он ответит. Вас может ожидать и совершенно
правильный ответ, и ответ верный лишь отчасти. Под сводом человеческого
черепа неразличимо сплавлены воедино софизмы, способные вызвать у вас лишь
легкое раздражение, и совершенно нелепые представления.
Иногда какое-нибудь понятие, считавшееся некогда лишенным всякого
смысла, приводит к правильному ответу или позволяет по-новому поставить
какой-нибудь вопрос, и тогда рождается новая идея или совершается великое
открытие. В других случаях разумное начало оказывается погребенным под
ворохом неразумного, и тогда ответ лежит на грани безумия, ибо измученный
разум черпает доводы из глубин подсознания.
С компьютером все обстоит иначе. Компьютер слишком логичен, слишком
прямолинеен. Вы спрашиваете у компьютера, сколько будет дважды два, и он
отвечает вам: "Четыре". Девять из десяти людей ответили бы вам так же, но
десятый спросил бы: "Дважды два чего? Двое мужчин и две женщины? Или два
слона, дирижерская палочка и небоскреб Эмпайр-Стейтс Билдинг?"
С этим различием и были связаны все неприятности с СИМом. Он обладал
чрезмерно изощренной логикой, был слишком математичен. Ему недоставало
разнообразия в идеях. В память СИМа нужно было ввести ворох всякой чепухи.
Ведь СИМ должен был быть самую малость "не в своем уме" - как всякий
человек!
Два часа у меня ушло на то, чтобы приготовить наживку. Я повернул
главный выключатель и задал СИМу один или два простых вопроса. Я записал
их в двоичной системе, сопоставив каждой букве нашего алфавита
определенную комбинацию нулей и единиц, понятную СИМу. Индикатор памяти
стоял на пуле, и бумажная лента на выходе оставалась девственно белой. Я
принялся загружать память СИМа: ввел в нее сначала самые разные факты,
важные, второстепенные и так себе, затем понятия, противоречащие здравому
смыслу, и совсем безумные идеи, отрывки из поэзии - словом, всякую
всячину, какая только приходила мне в голову.
После нескольких часов напряженной работы все было готово, и я
принялся снова спрашивать СИМа. Индикатор памяти сдвинулся с нуля и
показывал, что она загружена на пять процентов. Значит, с памятью у СИМа
было все в порядке. Ответы, напечатанные на выходной ленте, были такими,
как я и ожидал, - они лишь точно воспроизводили то, что я своими руками
ввел в память машины. Мне стало ясно, что переменные контуры в логических
цепях СИМа, о которых столь красноречиво распространялся Меершрафт,
бездействуют. Они как бы окаменели, превратившись в жестко заданные
контуры, исключавшие ассоциативное мышление.
Я задавал СИМу один и тот же вопрос и неизменно получал на него один
и тот же ответ. Вопрос мой гласил: "Что такое темнота?" СИМ неукоснительно
отвечал: "Темнота - отсутствие света", и приводил противоположное понятие,
введенное в его память мною, Геком Беловым: "Свет - отсутствие темноты".
Строго говоря, ни одно из этих двух утверждений не было истинным. Слепой
человек не ощущает темноту или свет. Он "видит" то, что видите вы, не
поворачивая головы, позади себя.
Постарайтесь, скосив глаза, взглянуть назад, не поворачивая при этом
головы, и глазам вашим откроется тайное тайных. Вас охватит ужас, вы
ощутите трепет и благоговение. Оттуда мы миллионы лет назад высунули свои
морды. Кто из вас может сказать, что это такое? Не знаете? Тогда позвольте
старине Геку Белову ответить вам. Это - ничто и в то же время почти все,
необъятная часть бесконечной вселенной, недоступная нашим пяти чувствам.
Иногда мне кажется, что природа обделила человека, так любящего задавать
ей дерзкие вопросы, оставив его стоять на трехмерном пороге многомерного
мироздания.
Я видел, что порочный круг в определениях темноты и света продолжает
раздражать электронный мозг, так как с каждым вопросом корпус СИМа
вибрировал все сильнее и сильнее. Затем в СИМе произошло короткое
замыкание, и он "пал бездыханным". Разумеется, ничего серьезного с ним не
приключилось. Это был всего лишь трюк, достойный викторианской дамы,
попавшей в затруднительное положение.
Но отвертеться от ответа на щекотливый вопрос СИМу не удалось. Одно
короткое замыкание следовало за другим. Расплавившиеся предохранители я
заменял "жучками" из толстой проволоки. Риск был велик.
- Возьмись за ум, дубина, пока не поздно, - посоветовал я СИМу. -
Думай своей головой, не то погибнешь! Пожалей себя.
Страшно подумать, что бы сказал Рэтофф, узнай он о происходящем.
Наверное, отправил бы меня в тюрьму. Но рискнуть все же стоило. Я был
уверен, что СИМ мог бы ответить на мой вопрос, если бы сделал над собой
небольшое, хотя и болезненное усилие.
Пока же его била мелкая дрожь, он стенал и вопил, а я стоял над ним и
поносил его последними словами. Клуб дыма вырвался откуда-то изнутри
измученного пыткой механизма, но каким-то чудом СИМ не сгорел. Мало-помалу
он успокоился, крики и стоны сменились мерным успокоительным шумом.
Каким-то образом СИМ сумел найти выход из положения! Я ждал ответа.
Бумажная лента на выходе пришла в движение. На ней я прочитал:
"Темнота - внутри, свет - снаружи. Темнота определяется через отрицание.
Для более подробного ответа информации недостаточно".
Это было именно то, что нужно. Меня ничуть не интересовала истинность
утверждений СИМа. Главное, что СИМ мыслил. Отбрасывая одни сведения,
сопоставляя другие, СИМ пришел к новому заключению, причем весьма
необычному. Он снабдил меня даровой информацией о свете. Никаких сомнений
не было: СИМ мыслил! Дело пошло на лад! Осталось лишь ввести в пего всю
имеющуюся у нас информацию обо всем на свете, добавить парочку-другую
безумных идей, и тогда СИМу можно было бы задавать действительно серьезные
вопросы, например спросить у него: "Что, по-вашему, должен сделать
человек, если он хочет выпутаться из всех финансово-экономических
затруднений?" Вопрос, конечно, не из трудных. Задавать его СИМу -
напрасная трата времени. Держу пари, что СИМ ответил бы: "Упасть
замертво!"
Как бы то ни было, Меершрафту можно было теперь не опасаться за свое
место. Этот мерзавец Рэтофф должен будет теперь заплатить мне за работу, и
если очень повезет, то я сумею наскрести денег, чтобы вернуть долг
Меершрафту. Впрочем, особенно рассчитывать на это не приходится. Знаю я
людей типа Рэтоффа.
По крайней мере мне казалось, что знаю, но я глубоко заблуждался.
Прежде всего я обнаружил, что дверь была не заперта. Просто я поворачивал
дверную ручку не в ту сторону. Когда я сообщил Рэтоффу о своих
достижениях, его это удивило и слегка позабавило. И то и другое плохо
укладывалось в создавшееся у меня представление о Рэтоффе как о человеке с
гипертрофированным самомнением.
Мы произвели испытания на машине и позвали Меершрафта. Мой толстый
друг влетел в лабораторию в состоянии крайнего возбуждения.
- Белов, - закричал он с порога, - ты гений!
И хлопнув меня по спине, добавил:
- Я знал, что ты справишься. Ты же мне сам говорил об этом.
- Разве? Что-то не припомню, - ответил я. - Но оставим лавры, мне они
ни к чему. Заплатите то, что мне, по-вашему, причитается за работу, и я
пойду.
- Миллион фунтов осилишь? - спросил Меершрафт, ухмыляясь. - Ты только
не подумай, что мы заплатим тебе столько. Но миллион фунтов стерлингов
лишь ничтожная доля того, что эта проблема значит для нас. Кстати, как
тебе удалось решить ее?
Пока я рассказывал о своем методе безумных идей, профессор Рэтофф
задавал СИМу вопрос за вопросом и придирчиво оценивал ответы.
- Обучаемость необычайно быстрая, - вынужден был признать он. -
Наконец-то мы имеем то, что, признаться, отчаялись иметь. Кстати, вам
следует знать, что это правительственный проект, а потому он совершенно
секретен.
- За меня не беспокойтесь, - заверил я. - Я умею держать язык за
зубами.
- Это еще не все, - добавил Рэтофф и как-то странно посмотрел на
Меершрафта. - Может быть, вы сами объясните все своему приятелю? Ведь идея
пригласить его исходила именно от вас, а не от меня.
- Хорошо, - согласился Меершрафт, не без робости поглядывая на меня.
- Начну издалека. Вера способна сдвинуть даже горы. Я хочу сказать, что
если в осуществимость какой-нибудь затеи очень верить, то она становится
осуществимой. Ты только что доказал это сам. Знаю, не у всех так
получается. Среди людей немало природных скептиков. Есть и такие, что
мыслят чрезмерно жесткими категориями или стеснены раз и навсегда
выработанными схемами поведения...
- Ты хочешь сказать, что я не первый из тех, кого приглашали
исправить эту машину? Если так, то не трать слов понапрасну. Об этом я
догадался и сам.
Меершрафт кивнул головой.
- Да, это абсолютно очевидно. Ты был, наверное, двадцать первым.
Анализируя причины неудач, мы пришли к выводу, что нам необходим человек с
несколько бессистемным мышлением. Человек, любящий необычное. Этакий
индивидуум, действующий методом тыка, с самыми элементарными познаниями.
Мы хорошо сознавали, что дело не столько в инженерных решениях, сколько в
методе введения информации.
- Ясно, - сказал я, еле сдерживая себя, - и поэтому вы обратились к
старине Белову. Индивидуум, действующий методом тыка, с минимальным
запасом профессиональных познаний! Меершрафт, ты подонок, грязный пес! Вся
эта затея - сплошное надувательство. Сомневаюсь, чтобы тебе грозило
увольнение.
- По правде сказать, вовсе не грозило. Но я могу добавить кое-что и в
свое оправдание. Ты обладаешь даром, которого лишено большинство из нас.
Это - особое чутье. Человек, сконструировавший СИМа, не успел достроить
машину и умер, так и не найдя ответ на вопрос, каким образом можно
наделить искусственный мозг способностью к самостоятельному мышлению. Все
мы лишь наполовину верили в то, что это возможно. Поэтому-то я и решил,
что наибольшие шансы на успех у того, кто убежден в разрешимости проблемы.
Как убедить человека в разрешимости проблемы? Проще всего сообщить
ему, что проблема была решена до него. А то, что было сделано один раз,
можно повторить и даже улучшить. Классический пример тому -
четырехминутный результат в беге на одну милю. Считалось, что пробежать
милю за четыре минуты невозможно, но стоило одному бегуну преодолеть
заветный рубеж, как он стал доступным для многих спортсменов. Отношение к
проблеме имеет, как видишь, решающее значение. Этим я хочу сказать, что
пока ты, Гек Белов, не нашел способ преодолеть разрыв между полной
автоматизацией и независимым мышлением, СИМ был самой заурядной
вычислительной машиной. А ты бы никогда не сумел сделать этого, если бы не
был уверен, что такое кому-то случалось делать и до тебя, не правда ли?
Я не стал ему отвечать. Мне было не до него: я неотрывно наблюдал за
Рэтоффом, который фыркал от нетерпения и даже тихо ругался под нос.
- Что-нибудь не так, профессор? - спросил я с невинным видом,
улыбаясь про себя и просматривая выходную лепту с ответами.
- СИМ ведет себя плохо, - сообщил Рэтофф. - Вы только прочитайте, что
он отвечает.
Я еще раз взглянул на ленту. На ней монотонно до головокружения
повторялся один и тот же ответ, затем следовал, по-видимому, ответ на
другой вопрос, после чего снова шел первый ответ. Я рассмеялся. Диагноз
ясен: тут ничем не поможешь. Эти умники упустили из виду одно важное
обстоятельство, а старина Белов - тот самый индивидуум с элементарными
знаниями, который действует методом тыка, - взял, да и обнаружил, в чем
здесь дело. Их уничижительная "спецификация", признаться, здорово задела
меня, но теперь у меня была возможность на прощание основательно натянуть
им носы. Кроме того, им не следовало относиться к чужому изобретению так,
будто оно не более чем игра случая.
- Джентльмены, - произнес я с несказанным наслаждением, - вы хотели
иметь мыслящую машину. Теперь вы ее имеете благодаря старине Белову. Если
вы уплатите аванс в счет причитающегося мне гонорара, я хотел бы вернуться
в город.
- Не раньше, чем вы исправите дефект или что там еще приключилось, -
возразил профессор весьма решительным тоном. - Принимайтесь за дело,
Белов. Вам все должно быть ясно. Ведь вы в конце концов отец этой мыслящей
машины.
- Отпустите его, - посоветовал шефу Меершрафт. - На сегодня вполне
достаточно. Завтра Белов придет и вылечит СИМа. Ведь так, старина?
Я перевел взгляд с одного на другого и одарил их самой любезной
улыбкой.
- Ни завтра, ни когда-нибудь еще ноги моей здесь больше не будет, -
сказал я твердо. - Вы хотели иметь мыслящую машину и имеете в точности то,
что хотели. Когда эта машина погружена в собственные мысли, она выдает
ответ на какой-нибудь из старых вопросов как бы по рассеянности. Потом она
спохватывается и отвечает на один из ваших новых вопросов, но лишь при
условии, что ее мысли не заняты чем-нибудь более важным. Основное же время
она занята поиском решений своих собственных проблем и поэтому даже не
удостаивает вас ответом. Вдумайтесь в то, что я сказал, джентльмены. СИМ
будет теперь размышлять двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю,
непрестанно углубляя свои познания до тех пор, пока не получит ответы на
все вопросы. Его могут заинтересовать, например, проблемы биологии, но вы
узнаете об этом, лишь когда он, раскинув мозгами, сцапает вас.
Рэтофф явно забеспокоился, но Меершрафт продолжал безмятежно
улыбаться.
- Мы всегда успеем его выключить, - заявил он.
Именно этой реплики я и ожидал.
- Послушай, ты, жирная обезьяна! - ответил я ему. - Что произойдет,
если остановить человеческое сердце? Человек умрет! Выключи СИМа, и ты
увидишь, что произойдет. Ты теперь имеешь дело с личностью, а не с
машиной. Стоит выключить СИМа, и он погибнет. Но пройдет немного времени,
и, держу пари, он не позволит тебе выключить себя так просто. Вам есть над
чем подумать. Решение этой проблемы я предоставляю тебе и твоему милому
шефу.
С этими словами я вышел, громко хлопнув дверью.
Рассел МЭЛОНИ
НЕСОКРУШИМАЯ ЛОГИКА
Мистеру Бэйнбриджу было тридцать восемь, когда на его жизненном пути
оказалась шестерка шимпанзе. Он был холостяком и жил в отдаленном районе
Коннектикута, в большом комфортабельном старом доме с подъездной аллеей,
оранжереей, теннисным кортом и хорошо подобранной библиотекой. У него была
недвижимость в Нью-Йорке, обеспечивавшая ему надежный доход, которым
мистер Бэйнбридж распоряжался столь рассудительно, что это ни у кого не
вызывало нареканий. Каждый год, в конце апреля, он заново покрывал дерном
теннисный корт, после чего кортом могли пользоваться все соседи; каждый
месяц выписывал книг не меньше чем на семьдесят пять долларов; каждые три
года, в ноябре, он менял свой старый "кадиллак" на новый; некрепкие и
недорогие сигары мистер Бэйнбридж заказывал в Гаване по тысяче штук сразу;
из-за международной напряженности он решил отказаться от поездки за
границу, а деньги, предназначавшиеся для этой цели, по зрелом размышлении
решил истратить на вина, которые, казалось, должны были все более расти в
цене, если война еще продлится. В общем мистер Бэйнбридж сознательно и
довольно успешно строил свою жизнь по образу и подобию жизни английского
эсквайра конца XVIII века, джентльмена, интересовавшегося искусством и
развитием науки и настолько уверенного в себе, что ему не было дела до
тех, кто считал его эксцентричным.
У мистера Бэйнбриджа было много друзей в Нью-Йорке. Он приезжал туда
каждый месяц, останавливался в своем клубе и присматривался ко всему.
Иногда он звонил какой-нибудь приятельнице и приглашал ее в театр и потом
в ночной клуб. Иногда встречался со школьными друзьями: они выпивали на
радостях и ехали смотреть бокс. Время от времени мистер Бэйнбридж
заглядывал и в картинные галереи, где выставлялись академические картины,
и любил изредка сходить в концерт. В то же время ему нравились и вечеринки
с коктейлями - светская болтовня и множество хорошеньких девушек, которые
не знают, как убить остаток вечера. Именно на такой вечеринке Бэйнбридж
впервые столкнулся с судьбой.
Как-то на коктейле у Хоби Пакарда, биржевого маклера, он услышал о
проблеме шести шимпанзе.
Шел седьмой час. Те, кто собирался выпить бокал и уйти, уже ушли, а
те, кто хотел остаться до конца, подкреплялись не очень свежими
бутербродами и оживленно болтали. В одном углу устроились парни с радио и
актеры. Там горячо обсуждали, какими методами можно обмануть сборщика
налогов. В другом углу группа биржевых маклеров болтала о самом великом из
них - Гогене. Малышка Марция Люптон сидела с каким-то молодым человеком и
очень искрение говорила ему:
- Сказать вам, чего мне больше всего хотелось бы добиться в жизни? Я
хотела бы стать самой собой.
И Бэйнбридж тихо улыбнулся, вспомнив времена, когда Марция то же
самое говорила ему. Вдруг до его ушей донесся голос Бернарда Вейса,
критика:
- Да, он написал один хороший роман. Это не удивительно. В конце
концов, известно, что если усадить шесть шимпанзе за шесть пишущих машинок
и они станут наобум колотить по клавишам, то через миллион лет они напишут
все книги, которые имеются в Британском музее.
Мистер Бэйнбридж подошел к Вейсу, познакомился с его собеседником -
неким Ноблом.
- Что это вы тут говорили о миллионе шимпанзе, Вейс? - спросил он.
- Шести шимпанзе, - поправил Вейс. - Это известный математический
пример. В школе всегда о нем говорят. Теория вероятностей. Шестерка
шимпанзе, колотящих по клавишам, неизбежно должна напечатать все книги,
когда-либо написанные людьми. Ведь на свете существует ограниченное
количество сочетаний букв и цифр, и обезьяны рано или поздно воспроизведут
все сочетания. Понятно? Конечно, они выдадут кучу чепухи, но при этом
напечатают и книги. Все книги из библиотеки Британского музея.
Мистер Бэйнбридж наслаждался. Именно ради таких разговоров он и
приезжал в Нью-Йорк.
- Ну, послушайте, - сказал он, только чтобы поддержать дурашливый
разговор. - А что, если один из шимпанзе в конце концов точно
воспроизведет какую-нибудь книгу, а последнюю фразу в ней не напечатает.
Это в счет или нет?
- Я думаю - нет. Возможно, шимпанзе еще раз напишет эту книгу, только
целиком, и вставит это предложение.
- Чепуха, - не выдержал Нобл.
- Может быть, и чепуха, но Джеймс Джинс верит в нее, - с раздражением
сказал Вейс. - Джинс [Джеймс Джинс (1877-1946) - английский физик,
астроном и математик, популяризатор науки] и Ланселот Хогбен [Ланселот
Хогбен (род. в 1895 г.) - английский ученый - популяризатор, преподаватель
естественной истории и биологии]. Я совсем недавно где-то прочел об этом.
Это произвело впечатление на мистера Бэйнбриджа. Он читал довольно
много научно-популярной литературы - и Джинс, и Хогбен были в его
библиотеке.
- Вот оно что, - пробормотал Бэйнбридж, оставив шутливый тон. - А
любопытно, кто-нибудь ужо проверил это? Ну, я хочу сказать, пробовал
кто-нибудь взять шесть обезьян, дать им по машинке и обеспечить
неограниченным количеством бумаги?
Мистер Вейс бросил взгляд на пустой бокал в руках Бэйнбриджа и сухо
сказал:
- Маловероятно...
Месяца два спустя, зимним вечером, Бэйнбридж сидел в своем кабинете с
одним из друзей - Джеймсом Мэллардом, старшим преподавателем математики в
Нью-Хейвенском университете. Явно нервничая, он наполнил свой стакан и
обратился к Мэлларду:
- Я просил вас заехать ко мне, Мэллард... Вам брэнди? Сигару?.. Да,
так я просил вас заехать в связи с некоторыми обстоятельствами. Если
помните, я писал вам недавно и спрашивал ваше мнение об одной
математической гипотезе.
- Конечно, - деловито подтвердил Мэллард. - Прекрасно помню. Шесть
шимпанзе и Британский музей. Я ответил тогда, что это вполне популярная
иллюстрация научного принципа, известного каждому школьнику, который
изучал теорию вероятностей.
- Вот именно. Так видите ли, Мэллард, я решился... Мне было не так уж
трудно, поскольку, что бы там, в Белом доме, ни придумывали, я еще в
состоянии немного помогать каждый год Музею естественной истории, ну, и
там, конечно, всегда рады оказать мне услугу... В конце концов,
единственное, чем непосвященный может помочь развитию науки, - это
скучным, но необходимым экспериментаторством... Короче говоря, я...
- Короче говоря, вы хотите сказать, что добыли шесть шимпанзе и
засадили их за работу, чтобы посмотреть, напишут ли они в конце концов все
книги Британского музея. Так?
- Именно так, - подтвердил Бэйнбридж. - До чего же вы сообразительны,
Мэллард. Шестерка отличных молодых самцов в превосходном состоянии. Я им
выстроил, ну, общежитие, что ли, во дворе за конюшней. Машинки стоят в
оранжерее. Там много света и воздуха, а большую часть растений я велел
вынести. Мистер Норт, владелец цирка, весьма любезно позволил мне нанять
одного из своих лучших дрессировщиков. Право же, это было не так трудно.
Профессор Мэллард снисходительно улыбнулся.
- В конце концов, мне уже приходилось слышать нечто подобное, -
сказал он. - Мне помнится, что кто-то в каком-то университете заставил
студентов кидать монетки, чтобы проверить, поровну ли выпадают орел и
решка. Оказалось, что поровну.
Бэйнбридж как-то очень странно посмотрел на своего друга.
- Итак, вы верите, что любой из принципов теории вероятностей может
быть подтвержден экспериментально.
- Конечно!
- Взгляните тогда лучше сами.
Мистер Бэйнбридж повел профессора Мэлларда вниз по лестнице, по
коридору и через заброшенную музыкальную комнату - в обширную оранжерею.
Середина помещения была очищена от растений, и там рядком стояло шесть
специальных столов и на каждом - накрытая чехлом машинка. Слева от каждой
машинки лежала аккуратная стопка желтоватой бумаги. Под каждым столом -
пустая корзина для бумаг. Стулья - жесткие, с пружинными спинками, того
типа, который предпочитают опытные стенографистки. В одном углу висела
большая гроздь спелых бананов, в другом стоял "грейт бэр" - прибор для
охлаждения воды и подставка с бумажными стаканчиками. На импровизированной
полке расположились в ряд шесть стопок отпечатанного текста, каждая около
фута толщиной. Бэйнбридж не без усилия поднял одну из стопок и положил ее
перед профессором Мэллардом.
- Результат деятельности шимпанзе А, которого мы зовем Биллом, -
сказал он просто.
"Оливер Твист", сочинение Чарлза Диккенса, - увидел профессор
Мэллард. Он прочитал первую страницу рукописи. Потом вторую. Потом
лихорадочно перелистал всю рукопись до конца.
- Вы хотите сказать, - спросил он, - что этот шимпанзе написал...
- Слово в слово и запятая в запятую, - ответил Бэйнбридж. - Янг, мой
дворецкий, и я сверили ее с изданием, которое есть в моей библиотеке. Как
только Билл кончил, он сразу начал печатать социологические труды
итальянца Вильфредо Парето. Если он и дальше будет работать в таком темпе,
к концу месяца закончит и это.
- И все шимпанзе... - с трудом произнес побледневший профессор
Мэллард. - И все они...
- О да, все они пишут книги, которые, по моим расчетам, должны быть в
Британском музее. Проза Джона Донна, кое-что из Анатоля Франса, Копан
Дойль, Гален, избранные пьесы Сомерсета Моэма, Марсель Пруст, мемуары
покойной Марри Румынской и еще монография какого-то доктора Вилея о
болотных травах Мэна и Массачусетса. Я могу подвести итог, Мэллард: с тех
пор как четыре недели назад я начал этот эксперимент, ни один из шимпанзе
не испортил буквально ни одного листа бумаги.
Профессор Мэллард выпрямился, стер пот со лба и глотнул воздух.
- Прошу прощения за слабость, - произнес он. - Эксперимент просто
потряс меня своей неожиданностью. Конечно, если посмотреть на него с
научной точки зрения - надеюсь, что я не совсем лишен этой способности, -
ничего поразительного в такой ситуации нет. Данные шимпанзе или несколько
поколений подобных групп шимпанзе за миллион лет напишут все книги из
Британского музея. Я уже говорил вам об этом и верил в свои слова. Почему
же моя уверенность должна пошатнуться из-за того, что они напечатали
некоторые из книг в самом начале? В конце концов, я бы ничуть не удивился,
если бы раз сто подбросил монету и она каждый раз падала бы орлом. Я знаю,
если бы это длилось достаточно долго, пропорция сократилась бы точно до
пятидесяти процентов. Будьте уверены, скоро шимпанзе начнут сочинять
чепуху. Это непременно случится. Так утверждает наука. Я советую вам до
поры до времени держать эксперимент в тайне. Несведущие люди создадут
сенсацию, если узнают об этом.
- Я так и сделаю, конечно, - промолвил Бэйнбридж. - И я вам
чрезвычайно благодарен за ваш научный анализ. Это меня успокаивает. А
сейчас, до того как вы уедете, вы должны непременно послушать новые
пластинки Шнабеля, которые я сегодня получил.
В течение следующих трех месяцев профессор Мэллард повадился звонить
Бэйнбриджу каждую пятницу в пять тридцать пополудни, как только выходил из
аудитории, где вел семинар. Профессор обычно спрашивал:
- Ну, как дела?
Бэйнбридж обычно отвечал:
- Они все продолжают, Мэллард. Еще не испортили ни одного листа.
Если мистер Бэйнбридж в пятницу после обеда не бывал дома, он
оставлял дворецкому записку и дворецкий читал профессору Мэлларду:
- Мистер Бэйнбридж говорит, сэр, что мы сейчас печатаем "Жизнь
Маколея" Тревельяна, "Исповедь св.Августина", "Ярмарку тщеславия",
частично ирвинговскую "Жизнь Джорджа Вашингтона", Книгу Мертвых и
некоторые парламентские речи против Кукурузного закона.
Профессор Мэллард отвечал с некоторой запальчивостью:
- Скажите ему, чтобы он не забывал моего предсказания.
И швырял трубку.
Когда профессор Мэллард позвонил в одиннадцатый раз, Бэйнбридж
сказал:
- Никаких перемен. Мне приходится складывать рукописи уже в подвал. Я
бы их сжег, но они, может быть, представляют какую-то научную ценность.
- И вы еще осмеливаетесь говорить о научной ценности? - прорычал в
трубке далекий голос из Нью-Хейвена. - Научная ценность! Вы... вы... сами
вы шимпанзе!
Дальше последовало бессвязное клокотание, и Бэйнбридж, обеспокоенный,
повесил трубку.
- Боюсь, что Мэллард переутомляется, - пробормотал он.
Однако на следующий день он был приятно удивлен. Он перелистывал
рукопись, которую вчера завершил шимпанзе Д.Корки. Это был полный текст
дневников Самуэля Пениса, и Бэйнбридж как раз подхихикивал над смачными
местами, которые были опущены в имевшемся у него издании, когда в комнату
провели профессора Мэлларда.
- Я приехал извиниться за свою ужасную вчерашнюю выходку по телефону,
- произнес профессор.
- Забудьте об этом, пожалуйста. Я же знаю, у вас много забот, -
ответил Бэйнбридж. - Хотите выпить?
- Виски, пожалуйста. И побольше. Без содовой, - ответил профессор
Мэллард. - Замерз в машине, пока ехал сюда к вам. Ничего нового, я
полагаю?
- Нет, ничего. Шимпанзе Ф.Динти сейчас кончает печатать Монтеня в
переводе Джона Флорио. Больше ничего интересного.
Профессор Мэллард расправил плечи и одним чудовищным глотком
проглотил содержимое своего бокала.
- Мне бы хотелось посмотреть на них за работой, - сказал он. - Как вы
думаете, я им не помешаю?
- Ничуть. Собственно говоря, я сам в это время заглядываю к ним.
Динти, вероятно, уже кончил своего Монтеня, и всегда интересно смотреть,
как они начинают новое произведение. Мне казалось, что они должны бы
продолжать на том же самом листе бумаги, но знаете, они никогда не делают
этого. Всегда новый лист и название заглавными буквами.
Профессор Мэллард налил себе без спросу еще бокал и осушил залпом.
- Проводите меня, - бросил он.
В оранжерее было уже темновато, и шимпанзе печатали при свете
настольных ламп, привернутых к столам. В углу, развалившись, сидел
смотритель, листая журнал, он жевал банан.
- Вы можете отдохнуть, - сказал Бэйнбридж.
Смотритель ушел.
Профессор Мэллард так и не снял пальто; он стоял, засунув руки в
карманы, и глядел на деловитых шимпанзе.
- Не знаю, известно ли вам, Бэйнбридж, что в теории вероятностей
учтено решительно все, - он произнес эти слова со странной напряженностью
в голосе. - Конечно, невероятно, что шимпанзе пишут книгу за книгой без
единой помарки, но эту аномалию можно исправить вот... вот чем! Этим!
Он выдернул руки из карманов, и в каждой оказалось по револьверу
38-го калибра.
- Убирайтесь в безопасное место! - крикнул он.
- Мэллард, стойте!
Сначала рявкнул револьвер в правой руке, потом в левой и опять в
правой. Два шимпанзе упали, а третий, спотыкаясь, побежал в угол.
Бэйнбридж схватил своего друга за руку и вырвал один револьвер.
- Остановитесь, Мэллард! Я теперь тоже вооружен! - закричал он.
Вместо ответа профессор Мэллард прицелился в шимпанзе Е и застрелил
его. Бэйнбридж рванулся вперед, и профессор Мэллард выстрелил в него. В
предсмертной агонии Бэйнбридж нажал курок. Раздался выстрел - профессор
Мэллард упал. Затем, чуть приподнявшись, он выстрелил в двух шимпанзе, что
еще оставались невредимыми, и рухнул вниз.
Никто не услышал его последних слов.
- Человеческое уравнение... всегда враг науки, - задыхаясь, бормотал
он, - на этот раз... наоборот... Я, простой смертный... спаситель науки...
Заслуживаю Нобелевскую...
Когда старик дворецкий прибежал в оранжерею, его глазам предстала
поистине ужасная картина: настольные лампы были разбиты вдребезги, и
только свет молодой луны падал из окон на трупы двух джентльменов,
сжимающих дымящиеся револьверы. Пять шимпанзе были мертвы. Шестым был
шимпанзе Ф. Его правая рука была искалечена, он истекал кровью, но все же
с трудом взобрался на стул перед своей машинкой. Мучительно напрягаясь, он
левой рукой вынул из машинки последнюю страницу Монтеня в переводе Флорио.
Поискав чистый лист, он вставил его и напечатал одним пальцем:
ГАРРИЭТ БИЧЕР СТОУ, "ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА". Гла...
И умер.
Густав МАЙРИНК
ПРЕПАРАТ
За столиком, подле углового окна кофейни "Радецки", шепотом
переговаривались двое друзей.
- Его нет, днем он вместе со слугой уехал в Берлин. Дом совершенно
пуст: я только что оттуда, все как следует осмотрел, живут в нем только
эти двое, персы.
- Значит, он поверил телеграмме?
- Я и не сомневался, что стоит ему услышать имя Фабио Марини, как он
помчится сломя голову.
- Именно это меня и смущает. Они же много лет были вместе... До самой
смерти профессора... Что нового он смог бы узнать о нем в Берлине?
- Ого! У профессора Марини были от него секреты - он сам как-то
упоминал об этом, с полгода назад, когда наш дорогой Аксель был еще с
нами.
- Неужели ты всерьез веришь, что профессор Марини обладал каким-то
секретом препарирования трупов? Ты в это веришь, Сенклер?
- При чем тут "веришь - не веришь"? Во Флоренции я собственными
глазами видел препарированный профессором Марини трупик ребенка. Говорю
тебе, любой мог бы поклясться, что малыш только спит: ни следа окоченения,
никаких морщинок, складок, сохранился даже розовый цвет кожи, словно у
живого.
- Гм... Думаешь, перс и в самом деле убил Акселя?
- Не знаю, Оттокар, но наш моральный долг - выяснить его судьбу. А
если Акселя при помощи какого-нибудь яда погрузили в своего рода
летаргический сон? Боже, сколько времени я потерял зря в Анатомическом
институте! Как умолял хотя бы попытаться вернуть его к жизни! "Чего вы,
собственно, добиваетесь? - слышал я в ответ. - Этот человек, без всякого
сомнения, мертв, и с его трупом мы не можем ничего делать без дозволения
доктора Дараше-ко!" Мне продемонстрировали контракт, из которого
явствовало, что Аксель тогда-то и тогда-то уступил свои останки владельцу
договора за пятьдесят флоринов. Расписка в получении денег прилагается.
- Нет, все-таки ужасно, что подобное в нашем столетии может иметь
законную силу! Всякий раз, когда я об этом думаю, меня охватывает
неописуемое бешенство!
- Бедный Аксель! Если бы он мог предчувствовать, что контракт попадет
в руки этому персу, его злейшему врагу! Он верил, что Анатомический
институт...
- У адвоката тоже ничего не вышло?
- Все впустую. Показания старухи-молочницы, которая видела, как
однажды на рассвете дипломированный доктор медицины Дараше-ко в своем саду
с пеной у рта яростно проклинал Акселя, даже не приняли во внимание! Да
что там говорить... Хочешь со мной, Оттокар? Решайся.
- Конечно хочу, но подумай, вдруг нас схватят как взломщиков? У перса
безукоризненная репутация ученого. Клянусь Богом, одного только подозрения
будет недостаточно. Не обижайся, но не ошибся ли ты, когда тебе послышался
голос Акселя? Пожалуйста, Сенклер, не горячись, расскажи еще раз
подробнее, что тогда произошло? Может быть, ты был чем-нибудь возбужден?
- Ничуть. Получасом ранее я был на Граченах, снова любовался церковью
Святого Вацлава, собором Святого Бита. Старые, своеобразные сооружения с
барельефами словно из запекшейся крови обычно производят глубокое,
неизгладимое впечатление на нашу психику. Потом я был у Голодной башни и
на улице Алхимиков. Спускаясь после этого по замковой лестнице, я невольно
остановился около открытой калитки в стене, окружающей дом Дараше-ко. И
вдруг, скорее всего из окна, донесен голос (и я могу поклясться всеми
святыми, что это был голос Акселя!), который кричал: "Раз-с-с, два-а,
три-и-и-четыре-е-е!" Господи, если бы я тут же ворвался в дом! Но прежде
чем я опомнился, турок, слуга доктора, захлопнул калитку. Говорю тебе, мы
обязаны побывать в этом доме! Обязаны! Вдруг Аксель еще жив? Подумай, кому
нас ловить? Кто ночью будет бродить по замковым лестницам? То-то же, а как
я орудую отмычкой - залюбуешься!
Прежде чем приступить к осуществлению своего плана, приятели до
темноты бродили по улицам. В сумерках они перелезли через стену и,
наконец, оказались перед старинным зданием, которое принадлежало персу.
Дом, одиноко стоявший на пригорке в парке Фюрштенберга как мертвый
стражник, опирался на боковую облицовку заросшей травой замковой лестницы.
- Есть что-то невыразимо пугающее в этом саду, в этих вязах, там,
внизу, - прошептал Оттокар Доггналл. - Посмотри только, как грозно
рисуются Грачены на фоне неба. А освещенные окна в нишах замка? В самом
деле, своеобразная атмосфера царит здесь, на Малой стене. И словно все
живое укрылось глубоко в землю из страха перед притаившейся смертью. У
тебя нет предчувствия, что однажды этот призрачный образ растает вдруг как
мираж, как фата-моргана? Что усыпленная, потаенная жизнь воспрянет ото
сна, как кошмарный зверь, для чего-то нового, страшного? А взгляни-ка на
эти, засыпанные белым песком дорожки! Они как живые...
- Идем уж, - перебил его Сенклер. - У меня ноги подкашиваются от
волнения. На-ка, подержи пока план.
Дверь вскоре поддалась, и они стали медленно продвигаться на ощупь по
старой лестнице, освещенной лишь призрачным мерцанием звезд, проникающим
сквозь круглые окна.
- Придется обойтись без света. Слышишь, Оттокар? Кто-нибудь может
увидеть нас снизу, из павильона в парке. Не отставай. Осторожно, здесь
выщербленная ступенька. Дверь в коридор открыта... Сюда... Сюда налево...
Вдруг они оказались в какой-то комнате.
- Да не шуми же!
- Я не виноват: дверь захлопнулась сама!
- Придется зажечь свет. Я вот-вот что-нибудь опрокину: здесь полно
стульев.
В это время на стене блеснула голубая искорка, послышался какой-то
шорох, словно вздох, словно дуновение.
Тихое потрескивание, казалось, неслось от пола, из всех щелей.
Снова секунда мертвой тишины. А потом чей-то голос медленно и
неторопливо захрипел:
- Раз-с-с... Два-а-а... Три-и-и-и...
Оттокар Доггналл вскрикнул и бешено зачиркал спичкой о коробок
трясущимися руками.
Наконец вспыхнул свет. Свет!
Друзья переглянулись, их лица были бледны как смерть.
- Аксель!
- Четыре-е-е... Пять-х... Шесть-х... Семь-м-м...
Хрип доносился из ниши в глубине комнаты.
- Свечу! Скорее, скорее!
- ...восемь-м-м-девять-десять-и-одиннадцать...
Со свода ниши, на медном пруте, пропущенном сквозь темя, свисала
светловолосая человеческая голова. Шея под подбородком была обвязана
шелковым шарфом, а ниже виднелись розовые легкие с трахеей и бронхами.
Между ними ритмически двигалось сердце, оплетенное золотыми проволочками,
которые тянулись к маленькому электрическому аппарату на полу. Упруго
пульсирующие артерии черпали кровь из двух бутылей с узкими горлышками.
Оттокар Доггналл вставил свечу в маленький фонарь и, чтобы не упасть,
уцепился за рукав приятеля.
Это была голова Акселя. С красными губами, цветущей кожей. Как живая,
широко раскрыв глаза, она таращилась в вогнутое зеркало на противоположной
стене, затянутой туркменскими и киргизскими коврами, увешанными
экзотическим оружием. Повсюду были дивные узорчатые восточные ткани.
В комнате было множество препарированных животных: змеи и обезьяны в
невероятных позах лежали среди разбросанных книжек. В стеклянной ванночке
на стоящем сбоку столе плавало в голубой жидкости сердце.
С постамента на молодых людей строго взирал гипсовый бюст профессора
Фабио Марини.
Приятели не могли произнести ни слова. Как завороженные, вглядывались
они в сердце страшных человеческих часов, которое трепетало и билось, как
живое.
- Ради Бога, бежим отсюда, а не то со мной будет обморок! Пусть
преисподняя поглотит это персидское чудовище!
Они повернулись к двери.
И тут опять раздался зловещий треск; казалось, он исходил из уст
препарата.
Сверкнули две голубые искры, зеркало отразило их прямо в зрачки
мертвеца.
Губы раздвинулись, с трудом шевельнулся язык, согнулся за резцами - и
прозвучало хриплое:
- Четверть... двен...надцатого...
Губы сомкнулись. Лицо застыло, голова снова смотрела прямо перед
собой.
- Чудовищно! Мозг действует, он жив! Бежим отсюда, бежим на воздух!
Свеча! Возьми свечу, Сенклер!
- Открывай же! Ради Бога, что же ты, ну?
- Не могу! Там... Там... Смотри!
Внутренняя ручка представляла собой унизанную перстнями руку
покойника. Белые пальцы хватали пустоту.
- На вот, держи платок! Чего ты боишься, ведь это же рука нашего
Акселя!
Они снова стояли в коридоре и смотрели, как медленно закрывается
дверь.
Ее украшала черная стеклянная табличка:
Д-р Мохаммед Дараше-ко
АНАТОМ
Пламя свечи билось на сквозняке.
Вдруг Оттокар отшатнулся к стене и со сгоном сполз на колени:
- Вот, вот это здесь.
Он указал на шнур звонка.
Сенклер поднес свечу поближе... и с криком отшатнулся, уронив свечу.
Жестяной фонарик покатился вниз, звеня по ступенькам.
Словно одержимые, с торчащими дыбом волосами, задыхаясь, они неслись
в потемках вниз по ступенькам.
- ...Персидский дьявол... Персидский дьявол...
Джон МОРРЕССИ
ВЧУВСТВОВАТЕЛЬ И ДИКАРИ
Анприны с холодным любопытством наблюдали за вихрем земной истории.
Пришельцев удивляла изменчивость человеческих типов, их поразительное
многообразие. Зато сама планета представлялась им как нельзя более
подходящей для их собственной цивилизации.
Воды здесь было в достатке, атмосфера богата. Если неизведанный мир,
открытый ими, и отличался от других планет, находившихся под властью
анпринов, то даже эти различия были в пользу Земли.
Основная из населявших Землю рас обладала большой жизнестойкостью и
даже походила на самих анпринов, какими они были на ранних ступенях своей
эволюции. Мысль создать на основе этого типа породу идеальных слуг
показалась космическим гостям заслуживающей внимания. Такие слуги
абсолютно надежны и никогда не станут источником опасности, ибо жизнь их
слишком коротка, а умственный потенциал убог. Суетливые маленькие
обитатели этой благословенной планеты раскручивали нить своего
существования с безумной скоростью. Наблюдение за ними обещало много
интересного.
Что касается анпринов, они жили намного дольше. Всякое дело выполняли
неспешно и с огромным тщанием, и еще: они не верили в легкие победы. Более
всего претили им неожиданности.
Оставаясь невидимыми для человеческого глаза, они избрали объекты
наблюдения и направили окуляры своих приборов на людей Земли. Далеко внизу
бурный водоворот человеческой истории затягивал ничтожных людишек.
Селектор был нацелен на выбор типичных возможностей и значимых событий,
замыкаясь на отдельно взятом человеке в данный момент времени.
Вчувствователь и Дешифровальщики заняли места вокруг прибора. Наблюдатели
принялись за свое дело.
Селектор загудел. В какую-то долю секунды и корабль анпринов,
застывший в космическом пространстве, и узкий, направленный пучок энергии,
отыскавший закутанную в покрывало фигуру, и охваченный пламенем лесной
массив - все это оказалось выхваченным из ткани пространства и времени и
перенесенным в иное измерение. Первый подопытный был принят на борт
космического корабля.
Это оказалась женщина. Она неуклюже распласталась у основания
подзорной трубы, не в силах держаться на изувеченных ногах. Приподнявшись
на одной руке и воздев другую, всю в кровоподтеках и синяках, она
возопила:
- Благодарю Тебя, Господи! Да святится имя Твое! Ты избавил смиренную
рабу свою от смерти мученической.
Она попыталась подняться, но не смогла и разразилась потоком жалоб и
стенаний, перечисляя страдания, перенесенные ею самой и многими другими по
причинам, которые так и остались непонятны Дешифровальщикам. Речь ее
становилась все более яростной и неразборчивой, однако ее не прерывали,
пока она не выложила все и сникла обессиленная.
"Она полагает, что находится перед лицом высшего существа, одного из
тех, о которых повествуют мифы данной культуры, - передавали
Дешифровальщики. - Совершенно очевидно огромное значение мифов для
представителей этой цивилизации. Рекомендуем вести себя в соответствии с
ее ожиданиями".
Вчувствователь мягко обратился к женщине на ее родном языке:
- Отчего, дочь моя, обрушились на тебя многие гонения?
Она устремила взгляд на фигуру в белоснежном одеянии, возвышавшуюся
над ней и окруженную золотистым сиянием.
- Ибо верую. Господи, и вера моя крепка. В страшных мучениях на дыбе
позорной не отреклась я от слова Твоего, но восславила Спасителя, и вырвал
он меня из рук палачей.
Вчувствователь сосредоточенно погружался в глубины смятенной,
истерзанной души. Он ждал подсказки. Какой дать ей ответ? Какие слова
найти?
Благословляющим жестом он простер над ее головой бледную руку.
- Дочь моя, не минует тебя чаша сия, но страдания, ниспосланные тебе,
- лишь первый шаг к вечному блаженству. Душа твоя пройдет сквозь геенну
огненную, и ты обретешь блаженство. Укрепись духом, дитя мое.
В глазах ее появилось затравленное выражение. Она прошептала:
- Да будет воля Твоя, Господи, на земле и на небесах.
Селектор снова загудел. Женщину вернули на Землю. Для зевак,
обступивших костер, не пролетело и одной миллионной доли секунды. Языки
пламени лизали тело несчастной, а ее крики потонули в возгласах толпы.
В этой же точке пространства и времени селектор выбрал еще двадцать
восемь человек, причем все до единого попадали на корабль пришельцев за
мгновение до смерти: перед тем, как топор палача опустится на склоненную
шею жертвы или языки пламени положат конец агонии осужденного. Селектор не
обладал возможностями стереть из памяти испытуемых воспоминания о встрече
с инопланетянами, а потому для опытов использовали тех, кто никогда больше
не сможет заговорить.
Все испытуемые на этом отрезке земной истории реагировали на
вмешательство гостей из космоса одинаково. Наконец последний из подопытных
был возвращен на место, где ему суждено было встретить свой смертный час.
Обычное течение времени восстановилось на корабле анпринов. Исследователей
ожидал новый, еще более сложный этап работы. По-настоящему отдыхал только
Вчувствователь. Состояние глубокого транса было необходимо ему, чтобы
восстановить физические и душевные силы после контакта с другим существом.
Не воспользуйся Вчувствователь в полной мере этой возможностью краткого
отдыха, он, пожалуй, не мог бы освободиться от мощного притяжения чуждой
личности, чьи мысли и желания помимо его воли становились частью его
самого, когда он погружался в сокровенные глубины человеческого мозга.
Пока Вчувствователь возвращался к собственному "я", Дешифровальщики
обсуждали и классифицировали свои находки, а Наблюдатели сопоставляли
факты и оценивали их значимость. Селектор подзаряжался перед следующим
сеансом связи с Землей.
После разбора данных Наблюдатели пришли к выводу, что именно
значительные физические различия, свойственные обитателям Земли, сказались
на социальных процессах, протекавших на планете. В отличие от анпринов,
которые представляли собой однородную популяцию с едиными жизненными
установками, среди людей Земли царила пестрота национальностей и рас,
укладов быта, хаос представлений и верований. Взаимная непримиримость
отдельных человеческих сообществ и явилась причиной неслыханной
жестокости, которую люди проявляли по отношению к себе подобным.
Пришельцев занимал вопрос: можно ли считать многообразие людских типов
лишь временным этапом в развитии здешней цивилизации, не является ли
изменчивость постоянной чертой человеческой природы.
Наблюдатели продолжали совещаться, пока Вчувствователь и
Дешифровальщики готовили себя к следующему контакту. На Земле пролетели
годы, космический корабль снова приближался к планете. Приборы начали
работать в режиме поиска.
Оказавшись в незнакомой обстановке, первый испытуемый в новой серии
опытов прищурился, пристально посмотрел на Вчувствователя и саркастически
рассмеялся.
- Вот оно что. Ничего не скажешь, ловко придумано: затащить меня сюда
в ту самую минуту, когда я уже прощался с жизнью.
Язык, на котором он говорил, не был похож на язык испытуемых первой
группы.
- Может быть, вы скажете, где скрываются остальные члены судилища?
Куда подевались ваши разжиревшие святоши? Где знатные господа, чье
богатство добыто кровью и потом бедняков? Неужто прячутся, убоявшись
приговоренного к смерти?
Он обвел взглядом гладкие стены помещения, ничего не говорившие о
назначении этого места, и крикнул громовым голосом, потрясая кулаками:
- Трепещите, тираны! Отныне вы не будете знать ни минуты покоя. Вы
расправитесь со мной, пусть так, но мои слова останутся жить. Они поднимут
людей на борьбу! Народ разрушит до основания ваши храмы, ваши замки,
сожжет ваши податные списки. О, как запылают костры, в пламени которых вы
найдете свой конец! А народ непременно восстанет, господа хорошие, ибо его
терпению придет конец, хоть и терпелив народ наш без меры. Быть может,
вашей даме, мой господин, потребны новые украшения?
Так высосите последнюю каплю народной крови, чтобы увешать
побрякушками своих жен и любовниц. Господа желают приобрести еще один
выезд для своей конюшни? Так отберите хлеб у тысяч голодных детей. А может
быть, монсеньер епископ...
Его бессвязную, торопливую речь, сопровождаемую яростной
жестикуляцией, Дешифровальщики пытались переложить на язык тех понятий,
которые по их оценкам, являлись ключевыми для этой культурной общности.
Вчувствователь напряженно сосредоточился, готовясь войти в контакт с
человеком. Однако Дешифровальщики передавали: "По мнению данного
индивидуума, его предназначение состоит в многократном и навязчивом
повторении ограниченного набора штампов, заученных наподобие молитвы.
Продуктивная коммуникация с объектом представляется невозможной. Вступать
в контакт не рекомендуем".
По окончании гневной филиппики объект был водворен на то же самое
место, откуда его выхватили приборы. Следующий подопытный говорил примерно
то же самое, а смысл речи третьего оказался совершенно противоположным
тому, что заявляли первые два, хотя все они пользовались одинаковым
набором словесных штампов. Этот период земной истории представляли
девятнадцать человек, олицетворявших одиннадцать противоречащих друг другу
взглядов на общественное устройство.
Парадоксальные результаты повторной серий опытов подтвердили
первоначальный вывод Наблюдателей. Анпринам трудно было даже представить
себе цивилизацию, включающую бесконечное множество конфликтующих между
собой групп. Единственным, что объединяло все это многообразие особей, был
откровенный эгоизм каждого человека и целых людских сообществ.
Теоретически, конечно, такая цивилизация, как и любая другая, имеет право
на существование, но на практике ее шансы уцелеть были крайне невелики.
Для того чтобы выжить, необходимо прежде всего единство, которое и служит
гарантией прогресса. Таков был непреложный закон, давным-давно
утвердившийся на всех территориях, которые находились под властью
анпринов. А территорий таких было немало: двенадцать планет и шестнадцать
колоний.
И все же вопреки очевидному, разрозненные, постоянно враждующие
группировки на Земле не только уцелели, но даже, казалось, стали сильнее
вследствие преобладавшего в них антагонизма.
Во время перерыва, чересчур краткого, по меркам анпринов, Наблюдатели
продолжали собирать информацию и готовить ее для Дешифровальщиков, за это
время население Земли увеличилось в двадцать раз, появились автомобили и
аэропланы.
Теперь, по совету Теоретиков, испытуемых решили отбирать из пунктов,
разделенных тысячами километров. На этот раз гостям из космоса пришлось
соблюдать осторожность, и корабль переместился на безопасную, более
удаленную от Земли орбиту.
Перед ними вновь предстала женщина. Одежда на ней была изодрана в
клочья. Потеряв равновесие, женщина упала, но тут же выпрямилась и обвела
пришельцев горящим ненавистью взглядом.
- Это еще что за чертовщина? Где танк? - обратилась она к
Вчувствователю на языке, которого анприны до сих пор не слышали.
Вчувствователь настроился на ее подсознание, выбирая правильный
ответ.
- Вас скоро возвратят на место, товарищ. Мы пригласили вас для
беседы. Вы можете спокойно говорить?
Она плюнула.
- Да вы что! Немедленно верните меня назад. Я должна остановить танк.
- Вы остановите его. Даю слово. Но вам придется умереть.
- Вы думаете, я не знаю?
Заслоняя глаза рукой от яркого света, она шагнула вперед, пытливо
всматриваясь в громадную, закутанную в белое фигуру.
- Кто вы такие? Попы, что ли? Да нет, непохоже. Станут попы называть
меня товарищем! Тоже мне, товарищи нашлись. Так вот, знайте, я умираю не
за Вашего Бога.
- За что же ты готова отдать жизнь? - задал вопрос Вчувствователь.
- Чтобы отправить на тот свет еще нескольких врагов. Чтобы прикрыть
наших. Они сейчас отступают, но скоро начнут бить врага. Ну что, довольны?
А теперь возвращайте меня туда. Или по-вашему, я буду терпеть этот
произвол? Не знаю, кто вы такие, и как это у вас выходит, но только имейте
в виду - живой вам меня не взять!
Рука женщины скользнула в карман пиджака, женщина рванулась вперед.
Разумеется, ее тут же возвратили на Землю.
Вчувствователь задумчиво сказал:
- В Бога она не верит, иллюзий на наш счет не питает. Она готова была
убить любого из нас, только бы вернуться к своим и уничтожить противника.
Дешифровальщики подтвердили:
- Объект находился в ситуации повышенной агрессии и был способен на
любой, самый неожиданный поступок. Боевая машина, которую должна была
взорвать эта женщина, незадолго до этого нанесла большой урон тем, на чьей
стороне сражалась испытуемая. Она сознательно выбрала смерть ради спасения
своих друзей.
В следующий раз перед ними оказался худенький юноша, почти мальчик,
наверняка едва достигший того возраста, который здесь называется
совершеннолетием. Он посмотрел на Вчувствователя, пытаясь скрыть
охвативший его ужас, и низко поклонился.
- Для чего эта головная повязка? - спросил Вчувствователь. -
Насколько я понимаю, символ, но какой?
Дешифровальщики не задержались с ответом.
- Эта символика характерна для эпохи, о которой мы располагаем
наиболее скудными сведениями. Такая повязка, по-видимому, означает твердую
решимость человека отдать свою жизнь в бою с врагом.
- Как странно, что народы, испытывающие столь сильную тягу к
самоуничтожению, в действительности не только не подвержены упадку, но
напротив, знают периоды расцвета и подъема. Какова суть конфликта?
- Представители этой расы воюют друг с другом, используя самые
современные достижения техники. Наш пленник, к примеру, намеревался
врезаться в судно противника на пилотируемом им летательном аппарате, -
пояснили Дешифровальщики.
Пленник несколько раз поклонился в пояс, а затем упал на колени,
простирая перед собой руки. Он торопливо заговорил, и, несмотря на то, что
Вчувствователь был уже готов к ответу, услышанное поразило и взволновало
его.
- О Божественный Ветер, налетающий на вражеский корабль и разбивающий
его в щепки! О цветок смерти, прекраснейший из всех цветов, ты распустился
во славу своего императора и его рода. Имя твое навеки священно для
самураев! - произнес Вчувствователь на языке этого юноши и, еще не
закончив тираду, ощутил блаженство и успокоение, снизошедшее на юношу от
сознания выполненного долга.
- Он считает меня божеством, воплотившимся в человеческом облике, -
резюмировал Вчувствователь после того, как испытуемый был возвращен на
Землю. - У них тут сколько людей, столько и религий.
Дешифровальщики уточнили:
- Скорее всего, данная стадия развития человечества отличается
многообразием мифов. Тем более, что испытуемые из второй серии опытов, на
словах отрицая религию, фактически обожествляют абстрактную идею
общественного блага.
- Но ведь вера в подобную идею лишена всякого смысла даже в сравнении
с религиозными убеждениями первых подопытных.
Дешифровальщики ответили:
- На Земле к идеям, лишенным смысла, относятся не только без всякого
предубеждения, но с особым уважением. Во имя таких идей они разделили
планету на множество условных частей, и люди, населяющие каждую из них,
непрерывно враждуют со своими соседями, стремясь уничтожить их.
Вооруженные конфликты при этом охватывают большую часть территории и
приобретают глобальный характер.
- Неужели они не могут понять, что единство необходимо хотя бы в
рамках одного, отдельно взятого сообщества, противопоставившего себя
другим?
- Нет, это выше их разумения. Создаваемые ими объединения быстро
распадаются. Разрушительные тенденции столь сильны в их социальном
поведении, что при распаде групп, союзов и блоков создающиеся на их основе
образования очень скоро начинают также трещать по швам. Данная
цивилизация, по-видимому, обладает мощным импульсом самоуничтожения, -
завершили свой анализ Дешифровальщики.
Вчувствователь заметил:
- И все-таки они продолжают развиваться.
Следующие испытуемые из этой серии почти ничего не прибавили к общей
картине. Одни были совершенно подавлены, другие одурманены ненавистью или
охвачены ужасом. Прикосновение к чужой боли становилось все более
тягостным.
Последнего испытуемого в этом временном диапазоне отыскали в
переполненном людьми здании, выстроенном за линией фронта. Одежды на этом
человеке не было никакой, желтая, иссохшая кожа обтягивала кости. Голова
выбрита, запавшие глаза. Человек застыл без движения. Лишь глаза,
сощурившиеся от света, еще жили на этом похожем на маску лице.
Вчувствователь протянул к нему руку, и тупая, безнадежная покорность,
которая одна только оставалась в душе пленника, заполнила сознание
анприна.
Взгляд испытуемого прояснился. Он перестал щуриться и взглянул прямо
в лицо нависающему над ним рослому существу в белом. Не выдержав этого
взгляда, Вчувствователь глубоко вздохнул и отвернулся. В ту же секунду
землянин исчез.
- Он считает меня их Богом, - тихо произнес Вчувствователь, - и он
проклинает меня.
С этим периодом истории человечества было покончено. Вчувствователь,
совершенно обессиленный последним опытом, погрузился в спасительный транс.
Наблюдатели корпели над новыми данными, которые представлялись им цепью
необъяснимых парадоксов. Люди, законченные эгоисты по своей природе, не
устают объединяться в сообщества. Мало того, они демонстрируют завидную
преданность объединяющим их групповым интересам, даже если интересы эти
временные и случайные. Что это, как не безумие? Они верят в некие
эфемерные идеи, неподвластные ни разуму, ни чувствам. За свои
невразумительные идеи они готовы идти на страдания и мученическую смерть.
Непостижимо, но они продолжают борьбу, даже разуверившись в тех самых
идеях, которые послужили причиной их несчастий. Они изобретают новые, все
более изощренные способы уничтожения ближних и одновременно заботятся о
процветании науки и техники во имя жизни на Земле. Это безумцы, действия
которых не подвластны логике.
Окончательный вывод Наблюдателей гласил: "Земная атмосфера,
генетический код или мощная вспышка радиоактивного излучения явились
причиной безумия, охватившего все человечество".
Вывод, конечно, не самый радостный, но были в нем и свои плюсы.
Теперь, по крайней мере, гости из космоса точно знали, что земная
цивилизация в недалеком будущем прекратит свое существование.
Следовательно, отпадает необходимость прямого контакта с землянами. Можно
обойтись и без применения военной мощи. Перспектива военного вмешательства
угнетала гостей из космоса. Они понимали, что эти суетливые маленькие
существа при всем своем упорстве не смогут противостоять объединенным
планетарным силам под командованием анпринов. Но люди будут держаться до
последнего, так что придется уничтожить их. А убийство живых существ,
пусть даже столь ничтожных, как эти, неминуемо оставит глубокие следы в
памяти поколений анпринов. Так не лучше ли предоставить землянам
возможность самим приблизить свой конец?
Пока пришельцы обдумывали все "за" и "против", население планеты
удвоилось, а еще через некоторое время выросло в четыре раза. Космические
корабли обитателей планеты Земля зачастили на спутник наблюдения и даже на
соседние планеты. Корабль анпринов снова отошел на безопасное расстояние,
на этот раз далеко за пределы орбиты спутника. Началась подготовка к
четвертой и последней серии экспериментов. По заключению Наблюдателей,
пятой серии проб уже не получится, ибо к тому времени человечество
прекратит свое существование.
В последнюю выборку попал только один человек - пилот космического
корабля, пересекавшего околоземную орбиту. Кораблей такого класса у людей
было всего три. На борту одного из них намечалась серьезная поломка,
которая, по предположениям анпринов, должна была привести к взрыву, едва
корабль покинет Солнечную систему.
Селектор загудел и ожил. Пучок энергии был нацелен на человека с
седыми волосами, который склонился над приборами у пульта управления.
Анпринов поразила его выдержка. Человек огляделся и в одно мгновение
оценил ситуацию. На лице его появилась улыбка, и, потирая руки, он
обратился к Вчувствователю:
- Значит, мы не ошиблись? Вы все-таки здесь.
Дешифровальщики поспешили дать совет:
- С этим индивидуумом необходимо разговаривать дружески, как с
равным.
- Мы, анприны, прибыли к вам с визитом доброй воли, мы не желаем вам
зла, - приступил к разговору Вчувствователь.
- Вы даже на языке нашем говорите не хуже нас самих. Как вы это
делаете? С помощью телепатии или давно наблюдаете за нами из космоса? А то
и живете среди нас?
- Среди анпринов некоторые принадлежат к разряду Вчувствователей и
обладают способностями, сходными с теми, что вы называете телепатией.
Более подробное объяснение уведет нас в тонкости теории, которые пока еще
недоступны вам. Мы... мы следим за вами с тысяча пятьсот шестидесятого
года.
Человек негромко присвистнул и покачал головой.
- Судя по всему, вам довелось повидать немало интересного. Могу я
попросить вас поделиться своими наблюдениями?
- Сообщите ему наши выводы, - посоветовали Дешифровальщики.
- Ваше поведение лишено логики.
Такого землянин не ожидал. Он с живым интересом взглянул в глаза
собеседнику.
- Вы не склонны к поспешным заключениям, если, для того чтобы понять
эту простую вещь, вам понадобилось пять столетий. Ничего нового вы нам не
открыли.
Вчувствователю становилось все труднее приноравливаться к реакции
человека, который так не походил на всех, с кем ему приходилось иметь дело
раньше. Конечно, он никогда не наблюдал полного соответствия слов и
внутреннего состояния человека, но у этого испытуемого все, что он
говорил, находилось в острейшем противоречии с его подлинными
переживаниями. Вчувствователю пришлось признать:
- Я не могу понять вас.
- А вы думали, я испугаюсь? Брошусь на вас с оружием? Начну
заискивать, молить о пощаде?
- Ничего подобного. Это на вас не похоже. Меня удивляет ваша точная
оценка ситуации и то, что вы принимаете обстоятельства такими, какие они
есть. Ваши собратья вели себя иначе.
Человек, покачав головой, проговорил:
- Думаю, вы правы. Они считали вас богами или демонами.
- Именно.
- Так вот, я знаю, что вы не те и не другие. По правде говоря, я рад
нашей встрече. Скажу больше, я даже надеялся, что мне повезет отыскать
вас.
- Объяснитесь точнее.
- Наши корабли уже давно прочесывают космическое пространство в
поисках иных миров, условия жизни на которых близки земным. А я выполнил
цель своего полета, не успев даже выйти за пределы Солнечной системы.
Разумеется, я не только принимаю случившееся, я счастлив.
- Неужели вы не боитесь, что чуждая цивилизация более высокого
порядка может представлять для вас угрозу?
- Что ж, определенную угрозу нельзя сбрасывать со счетов. Всякий, кто
с надеждой и ожиданием всматривался в звездное небо, наверняка думал об
этом.
Он остановился, поколебавшись, затем продолжил:
- Вы ведь не думали нападать на нас за эти пять сотен лет. Да и
вообще ничем не обнаруживали своего присутствия. Внешне вы немногим
отличаетесь от нас, говорите на языках нашей планеты. Все это добрые
знаки. Полагаю, живете вы гораздо дольше нас, обладаете принципиально иной
ориентацией в пространстве и отличной от нашей системой ценностей. Вы
чрезвычайно высоко организованная цивилизация. Среди ваших сильных сторон
- логичность мышления, рассудительность и осторожность, дальновидность и
предусмотрительность. Почему вы решили остановить на нас свой выбор, я не
знаю, но никакой опасности с вашей стороны не чувствую. Для чего же вы
все-таки прилетели сюда?
Дешифровальщики передали новую инструкцию:
- Скажите ему все.
Вчувствователь ответил:
- Мы выполняем здесь примерно ту же задачу, что и ваши, земные,
корабли в космосе - подыскиваем себе новые территории. Из всех виденных
нами планет - ваша самая подходящая.
- Вы хотели бы поработить нас?
- Наши Наблюдатели считают, что применять против человечества насилие
не имеет никакого смысла. Люди сами ускорят свой конец. По оценкам наших
ученых, вы уже давно должны были прекратить существование.
- На Земле многие думали точно так же. А человечество наперекор
всяким прогнозам не собирается вымирать. Смотрите, мы еще можем
преподнести вам сюрпризы.
- Тем не менее анприны не склонны вступать в прямой контакт с вами.
- Не хочу ничего доказывать, но все же с нами гораздо выгоднее
дружить, нежели ссориться. Я надеюсь, мы станем друзьями. Но скажите, как
вы намереваетесь поступить со мной?
- Вас возвратят на корабль, в вашу систему пространства и времени.
Ваше отсутствие останется незамеченным для других. В интервале от семи до
восемнадцати секунд после возвращения на борт неисправность одного из
клапанов приведет к взрыву корабля.
- Это тот, что в кормовой части рядом с пищеблоком? Основной клапан в
отсеке "С", - отозвался человек.
После краткого совещания с Дешифровальщиками Вчувствователь
подтвердил его догадку.
- Ваши проделки? - только и спросил землянин.
- Ну что вы! Конечно, нет. Мы лишь предсказываем ваше будущее.
Человек умолк. Он поднял глаза на Вчувствователя, но взгляд его был
устремлен куда-то далеко.
- Удастся ли остальным довести до конца начатое мной дело?
- Ваши товарищи останутся живы.
- Раз так, не о чем жалеть.
И снова Вчувствователь не смог скрыть удивления.
- Вы ставите меня в тупик. Земляне так любят жизнь, вы же безропотно
принимаете свою гибель. Причем умрете вы не в борьбе за идею, как тут у
вас бывает. Вашу жизнь оборвет простая техническая поломка. А вас как
будто это не очень трогает.
- Перспектива смерти навряд ли у кого-нибудь вызывает радость, но с
ней можно смириться, если найти в этом какой-то смысл.
- Что за смысл в вашем уходе?
- Я помог своему народу соприкоснуться с существами иных миров. Даже
если мне не удастся завершить наше дело, это сделают мои друзья.
Землянин был возвращен на свой корабль, и Наблюдатели объявили о
завершении данной стадии исследований. Начались приготовления к долгому
обратному пути. После напряженного дня работы Вчувствователь и
Дешифровальщики удалились в свои помещения.
Вчувствователь ощущал себя совершенно обессиленным. С самой ранней
юности его готовили к внедрению в чуждый внутренний мир. Это была его
работа, которой он занимался и прежде в экспедициях на другие планеты, но
ни разу еще не приходилось ему вступать в тесный контакт с существами, чья
душевная жизнь была бы столь запутана и противоречива, настроение
изменчиво, а вспышки эмоций яростны и непредсказуемы. Поистине
отождествление себя с людьми равносильно тяжелому, изматывающему труду.
Даже обычная релаксация не сразу возвратила его к нормальному состоянию.
- Любопытнейшая порода, - резюмировали Дешифровальщики, - но, к
сожалению, охваченная безумием. Их бессмысленная суета, их беспричинное
возбуждение и тяга к насилию - это лишь внешние проявления безумия.
- Они во многом симпатичны мне, - возразил Вчувствователь.
- Не забывайте о внутренней дисциплине Вчувствователей. Вы должны
постоянно помнить о том, что перед вами существа низшего порядка,
потенциальные враги. В поведении их отсутствует логика. Цивилизация
лишенных разума.
Вчувствователь молчал, все еще погруженный в мир человеческих
переживаний. Сказалась неимоверная усталость - он забыл скрыть от
Дешифровальщиков не предназначенный для них поток собственных мыслей.
"Пусть так, они безумцы, но их безумие прекрасно", - вот что прочли
Дешифровальщики.
Анприны покидали Солнечную систему в несвойственной им спешке.
Обратный путь не преподнес никаких сюрпризов. Вчувствователь провел все
это время в сомнамбулическом трансе, но к моменту возвращения приободрился
и ощутил себя полным сил, что было весьма кстати, поскольку ему предстояла
совершенно неожиданная работа.
Корабль анпринов наконец пересек границу своей системы. Армада ракет
с Земли уже поджидала его, чтобы приветствовать братьев по разуму у них
дома.
Пол Дж.НАЙАН
ОЧИСТИТЕЛЬ ЯЗЫКА
Идея этого изобретения пришла к нему во время развода. Он,
разумеется, предполагал, что его оставят в дураках, но как именно они
собирались это провернуть - разве угадаешь? Поди разберись в судейской
абракадабре.
А ведь он сам запустил свои дела, позволил жене нанять чертова
болвана-юриста, который составлял документы. Впрочем, он все равно не
думал ни на что претендовать: обиженной стороной была Дженет, а он попался
с любовницей в самый неподходящий момент. Тогда ему казалось, он готов на
все ради своей белокурой, неуемной в страсти подруги. Но через некоторое
время решимости у него поубавилось.
Профессор Уиллард Уотсон, защитивший диссертацию по семантике, автор
объемистых исследований в области смысловой структуры слова, чувствовал
себя последним тупицей, не способным разобраться во всей этой круговерти.
Машина остается за ним или нет? Что будет с домом и банковским счетом?
Кому перейдут собака и кот, старинный ларец, серебро, горные лыжи,
библиотека, телевизоры и прочие великие ценности, нажитые за двадцать пять
лет семейной жизни? Чем там кончится дело с алиментами? Спрашивать эту
дубину, адвоката Дженет, все равно бесполезно. Он разразится новым потоком
невразумительных извещений, писем и тому подобной чуши.
Какой, к черту, смысл может иметь следующее письмо:
"Настоящим уведомляется Уиллард Уотсон, ответчик, в том, что истцом
Дженет Уотсон подано в суд округа Ориндж, штат Калифорния, заявление по
делу о разводе. Настоящим вы предупреждаетесь также о возможности
дополнительных исковых заявлений, не исчерпывающихся, однако, ниже
следующим: иск о нанесении морального и физического урона истцу вследствие
приверженности ответчика к отдельным формам сексуальных извращений; иск о
причинении ущерба общественному престижу истца вследствие систематического
распутного поведения ответчика. Истец сохраняет за собой полную свободу
действий в процессе судебного разбирательства. Кроме тех случаев, которые
в судебном порядке оспариваются противоположной стороной, истец заявляет о
своих правах на все совместно нажитое имущество обеими сторонами,
наличествующее в настоящее время, а также наличествовавшее в прошлом и
могущее наличествовать в будущем, за исключением имущества, находившегося
в личной собственности ответчика вплоть до даты бракосочетания истца и
ответчика".
Обескураженный потоком юридического красноречия, профессор Уотсон
нанял собственного крючкотвора, что незамедлительно сказалось на объеме
корреспонденции: ее потоки удвоились, хотя профессор по-прежнему не
понимал ни слова. До него дошел смысл старой поговорки, бытовавшей в Новой
Англии: "Человек между двумя адвокатами, что рыбка между двумя голодными
котами".
Он отказался от услуг своего юриста и просидел три ночи кряду, ломая
голову над своими проблемами. Тут его и осенило. Не теряя времени, он
связался со старым университетским товарищем Сэмом Склански, преподававшим
на физическом факультете.
В холодный, ветреный октябрьский день Уиллард под дождем вприпрыжку
несся от стоянки, где оставил машину, к факультетскому корпусу. Хлюпало в
ботинках, цепочка грязных следов тянулась за ним по университетской
лестнице. Даже природа издевалась над ним.
Окончательно продрогший и вымокший, он предстал перед своим другом.
Вода стекала с полей шляпы и капала на воротник. Он застыл посреди
кабинета, словно диковинное морское растение, чудом уцелевшее в шторм.
- Привет, Сэм. Я очень благодарен тебе за то, что ты нашел для меня
время в такой ранний час.
Все понимающий, привыкший говорить напрямик, Склански оторвался от
бумаг и скользнул по нему вопросительным взглядом.
- Что стряслось, Уиллард? Между прочим, зонтики и плащи уже давно
изобретены. Или ты связался с этими пижонами, чокнутыми на здоровом образе
жизни? Босиком по снегу еще не бегаешь?
- Послушай, Сэм. У меня все ужасно, мне и без погоды проблем хватает.
Срочно нужна твоя помощь. Если хоть один нормальный человек не объяснит
мне, что написано в заявлении Дженет, я чувствую, она устроит мне веселую
жизнь.
- Понятно, Уиллард, тебе необходимо встретиться с профессором
Шустером с юридического. Я занимаюсь физическими явлениями,
математическими величинами, истиной, так сказать, в космическом смысле, но
отнюдь не юридической белибердой.
- Да нет же, Сэм, я пришел к тебе, хватит с меня этих идиотов. Ты
должен сказать, выйдет ли что-нибудь из моей идеи.
Сэм был настоящим другом и потому приготовился слушать. При первых же
словах Уилларда Сэм расхохотался, затем он вдруг черкнул уравнение.
Видимо, в голову ему пришла какая-то мысль, и он стал выводить новые ряды
уравнений. Теперь он с интересом прислушивался к тому, о чем говорил
Уиллард, и когда тот закончил, профессор Склански опять не смог сдержать
смеха, на сей раз довольного. Идея осуществима!
Друзья решили приступить к работе в ближайшие выходные и скрепили
свой уговор сердечным рукопожатием.
Уиллард взялся подготовить список синтаксических трансформаций,
составить тезаурус, включающий синонимы, антонимы и примеры глагольной
сочетаемости. Сэм обеспечивал техническую сторону дела, составлял
инженерный проект, заказывал узлы и блоки и сам занимался их сборкой.
Прошло немногим более двух недель, и вот уже в лаборатории Сэма стоял
новенький, сверкающий никелем прибор. С виду ничего примечательного -
гладкий металлический куб, длина граней ровно сто девятнадцать
сантиметров. Глянцевую поверхность прорезали две узкие щели, помеченные
"Вход" и "Выход". Все было готово к испытанию.
- Нет, Сэм, начинай ты. Это все-таки твоих рук дело.
- А идея была твоя.
- Сэм, я прошу тебя.
- Ну ладно. У меня как раз и задачка есть.
Профессор Склански резко поднялся и направился к своему рабочему
столу. Он заложил в машинку лист превосходной белой бумаги и быстро
отстучал: "Наблюдалось выпадение атмосферных осадков в жидком виде, затем
процесс трансформировался с выпадением их модификации в форме твердых
сферических образований и завершился обратным преобразованием в
газообразное состояние".
Со смешанным выражением радостного ожидания и неуверенности на лице
он поднес бумагу к отверстию "Вход".
- Ты готов, Уиллард?
Уотсон кивнул, и Сэм решительно отправил бумагу внутрь.
Через несколько секунд на выходе показалась карточка. Друзья
одновременно потянулись к ней и прочли: "Вначале прошел дождь, который
сменился градом, затем влага испарилась".
- Дьявольщина! - хором вскричали оба.
Очиститель языка сработал!
- Ото, Сэм, дело пошло.
Уиллард выгреб содержимое своего портфеля и нашел исковое заявление.
- Сейчас посмотрим, до каких гадостей додумалась моя жена.
- Погоди, Уиллард, - остановил его Сэм, положив руку на плечо друга.
- Не будем спешить. Давай сначала как следует проверим прибор. Вот
сегодняшний номер университетской газеты, я прочту тебе интервью с деканом
выпускного курса - материал для проверки бесподобный. Послушай: "Даже в
таких учебных заведениях, как наш колледж, предположительно отличающийся
достаточно высокой степенью гомогенности, контингент обучаемых
обнаруживает значительные субкультурные различия в области семейного
воспитания, различия, сочетающиеся с многовариантностью социальных и
личностных приоритетов учащихся, неоднозначностью их устремлений".
- О, Господи! Сэм, неужели ты заложишь _э_т_о_ в машину? Она же
перегорит.
- Ничего, Уиллард, зато докажем, что наш очиститель языка работает
по-настоящему.
Сэм тут же отпечатал цитату из газеты и опустил листок в прорезь
аппарата. Машина, не колеблясь, ответила: "Ни один студент не похож на
другого".
- Ты только посмотри, Сэм! В нашем переводе появляется хоть какой-то
смысл. Попробуй еще.
- Отлично, Уиллард. Вот еще одно место из этого же интервью: "Таким
образом, в студенческой аудитории наряду с индивидуумами, чья
интеллектуальная мотивация прозрачна, встречаются и такие, в понимании
которыми задач обучения столь же мало определенности, сколько в очертаниях
аморфного облака, в котором конденсируются наши неосознанные стремления и
желания, собираются духовные миазмы нашего существования".
Получив очередную головоломку, машина ответила: "Одни студенты знают,
чего они хотят, а другие - нет".
- Довольно, Сэм, и так ясно: прибор первоклассный. Где эти чертовы
судебные бумаги?
События, последовавшие за этим, давно ушли в прошлое. Уиллард с
помощью своего изобретения все-таки раскопал во что ему обойдется развод.
Кончилось тем, что его действительно оставили в дураках. Зато теперь,
расшифровывая юридическую корреспонденцию, приходившую от жены, он хотя бы
понимал, как им удается облапошить его. Говоря по совести, это его уже не
так беспокоило. Они с Сэмом намеревались заработать кучу денег, предлагая
свой прибор различным государственным и частным организациям. Повсюду - в
образовании, бизнесе, делопроизводстве - ощущалась потребность в
устройстве такого рода. И пусть Дженет забирает себе все, пожалуйста. В
глубине души - Уиллард ни за что бы в этом не признался - он даже рад был
избавиться от кота и собаки. Гонорары за изобретение очистителя языка
окупят все.
Уиллард предоставил Сэму заниматься продажей прибора. Завершив свои
разводные дела и оставшись без гроша, он явился к Сэму с надеждой на
гонорар.
- Ну как наши дела, Сэм? Как идет продажа очистителя?
Сэм выдвинул ящик стола, достал чек на пять тысяч долларов и протянул
другу.
- Это твоя доля, Уиллард. Пока удалось продать три штуки, но заказы
поступают.
- Черт побери, Сэм! Я знал, что так оно и будет! Кому ты продал эти
три прибора? Держу пари, наши клиенты - солидные фирмы, которые постоянно
имеют дело с государственной инспекцией.
Сэм усмехнулся.
- Все три закупил профессор Шустер с Юридического факультета.
- Ну, конечно! - Уиллард хлопнул себя ладонью по лбу. - Как же я не
догадался! Юристы, вот кому прежде всего требуется наша машина. Адвокаты,
которые несут чепуху, ни бельмеса в этом не понимая. Они сделают нам рынок
на пятьдесят лет вперед. А зачем очиститель языка старине Шустеру?
- Ты не совсем прав, Уиллард. Шустер пишет книгу по юриспруденции.
Первый вариант не прошел в издательстве. Говорят, наукообразия мало или
что-то в этом роде. Наш очиститель - то, что надо в данном случае.
- Я тебя не понимаю, Сэм.
Беспомощная улыбка появилась на лице Уилларда.
- Если труд Шустера недостаточно запутан, то при чем здесь
очиститель?
Сэм, довольный произведенным эффектом, откинулся в кресле и принялся
объяснять:
- Уиллард, дружище, в физике есть такой закон. Называется, Закон
большого пальца. Так вот, он гласит: если процесс развивается в одном
направлении, то можно с уверенностью сказать, что этот процесс может идти
и в противоположном направлении.
До Уилларда наконец дошло.
- Ты хочешь сказать... Ты хочешь сказать, что...
- Вот именно, старина. Я совсем немного изменил схему, и теперь наш
друг Шустер запихивает текст, написанный нормальным языком, туда, где у
нас был "Выход", а на "Входе" получает свою бессмыслицу. Теперь его книга
станет бестселлером у законников.
Уиллард от потрясения не мог придти в себя. Судьба сыграла злую шутку
с его детищем. Он в растерянности уставился на Сэма, удовлетворенно
посмеивавшегося в своем кресле.
- Ты посмотри на это с другого конца, Уиллард. Те, кто будут читать
эту книгу все равно не способны уловить ее смысл, да и плевать им,
понимают они ее или нет.
Уиллард молчал. В кабинет впорхнула секретарша Сэма.
- Извините, профессор, вам заказное письмо из Вашингтона. Мне
показалось, это срочно. Еще раз простите, что беспокою вас.
- Хорошо, Сьюзан. Спасибо.
Девушка вышла. Сзади она смотрелась просто убийственно: стройные
ножки, соблазнительно подрагивающие бедра, обтянутые узким платьем.
Уиллард позабыл обо всем на свете.
- Спокойно, Уиллард, - прокомментировал наблюдательный Склански. -
Если память мне не изменяет, твои неприятности начались именно из-за
блондинки, так что на эту лучше не заглядывайся. Лучшая секретарша из
всех, что у меня перебывали.
- Ты, как всегда, прав, Сэм, но девица - чудо.
- М-м-да, - бормотал Сэм, просматривая письмо и хмурясь, - послушай,
Уиллард, это из Пентагона, управление научно-технических разработок
Министерства обороны. Некоторое время назад я послал им заявку, описал
возможности нашего прибора. Он же им чертовски необходим, чтобы
разобраться во всей этой канцелярщине, которую они тоннами получают от
фирм-производителей.
Вот какой текст сочинил их юрисконсульт:
"Отвечаем на ваш исходящий запрос от 28 октября. Тщательно рассмотрев
и взвесив все аспекты возможных последствий практического применения
очистителя языка в его предлагаемом варианте и возможных будущих
модификациях, мы пришли к заключению о том, что это изобретение не может
не сказаться - и не обязательно благоприятным образом - на
финансово-экономическом положении авторов, их социальном статусе, а также
физическом благополучии. Идя навстречу высказанному вышеуказанными
авторами пожеланию о выплате им вознаграждения (навечно или пожизненно, в
зависимости от того, какой срок выплаты их больше устраивает) в размере
одного миллиона долларов ежегодно, мы в свою очередь напоминаем, что
одновременно они должны принять на себя обязательство следовать духу и
букве Закона о военных секретах от 1947 года, часть 12 раздел 19.321 (см.
Приложение). Договоренность на обоюдовыгодных условиях будет достигнута по
возвращении нам прилагаемого документа с подписями указанных авторов.
Договоренность на всех прочих основаниях исключается".
Сэм спрятал письмо в ящик и принялся барабанить пальцами по
деревянной крышке стола.
- Ну как, Уиллард? Ты хоть что-нибудь понял в этом?
Он пролистал все пятьдесят три страницы напечатанного на тонкой
бумаге через один интервал Закона о военных секретах 1947 года и
продолжал:
- Что до меня, Уиллард, мне кажется, наш очиститель языка просто
напугал этих вояк. Представляешь, получают они от подрядчиков прожект
производства каких-нибудь там систем, само собой под большие кредиты. А в
чем смысл предложения - не поймешь, столько всего накручено. Подключают
они наш очиститель: раз-два, ответ готов. Очередная туфта. Да и самим
производителям такой прибор пригодится, чтобы отбиваться от
государственной бюрократии. В общем, каждому станет ясно, какие мысли
вкладывает в свои словесные выкрутасы противная сторона.
- О, Господи! Сэм, я отказываюсь понимать что-либо. Нужно провести
это послание через наш прибор. У тебя в лаборатории осталась исходная
модель?
- Дело говоришь, Уиллард, пошли.
Машина проглотила пентагоновскую бумагу. За письмом последовал Закон
о военных секретах от 1947 года на пятидесяти трех страницах. Над этой
задачей машина задумалась. Прошло ровно сорок три секунды. Где-то в недрах
прибора перегревались полупроводники, на полную мощь работал усилитель,
едва не порвалась лента механической передачи. Наконец расшифровка
завершилась. Ответ машины был следующим: "Немедленно подпишите заявление.
Забудьте навсегда о вашем изобретении и получите пожизненное
вознаграждение - один миллион долларов в год. Не подпишите - они
расправятся с вами, и следов никто не найдет".
Сейчас Сэм живет на Гавайях. Он бросил преподавание и пишет
исследование по теоретической физике. Уиллард тоже ушел из университета и
женился на Сьюзан, так что рассказывать о том, чем они занимаются сейчас
было бы по меньшей мере неделикатно. Один раз в году все они встречаются в
Сан-Франциско и делят свой миллион долларов. Затем выпивают по рюмочке у
Рыбацкого Причала и катаются на фуникулере.
Кстати, Сэм оказался прав. Книга профессора Шустера действительно
стала бестселлером, что доказывает простую истину: чтобы заработать
миллион, вовсе не обязательно изобретать всякие хитроумные способы.
Например, сначала делать открытие, а потом забывать о нем на всю
оставшуюся жизнь и получать за это деньги.
Иной раз, как выясняется, достаточно быть просто болваном-юристом.
Бери КВИН
ШУТКА ВАРБУРГА ТЭНТВУЛА
Варбург Тэнтвул умирал. От него остались лишь кожа да кости, но он
улыбался, лежа в своей большой кровати, как будто мысль об исчезновении
забавляла его.
Даже в те времена, когда он пользовался относительным здоровьем, он
никогда не был привлекательным. Теперь же, истощенный болезнью, он был
просто безобразным. Длинные и тонкие, почти бесцветные губы плотно
прижимались к мелким, на редкость хорошим зубам. Он улыбался. В маленьких,
глубоко посаженных, желтоватых, безжалостных глазках появился блеск,
словно отражение невидимого пламени, а на нижней губе появилась тонкая
линия белых зубов, словно он прикусил ее, чтобы не расхохотаться.
- Ты по-прежнему желаешь жениться на Арабелле? - спросил он сына,
поворачивая к нему сардонически усмехающееся лицо.
- Да, отец, но...
- Никаких "но", мой мальчик, - старик тихо, но жестоко рассмеялся, -
никаких "но". Я тебе говорил, что я против. Ты будешь жалеть до самой
смерти, если женишься на ней. - Он замолчал, и воздух свистел в его
бесплотном горле. - Ну что ж, женись, если твое сердце требует этого. Я
тебя предупредил... Так, мой мальчик? Не скажешь потом, что твой старый
отец не предупреждал тебя... - Он упал на подушки и прерывисто задышал,
как бы стараясь удержать душу, покидающую его тело, а затем резко
приказал:
- Проваливай! Уходи и не возвращайся, дурак! Но помни, что я тебе
сказал!
- Отец, - промямлил молодой Тэнтвул, делая шаг к кровати, но внезапно
ставший яростным взгляд старика остановил его.
- Убирайся, я сказал! - проскрипел отец.
Когда дверь за сыном закрылась, умирающий позвал сиделку.
- Дайте... Дайте мне... Это фото...
Он прерывисто, с трудом дышал, но его тонкие пальцы сделали
повелительный жест, указывая на фотографию женщины в серебристой рамке,
стоявшую на стойке у окна.
Он схватил портрет, как драгоценную реликвию, и с минуту жадно
созерцал его.
- Люси, - пробормотал он хрипло, чуть слышно, - Люси, они хотят
пожениться, несмотря на мои слова. Они поженятся, ты слышишь, Люси?
Пронзительный, как у ребенка, голос поднялся и задрожал, когда старик
поднес серебряную рамку к лицу.
Крик старого Тэнтвула разом оборвался, как обрывается звук свистка,
когда в него перестают дуть. Фотография упала на одеяло. Челюсть старика
отвисла, и он упал на подушки с насмешливой улыбкой в стекленеющих глазах.
Этикет требовал, чтобы сиделка в таких случаях ждала подтверждения
врача, так что, послушная правилам своей профессии, мисс Вильямсон ждала,
пока я пощупаю пульс мертвого и кивну головой. Только тогда она с
ловкостью, приобретенной долгой практикой, сделала, что полагалось:
завязала челюсть бинтом, связала запястья и лодыжки трупа, чтобы тело было
готово, когда за ним явится представитель похоронного бюро Мартина.
Мой друг, Жюль де Гранден, был не в духе. В черном шелковом кимоно,
выглядевшем на нем траурным одеянием, уперев кулаки в бедра, он громко и
образно жаловался. Через четверть часа он должен быть в театре, а этот сын
и внук паршивой свиньи, садовник, до сих пор не принес гардению. Как он
появится вечером без гардении в бутоньерке? Немыслимая вещь! И что делает
этот грязный подонок? Почему к восьми часам здесь нет этого абсолютно
необходимого цветка? Он, Жюль де Гранден, не намерен быть жертвой дурацких
прихотей проклятого козла, который считает себя садовником. Нет! Никогда в
жизни! Он...
- Простите, сэр, - прервала его Нора Мак-Гиннис, появившаяся на
пороге кабинета. - Там мисс и мистер Тэнтвул желают вас видеть, сэр.
- Скажите им, что меня нет! Пусть они... О Господи! Малышки!
По правде сказать, пара, следовавшая за Норой до двери кабинета, и в
самом деле напоминала заблудившихся ребятишек. Дэннис Тэнтвул казался еще
моложе и инфантильнее, чем я его знал, а девушка, сопровождавшая его, была
так застенчива, что просто жалко было глядеть. Видимо, они боялись, ибо
держались за руки, как дети, идущие ночью через кладбище, и в их глазах
застыло хорошо знакомое мне выражение - такое бывает, когда рентген и
анализы диагностируют смертельную болезнь.
- Мсье, мадемуазель, - маленький француз моментально задрапировался в
свое кимоно и с достоинством вежливо поклонился. - Простите меня за эти
несколько резкие слова, но я оказался жертвой ужасного несчастья...
Улыбка девушки оборвала его извинения.
- Мы понимаем, - пролепетала она. - У нас тоже большие неприятности,
и мы пришли поговорить с доктором Троубриджем.
- А! Значит, вы позволите мне удалиться. - Он поклонился и повернулся
к двери, но я его удержал.
- Может быть, вы сумеете нам помочь, - сказал я и представил ему
посетителей.
- Это честь для меня, - уверил он. - Вы и ваш брат...
- Он мне не родной брат, - возразила она. - Мы кузены. Вот почему мы
и пришли посоветоваться с доктором Троубриджем.
Гранден погладил кончики своих светлых усов.
- Прошу прощения, - сказал он, - я в вашей стране совсем недавно и,
без сомнения, не очень хорошо понимаю ваш язык. Вам нужно советоваться с
врачом потому только, что вы и этот молодой человек кузены? Видимо, я
совершенно глуп, потому что не понимаю этого.
Дэннис Тэнтвул ответил:
- Не из-за нашего родства... Ну, не только, но... - Он повернулся ко
мне.
- Вы были у постели моего отца, когда он говорил со мной относительно
моего брака с Арабеллой?
- Да.
- В его предупреждении было что-то угрожающее, доктор. Он как бы
насмехался надо мной, как бы принуждая меня к женитьбе, и, однако...
- Насчет этого есть какие-либо оговорки в его завещании? - спросил я.
- Да. Вот, смотрите.
Молодой человек вынул из кармана сложенный документ, развернул его и
показал на один параграф.
"Все свое личное имущество, которое я буду иметь в час моей смерти
или на которое я могу претендовать, я завещаю моему сыну Дэннису Тэнтвулу
в том случае, если он женится на мисс Арабелле Тэнтвул; если же он
откажется от женитьбы на вышеупомянутой Арабелле Тэнтвул, он получит
только половину моего имущества. Другая же половина переходит
вышеупомянутой Арабелле Тэнтвул, которая с детства жила в моем доме и была
мне как дочь".
- Хм, - сказал я, возвращая документ, - можно сказать, он очень
хотел, чтобы ты женился на своей кузине, хотя...
- Видите ли, сэр, - перебил меня Дэннис, - в бумагах моего отца был
еще этот конверт. - Это был большой конверт из зеленой бумаги,
запечатанный сургучом, с надписью: "Моим детям, Дэннису и Арабелле
Тэнтвул, вскрыть только после рождения их первого ребенка".
Маленькие глазки Грандена сверкнули, выдавая его заинтересованность.
- Молодой человек, - сказал он, беря конверт из рук посетителя, -
доктор Троубридж рассказал мне кое-что из того, что произошло у смертного
одра вашего отца. Тут есть какая-то тайна. Я советую вам прочесть это
послание немедленно.
- Нет, сэр, я не могу. Отец не любил меня и даже, как мне кажется,
презирал, но я всегда повиновался ему и не чувствовал себя в силах
перечить и возражать ему. Тем более, что это была его последняя воля... Но
поверенный моего отца, мистер Бенбридж, сейчас уехал по делам, и
регистрировать завещание будет он. А пока я чувствовал бы себя намного
спокойнее, если этот документ и конверт будут не у меня, а в других руках.
Поэтому я пришел просить доктора Троубриджа и... Взять их до возвращения
мистера Бенбриджа и...
- И? И что же? - спросил Гранден, когда молодой человек замялся.
Дэннис снова повернулся ко мне.
- Вы знаете человеческую природу, доктор. Никто не может лучше знать
ее скрытые пружины, чем врач, который видит людей, так сказать, без масок.
Как выдумаете, мой отец бредил, когда предупреждал меня не жениться на
Арабелле, или... - Он снова замолчал, но его взгляд был достаточно
красноречив.
- Видишь ли, Дэннис, - начал я, чувствуя себя несколько неловко, - я
не вижу никаких причин для сомнений. Твой отец завещал тебе все свои
деньги при условии, что ты женишься на Арабелле, и, мне кажется, это
указывает на его истинные чувства.
Я старался говорить уверенно, но воспоминание о последних словах
Тэнтвула мучило меня. В его голосе было какое-то мрачное удовлетворение,
когда он говорил портрету, что его сын и племянница хотят пожениться.
Гранден заметил мое легкое колебание.
- Сэр, - сказал он Дэннису, - а не могли бы вы рассказать нам обо
всем, что предшествовало предупреждению вашего отца? Доктор Троубридж,
возможно, слишком близок к вам, чтобы смотреть на все объективно, а я не
знаю ни вашего отца, ни вашей семьи. Эта молодая особа и вы удивительно
похожи друг на друга. Как говорится в завещании, она жила в вашей семье с
раннего детства. Не скажете ли вы, как это случилось?
Как справедливо заметил мой старый друг, Тэнтвулы так похожи, что их
можно было принять за близнецов. У них были маленькие прямые носы,
безвольные рты и светлые кудрявые волосы. Они напоминали гипсовые
статуэтки, отлитые по одной модели.
Сейчас они сидели перед нами, по-прежнему держась за руки, в их
глазах застыло выражение страха и беспокойства.
- Вы помните нас, когда мы были маленькими, доктор? - спросил меня
Дэннис.
- Конечно, лет двадцать тому назад меня пригласили осмотреть вас. Вы
тогда только что устроились в старом доме Стивенса, и кумушки судачили о
странном джентльмене, приехавшем с запада с двумя детьми и китайским
поваром. Этот джентльмен отвечал грубостями на любезности соседей и
никогда ни с кем не разговаривал.
- Что вы думали о нас, сэр?
- Ну... я считал вас братом и сестрой и констатировал тогда, что у
вас обоих корь.
- Вы не помните, сколько нам было лет?
- Тебе, кажется, года три, а Арабелле, наверное, год-полтора.
- И когда вы снова нас увидели?
- Много позже. Тебе было лет десять. В тот раз у вас была свинка. Вы
были довольно странными, очень спокойными детьми.
- Доктор Троубридж, если с вами всю жизнь кто-то жестоко обращался,
если вы не помните ни одного ласкового слова или жеста от этого человека,
и вдруг этот же человек делает вам подарок, позволяя вам исполнить ваше
самое заветное желание, и угрожает наказать вас, если вы его не выполните,
разве у вас не появятся сомнения? Не заподозрите ли вы ужасную шутку?
- Не совсем понимаю.
- Тогда слушайте. За всю свою жизнь я не помню, чтобы отец улыбнулся,
я хочу сказать, по-дружески. Из-за него наша с Арабеллой жизнь была
сплошной травлей. Мне было два года, когда мы приехали в Гаррисонвиль, но
я смутно помнил о доме на западе. Большом доме на холме над океаном, со
стенами, увитыми глициниями и диким виноградом, и красивую даму, которая
брала меня на руки, целовала и иногда давала мороженое с ложечки. Я смутно
помню маленькую девочку, сестренку, но эти воспоминания такие отдаленные,
что, может быть, я их просто выдумал. Мои настоящие воспоминания
начинаются с короткого путешествия в сухую жаркую местность с отцом,
молчаливым китайским слугой и девочкой, которая, как мне сказали, была
моей кузиной Арабеллой.
Отец обращался с нами крайне сурово. За самую пустяковую провинность
нас били хлыстом, а провинностей было много. Если мы молчали, нас обвиняли
в том, что мы надулись, и спрашивали, почему мы не играем в саду. А если
мы играли там и кричали, нас били за то, что мы горластые грязные
ребятишки.
Поскольку мы не имели права встречаться с другими детьми, мы
придумывали себе игры. Я был Тристаном, а Арабелла - Изольдой, или я был
королем Артуром, а она - Дамой Озера, которая возвращала королю его меч.
Не говоря об этом вслух, мы знали, что вероломный рыцарь, великан или
дракон, которого я должен был победить, был на самом деле мой отец.
Но когда разыгралась реальная драма, во мне не было ничего от героя.
Мне было тогда, наверное, лет тринадцать. В тот день меня отхлестали
в последний раз. В глубине сада протекал ручей, прежний владелец расширил
его и сделал бассейн с лилиями. С годами цветы погибли, а бассейн остался
и был нашим любимым местом для игр. В нем мы научились плавать - не очень
хорошо, но нам хватало и этого. Купальных костюмов у нас не было, и мы
купались в белье, а затем обсыхали на солнышке. Однажды, когда мы
плескались, счастливые, как тюленята, на берегу внезапно появился мой отец
и злобно закричал:
- Вылезайте! Вот, значит, как вы проводите время! Я столько труда
положил на ваше воспитание, а вы так себя ведете!
Я начал было говорить, что мы только купались, но он ударил меня по
лицу.
- Замолчи, маленький негодяй! Ты у меня узнаешь!
Он срезал прут тальника и, зажав мою голову в коленях, отхлестал меня
до крови, после чего пинком отправил в бассейн, как бессердечный хозяин -
провинившегося щенка.
Как я уже говорил, я не герой. На помощь пришла Арабелла. Она помогла
мне вылезти на скользкий берег, обняла меня и забормотала:
- Бедный, бедный мой Дэннис! Это я виновата, я не должна была
позволить вести меня в воду! Как только дядя Варбург умрет, мы в тот же
день поженимся, и я буду такой доброй к тебе, и ты будешь так нежно любить
меня, что мы забудем обо всех этих ужасных днях.
Мы думали, что мой отец ушел, но он, видимо, задержался посмотреть,
что мы будем делать, потому что, едва Арабелла замолчала, он тут же
появился из-за кустов рододендрона. Я впервые в жизни услышал его смех.
- Значит поженитесь, да? Хорошая выдумка, отличная шутка! Очень
хорошо, женитесь! Посмотрим, что из этого выйдет!
С этого раза он больше меня не бил, но изобретал всевозможные
моральные пытки. Мы не смели ходить в школу, у нас был репетитор,
коротышка с крысиной мордочкой, которого звали Эриксоном. По вечерам мой
отец заставлял нас делать уроки. Если мы не могли решить арифметическую
задачу или проспрягать латинские глаголы, он унижал нас своим сарказмом и
каждый раз издевался над нашим желанием пожениться. Он постоянно угрожал
нам страшными карами, если мы это сделаем.
Итак, доктор Троубридж, вы должны понять мои сомнения. У меня
впечатление, что оговорка в его завещании является частью тщательно
подготовленной отвратительной шутки - отец как бы ждал возможности
посмеяться над нами из могилы.
- Понимаю тебя, мой мальчик, - сказал я, - но...
- Никаких "но"! - внезапно воскликнул Жюль де Гранден. - Этого
ужасного покойника похоронят завтра в два часа дня, так? Хорошо! А завтра
же вечером вы обвенчаетесь! Я буду польщен, если вы пригласите меня быть
вашим свидетелем. Троубридж поведет невесту к алтарю, и мы порадуемся! Вы
поедете в замечательное свадебное путешествие и узнаете сладость любви,
еще более сладкую от вашего долгого ожидания! А мы тем временем тщательно
сохраним эти бумаги до возвращения вашего нотариуса! Вы боитесь дурной
шутки? Нет, друзья, хорошо смеется тот, кто смеется последним!
Варбург Тэнтвул мало известен и не слишком популярен. Уединение, в
котором он жил, покрывало его тайной; теперь барьеры упали, стена частной
жизни рухнула, и более сотни соседей, в основном женщины, собрались в
часовне.
В торжественной тишине слышались перешептывания:
- Отчего он умер? Большое наследство оставил? Эти молодые люди -
единственные его наследники.
Началась служба.
- Господь, заступник наш от поколения к поколению... Никто не знает
ни дня, ни часа...
После заключительного "Аминь" один из молодых служащих мистера
Мартина подошел к гробу и благоговейно произнес:
- Желающие проститься с усопшим могут подойти...
Мрачный ритуал шел медленно. Я хотел уйти, поскольку не имел никакого
желания глазеть на лицо и сморщенные руки мертвеца, но Гранден крепко взял
меня за локоть и не отпускал, пока не прошли последние любопытные, а затем
подтолкнул меня к гробу.
На мгновение он задержался перед катафалком, и мне показалось, что в
его улыбке была тень, когда он наклонился и тихо сказал покойнику:
- Ну, дружище, теперь мы с тобой вдвоем знаем тайну, не так ли?
Я подавил восклицание ужаса. Может, это была оптическая иллюзия, одна
из тех необъяснимых вещей, с которыми встречались врачи и те, кто
занимается бальзамированием... Эффект обезвоживания... Перемещения
газов...
Как раз, когда Жюль де Гранден обратился к трупу, мертвые веки слегка
поднялись, показав узкий край роговицы, и мне показалось, что эти глаза
смотрят на нас с яростью, с ненавистью.
- О Господи! Жюль, пошли отсюда! - выдохнул я. - Мне показалось, что
он смотрит на нас!
- Ну и что? Подумаешь! Я-то не боюсь посмотреть ему в лицо. Он хитрый
пройдоха, ничего не скажешь, но, будьте уверены, Жюль де Гранден не дурак!
Брачная церемония состоялась в церкви Святого Кризостома. Преподобный
Бентли посмотрел добрыми глазами на Дэнниса и Арабеллу, взглянул на нас с
Гранденом и произнес первые слова церемонии:
- Мы собрались сегодня перед Богом, чтобы соединить священными узами
брака этого мужчину и эту женщину... Если здесь присутствует кто-нибудь,
кто может доказать, что они не могут быть законно соединены, пусть говорит
немедленно или не говорит никогда.
Он по обыкновению сделал паузу, и я, как мне показалось, уловил
что-то темное и жестокое в глазах Грандена. Затем в отдалении прозвучал,
сначала еле слышный, а затем все более различимый резкий звук. Как ни
странно, он напоминал мне свисток поезда, зловещий и дрожащий, разрывающий
глухую тишину летней ночи.
Я увидел ужас в глазах Арабеллы. Лицо Дэнниса побледнело, в то время
как звук стал более пронзительным и высоким. Затем он резко прекратился и
почти сразу же раздался задыхающийся безумный смех, совершенно
дьявольский. Последние звуки этого хохота, удаляясь, перешли в стон.
- Ветер? - пробормотал преподобный Бентли. - Я бы поклялся, что
слышал смех, не...
- Всего лишь ветер, мсье, - настаивал маленький француз, его голубые
глаза были тверды как сталь. - Это фокусы ветра. Продолжайте, прощу вас.
Надо обвенчать этих детишек.
- ...Дэннис и Арабелла согласны объединиться в священных узах брака.
Я нарекаю вас мужем и женой... - заключил преподобный Бентли, и Гранден,
галантный как всегда, поцеловал руку новобрачной и, прежде чем его успели
остановить, расцеловал в обе щеки Дэнниса. Когда мы вышли из церкви, он
шепнул мне на ухо:
- Черт побери, я опасался, что у нас будут неприятности.
- Что это за ужасный вопль, который мы слышали? - спросил я его.
- Ветер, мой друг. Проклятый ветер.
- Ну, маленький грешник, давай кричи под грузом смертного, который ты
взвалил на себя! Плач, вопи и дыши, малыш! Не хочешь? Посмотрим.
Легко, но без особой нежности Гранден похлопал по розовым ягодицам
новорожденного концом согретого полотенца, и тотчас крошечный беззубый
ротик открылся и издал пронзительный крик протеста.
- Ага, это уже лучше, дружок! - смеясь, воскликнул Гранден. - Никогда
не рано научиться повиновению в этом мире, где ты только что появился.
Возьмите его, мадемуазель! - Он протянул сиделке этот вопящий комочек
человеческой плоти и повернулся ко мне, в то время как я склонился над
Арабеллой.
- Ну, а как мамаша, мой дорогой Троубридж?
- Ну... Небольшие разрывы, но мы их заштопаем.
- Завтра утром она уже обо всем забудет, - заговорил Гранден, пока
укутанную в простыни Арабеллу укладывали на каталку. - Она увидит ужасную
маленькую обезьянку, которую я только что заставил кричать, и станет
уверять, что это самое прекрасное из всех Божьих созданий...
Черт побери, что там еще?
Из соседнего зала, где спали два десятка новорожденных, донесся
страшный женский вопль. Мы выскочили в коридор и распахнули застекленную
дверь соседнего помещения.
Прислонившись к стене, смертельно бледная сиделка смотрела на
стеклянный потолок широко открытыми перепуганными глазами.
Когда мы вбежали, она открыла рот, чтобы завопить снова, но
подоспевший Гранден крепко взял ее за плечо и встряхнул.
- Тихо, тихо, спокойно, вы разбудите всех этих малышей. Что
случилось? Не бойтесь, говорите. Мы никому ничего не скажем. Однако
говорите тише.
- Это... Наверху, - простонала она, показывая дрожащим пальцем на
черное стекло потолка. - Мне только что принесли маленького Тэнтвула, и я
укладывала его в кроватку, когда услышала смех. Нет, не настоящий смех, а
что-то вроде истерического всхлипывания. Знаете, когда стонут, задыхаются
и смеются в одно и то же время. Я думаю, так смеются демоны в аду!
- Да, да, понимаем, - сказал Гранден. - А что было дальше?
- Я обернулась, поглядела вокруг, но в зале никого не было, кроме
меня и малышей. А смех возобновился, стал громче, и мне показалось, что он
раздается прямо над моей головой. Я посмотрела на потолок... И увидела!
Голова, сэр, одна голова, без тела, вроде детского воздушного шарика! Она
посмотрела на меня, на маленького Тэнтвула и снова захохотала.
- Лицо, говорите?
- Да, сэр! Ужасное лицо, страшнее я и не видывала! Тощее,
морщинистое, сморщенное, как у обезьяны. Оно смотрело на ребенка
вытаращенными глазами, а рот раскрыло, как лакомка, понимаете? И опять
этот отвратительный ликующий хохот! Да, именно так! Сначала я не
сообразила, а теперь понимаю, что эта страшная голова без тела смеялась с
какой-то злобной и торжествующей радостью!
- Хм... - промычал Гранден, дернув себя за ус. - Понимаю ваше
волнение, мадемуазель.
Он повернулся ко мне и шепнул:
- Побудьте с ней, я схожу в дирекцию, попрошу прислать еще одну
сестру составить этой компанию. И попрошу, чтобы особо наблюдали за
маленьким Тэнтвулом. Не думаю, что в данный момент ему грозит опасность,
но... Когда кошка сторожит, мышки не пляшут.
Арабелла подняла восторженные глаза от маленькой головки,
примостившейся возле ее груди.
- Правда, красивый? Я еще никогда не видела такого красивого ребенка!
- Голос у него, во всяким случае, отличный, - с улыбкой ответил
Гранден, - и аппетит, кажется, тоже отменный.
Арабелла улыбнулась и погладила крошечное существо по спинке.
- Вы знаете, - доверчиво сказала она, - у меня никогда не было куклы.
А теперь у меня этот очаровательный малыш, и я так счастлива! Ах, как бы я
хотела, чтобы дядя Варбург был жив! Я уверена, что этот чудесный малыш
смягчил бы даже такое черствое сердце. Но ведь с моей стороны нехорошо так
говорить о дяде, правда? Он хотел, чтобы я вышла замуж за Дэнниса, его
завещание - доказательство этого. Как по-вашему, доктор, он ведь хотел,
чтобы мы поженились?
- Убежден в этом, мадам. Ваш брак был самым заветным его желанием, -
серьезно заметил Гранден.
- Вот и я так думаю. Он был жесток с нами, когда мы были детьми, и
сохранил эту манеру до конца, но в глубине его каменного сердца, вероятно,
жило глубокое чувство ко мне и Дэннису. Иначе он не включил бы в завещание
такую оговорку.
- И, кроме того, не оставил бы вам этого маленького сувенира, -
подхватил Гранден, доставая из кармана большой конверт из зеленой бумаги,
который Дэннис дал ему накануне похорон отца.
Арабелла подалась назад, словно бы ей протягивали живого скорпиона, и
инстинктивно прикрыла руками ребенка.
- Письмо? - прошептала она. - Я забыла о нем. Мсье Гранден,
пожалуйста, сожгите его! Не говорите нам, что в нем. Я боюсь!
Было прекрасное майское утро. Легкий ветерок чуть шевелил листья
кленов в саду. Но едва Гранден достал письмо, внезапный порыв ветра ударил
в угол клиники, и в его резком свисте мне послышался злобный смех!
Маленький француз тоже услышал его. Он повернулся к окну, и я
заметил, как под его усами дрожит злая и жестокая улыбка.
- Вскройте его, мадам, - сказал он наконец. - Письмо предназначено
вам, Дэннису и мсье малышу.
- Я... Я боюсь...
- Ну тогда я сам! - Гранден вскрыл перочинным ножом конверт и
перевернул его. На кровать высыпались десять кредитных билетов по
пятьдесят долларов.
Больше ничего.
- Пятьсот долларов! - приглушенно вскрикнула Арабелла. - Но...
- Полагаю, это подарок ребенку, - радостно улыбаясь, объявил Гранден.
- Надо думать, старый джентльмен, при всем своем ворчливом характере, имел
некоторое чувство юмора. Он держал вас в беспокойстве относительно
содержимого конверта, в то время как это просто подарок.
- Но такой щедрый подарок со стороны дяди Варбурга... Не понимаю!
- Может, это и к лучшему. Не задавайте себе лишних вопросов, примите
деньги и считайте, что ваш старый дядя раз в жизни сделал сердечный жест.
До скорого свидания, молодая мама!
- Ничего не понимаю, - признался я, выходя из клиники. - Если бы этот
старый мошенник оставил письмо, в котором посылал их к дьяволу за то, что
они посмели родить ребенка, или если бы в конверте лежало новое завещание,
лишавшее их наследства, я бы не удивился. Но такой подарок... Ей-богу, я
удивлен!
Услышав это, Гранден так захохотал, что у него выступили слезы.
Отдышавшись, он ответил:
- Вы удивлены? Могу поклясться, что мистер Варбург Тэнтвул удивлен
вдвое больше!
Дэннис Тэнтвул смотрел на меня в глубоком отчаянии.
- Я не понимаю, - повторил он. - Это так внезапно, так...
- Извините, - прервал его Гранден, появляясь на пороге кабинета для
консультаций, - но я услышал ваш голос, и если я не помешаю...
- Нисколько, сэр, - заверил его Дэннис. - Наоборот, я хотел бы
получить ваш совет. Это насчет Арабеллы. Я страшно беспокоюсь и думаю,
может, она...
- Ничего не думайте, мой друг. Опишите нам симптомы, а диагноз
позвольте поставить нам.
- Ладно, вот факты. Сегодня утром Арабелла разбудила меня своим
громким плачем. Я спросил ее, в чем дело, она посмотрела на меня, как на
незнакомого ей человека. Нет, так, словно я был чем-то ужасным, неожиданно
оказавшимся рядом с ней. Она с ужасом и явным страхом глядела на меня. Я
было хотел ее обнять и успокоить, но она оттолкнула меня, выскочила из
постели, завернулась в халат, как бы стыдясь, что я вижу ее в пижаме, и
выбежала из спальни. Я услышал ее плач в детской, пошел туда... Она... Она
склонилась над детской кроваткой и бормотала: "Бедный малыш, бедный цветок
непростительного греха, мы должны уйти, ты - на небеса, а я - в ад. Бог не
может быть таким жестоким, чтобы осудить тебя за наш грех! Но мы все трос
будем прокляты, хотя мы не знали!" Она подняла нож, чтобы убить ребенка, а
он протягивал к ножу ручки и смеялся, потому что луч света играл на
лезвии. Я бросился к ней и вырвал нож. Обнял ее, но она кричала,
вырываясь: "Нет, Дэннис, не трогай меня! Я знаю, что это страшный,
смертный грех, но я люблю тебя, мой дорогой! Я не могу противиться, когда
ты обнимаешь меня!"
Отвернув голову от моего поцелуя, она вскрикнула, словно от боли,
когда почувствовала мои губы на шее. Потом она потеряла сознание. Я унес
ее в гостиную и положил на диван. Я оставил там Сару, нашу няню, приказав
ей не выпускать хозяйку из комнаты. Можете ли вы приехать сейчас?
Сигарета Грандена догорала, угрожая подпалить его усы. В его голубых
глазах светилась убийственная ярость.
- Грязная скотина! - бормотал он злобно. - Вонючая гадина! Это все
твои штучки, демон! Поехали скорее, друзья! Я должен поговорить с мадам
Арабеллой!
- Она ушла, - сообщила нам няня. - Ребенок очень плакал, его пора
было кормить, а мадам спокойно лежала. Тогда я сказала: "Мадам, вы
полежите, а я займусь ребенком" - и ушла в детскую. Накормила малыша,
перепеленала и принесла в гостиную, но мадам уже там не было. Она исчезла,
сэр.
- Я же вам говорил...
Гранден взял Дэнниса за руку.
- Не ругайте ее, мой друг. Она поступила разумно, сама того не зная.
Она не оставляла ребенка, что после утреннего инцидента было самым важным.
- Да, конечно. Но Арабелла...
- Мы ее найдем, - уверенно сказал Гранден. - Ну-ка, посмотрите, какой
одежды не хватает?
Дэннис привел нас в гардеробную.
- На этом шезлонге лежало ее платье. Туфли и чулки лежали на полу.
Сейчас ничего этого нет.
- Та-ак, - кивнул Гранден. - Трудно представить, что она в таком
состоянии стала бы одеваться, если бы не собиралась уйти. Троубридж,
позвоните в полицию. Попросите, чтобы проследили за всеми выходами из
города.
Пока я звонил, Гранден и Дэннис обыскали весь дом.
- Нашли что-нибудь? - спросил я после того, как сообщил в бюро
розыска пропавших лиц.
- Да. - Гранден увлек меня в маленькую гостиную. - Посмотрите.
Комната была очень уютной. Возле глубоких кожаных кресел стояли лампы
с цветистыми абажурами, вдоль стен протянулись невысокие книжные шкафы с
инкрустацией из слоновой кости, на верхних полках располагались предметы
искусства. Между книгами мягко сиял старинный фарфор. Его краски
гармонировали с прекрасным восточным ковром. На рояле лежала небрежно
брошенная кашемировая шаль.
Против двери на одном из шкафов стояло распятие великолепной
итальянской работы. Христос из слоновой кости на кресте черного дерева был
вырезан так хорошо, что на небольшой, всего в двенадцать сантиметров,
фигуре, был виден каждый напряженный мускул, даже капли пота на лбу. На
голове с терновым венцом висело, как сверкающий ореол, платиновое кольцо с
бриллиантами - женское обручальное кольцо.
- Увы, это распятие любви, - с горечью прошептал Жюль де Гранден.
Прошло три месяца, поиски продолжались, но нигде не нашли и следа
Арабеллы. Дэннис нанял для сына опытную сиделку с хорошими рекомендациями,
а сам бегал по комиссариатам и газетным редакциям. За это время он
постарел лет на десять. Плечи его сгорбились, тусклые глаза выражали
отчаяние. Он был совершенно разбит.
Однажды мы с Гранденом приехали в Нью-Йорк за хирургическими
инструментами. Мы шли по 32-й Западной, и я сказал:
- Удивительное все-таки дело: как женщина могла таким образом
испариться? Конечно, она могла покончить с собой, броситься с моста...
- Тихо! - резко перебил меня Гранден. - Приглядитесь к той женщине,
друг мой.
С этими словами он незаметно указал на женский силуэт в нескольких
метрах впереди. Я посмотрел и удивился его внезапному интересу к гулящей
девице. Одета она была в жалкую мишуру: атласная юбка была узка и коротка
ей, меховой жакет был весь вытерт, атласные туфли на высоких каблуках
стоптаны. Лицо ее было покрыто толстым слоем румян, губы ярко накрашены,
глаза чересчур подведены. Короткие черные волосы в беспорядке торчали
из-под маленькой бесформенной шляпки. Явная представительница древнейшей и
не самой почетной профессии.
- Ну и что? - раздраженно буркнул я. - Что вы нашли в этой...
- Идите помедленнее, - прошептал он, - и не говорите так громко. Мы
пойдем за ней, не привлекая внимания.
В этом подозрительном квартале я почувствовал себя неуютно, когда мы
свернули на 11-ю авеню следом за молодой проституткой. Она быстро шла,
вызывающе покачивая бедрами, вдоль отвратительных домов и вдруг скользнула
в дверь грязного меблированного дома.
Мы вошли следом в темный холл, по мрачной лестнице поднялись на
первый этаж.
В конце коридора было пыльное окно с решеткой, а по обеим сторонам
шли двери с облупившейся краской. На каждой двери висела приколотая
кнопкой карточка. Воздух был насыщен запахом виски и прогорклого сала. Мы
быстро прошли по коридору, читая карточки. На последней значилось "мисс
Сиглинд".
- Боже мой! - воскликнул Гранден. - Подходящее имя!
- Простите?
- Сиглинд! Это вам ничего не говорит?
- Нет. Единственная Сиглинд, о которой а слышал, была героиней
"Валькирий" Вагнера: не зная того, она стала любовницей собственного брата
и родила ему сына...
- Вот-вот! Давайте войдем!
Не потрудившись постучать, он вошел в грязную комнату.
Женщина сидела на неубранной постели, сдвинув шляпу на затылок. В
одной руке она держала щербатую чашку с чаем, а в другой - бутылку с
вином. Стоптанные туфли она скинула. На грязных, с черными ногтями ногах
не было чулок.
- Убирайтесь, - проворчала она. - Оставьте меня в покое. Я не
принимаю... - Она всхлипнула и отвернула голову, а потом закричала:
- Убирайтесь, негодяи! За кого вы меня принимаете, если лезете так в
комнату дамы? Проваливайте, а не то...
- Мадам Арабелла, - тихо сказал Гранден, - мы пришли, чтобы увезти
вас домой...
- Вы с ума сошли? - вскричал я. - Какая Арабелла?
- Именно так, дружище. Эта женщина - Арабелла Тэнтвул, которую мы
тщетно искали столько времени.
Он двумя шагами пересек комнату, схватил испуганную девицу за плечи и
повернул ее лицом к свету. Я взглянул на нее с отвращением. Однако Гранден
был прав. Накрашенное лицо уже носило печать пьянства и распутной жизни,
но это была действительно Арабелла Тэнтвул. И тем не менее, в других
обстоятельствах я никогда бы не узнал ее.
- Мы приехали, чтобы увезти вас домой, - повторил Гранден. - Ваш
муж...
- Муж! - с горьким стоном вскричала она. - О Иисус, как будто у меня
был муж!
- ...и ребенок нуждаются в вас, - докончил Гранден. - Вы не можете их
бросить, мадам.
- Не могу? Ошибаетесь, доктор! Я никогда больше не увижу своего
ребенка ни на этом, ни на том свете. Прошу вас, уйдите, забудьте, что вы
меня видели, иначе мне останется только утопиться. Я уже два раза
пыталась, но в первый раз меня спасли, а во второй у меня не хватило духу.
Но если вы силой увезете меня или скажете Дэннису, что видели меня...
- Скажите, мадам, - перебил ее Гранден, - не визит ли покойника был
причиной вашего бегства?
Ее карие глаза, так гармонировавшие когда-то с белокурыми волосами,
округлились.
- Откуда вы знаете?
- Да уж так, догадывался. Не расскажете ли вы мне, что тогда
произошло? Думаю, что для вас найдется выход.
- Никакого выхода нет! Он прекрасно подготовил свою месть! Мне
осталась только смерть и вечное проклятие!
- А если выход есть и я вам его покажу?
- Как вы можете отменить Божий, закон?
- Я очень ловкий человек, мадам. Не отменю, так, может быть, смогу
повернуть так, как нам это нужно. А теперь расскажите, как и когда ваш
весьма малопочтенный дядя явился к вам.
- В ночь накануне моего отъезда. Я проснулась около полуночи. Мне
показалось, что маленький Дэннис плачет. Я вошла в детскую, но он спокойно
спал. Через окно на меня злобно глядело лицо дяди. Оно было как бы
освещено изнутри каким-то дьявольским светом, потому что выступало из
мрака ночи, как японский фонарик. Я вздрогнула от его улыбки, а затем
услышала его голос: "Арабелла, я пришел тебе сказать, что твой брак - фарс
и ложь! Человек, с которым ты обвенчалась, - твой родной брат, и твой
ребенок незаконный вдвойне. Ты не можешь оставаться с ним, Арабелла, это
будет еще большим грехом. Оставь их сейчас же, иначе... - он показал свои
мерзкие зубы, - ...иначе я буду приходить к тебе каждую ночь, а когда
ребенок подрастет, расскажу ему все. Выбирай, девочка. Уйди от них, и я
вернусь в могилу, или оставайся - и будешь видеть меня каждую ночь и
знать, что я все расскажу твоему сыну. Он возненавидит тебя и проклянет
тот день, когда он родился".
Я спросила, обещает ли он оставить Дэнниса и ребенка в покое, если я
уйду, и он дал мне слово. Я вернулась в постель и потеряла сознание.
Наутро я подумала, что мне приснился страшный сон, но посмотрела на
Дэнниса и на свое отражение в зеркале и поняла, что это был не сон, а
визит покойника. И тогда я сошла с ума - захотела убить ребенка. Дэннис
помешал этому. Я воспользовалась случаем и убежала. Приехала в Нью-Йорк и
сняла эту комнату. Я знала, что никто не станет искать Арабеллу Тэнтвул
среди городских шлюх. Здесь я была спрятана лучше, чем в Европе или в
Китае.
- Но, мадам, вы просто видели сон. Посмотрите мне в глаза,
пожалуйста.
Она подняла голову и взглянула на своего собеседника. Зрачки моего
друга расширились, словно у кота в темноте, и под их взглядом карие глаза
Арабеллы слегка затуманились.
- Слушайте меня внимательно, Арабелла, - тихо, но внушительно сказал
Гранден. - Вы устали... Ох, как вы устали! Вы много страдали, и теперь вам
нужно отдохнуть. Память о той ночи стерта. Вы будете ходить, спать,
просыпаться, есть, когда вам скажут, но не сохраните воспоминаний о том,
что происходит вокруг вас, пока я вам не скажу и не разбужу. Вы слышите
меня, Арабелла?
- Слышу, - ответила она тихо и покорно.
- Отлично. Ложитесь, бедная девочка, и спите. Спите, отдыхайте и
забывайте.
Он повернулся ко мне:
- Будьте добры, позвоните доктору Джекобсу. Мы перевезем ее в
клинику, уберем эту проклятую краску с ее лица и волос, вернем ей
здоровье, а потом привезем домой. Арабелла снова найдет жизнь и любовь
там, где их оставила. Никто ничего никогда не узнает. Эта глава ее жизни
закрыта навсегда. Я буду приезжать к ней каждый день и возобновлять сеансы
гипноза, чтобы она продолжала без своего ведома разыгрывать для доктора
Джекобса несерьезное нервное заболевание. Когда я освобожу бедную девочку
от гипноза, разум будет полностью очищен от этого скверного сна, который
чуть было не разбил ее Счастье.
Арабелла Тэнтвул лежала на диване в своем очаровательном будуаре.
Обручальное кольцо вновь сияло на ее пальце. Легкие румяна, наложенные на
лицо, не могли скрыть его бледности. Под глазами были темные круги. Два
месяца в клинике доктора Джекобса согнали с ее лица все следы
распущенности, заботы косметологов и парикмахеров вернули волосам
золотистый блеск, но усталость еще давила на нее.
- Доктор Троубридж, я ничего не помню о своей болезни, - сказала
Арабелла, слабо улыбаясь, - но мне кажется, она связана с каким-то
кошмаром. В прошлую ночь я тоже видела страшный сон.
- Да? - Гранден резко наклонился к ней. - Что же вам снилось, мадам?
- Я... Я... Не знаю... Странно, я помню только, что сон был страшным,
а какой - не могу вспомнить. Кажется... У меня впечатление, что он как-то
был связан с дядей Варбургом, но...
- Вот как! Не собирается ли он вернуться? Этот старик начинает меня
раздражать!
Часы медленно прозвонили десять раз, когда Гранден объявил мне:
- Пора идти, мой друг. У нас есть важное дело.
- В такое время? - заинтересовался я.
- Именно. Я жду, что сегодня ночью к нашему другу Тэнтвулу придет
посетитель, и мы должны подготовиться к его встрече.
Дэннис открыл нам, и Гранден быстро спросил:
- Арабелла спит?
- Как ребенок, - ответил молодой человек. - Я провел вечер у ее
изголовья, и она ни разу не пошевелилась.
- Вы хорошо закрыли окна, как я вас просил?
- Да, сэр, они крепко закрыты.
- Хорошо. Подождите нас внизу, мы скоро вернемся.
В спальне Арабеллы Гранден развернул объемистый сверток, который
принес с собой, и с гордостью показал мне некий предмет.
- Разве не великолепно?
- Это? Ну, слушайте, это же банальная сетка от москитов!
- Согласен, мой друг, это сетка от москитов, но не банальная. Разве
вы не видите, что она медная?
- Признаться, я...
- Подождите! Увидите, как это действует.
Гранден достал из сумки моток проводов, трансформатор и различные
инструменты. Он быстро наложил изоляционную массу по периметру сетки,
воткнул вилку одного из проводов в стенную розетку, соединил с
трансформатором и подвел к последнему другой провод, хорошо закрепленный
на медной сетке. Третий провод он присоединил к металлической решетке
отдушника. Затем набрал в маленькую резиновую грушу воды и несколько раз
обрызгал сетку так, что она заблестела, как паутина на солнце.
- Ну вот, мсье призрак, все готово к тому, чтобы обеспечить вам
горячий прием!
Мы ждали около часа. Затем Гранден тихо подошел к кровати и
наклонился над Арабеллой.
- Мадам!
Она слабо шевельнулась и что-то пробормотала.
- Через полчаса вы встанете, - приказал он, - наденете халат и
подойдете к окну. Но ни в коем случае не подходите к нему вплотную и не
прикасайтесь к сетке. Если кто-то снаружи обратится к вам, вы ответите, но
не запомните ни того, что услышали, ни того, что сказали.
Он сделал мне знак, мы вышли из комнаты и остановились в коридоре за
дверью.
Не могу сказать, сколько времени мы ждали. Может час, может меньше.
Мне это дежурство стало казаться бесполезным, как вдруг я услышал голос
Арабеллы:
- Да, дядя Варбург, я вас слышу.
Мы на цыпочках подошли к двери. Арабелла стояла у окна, а снаружи
блестело отвратительное лицо Варбурга Тэнтвула.
Без сомнения, это была голова мертвеца. Запавшие щеки, заострившийся
нос, желтовато-серая кожа... Эта мертвая голова имела какую-то страшную
жизнь. Глаза сверкали, губы были словно вымазаны свежей кровью.
- Ты слышишь меня? - проворчала голова. - Тогда слушай внимательно.
Ты не выполнила наш договор, и я вернулся, чтобы мстить каждый раз, когда
ты будешь целовать своего мужа... - скрипучий смех прервал его слова,
горящие глаза полузакрылись, - или ребенка, которых ты так любишь. Моя
тень висит над тобой. До сих пор тебе удавалось отталкивать меня, но в
какую-то ночь я войду в...
Рот его вдруг резко закрылся, выражение лица изменилось. На нем
появилось удивление, радость, что-то хищное. Снова зазвучал леденящий
кровь смех:
- Твое окно открыто! Ты поставила сетку, но я смогу войти!
Медленно, как воздушный шарик на легком ветерке, страшная голова
подплыла к окну, к сетке.
Арабелла отступила, закрыв лицо руками, чтобы не видеть этой
дьявольской торжествующей улыбки.
- Сволочь, - проворчал Гранден. - Давай, давай, проклятый дьявол,
подходи поближе...
Мертвая голова подплыла совсем близко. Ухмыляющийся рот и острый нос
почти прижались к медной сетке, затем голова стала просачиваться сквозь
сетку, как клочья тумана...
Вспыхнул ослепительный свет бело-голубого пламени, послышался треск
плавящегося металла и дикий, отчаянный вопль. Этот вой оборвался в
страшном хрипе, и в воздухе запахло сгоревшей плотью...
- Арабелла, дорогая, что случилось?! - кричал Дэннис, бегом
поднимаясь по лестнице. - Я слышал крик.
- Да, мой друг, - ответил Гранден, - но не думаю, что вы услышите его
еще раз, разве что будете иметь несчастье попасть в ад после смерти.
- Кто это был?
- Ну, видите ли, кто-то считал себя очень уж хитрым и зашел в своей
шутке слишком далеко. А пока взгляните на вашу молодую жену. Видите, она
спокойно спит в своей постели. И не забывайте: женщине приятно иметь
любовника, даже если это ее собственный муж.
Он повернулся ко мне:
- Пошли, мой дорогой Троубридж. Наша работа здесь закончена. Оставим
их с их счастьем.
Час спустя мы сидели в моем кабинете перед горящим камином.
- Может, вы хотя бы теперь соблаговолите сказать мне, что все это
значит? - иронически спросил я.
- Может быть, - улыбнулся он. - Вы, конечно, помните, что этот
надоедливый мертвец несколько раз появлялся у окна и страшно хохотал. И
всегда снаружи, не забывайте. В клинике до истерики напуганная сиделка
видела, как он смеялся и корчил рожи со стеклянного потолка. Когда он
впервые стал угрожать Арабелле, он говорил с ней через стекло...
- Но ее окно было открыто!
- Да, но там была сетка от москитов. Железная сетка.
- Не вижу связи. Сегодня мы сами видели, как он сунул нос в...
- В медную сетку. Сегодня вечером сетка была медной. Я специально
заказал ее.
Видя мое недоумение, он объяснил:
- Железо - самый земной изо всех металлов. Железо и его производное -
сталь - настолько впитали в себя суть земли, что нематериальные создания
не могут переносить прикосновения к нему. Легенда говорит, что при
сооружении храма Соломона не пользовались никакими железными
инструментами, потому что призванные на помощь добрые джинны не могли
выполнять свою задачу по соседству с железом. Колдунью изобличали,
укалывая ее железной булавкой, но ни в коем случае не медной.
Так вот, когда я начал размышлять насчет появления этого злобного
мертвеца, я обратил внимание на то, что он всегда остается за окном.
Видимо, он не мог пройти сквозь стекло, поскольку стекло содержит частицы
железа. Тонкая сетка из железной проволоки тоже не пускала его. Те -
создания духа, произведение мысли, этот же - порождение ненависти,
физическая субстанция, частично составленная из вещества тела, гниющего в
могиле. А если создание имеет физическую природу, его можно уничтожить
физическими средствами.
Вот я и поставил ловушку. Я добыл медную сетку, через которую могло
пройти это существо, но пропустил сквозь нее электроток. Для гарантии я
увеличил мощность с помощью трансформатора и стал ждать, как паук ждет
муху.
- Но он действительно уничтожен? - спросил я с некоторой долей
скептицизма.
- Как пламя свечи, на которую дунули. Уверяю вас, ни один бандит не
умирает на электрическом стуле настолько полно, как этот тип.
- Все-таки мне кажется странным, что он вылез из могилы для того,
чтобы преследовать этих бедняг и разбить их брак, которого он сам желал.
- Желал? Ну да, как браконьер желает, чтобы дичь попала в силок.
- Но щедрый подарок, который он сделал маленькому Дэннису...
- Ну, дружище, нельзя же быть таким наивным! Эти пятьсот долларов я
достал из собственного кармана и положил в конверт.
- А что там было раньше?
- Ужасная вещь, мой дорогой. Страшное злодеяние. В тот вечер, когда
наш молодой друг Дэннис принес нам эти бумаги, я тут же сообразил, что
старик хочет причинить ему зло. Поэтому вскрыл конверт и прочитал лежавшее
там письмо. Оно объясняло все то, что Дэннис смутно припоминал.
В давние годы Тэнтвул жил в Сан-Франциско. Его жена, восхитительное и
веселое существо, была на двадцать лет моложе его. Она родила двух детей,
мальчика и девочку, и перенесла на них всю любовь, которую не умел ценить
ее муж. Его скверный и грязный характер, вечное дурное настроение,
грубость, в конце концов, чуть не свели ее с ума, иона просила развода. Но
он опередил ее: увез детей, спрятал их в надежном месте и объявил своей
жене, какова будет его месть. Он воспитает детей, внушив им, что они
кузены, станет подталкивать их к браку и сохранит тайну их родства до
рождения у них ребенка. Только тогда он откроет им страшную истину. И они
будут жить, связанные страхом осуждения, а возможно, и судебного
преследования, их будет мучить совесть, а их искренняя любовь станет
стальной цепью, приковавшей их друг к другу. Ребенок станет постоянным
укором.
Выслушав все это, его бедная жена полностью потеряла рассудок. Он
запер ее в желтый дом, где она и окончила свои дни, а сам уехал с детьми в
Нью-Джерси.
- Но как же теперь... Ведь они брат и сестра! - воскликнул я
ошеломленно.
- Конечно, - холодно ответил Гранден, - но они также мужчина и
женщина, муж и жена, отец и мать...
- Но... Но... - заикался я, не находя слов.
- Никаких "но", мой друг. Знаю, что вы хотите сказать. Ребенок? Ну и
что! Женились же фараоны на своих сестрах, и дети были здоровы душой и
телом. Разве Дарвин и Уоллес смогли доказать теорию, по которой брак между
здоровыми родственниками приносит детей-уродов или же идиотов? Ничуть не
бывало! Ну посмотрите на маленького Дэнниса! Если вы не ослеплены
предвзятыми идеями и дурацкими традициями, если бы вы не знали, что его
родители - брат и сестра, вы без колебаний бы признали, что это здоровый,
очень красивый и крепкий ребенок. Кроме того, - добавил он очень искренно,
- они любят друг друга не как брат и сестра, а как мужчина и женщина. Она
для него - все, и он для нее тоже. А маленький Дэннис - счастье для них
обоих. Зачем же разрушать это блаженство? Только Богу известно, достойны
ли они счастья после тяжелого детства. Мы же, просто промолчав, сохраним
это счастье.
Спайдер РОБИНСОН
ГОСПОДЬ ЖЕСТОК
Ее еще не было видно, но уже вовсю воняло. Когда же я на нее все-таки
набрел, зрелище оказалось шокирующим. Она сидела в рыжевато-коричневом
пластмассовом кресле с откидывающейся спинкой, зафиксированной в нижнем
положении. Кресло стояло в гостиной у большого занавешенного окна. На
пластмассовом столике - электронные часы, дюжина нераспечатанных пачек
сигарет "Питер Джексон", стеклянная банка, наполненная спичечными
коробками, пустая пепельница, пузырек с кокаином и мощная лампа ватт в сто
пятьдесят. Лампа освещала ее с убийственной четкостью.
Она сидела совершенно голая. И была бледна, как ванильный пудинг.
Свалявшиеся волосы, ненакрашенные, неухоженные ногти: одни слишком
длинные, другие сломаны... Перепачкалась ужасно, чуть ли не плавала в
жуткой луже мочи вперемешку с другими испражнениями. На подбородке, груди
и ребрах виднелись следы запекшейся рвоты; кресло тоже было загажено.
Но это еще не все ароматы. В основном пахло свежевыпеченным хлебом.
Так пахнет от людей, умирающих голодной смертью. Я решил, что увижу
парализованного старикашку или ему подобного.
С виду ей было лет двадцать пять.
Я встал туда, где меня можно было видеть, но она не отреагировала. И
к лучшему, потому что я заметил нечто ужасное. Прежде всего, ее улыбка.
Говорят, когда над Хиросимой взорвалась бомба, тени некоторых жителей
навсегда остались на стенах домов. Так и в мою память врезалась эта
улыбка. Мне даже говорить о ней не хочется.
Но больше всего меня поразило другое. С того места, где я стоял, была
видна тройная розетка, вделанная в стену под окном; в нее были включены
лампа, часы и... ОНА!
Конечно, я знал про вживленные электроды - они отняли у меня близкого
друга и двух знакомых - но я никогда не видел их в действии. Такими вещами
в компании не балуются и, как правило, посторонние могут видеть только
накрытый простыней труп, который несут на носилках к машине "Скорой
помощи".
Трансформатор лежал возле кресла на полу, там, где она его уронила.
Он был включен на непрерывную стимуляцию вместо того, чтобы давать один
раз в час пяти-, десяти- или пятнадцатисекундные серии импульсов. Такой
режим обязательно предусматривается для всех подобных электроприборов, и
чтобы его нарушить, требуются какие-то инструменты. Скажем, пилка для
ногтей. Длинный провод, отходивший от розетки, был весь перекручен. Второй
уходил под кресло, но я прекрасно знал, где он кончается. Провод шел к ее
спутанным волосам, к макушке, и на его конце красовался крошечный
штепсель. Разъем был имплантирован в череп, и тонюсенькие проводочки
змеились по влажному, студенистому мозгу к гипоталамусу, к месту, где
расположен главный центр удовольствия. Она не выходила из состояния
предельного экстаза как минимум пять дней.
Я, наконец, очнулся и приблизился к ней. И это меня удивило. Тут она
заметила, что в комнате кто-то есть, и ее улыбка стала еще шире. Я казался
ей потрясающим. Очаровательным. Ее лучшим любовником. У меня не было сил
смотреть на эту улыбку. Тут я заметил тоненькую пластиковую трубку в
уголке ее рта. Прикрепленная кусочками лейкопластыря к подбородку, шее и
плечу, она спадала ленивым полукружьем, а конец трубки находился в большом
пятилитровом сосуде для охлаждения воды. Женщина явно намеревалась
продлить свою агонию. Она решила умереть от голода, а не от жажды, хотя
это оказалось бы куда быстрее. Вспомнив о воде, она в любой момент могла
отпить глоток, ну, а если забывала о жажде, так и черт с ней!
Вероятно, мои намерения отразились на физиономии и дошли даже до нее;
во всяком случае, улыбка начала потихоньку сползать с лица. Для меня это
послужило последним толчком. Я рванулся вперед, и выдернув вилку из
розетки, осторожно отступил назад.
Ее тело не напряглось, как от электрического разряда. Оно и без того
находилось в таком состоянии вот уже несколько дней. Нет, с ним случилось
совершенно иное, но эффект был не менее потрясающим. Она вся обмякла.
Заморгала. Сползла вниз. "М-да, - подумал я, - бедняга еще не скоро сможет
пошевелить хотя бы пальцем..." И тут она мне врезала. Встала и, прежде чем
я успел опомниться, расквасила мне нос. И тут же заехала мне в висок.
Какое-то время мы колошматили друг друга. Я все же сумел удержаться на
ногах и не упасть. Потом она повернулась и схватила лампу. Но шнур был
прочно прикреплен скобкой к полу. Тогда она, наступив на него, дернула, и,
отодрав, пошла на меня в кромешной тьме, высоко подняв лампу. Я успел
сделать выпад, и, угадав, в какую сторону она качнется, ударил ее в
солнечное сплетение. Она только произнесла "Уф!" и рухнула.
Я дотащился до кушетки, сел, ощупал свой нос и потерял сознание.
Провалялся я в отключке, похоже, недолго - кровь на вкус была свежей.
Очнулся с ощущением, что мне срочно нужно что-то предпринять: человека,
который умирает от голода, испытывая при этом бесконечное возбуждение, не
рекомендуется бить поддых. Я вскочил на ноги.
Стало чуть светлее, на небе за окном выглянула луна. Женщина лежала
на спине, вытянув руки вдоль туловища и совершенно расслабившись. Ее
грудная клетка вздымалась и медленно опускалась. По жилке на горле можно
было четко определить пульс. Я встал возле нее на колени, она начала
храпеть, глубоко и мерно.
Я получил возможность кое о чем поразмыслить. Удивительно, что мой
неожиданный порыв не оказался для нее роковым. Может, в моем подсознании
действительно таилось желание ее убить? Пятидневное "торчание" на этих
проводах вполне могло ее укокошить, не говоря уже о том, что я так
неожиданно прервал бедняжке "кайф"... Я поерошил ее всклокоченные волосы и
нащупал разъем для электродов. Если уж она не повредила ткани, выдирая
провода, то никаких других, более серьезных нарушений, вероятно, нет... Я
еще раз ощупал голову женщины, но повреждений не нашел. Лоб ее покрылся
липкой испариной. Калом теперь воняло гораздо сильнее, чем свежевыпеченным
хлебом.
Нос у меня пока не болел, но здорово распух. Мне не хотелось к нему
прикасаться. Думать о нем - и то было противно. Рубашка намокла от крови.
Я швырнул ее в угол. Мне стоило немалых сил, чтобы поднять лежавшую
женщину. Она была на удивление тяжелой, а ведь мне приходилось
перетаскивать и пьяных, и покойников. Из гостиной я попал в холл, а все
холлы, как известно, ведут в ванную. Шатаясь, я неуклюже поплелся туда, и
когда вокруг стало еще темнее, сердце у меня забилось, как сумасшедшее, а
нос "ожил" и заболел, так что хоть кричи. Я чуть не уронил свою ношу и не
поднес руки к лицу: искушение было огромным. Однако вместо этого я
заскулил, точно собака, и пошел дальше. Детское ощущение: из носа течет,
поэтому плакать нельзя... Подходя к дверям, я всякий раз распахивал их
пинком. Наконец, мы попали в небольшое помещение, выложенное кафелем.
Выключатель находился на обычном месте, я надавил на него плечом, и
комнату залил свет.
Огромная ярко-синяя ванна, в изголовье подушка из пенистого пластика,
нескользкое дно... Синяя раковина с какими-то финтифлюшками, вся
заставленная туалетными принадлежностями, загаженная сигаретными окурками
и осколками зеркала, выпавшими из настенной аптечки. Синий унитаз с
поднятой крышкой. Дорогой коричневый коврик на полу. Весы в дальнем углу.
Я приложил немало усилий, чтобы не уронить женщину, когда сажал ее в
ванну. Голову пристегнул специальным ремешком. Придерживая женщину за ноги
в стороне от струи, отрегулировал воду и отправился на поиски выпивки.
Выбор оказался богатым. На кухне удалось обнаружить бутылку
"Метаксы". Стараясь не подносить ее близко к носу, я осторожно сделал
глоток. Мне показалось, что я отпил жидкого газа для заправки зажигалок,
причем горячего, и меня прошиб пот. Я нашел бумажные полотенца и на
обратном пути в ванную использовал чуть ли не все, очищая стул и ковер. Из
пластиковой трубки лилась вода, уже натекла целая лужа. Я шагнул в нее и
перекрыл кран. Вернувшись в ванную, увидел, что вода уже покрыла
вспученный живот женщины, под которой было полно грязи. Мне пришлось три
раза сменить воду, пока я не отмыл грязнулю как следует. Найдя под
раковиной шланг, надевавшийся на кран, привел в порядок ее волосы.
Вытирать женщину пришлось прямо в ванне. Полотенце там было не больно
чистое. Я нашел в аптечке спрей, который применяют при оказании первой
медицинской помощи, - хорошая местная анестезия - и побрызгал болячки на
ее спине и ягодицах. Потом отправился за "Метаксой" и попал в спальню.
Мокрые волосы хлестали меня по рукам, когда я переносил в нее женщину. Она
казалась еще тяжелее, чем раньше, будто пропиталась водой. Я открыл дверь
ногой, а потом опять же ногой прикрыл за собой, и попытался, как и в
прошлый раз, нажать плечом на выключатель, но его на привычном месте не
оказалось. Тут я натолкнулся на ящик для обуви, уронил свою ношу и сам
грохнулся на пол, круша все вокруг и оберегая свой нос. Женщина не издала
ни звука.
Как выяснилось, чтобы зажечь свет, нужно было дернуть за шнурок,
висевший над кроватью. Женщина лежала на боку, дыша по-прежнему мерно и
глубоко. Я хотел было положить ее на кровать. Нос у меня прямо-таки
разрывался от боли. Мне удалось поднять ее лишь с третьей попытки, да и то
с превеликим трудом. Я стонал от бессильной ярости, укладывая ее на левый
бок в кровать с огромным матрацем. Кровать была еще больше, с балдахином,
латунной спинкой, сатиновыми простынями и наволочками. Белье не стирали
лет сто. Скомканные одеяла лежали в ногах. Я еще раз потрогал ее голову и
пощупал пульс; потом приподнял веки - зрачки были одинаковыми. Лоб и щеки
еще не согрелись, поэтому я укрыл женщину потеплее. Отпихнув ящик для обут
в угол, выключил свет и оставил ее храпеть в одиночестве.
Все важные бумаги и документы хранились в кабинете, сейф стоял на
полке. Он был дорогой, очень крепкий и мог устоять против любых
катаклизмов, кроме ядерного взрыва. Кодовый замок имел всего двадцать семь
комбинаций. Внутри сейф оказался битком набит бумагами. Я разложил ее
"жизнь" на столе, как пасьянс, и принялся изучать со все возраставшим
чувством неудовлетворенности.
Звали ее Карен Шавитски, она изменила свое имя, получилось Карен Шоу.
Оно мне показалось надуманным. Ей было двадцать два. В четырнадцать лет
она оставила родителей, ни в чем их официально не обвинив. С тех пор
успела поработать официанткой, помощницей продавца люстр, художницей,
библиотекаршей и массажисткой без лицензии, а также печатала на машинке и
чинила мотоциклы. На корешке последней платежной квитанции стояло "Хард
Корпс" - этот массажный кабинет имел весьма плачевную репутацию. Квитанция
была выдана восемь месяцев назад. Банковский счет и вещи, которые я
обнаружил у Карен в шкафу, говорили о том, что сейчас она связана с
торговлей кокаином. Роскошная квартира и мебель наводили на мысль о ее
глупости. Если даже наркоманы и оставят ее в покое, то полицейские все
равно возьмут красотку за жабры. Может быть, она подсознательно пыталась
этого избежать?
Пока ничего обнаружить не удалось, но я продолжал рыться в бумагах.
Карен целый семестр посещала колледж, изучала живопись, но бросила,
провалившись на экзамене. Три года назад она оказалась не в состоянии
заплатить за квартиру. Один раз разбила машину, и страховая компания ее
надула. Все тривиально. За последние годы она пережила лишь одно серьезное
потрясение. Полтора года назад супруги Ломбард-Смит наняли ее для
вынашивания их ребенка. Они обещали кругленькую сумму - ведь у Карен был
широкий таз и нужная им редкая группа крови. Однако через полгода муж с
женой застукали Карен с сигаретой в зубах и разорвали контракт. Она
пыталась бороться, но у них были фотографии. И, разумеется, более ловкие
адвокаты. Карен пришлось вернуть аванс, оплатить судебные издержки и,
конечно же, аборт.
Желая продемонстрировать врачу, что легкие у нее чистые, она не
курила месяца три, а то и полгода. Зачем же впадать в крайности и ставить
все на карту? Как обычно, мелкие неприятности казались не причиной, а
скорее следствием чего-то более серьезного. Страсть к самоуничтожению... Я
продолжал исследовать ее архив.
На дне сейфа удалось раскопать нечто многообещающее. Когда ей
исполнилось восемнадцать, ее родители погибли в автомобильной катастрофе.
К некрологу было подшито завещание отца - один из самых удивительных
документов, которые мне когда-либо доводилось читать. Если бы отец,
осерчав, оставил свою единственную дочь без цента в кармане, я еще мог бы
его понять. Но он поступил хуже. Гораздо хуже.
Черт побери, все равно ничего не вытанцовывается!.. Из-за этого
кончают с собой сразу же, а не через четыре года. И не столь
экстравагантным способом: это снижает трагизм. В общем, я пришел к выводу,
что у Карен либо провалилась грандиозная и рискованная кокаиновая афера,
либо ее подло обманул любовник... Нет, кокаин тут ни при чем... Ей не дали
бы умереть так, как она хочет, в ее же собственном доме. На убийство тоже
непохоже. Даже очень самонадеянному хирургу нужно, чтобы пациент был а
сознании, ведь не зная ощущений клиента, в нужное место электродами не
попадешь.
Значит, любовник... Я вздохнул с облегчением, довольный своей
проницательностью и чертовски раздосадованный. Почему - я и сам не знал. Я
запихнул бумаги обратно в сейф, запер его, поставил на место и отправился
в ванную.
Ее аптечка произвела бы впечатление даже на фармацевта. Карен была
жутким аллергиком. Аспирин пришлось искать целых пять минут. Я взял четыре
таблетки. Потом выудил из раковины самый большой осколок зеркала,
прислонил его к какому-то флакону и снова уселся на унитаз. Мой нос
заметно сместился вправо и так распух, что трудно было дышать. На полу
валялась коробка с бумажными салфетками. Я разодрал ее, вынул содержимое и
набил салфетками рот. Затем схватил нос правой рукой и дернул его влево,
одновременно спустив левой рукой воду в унитазе. Звук хлынувшей воды
совпал с моим воплем, и я чуть было не прокусил салфетки. Когда ко мне
вернулось зрение, нос стоял на месте. Я осторожно умылся, потом вымыл руки
и вышел из ванной. Однако тут же вернулся, заметив мельком кое-что
любопытное. Это оказалась подставка для зубных щеток. Щетка была только
одна. Я снова перерыл аптечку и на сей раз убедился, что в ней нет ни
крема для бритья, ни электробритвы или бритвенного станка, ни мужской
парфюмерии. Все рецепты были выписаны на имя Карей, причем по всем
правилам.
В раздумье я пошел на кухню, смешал коктейль и отправился с ним к ней
в спальню. Часы над кроватью показывали пять. Я зажег спичку, пододвинул
ящик для обуви к шкафу, уселся и задрал ноги. Потягивая коктейль, я слушал
ее храп и смотрел, как она дышит, а за окном едва брезжил рассвет. Я решил
перебрать все варианты, но только успел обдумать первый, как сноп дневного
света ударил мне прямо в глаза.
Я инстинктивно поднял руки, пролил выпивку себе на голову и поранил
нос еще больше. Как правило, я просыпаюсь с трудом. Карен по-прежнему
безмятежно храпела. Я едва удержался, чтобы не запустить в нее стаканом.
Было уже за полдень, солнечные лучи упрямо пробивались сквозь тяжелые
занавеси, освещая комнату, в которой царил дикий бардак; я не мог понять,
кто его устроил: то ли она сама, то ли профессиональный громила. В конце
концов я решил, что это дело ее рук. Кресло, в котором я спал, не
пострадало. А может, громила обнаружил то, что искал, не дойдя досюда?
Я отогнал эти мысли и отправился готовить себе завтрак.
Гостиную пришлось проветривать часа два. Шнур и трансформатор
отправились в мусоропровод вместе с протухшей едой из холодильника.
Посудомоечную машину я включил на полный цикл и каждую порцию тарелок
перемывал по три раза, так что это тоже заняло два часа. Я без устали
пылесосил, убирал комнаты и всюду совал свой нос, но ничего интересного
так и не нашел. Покончив с уборкой, сел составлять список необходимых
покупок и тут вдруг услышал, как она застонала. В считанные секунды я
добежал до спальни, застыл на пороге и, держа обе руки так, чтобы она
могла их видеть, сказал медленно и четко:
- Меня зовут Джозеф Темплетон. Карен, я твой друг. Ты теперь в
порядке.
Она посмотрела на меня, как затравленное животное.
- Пожалуйста, не пытайся встать. Тело тебя не слушается, и ты можешь
ушибиться.
Ответа не последовало.
- Карен, хочешь поесть?
- У тебя противный голос, - с каким-то отчаянием произнесла она. Ее
собственный голос, кстати, оказался сиплым.
Она явно не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я сказал, что сейчас
приду, и пошел в кухню. Там поставил на поднос чашки с прозрачным крепким
бульоном и очень сладким чаем и положил гренки без масла и крекеры. Когда
вернулся, Карен лежала, уставившись в потолок. Я поставил поднос, поднял
Карен и помог ей облокотиться на подушки.
- Выпить охота.
- После еды, - любезно кивнул я.
- Ты кто?
- Мамаша Темплетон. Ешь.
- Разве что суп... Гренки не хочу.
Она выпила полчашки бульона и немного чаю. Я не хотел, чтобы она
переедала.
- А теперь гони выпивку.
- Сию секунду!
Я отнес поднос обратно на кухню, написал что еще необходимо купить,
вынул из машины последнюю порцию посуды и положил в духовку замороженный
бифштекс - себе на обед. Когда же вернулся, она крепко спала.
Отощала бедняжка страшно: кожа да кости, если не считать груди и
вспученного живота. Пульс был четкий. По современным стандартам, она, даже
находясь в прекрасной форме, не могла бы считаться привлекательной. Так,
средней паршивости девчонка... Талия слишком толстая, шея короткая, ляжки
крупноваты. Лицо... Трудно составить впечатление о лице исхудавшего,
лежащего в отключке человека, но вообще-то подбородок у нее квадратный,
нос чуть крючком, а голубые глаза слишком малы и широко посажены.
Одухотворяясь, она могла быть красивой - любое лицо может стать вдруг
прекрасным. Но даже первоклассная гримерша не в состоянии сделать Карен
хорошенькой. На подбородке я заметил давнишний синяк. Волосы у нее были
пепельные, длинные и тонкие; высыхая, они спутались и теперь их за целый
час не расчесать. Бог наградил Карен великолепной грудью, и это меня
расстроило. В нашем мире женщине, у которой грудь - главное ее достояние,
приходится несладко.
Из таких мелочей складывалась картина, способная привести в уныние
даже толстокожего носорога. Когда я увидел Карен впервые и ее лицо еще не
напоминало безжизненную маску, она показалась мне чувствительной особой.
Или это из-за электродов? Кто его знает.
Черт побери, я никак не мог подобрать вразумительного объяснения для
штуковины, вделанной в ее башку! В любом баре, на любом перекрестке можно
услышать о гораздо более плачевной судьбе. Я попробовал отыскать на ее
теле шрамы. Любители тыкать себе электроды в голову обычно наркоманы. У
них постоянная потребность словить еще больший кайф. Но никаких следов,
что она баловалась кокаином, я не нашел: слизистая носа не была
повреждена. Послужной список Карей (конечно, весьма жалкий и обрывочный)
все же исключал наличие какого-то серьезного порока; в последнее время она
явно искала острых ощущений, но лишь в самое последнее время. Единственной
дурной привычкой, похоже, было курение.
Значит, дело в мерзавце-любовнике? Я немного поразмыслил над этой
гипотезой. Ну, предположим, какой-то страшно жестокий сукин сын насадил ее
на крючок, как форель, просто так, желая поразвлечься. Такое не под силу
случайному визитеру или даже желанному гостю: с этим человеком надо жить
под одной крышей. Выходит, он лез из кожи, чтобы покорить сердце не очень
привлекательной дамы, а когда сопротивление было сломлено, красавчик
испарился? Исчез, даже не оставив ничего после себя в шкафах, на полках и
в аптечке? Маловероятно. Тогда, может, после ухода любовника она сама
уничтожила все следы его пребывания в квартире, а затем поняла, что
существует только один способ вытравить былое из памяти? Нет, не верилось,
что хозяйка, которая все делает тяп-ляп, способна вдруг повести себя так
толково.
Тут я вспомнил свое первоначальное предположение: что если в спальне
устроил погром профессионал? И кровь застыла у меня в жилах. А вдруг она
не горе-хозяйка? Допустим, развеселый садюга неожиданно возвращается,
чтобы еще немного порезвиться напоследок. И, как и я, застает ее в
гостиной. Там и оставляет.
Однако через пять минут я расслабился. Этот вариант тоже не проходил.
Да, конечно, в роскошном доме, где живет Карен, в холлах почему-то нет
телекамер, но именно поэтому богатые жильцы наверняка как-то замечают, кто
сюда приходит. Проживи он тут хоть немножко, и ему уже не замести следов,
можно даже не стараться. Да и потом, подобные монстры, существа весьма
редкие и в своем роде уникальные, любят совращать невинных девушек. Карен
не в его вкусе.
В этот момент я опять зашел в ванную, и мои сомнения разрешились.
Поднимая стульчак, чтобы помочиться, я увидел на обратной стороне надпись
фломастером: "Как здорово, когда в доме есть мужчина!" Почерк был ее. Она
жила одна.
Я почувствовал облегчение, потому что меня не увлекала мысль о
гипотетическом монстре и о том, что мне нужно будет его выследить и убить.
Но я опять вскипел от негодования.
Мне хотелось ПОНЯТЬ.
Чтобы чем-нибудь заняться, я отправился с бифштексом и чашкой кофе в
кабинет и включил ее компьютер. Я перепробовал все характерные коды,
набрал дату ее рождения и имя в цифровом выражении, но доступа к памяти
так и не получил. Тогда, словно по наитию, назвал дату гибели ее родителей
и попал в точку. Я перечислил, что нужно купить из бакалейных товаров,
велел, чтобы двери внизу открылись, принимая покупки, и чего только не
делал, стараясь выудить из проклятой машины какие-нибудь записи или
дневники. Но все безуспешно. Когда я связался с публичной библиотекой и
запросил сведения из энциклопедии "Британника" по вживлению электродов.
Меня отослали к статье "Самостимуляция мозга". Я пробежал глазами историю,
начавшуюся с открытия, которое Олдс и соавторы сделали в тысяча девятьсот
пятьдесят шестом году, и узнал, что в конце восьмидесятых, когда изобрели
более простые хирургические решения, вживление электродов в мозг
превратилось в социальную проблему. Диаграммы, графики и технические
характеристики я изучать не стал и в конце концов отыскал краткий раздел,
посвященный мотивам использования вживленных электродов.
Да, об одной группе людей, для которых это характерно, я и впрямь не
подумал. Неизлечимо больные...
Неужели это так? В ее возрасте? Я просмотрел все рецепты. Никаких
сильных болеутоляющих средств, вообще ничего более серьезного, чем
антиаллергические препараты. Живи мы в то время, когда люди пользовались
не видеотелефонами, а обычной телефонной связью, я бы попробовал выудить
какую-нибудь информацию у ее лечащего врача, да и то неизвестно, с каким
результатом. М-да, проверить эту гипотезу невозможно...
Вполне вероятно, я прав; даже наверняка, но почему-то у меня осталось
чувство неудовлетворенности. Я заказал компьютеру игру "Сквош в четырех
стенах" и убедился, что могу выиграть. Я чуть ли не наслаждался жизнью,
как вдруг услышал ее крик.
Да и не крик даже, а так... в горле-то у нее саднило. Впрочем, мне
хватило и этого. Выбегая из комнаты, я уже знал, в чем дело. Кончилось
действие местного обезболивания, пролежни на спине и ягодицах дали о себе
знать, и она проснулась от боли. Вообще-то это должно было случиться
раньше, спрей рассчитан лишь на несколько часов. Я решил, что ее система
чувствительности ослабла из-за перегрузки.
Пролежни были ужасные. Я побрызгал их еще раз, и стоны почти
моментально прекратились. Я не мог придумать, как заставить ее лежать на
животе, не прибегая к драконовским мерам. И решил, что это необязательно.
Подумав, что Карен опять в отключке, я пошел к двери. Но на полпути меня
остановил ее голос, приглушенный подушками:
- Я не знаю, кто ты. Может, тебя на самом деле вовсе нет. Поэтому я
могу тебе признаться...
- Побереги силы, Карен. Ты...
- Заткнись. Ты хотел испытать судьбу, вот и получай.
Я заткнулся.
Голос звучал вяло, безжизненно.
- Все мои подружки начали встречаться с парнями, когда им шло
двенадцать. А меня он проманежил до четырнадцати. Говорил, что нельзя
доверять. Томми зашел, чтобы вытащить меня на танцы, и он устроил Томми
черт знает что. Мне стало так стыдно! Часа два на танцах было весело. А
потом Томми приударил за Джо Томпкинс. Просто-напросто бросил меня и ушел
с ней. Я спустилась в туалет и долго там плакала. Девчонки выведали у
меня, в чем дело. У одной нашлась в сумке бутылка водки. Я до этого
никогда не пила. После того, как я начала крушить машины на стоянке, одна
девица разыскала Томми, устроила ему скандал и заставила проводить меня
домой. Я этого не помню. Это выяснилось позже.
Голос ее прервался, и я дал ей воды. Она взяла чашку, стараясь не
встречаться со мной взглядом, отвернулась и продолжала:
- Все же Томми каким-то образом умудрился доставить меня домой. Я уже
была в полной отключке. Он, видно, вконец перепугался и не осмелился
отнести меня наверх. Томми положил меня на кушетку, бросил мои трусики на
коврик и ушел. Я помню, как лежала на полу, и все лицо у меня болело. Он
стоял надо мной. "Шлюха", - сказал он. Я приподнялась и попыталась ему
что-то объяснить, но он ударил меня несколько раз. Я кинулась к двери, а
он изо всей силы врезал мне по спине. Тогда я бросилась вверх по лестнице
и на полном ходу стукнулась головой.
Впервые за все время голос Карен начал выражать хоть какие-то
чувства. Этим чувством был страх. Я сидел, боясь пошевелиться.
- Когда я проснулась, был уже день. Наверное, это мама перевязала мне
голову и перенесла меня на кровать. Голова раскалывалась от боли. Я пошла
в ванную, он меня позвал. Они с мамой лежали в постели. Он начал меня
оскорблять, не давая мне вставить ни слова, и все больше распалялся. И тут
я на него заорала. Он соскочил с кровати и опять кинулся на меня с
кулаками. Сорвал с меня рубашку. Он колотил меня по животу и груди, и его
кулаки были, как огромные молоты. "Сука, - твердил он. - Шлюха". Я думала,
он меня убьет, поэтому схватила его руку и укусила. Он заревел, будто
дракон, и швырнул меня через всю комнату на кровать. Мама вскочила, а он
спустил трусы, и я увидела такой большой, красный... Я кричала, кричала и
колотила его по спине, а мама стояла рядом. Глаза у нее были большие и
круглые, словно в мультфильмах. Я кричала, визжала, и...
Она осеклась и сжалась в комок. Когда же заговорила вновь, голос
опять звучал безжизненно:
- Проснулась я опять в своей постели. Я долго-долго мылась под душем,
а затем сошла вниз. Мама готовила оладьи. Она дала мне оладушек, я села за
стол, начала есть, а потом швырнула все на стол и выбежала вон. Она не
проронила ни слова, не окликнула меня. В тот же день после школы я
отправилась в приют и написала ходатайство об избавлении от родительской
опеки. Я никогда их больше не видела. И никому об этом не рассказывала.
Она надолго замолчала, я даже решил, что она заснула.
- С тех пор я проделывала это с мужчинами и женщинами, с мальчиками и
девочками, в темноте и при ярком свете, с людьми, которые были мне дороги,
и с теми, кто нет, и я никак не могла понять, в чем же тут удовольствие. В
лучшем случае мне было не очень противно. Боже мой, как я мечтала
узнать... Теперь знаю.
Язык у нее начал заплетаться.
- Один миг - а он сломал всю мою жизнь. Лучше бы я тогда разбилась на
машине. Пусть даже одна.
Я долго сидел не шевелясь. Когда же встал, ноги подкашивались, а руки
дрожали, и так было все время, пока готовил ужин.
После этого она почти двое суток не могла толком прийти в себя. Я
вливал в нее крепкий бульон, а однажды заставил съесть размоченные в чае
гренки. Иногда она называла меня чужими именами, бормотала что-то
непонятное. Я слушал ее кассеты, смотрел видео, листал книги и играл на
компьютере. Я выпил кучу ее аспирина и не прикоснулся к спиртному.
Я мучился сознанием собственного бессилия. Отдельные штрихи никак не
составляли более-менее ясной картины, я не мог докопаться до истины.
Отсутствовало какое-то важное звено. Животное, что произвело ее на свет и
вырастило, нанесло ей, конечно, ужасную травму, это могло сломить кого
угодно. Но почему она решила покончить с собой спустя восемь лет? Родители
умерли четыре года назад, и если это не послужило толчком, то тогда что
же? Я не мог уйти, не разобравшись, что к чему. И сам не знал, в чем
причина такого моего поведения. Я метался по ее квартире, как медведь,
загнанный в клетку.
В середине второго дня у нее возобновилась деятельность кишечника;
пришлось поменять ей простыни. Наутро меня разбудил шум: я нашел Карен в
ванной, она стояла на коленях в луже мочи. Я ее вымыл и уложил в постель,
решив, что она снова заснет. И тут она завопила:
- Ах ты, подлый сукин сын! Все ведь могло уже кончиться! И не было бы
никакой мерзости! Зачем ты это сделал, подонок? Мне было так хорошо!
Она отвернулась от меня и сжалась в комок. Я оказался перед трудным
выбором и, вспомнив, что мне было известно об одиночестве, сел на краешек
кровати и погладил ее по голове как можно ласковей и ненавязчивей. Я
угадал. Она заплакала: сперва раздались громкие душераздирающие всхлипы, а
потом безудержные рыдания. Именно этого я и добивался, и меня не
расстроило, что это отнимает у нее силы.
Она плакала долго. Когда же, наконец, успокоилась, у меня ныли все
мышцы. Бог знает сколько времени я просидел, не шевелясь. Тело
одеревенело, и я двигался неуклюже, но она даже не заметила, как я встал с
кровати. Ее сонное лицо выглядело теперь несколько иначе, спокойнее, что
ли. Впервые с момента прихода сюда я ощутил нечто подобное умиротворению,
и вдруг по пути в гостиную - я шел туда за выпивкой - услышал телефонный
звонок.
Я молча поглядел на экран. Изображение было расплывчатым и белесым:
звонили из автомата. Мужчина напоминал иммигранта, работающего на стройке,
крупного, краснорожего, без шеи. Этакая тупая скотина. Он был явно удручен
и мял в руках шляпу.
- Шерон, не вешай трубку, - сказал он. - Я должен выяснить, что
происходит.
А меня и так никакая сила не могла бы заставить повесить трубку.
- Шерон! Шерон, я знаю, ты там. Терри говорит, тебя нет дома. Она
говорит, что звонила тебе целую неделю и несколько раз стучалась в дверь.
Но я знаю, ты там, во всяком случае сейчас. Час назад я проходил мимо и
видел, как у тебя в ванной зажегся свет. Шерон, может, ты объяснишь мне,
что, черт побери, происходит? Ты меня слышишь? Я знаю, ты слушаешь. Так
вот, пойми, я думал, все улажено. Я хочу сказать, мне так казалось. Ну,
что все договорено. Я попросил Терри, потому что она моя постоянная
подруга, но она говорит: "Я пас, дорогой. Правда, я знаю, кто это
может..." Слушай, Терри мне наврала или нет? Она сказала, что за отдельную
плату с тобой можно порезвиться.
Регулярные двухсотдолларовые поступления в банк, да еще картонная
коробка, в которой ты нашел чашечки весов, пузырьки, мешочки и сухое
молоко, навели тебя на мысль, что Карен промышляет продажей кокаина, не
так ли, мистер частный детектив? И пусть тебя не вводит в заблуждение то,
что коробка стояла в углу, заклеенная скотчем и покрытая слоем пыли.
Вторая запрещенная профессия, которая позволяет регулярно получать доход,
- это профессия проститутки. Двести долларов - немалая сумма для малышки
Карен с ее квадратной челюстью, крючковатым носом и широко поставленными
глазами. И грудь тут особой роли не играет.
Для шлюхи из варьете...
- Проклятье, она мне сказала, что позвонила тебе и обо всем
договорилась! И дала мне ТВОЙ адрес! - он резко тряхнул головой. - Ничего
не понимаю. Черт возьми, не могла же она меня обмануть?! С какой стати? Ты
меня впустила и даже не включила электронный сторож, все было договорено.
А потом ты закричала и... и мне это не понравилось, я подумал, что, может
быть, ты немного переигрываешь. Но Терри мне сказала, что ты великолепная
актриса. Честное слово, я старался не делать тебе больно. Ей-богу. А потом
я надел штаны и уже хотел было положить конверт на туалетный столик, но ты
вдруг бросила в меня стул и подступила ко мне с ножом. Пришлось тебя
ударить. Все это так нелепо! Может, ты соизволишь, черт подери, сказать
мне хоть слово? Я две недели места себе не нахожу. Даже есть не могу.
Я хотел выключить телефон, но руки так тряслись, что я нажал не на ту
кнопку и лишь приглушил звук до минимума.
- Шерон, поверь, - прокричал он откуда-то издалека, - я только в
мыслях насильник. А вообще-то - нет!
Тут я, наконец, нащупал выключатель, и мужчина исчез.
Я еле поднялся, заковылял к бару и принялся отпивать из всех бутылок
подряд до тех пор, пока перед глазами не перестало маячить его лицо,
честное, озадаченное и немного пристыженное.
Дело в том, что у него были пепельные волосы, квадратный подбородок,
чуть крючковатый нос и широко поставленные голубые глаза. Говорят, у
каждого из нас есть где-то двойник. А судьба любит играть с нами злые
шутки, ведь правда?
Не помню, как я лег спать...
Проснулся поздно ночью с ощущением, что мне нужно раза два стукнуться
головой об пол, иначе сердце больше не будет биться. Я валялся на постели,
которую сам соорудил из подушек и одеял возле ее кровати, а когда продрал
глаза, увидел, что она сидит и смотрит на меня в упор. Она кое-как
расчесала волосы и привела в порядок ногти. Мы долго глядели друг на
друга. Она слегка порозовела и казалась не такой тощей.
- Что сказала Джо Энн, когда ты ей рассказал?
Я не ответил.
- Да ладно тебе, только у Джо Энн есть второй ключ от моей квартиры,
и она не дала бы его чужому. Так что она тебе сказала?
Я с трудом выпутался из одеял и подошел к окну. За два квартала от
дома, над низенькими зданиями возвышалась большая колокольня, похожая на
фаллос.
- Господь жесток, - произнес я. - Ты это знаешь?
Я повернулся к ней, она уставилась на меня. Потом, как бы для
проверки, засмеялась, но умолкла, едва я к ней присоединился.
- Выходит, я ничего собой не представляю, важно лишь то, что у меня
между ног?
- Если человека, склонного к обжорству, считать обжорой, а
совершающего преступления - преступником, то Господь жесток. Или, может,
глупее его замыслов нет?
Из тысячи возможных реакций на мое заявление она выбрала наилучшую, а
значит, и самую раздражающую - молча сидела и глядела на меня, обдумывая
мои слова.
Наконец, сказала:
- Согласна. А каким способом ты замышляешь трахнуться?
- Таким, благодаря которому ты чуть не сдохла в куче собственного
дерьма, - грубо отрезал я. - Все только и делают, что твердят о новой
напасти, об электродах. Всего за шесть лет они вышли на пятое место среди
причин смерти. Вживление электродов в голову далеко не новинка, просто
сейчас это технически усовершенствовали.
- Я что-то не понимаю.
- Тебе не знакома известная фраза: "Все, что мне нравится,
противозаконно, аморально и пошло"?
- Конечно, знакома.
- А тебе не казалось, что это чертовски странно? Знаешь, какой
продукт не имеет питательных свойств и даже опасен для организма? - Сахар.
А наша нервная система, похоже, не может без него обходиться. Его кладут
практически в любую еду, потому что НИКТО не в состоянии удержаться от
соблазна. И мы травимся, портим себе характер, зубы. Это ли не странно?
Получается, что в наш мозг встроена какая-то древняя программа, которая в
буквальном смысле слова сторицей вознаграждает нас за всякие глупые
поступки. Скажем, когда мы курим отраву или едим ее, пьем, нюхаем или
колемся. То же самое происходит, если мы пренебрегаем здоровой пищей. Или
вступаем в сложные сексуальные отношения, не имеющие целью продолжение
рода. Их вообще можно было бы считать бессмысленными, а то и
ненормальными, если бы не удовольствие, которое мы получаем от секса. Но
все равно удовольствие рада удовольствия очень скоро становится
бессмысленным и начинает смахивать на безумие. В наш мозг встроена
самоубийственная система поощрения.
- Но она способствует выживанию.
- Да? Тогда с какой стати мы так пристрастились к электродам?
Выходит, самую большую награду получает наше стремление к аннигиляции?
Даже если говорить об удовольствии, ведущем к продолжению рода, то все
равно наибольшее наслаждение мы получаем в момент перенапряжения, опасного
для жизни. Человек биологически запрограммирован так, что упорно превышает
уровень своих потребностей, стремясь заполучить больше того, что способен
использовать себе во благо.
В животных это не проявляется так ярко. Даже если вокруг всего полно,
неразумное животное должно лезть из кожи, чтобы удовлетворить свои нужды.
Однако, едва в дело вступает разум, как все летит в тартарары. Человеку
будет тесна любая экологическая ниша, куда бы он ни попал. Люди выживают
только благодаря ПЕРЕДВИЖЕНИЮ. В противном случае они бы умерли от
невоздержанности.
Колени у меня так дрожали, что пришлось сесть. Меня лихорадило, я
казался себе больше, крупнее, чем был на самом деле, и понимал, что говорю
слишком быстро. Ей же нечего было сказать: ни голосом, ни лицом, ни телом.
- Человек - животное стадное, - продолжал я, ощупывая ноющий нос, -
поэтому совершенно очевидно, что доброта больше способствует выживанию,
чем жестокость. Но какое чувство приятнее? Что приносит больше
удовлетворения? Возьми наугад сотню человек, и окажется, что по крайней
мере двадцать или тридцать из них прекрасно осведомлены в области
психологических пыток и физической кастрации, а двое, может быть, даже
настоящие садисты. Скажем, твой отец завещал все свои деньги церкви, а
тебе оставил только сотню долларов, так ведь он был артист своего дела!
Всегда проще вывалять человека в грязи, чем осчастливить. Вот почему
садизм и мазохизм становятся последним прибежищем пресыщенных людей. Это
извращение долго не надоедает, его пикантность в том, что...
- Наверно, пуритане были правы, - задумчиво произнесла она. -
Наверное, наслаждение и есть корень зла. Но Боже мой, как бесцветна без
него жизнь!
- Одна из моих главных драгоценностей, - сказал я, - это пуговица;
мой приятель Джон-Макаронина их расписывал и продавал по дешевке. Джон был
единственный настоящий анархист, которого мне довелось встретить в своей
жизни. На пуговице написано: "Лемминги, вперед!" Лемминг явно испытывает
неизъяснимое наслаждение, когда мчится в море. Страсть к самоуничтожению
заложена в нем от природы, это часть той самой жизненной силы, благодаря
которой живые существа зарождаются и появляются на свет. Делай то, что
тебе приятно. - Я рассмеялся, а она отпрянула. - Так вот, сдается мне, что
Господь наш - либо садюга, либо жуткий болван. Я толком не знаю, презирать
его или восхищаться.
И тут у меня разом кончились все слова и силы. Я отвел от нее взгляд
и долго смотрел на свои колени. Мне было стыдно, как человеку, который
устроил скандал в спальне больного.
Через некоторое время она нарушила молчание:
- А ты здорово разглагольствуешь.
Я по-прежнему не поднимал глаз.
- Когда-то я проработал целый год преподавателем экономики.
- Ты ответишь мне на один вопрос?
- Если смогу.
- Что за радость была меня воскрешать?
Я подскочил, как ужаленный.
- Погляди на меня. Ну! Я примерно представляю себе, в каком я была
состоянии, когда ты меня увидел. И догадываюсь, чего тебе пришлось со мной
хлебнуть. Я не уверена, что сделала бы то же самое даже для Джо Энн, а она
моя лучшая подруга. Ты не похож на типа, увлекающегося больными бабами, и
уж тем более, черт подери, на богача, у которого уйма свободного времени.
Так что же за кайф ты ловил тут в последние дни?
- Мне хотелось понять, - огрызнулся я. - Видишь ли, я очень
любопытен.
- И что, удалось?
- Да. Я сложил головоломку.
- Значит, ты теперь уйдешь.
- Нет, - машинально ответил я. - Ты же еще не...
И осекся.
- Существует кое-что другое, не только наслаждение, - сказала она. -
Иная система стимуляции, только мне кажется, это не электроды, которые я
вставляла себе в голову. Это не мозговая стимуляция. Можешь назвать ее
стимуляцией мышления. Или просто радостью... своего рода удовольствием,
которое возникает у человека, когда он сделает что-то хорошее или
преодолеет жгучее искушение совершить дурной поступок. Или когда
постижение Вселенной кажется реальностью. Никакая другая радость не бывает
столь ослепительной и жгучей, поверь мне. Но за это надо платить. За это
приходится отказываться от удовольствий или даже терпеть ужасную боль.
То, о чем ты говорил, конечно, правда. Нервная система и инстинкты,
которые мы унаследовали от животных, действительно портят нам жизнь. Но ты
сам сказал, что человек - существо, которое вечно в движении, ему тесны
любые рамки. С тех пор как в человеческом мозгу затеплился разум, мы
пытались преодолеть свои инстинкты, стать другими. И, ей-богу, нам это
удастся. Просто эволюция - процесс медленный. Для появления мыслящей
обезьяны потребовалось двести миллионов лет, а ты хочешь, чтобы всего за
несколько столетий она резко поумнела? В нас, конечно, многое от
леммингов, мчащихся в море, но есть и другая сила, сила противодействия.
Иначе людей на земле уже не осталось бы, и не существовало бы слов, чтобы
вести этот разговор и... - она окинула взглядом свое тело, - и я бы эти
слова тут не произносила.
- Ну, это вышло чисто случайно.
Она хмыкнула:
- А что не случайно в нашей жизни?
- Ладно, все путем! - заорал я. - Все распрекрасно! Раз мир спасен и
ты его держишь под контролем, то я пошел.
Когда я кричу, у меня прорезается мощнейший голос. Но она и бровью не
повела, а продолжала как ни в чем не бывало.
- Теперь я могу сказать, что я сполна познала наслаждения. И,
пожалуй, остаток жизни проведу, придерживаясь золотой середины. Посмотрим,
что из этого выйдет. Начнем хотя бы с того, что я попрошу тебя минут через
десять принести мне слабенький чай и гренки. Что же касается другого, то
есть радости, то я хочу испытать ее в полной мере. Я ни черта не знаю о
радости, но, насколько мне известно, она связана с нежностью и заботой
и... как, кстати, тебя зовут? Ты говорил...
- Неважно! - рявкнул я.
- Ну, хорошо. А что я могу для тебя сделать?
- Ничего!
- Но тогда зачем ты сюда пришел?
Я так рассвирепел, что выложил ей все начистоту:
- Я пришел обчистить твою вонючую квартиру!
Она выпучила глаза, а потом бухнулась в подушку и захохотала, да так,
что даже прослезилась. Я пытался удержаться, но не смог и тоже рассмеялся,
и мы вместе делили ее радость точно так же, как прошлой ночью делили ее
горе.
А затем она посерьезнела и сказала:
- Знаешь, тебе придется подождать недели две, стереоустановку ты один
не утащишь... Да, и намажь гренки маслом, пожалуйста!
Томас ШЕРРЕД
НАГРАДА
За первую неделю мая произошло одно убийство. За вторую - четыре; за
третью - девятнадцать. В четвертую было убито тридцать девять человек.
Почти всех застрелили - из револьвера, из винтовки или дробовика.
Четверых прирезали - двоих мясницкими разделочными ножами, а одного
прикончили вилкой, всаженной много раз в позвоночник. Возмущение вызвала
не столько сама вилка, сколько то, что, приходится продолжать пользоваться
за обедом такими же.
Мэр сказал: "Это надо прекратить!"
Губернатор сказал: "Это надо прекратить..."
Президент через министра здравоохранения и социального обеспечения
сказал примерно то же самое.
Начальник полиции и генеральный прокурор, сказали, что перевернут все
вверх дном, а ФБР сказало, что очень сожалеет, но это все местные дела.
Никто так никогда и не узнал, кто входил в Комиссию и откуда взялась
это объявление - целая газетная полоса! - но за него заплатили: там
говорилось, что в пределах города выплачивается десять тысяч долларов
наличными за голову любого застигнутого на вооруженном ограблении, и сто
тысяч в пользу наследников того, кто будет убит при попытке предотвратить
вооруженное ограбление.
Такие объявления нарушают общественное спокойствие: это
подтверждалось любой строкой закона. Пригородная рекламная газетенка,
распечатавшая это объявление, поклялась больше этого не делать.
Но оно распространялось во времени и пространстве - ведь города у нас
скученные, и за несколько недель на нескольких квадратных милях было
выплачено без всяких уверток больше двух миллионов долларов - чаще всего
скрытно и по ночам, ибо Налоговый департамент косо смотрит на нетрудовые
доходы.
Дело осложнилось, когда трое полицейских в разных частях города,
будучи не при исполнении, опрометчиво дали заметить свое служебное оружие
прохожим или покупателям в магазине. Действия развернулись слишком быстро
для того, чтобы они успели достать свои документы, и все трое тут же
скончались - правда, без мучений. Дальнейшие осложнения удалось
предупредить открытым ношением полицейских жетонов, отчего заметно
сократилось количество арестов у полиции нравов.
К июлю пешеходы уже носили после захода солнца большие фонари и
старались не делать резких движений в деловой части города. Группы
бдительности поначалу нанимали дряхлых старичков и старушек поработать
приманкой в некоторых районах; потом техника усовершенствовалась, и теперь
на первый взгляд жаждущие смерти, а на самом деле тяжеловооруженные
старики бродили вечерами по городу, а женщины хрупкого сложения подолгу
томились на остановках или таскали по парковкам дорогие чемоданы. У
магазинов и химчисток сидели или прохаживались добровольные сторожа - на
час, на день или на ночь.
К сентябрю еще четыре сотни были убиты. Сейфы судов были битком
набиты делами о насильственных смертях, но количество вооруженных и
невооруженных ограблений упало почти до Нуля. Полиции запрещалось
принимать награду; но яхты, дачные коттеджи, снегоходы и путешествия на
Гавайи покупались на "ночные". Никто не пытался сопротивляться при
арестах.
Между тем система наград распространилась за пределы штата, туда, где
уровень преступности рос.
Вооруженные и невооруженные ограбления тихонько скончались, прихватив
с собой три сотни возможно виноватых, но губернатор наконец воззвал к
федеральному правительству, утверждая, что вся система законов летит
кувырком. Его поддержали чины из трех примыкавших штатов и северной части
Канады. Но ряд совещаний на высочайшем уровне ничего не дал.
Поэтому три пограничных штата последовательно создали свои
действующие Комиссии, явно никак не связанные с первой. Затем то же
сделали близлежащие города и другие штаты. Количество заработанных и
выплаченных наград выросло до полумиллиарда долларов, а сама система
неуклонно распространялась на запад и на восток от Миссисипи.
Уже в самом Нью-Йорке видели детей, игравших в Центральном Парке до
наступления темноты и даже позже.
Отметая все слухи, все дублирующие друг друга рапорты, не считая тех,
кто безоружным ввязывался в стычки, рассчитывая либо погибнуть, либо
получить триста тысяч, полагавшихся выжившему, следует сказать, что в
последующие три года список жертв стал даже меньше, чем количество
самоубийц в 1934 году. Четвертый год был годом выборов президента.
Победивший кандидат стоял на платформе "Закона и Порядка". В день
приведения его к присяге, двое охранников среди веселившейся толпы
неосторожно приоткрыли свои "магнумы" сорок четвертого калибра и были
очень быстро разделаны на части. После первой сессии Конгресса был принят
федеральный запрет на ношение оружия. Он распространялся даже на офицеров
полиции. Скотланд-Ярду пришлось ссудить ФБР своих специалистов, привыкших
действовать без оружия - только так удалось избежать еще семнадцать с
лишним тысяч смертных случаев.
Детские сады Монтессори внесли в свои воспитательные мероприятия
тренировки по дзюдо и карате, а "Дженерал Моторс" отвлеклась от скачек и
стала награждать лучшие "черные пояса". "Популярная наука и
Иллюстрированная механика" напечатала серию чертежей арбалетов. Олени
стали каждодневным зрелищем и даже помехой движению на улицах Сагино и
Сибивайнга.
В настоящее время Комиссия по расследованию неамериканской
деятельности разбирается с фактом ракетной контрабанды японских химических
наборов для взрослых.
Том САЛЛИВЭН
МИККИ-МАУС - ОЛИМПИЕЦ
В разных частях света приблизительно с часовым интервалом в небо
взмыли два самолета спецназначения. Первым от взлетной полосы секретной
разведбазы под Минском оторвался гигант советского Аэрофлота. Сорока
минутами позже "бегемот" с загнутыми крыльями компании Пан Америкэн
покинул тщательно охраняемый тренировочный комплекс в Прово, штат Юта. Оба
лайнера в международном воздушном пространстве летели в сопровождении
истребителей. С помощью специальных спутников слежения каждый из них
следовал курсом, огибающим центры управления климатом.
Среди персонала на борту царила ничем не нарушаемая скука. Время от
времени раздавались хвастливые выкрики:
- Мы их уделаем, а, Никита?!
- Эгей, Стилт, да мы как начнем швырять - красные молокососы вмиг
позеленеют!
Посадку произвели в гаванском аэропорту Хосе Марти на изолированных
полосах, удаленных друг от друга на двести метров и разделенных тремя
рядами колючей проволоки. Телеобъективы сократили это расстояние.
- Подделка! - взревел русский, просмотрев через час кадры
американской высадки.
- Мошенничество, - нервно потирал руки американец, изучая видеозапись
десанта русских.
На следующий день, стоя рядышком на битком набитом олимпийском
стадионе, они произнесли слова клятвы: братство, дружба, честная игра. Все
как положено. Вавилон. Сто шестнадцать стран. Шестьдесят восемь языков.
Когда клятва отзвучала и рев толпы всколыхнул трибуны, Дункан Шерман
слащаво улыбнулся русскому коллеге:
- Мистер Смердяков, - произнес он несколько официально, - я надеюсь,
мы сможем обойтись без переводчика.
Георгий Смердяков, в свою очередь, позволил себе улыбнуться:
- Да, я немного говорю по-английски, мистер Шэр-манн.
Вежливо, но довольно дерзко они обменялись изучающими взглядами.
Русский узрел мужчину седого, неряшливого и заросшего щетиной, возможно,
из бывших спортсменов, с землистым от постоянной работы в помещении цветом
кожи. Американец ознакомился с плоским, как блин, слегка искривленным
румяным лицом ответственного представителя СССР и пришел к выводу, что тот
никогда не шнуровал кроссовок. Едва ли этот херувимчик Смердяков вообще
сможет дотянуться до своих носков, не повредив подколенное сухожилие.
- Надеюсь, перелет был приятным, - сказал Шерман.
- Весьма. А ваша посадка - я полагаю, мягкой?
- Можно подумать, вы ее не видели.
Смердяков на миг растерялся, но Шерман сверкнул зубами, и он опять
осклабился.
- Надеюсь, туман не испортил вашего фильма, - сказал русский. -
Кстати, нам для получения четкого изображения пришлось использовать
компьютер.
- Ах, мистер Смердяков, разве мог жиденький туман помешать нам
рассмотреть ваших тяжелоатлетов, которых спускали с борта самолета при
помощи лебедки?
- Чемоданы у них громоздкие, - махнул рукой Смердяков. - Нас
беспокоит этот ваш четырехметровый баскетболист. Не ушиб ли он себе
голову? Или то была прыгунья в высоту? Мой тренер утверждает, что у него
губы накрашены.
- Вы, должно быть, видели Стилта - он нес на плечах свою подружку.
Самый длинный из наших едва достигает девяти футов. Примерно втрое выше
ваших малявок.
- Плавок?.. - Смердяков прикинулся чайником.
- Лилипуток. Ну, знаете, этакие мышки-грызунишки, крошечный народец.
Смердяков беспомощно пожал плечами:
- Команда гимнасток у нас очень юная. Однако позвольте вас поздравить
со столь необычной формой скелетов у многих ваших спортсменов. Чтобы
сравняться с вами, нам пришлось бы нарушить все правила Второго
Олимпийского Договора по генным операциям.
Как и почти весь штат русских, Смердяков обладал степенью доктора
генной инженерии. Шерман был задет - он не имел права вдаваться в
подробности.
Тем временем мимо них пронесли олимпийский факел, и Шерман
почтительно выпрямился. Под бурные овации, словно в торжественной паване,
факел несли по беговой дорожке. Его подняли по ступенькам на верхнюю
трибуну стадиона. Флажки затрепетали. На водяных струях в воздух поднялись
олимпийские кольца (явно рука Уолта Диснея. Кому еще взбредет в голову
подобный трюк? После Игр второе и четвертое кольца превратятся в мышиные
уши). Факел поднесли к чаше, вверх взметнулся столб пламени. И снова рев
лавиной обрушился на трибуну, где стояли Шерман со Смердяковым.
Официальным лицам принесли шампанского.
- За моего друга Шэр-манна! - провозгласил Смердяков. Продолжение
тоста на русском повергло переводчицу в истерику.
Шерман благодарно кивнул.
- За Смердякова, - сказал он, - хрен с укропом ему...
На следующее утро Шерман приехал на стадион задолго до официального
начала соревнований. Прохаживаясь по полю и беговой дорожке, он наблюдал
за прибытием советских спортсменов и что-то диктовал на заметку своему
Пятнице. Пока спортсмены перед разминкой стаскивали свои потные одинаковые
костюмы, он придумал, как различать их без номеров.
- Автограф, - робко канючил он, тыча в лицо спортсмену блокнотом и
карандашом. - Ав-автограф, п-пожалуйста.
Польщенный участник ставил свою подпись, а Пятница его щелкал. Без
имен было не обойтись. На международных соревнованиях эти спортсмены не
показывались из-за хромосомного теста месяцев пятнадцать. А хромосомные
тесты требовались по причине генетического жульничества. Спортсмены
опасались дисквалификации в олимпийский год.
При появлении на сцене русских женщин Шерман заметно оживился.
Утверждать, что это женщины, он мог лишь потому, что, в отличие от мужчин,
надпись "СССР" находилась у них не на правой, а на левой стороне груди.
Когда они сняли куртки - разницы не осталось. Но кто воистину поразил
Шермана и вызвал у него наибольшие подозрения своими нечеловеческими
формами, так это прыгуньи.
- Боже ж ты мой, - протянул он.
- Блошиный цирк, - подтвердил Пятница.
Тонконогие, одинаковые, как сосиски, русские прыгуньи казались
насекомоподобными русалками. Разминаясь, они подпрыгивали, будто
кузнечики, и противоестественно выворачивали ноги. Развеялись последние
сомнения.
- Протест, протест, протест, - бормотал Шерман, быстро щелкая
пальцами.
Пятница выгреб из дипломата пачку форменных бланков, но сивые усы
Шермана уже замелькали среди исполнительниц низкоорбитального балета.
- Автограф - готовь камеру, Феликс, - автограф, пожалуйста.
Пятница сражался с камерой, дипломатом и бланками протеста.
Внезапно раздался низкий рокот, и одна из дам направилась к Шерману,
размахивая в воздухе руками, будто вытирала грязь с ветрового стекла.
- Это тренер, сэр, - предупредил Феликс.
Шерман не сдвинулся с места.
- Она говорит, если вы еще раз приблизитесь к ее девочкам, она скажет
Людмиле, чтобы врезала вам по...
- Ясно, Феликс, - Шерман фальшиво улыбнулся и, салютуя карандашом,
ретировался. Некоторые девушки хихикнули. Басом.
- Видал? Видал, какие обидчивые? И все же, Феликс, от протеста им не
увернуться, - Шерман выпрямился, понизил голос: - Заполняй формы. Имен не
проставляй - после раздобудем.
- В чем будет состоять обвинение, сэр?
- Пиши что попало. Чесались одновременно обеими ногами и чирикали.
Или, скажем, икры у них длиннее бедер. Мы потребуем анализа хромосом, мы
выведем на чистую воду их родителей, черт возьми! А понадобится - и
пра-пра-прародителей - вплоть до зайцев-русаков.
- Так точно, сэр.
Синхронный русский вариант этого спектакля проходил в первом
гимнастическом зале универсального дворца спорта, куда Смердяков
отправился по вызову ударившегося в панику тренера советских борцов.
Американская команда ящерицами разлеглась вокруг ковра, на котором
происходил поединок по вольной борьбе в наилегчайшем весе между
кретином-щитовидником с Украины и пирамидальным горбом янки. Пирамидальный
горб у него выпячивался макушкой между лопаток.
- На это шляпу можно вешать, - показал тренер русских.
Смердяков выпучил глаза, подбородок отвалился на складки шеи.
- Мы выиграли бы все встречи, но американцы... - плаксиво бормотал
тренер, - их невозможно прижать к ковру. Они все горбуны. Мы не можем
победить даже по очкам. Панкин заработал синяк на груди, делая захват.
- Опротестуйте поражения. Когда Короленко борется с американцем?
- В следующей схватке.
Кретин-украинец захватил ноги американца и крутил его на горбе.
Смердяков припал на четвереньки и со злости ударил по ковру. Американец
быстренько выиграл у соперника по очкам.
- Короленко! - выкрикнул тренер русской команды.
Короленко поднялся, стаскивая свитер. Тренер начал массировать его
перчатками, и в зале раздалось сухое потрескивание.
- Он покрыт чешуей, - послышался недоуменный шепот капиталистической
стороны.
Квазимодо слегка заартачился на своей стороне борцовского круга, не
слишком уверенный в легкой добыче:
- А экзема не заразна? - послышался трусливый вопрос.
Тренер американцев заверил его, что этот сибирский хлебороб просто
обгорел на кубинском солнце. Но первое же прикосновение к противнику
заставило американца отдернуть руку. Когда же тот, хрюкая свиньей,
обхватил его за торс, он завопил, как резаный.
- У него не кожа, - вскричал он, затравленно озираясь, - этот парень
- аллигатор!
Рефери, хотя и говорил в основном по-японски, понял этот крик души.
Он жестом отправил Короленко на проверку.
- Он покрыт фиберглассом! - продолжал вопить американец, демонстрируя
ссадины у себя на торсе. - Я не борюсь с ананасами!
Тут обе команды втянулись в перепалку с двуязычными оскорблениями.
Судья, удерживавший их от непосредственного контакта, вдруг выпрямился и
объявил на дальневосточном английском:
- Лазгланисительный линий не подлезатя.
Он рубанул рукой, показывая, что схватка окончена, и, когда
американец робко надел куртку и грубо обозвал противника коммунистическим
кактусом, осажденный рефери объявил о штрафных санкциях.
Смердяков пожал плечами и присел к судейскому столику напротив
тренера американцев заполнять новый бланк протеста.
Так продолжалось всю первую неделю, пока Олимпийский Комитет не
устроил частную встречу противоборствующих сторон в отеле "Гавана Либр".
Шерман, еще более заросший и помятый, в синем блейзере, из которого
не вылезал тридцать шесть часов, явился первым. Смердяков выдержал
психологическую паузу за кофе в ближайшем магазине, но выглядел таким же
потрепанным; его жирная физиономия, утратив прежнюю упругость и
ангелоподобность, расплылась студнем. Они сидели лицом к лицу за
полированным столом, уставясь на булавки в лацканах друг друга.
- Джентльмены, - начал мудрый патриарх Олимпийских Игр, сидевший
поодаль, - все мы очень старались...
Все, что он произнес дальше, являлось сущей белибердой. Это знали и
Смердяков, и Шерман, и два члена Исполнительного комитета. Даже
ухмыляющийся кубинец, который, казалось, забрел сюда по ошибке, тоже знал.
Всех прямо-таки тошнило от нравоучений старого хрыча. Они пришли сюда не
для того, чтобы их мирили. Они пришли сюда скрестить шпаги, пролить кровь,
а после - но только если крови будет достаточно, и к тому же надлежащего
цвета, - похоронить.
- От имени Соединенных Штатов, - встряхнулся в нужный момент Шерман,
- я требую обследования генов следующих советских участников: Ивана
Спадунки, центрового...
- Спадунки!
Шерман не удостоил вниманием смердяковский ужас.
- ...Центрового - советская команда по баскетболу...
- В обмен на генный тест Спадунки мы потребуем обследовать гены
гуманоида, называемого Стилтом!
- ...Шестовиков Олега К., Михаила Ц., - бесстрастно продолжал Шерман,
- и дискобола Петра И.
- Инбера или Измайлова?
- Того, что с чугунными предплечьями.
- Все наши легкоатлеты прекрасно развиты, - заявил Смердяков.
- Тогда я хочу, чтобы контрольные пробы взяли у них у всех.
- Ну и до чего вы собираетесь докопаться? Хотите доказать, что они
продукт химического синтеза?
- Э-э, бросьте молоть чепуху.
Смердяков самодовольно забулькал. Смех зарождался у него где-то в шее
или в спине и напоминал чревовещательские фокусы.
- Мы подозреваем, что они - ХИМЕРЫ, - с расстановкой произнес Шерман.
- Вам удается каким-то образом управлять обменом группами генов между
клетками зародышей. У человека становится сколько угодно родителей. А
группы генов можно подобрать для обмена любые - хоть у людей, хоть у
мышей.
- Аб-сурд! - чересчур, пожалуй, злобно закричал Смердяков и тут же
попытался сгладить впечатление от своего выпада презрительным смешком. -
Восемь родителей! Ну, конечно. Восемь моделей заурядности вместо двух.
Стоит подумать. Из ничего - кое-что, а, Шэр-манн? Если вы хоть в
чьих-нибудь клетках обнаружите такого рода генетическую модель, я
самолично с радостью отправлю домой и Инбера, и Измайлова. Почему бы нет?
Можно обследовать их родителей.
- Да, - согласился Шерман, - такую генетическую модель обнаружить мы
не сумеем. Но мы можем доказать, что генный набор этих спортсменов не
соответствует всевозможным премутациям проб, взятых от их родителей, какую
бы пару вы ни подсунули.
Смердяков застучал кулаком по столу:
- Доказательства, доказательства, Шэр-манн! Никто не может считаться
виновным, пока нет доказательств. Неужели ваше капиталистическое
правосудие согласится с подобной глупостью? Докажите, что эта генетическая
свистопляска, в которой вы нас обвиняете, вообще возможна.
- Папай [("Лупоглаз") - герой американских комиксов, для подкрепления
сил питающийся консервированным шпинатом], - саркастически парировал
Шерман.
- Пап-ай, - замигал Смердяков, - что такое пап-ай?
- Мы имеем дело с правом не юридическим, - сказал Шерман, - мы имеем
дело с правом участия в Олимпиаде.
- Пап-ай - это что? - спросил Смердяков у председателя.
- Папай - он и есть Папай, - проинформировал тот.
Было слышно, как кубинец повторил с удовольствием:
- Пап-ай.
Смердяков заметно растерялся. Папай. Может, это английская кличка
того самого источника информации, который они использовали?
- ...И до тех пор пока не будут получены достоверные данные о
генеалогии всех участников, относительно которых возникли подозрения, они
должны быть дисквалифицированы и медали у них отобраны, - сделал Шерман
заключительное заявление.
- О генеалогии? - раздалось сопрано Смердякова. -
Неврастеники-американцы желают, чтобы у нас были родословные! Неслыханно!
Сначала он выдумал армию мутантов, чем оскорбил цвет советской молодежи,
потом раздобыл какого-то мистического прародителя... этого, как его,
Пуп-айя, существующего, вероятно, лишь в империалистических баснях... а
теперь ему еще хочется лишить нас медалей! Забавно, что все это - невзирая
на протесты советской стороны. Но у меня тоже есть списочек! - он вытащил
из кармана лист бумаги и помахал им. - Фехтовальщики с руками длиннее ног,
ватерполисты с рудиментарными органами, выделяющими жир, как у китов... а
этот их вратарь, которого зовут Пон-тун! Не стоит продолжать. Надо ли
рассказывать, что Спадунке позвонили в три часа ночи и сообщили, будто его
беременную жену Веру арестовали, совершенно голую, возле памятника Ленину
в Новгороде? Надо ли рассказывать, как наши спортсмены получали анонимные
подарки - радиоприемники, которые нельзя было выключить и которые
оказывались муравейниками с секретом? Думаю, не стоит. Я лишь прошу, чтобы
американцы, перечисленные в МОЕМ списке, были отстранены от участия в
соревнованиях и чтобы у них тоже были взяты пробы генов. Мы тоже доберемся
до пуп-айев!
Шерман хрустнул костяшками пальцев:
- Посчитаем медали, Феликс.
- Золото: двадцать восемь на двадцать восемь. Серебро: шестнадцать на
одиннадцать. Бронза: двадцать три на двадцать две в нашу пользу. Не
учитывая, конечно, что некоторые протесты могут принять.
- И без результата заплыва на полторы тысячи вольным, - а там золото
можно считать в кармане, - Шерман тянул лимонад, следя за ходом
соревнований пловцов по телевизору. Убедившись, что его кровь - любимый
нектар для кубинских москитов, он отказался от дальнейшего посещения
спортобьектов, превратив свой номер в штаб, оборудованный пятью телефонами
и телеэкраном. - А что выйдет, если протесты будут удовлетворены, а,
Феликс?
Пятница вздохнул, словно омар на пару:
- Примерно одинаково по золоту и серебру. Они могут обойти нас по
бронзе.
- Ну, на бронзу всем начхать. Насколько я понимаю, после того как
сегодня все утихомирится, результат на полутора тысячах внесет свои
коррективы. Да, думаю, так. А как по-твоему, Феликс?
- Не знаю. Русские еще не видели, как плавает Томпсон. Они могут
заявить протест. Я...
Затянувшаяся пауза заставила Шермана взглянуть на Пятницу.
- Что такое?
- Сэр, не Смердяков ли это?
- Где?
- Вон там, за стартовыми тумбами.
Шерман подался к телевизору так, что ему стали видны электронные
точки на экране. Часть из них, сгустившись, образовала нечто
малосимпатичное и весьма напоминающее физиономию Георгия Смердякова.
- Не-ет, мы так не договаривались. Ах, плюшка-комми! - Шерман
почувствовал колючую волну, пробежавшую вниз по загривку. Эйфория перед
крахом. Томпсон был последней козырной картой Соединенных Штатов, и если
она до завтрашнего дня окажется битой, это будет означать полное
поражение. А лично для него станет крахом навечно. Он представил себя в
положении проигравшего финалиста: нежеланный гость на коктейлях, всеми
пренебрегаемый, сопровождаемый шепотком: "Это тот Шерман, что погорел в
Гаване".
Шерман добрел до плавательного комплекса, потом собрался с силами,
протиснулся сквозь группу мокрых, почти обнаженных тел, и просеменил по
белоснежным скрипучим дорожкам, ведущим к самому бассейну. Бассейн походил
на бурлящий котел. Судьи старались организовать хронометристов для
подстраховки таймеров, подключенных к финишным планкам. Смердяков цинично
наблюдал за передвижениями своего соперника.
- Гео-оргий, - наигранно беспечно воскликнул Шерман, - я собирался
встретиться с вами, чтобы выразить свою радость по поводу окончания этого
заседания со всеми его протестами. Все-таки это был шанс устранить
недоразумения, а? Сегодня предпоследний день соревнований и все нужно
забыть - комитету не до нас, спортсмены заняты своим делом, дух Игр
превыше всего! А, Георгий?
Смердяков задумчиво выпучил губы.
- Э, да бросьте вы, - прохихикал Шерман, - мы выполняли СВОЮ работу.
Нам положено было сидеть да наблюдать за происходящим.
Смердяков жевал губами, пока один из пловцов не нагнал волну, которая
подкатила затем к самым их ногам.
- Ах, да! - воскликнул Шерман, когда оба отскочили от края бассейна.
- Я только что из сектора по прыжкам в воду. Мы отозвали протест по поводу
вашего прыгуна Баба... Бабалауса... Этого, похожего на белку-летягу.
- А-а, того, что занял пятое место? - усмехнулся Смердяков.
- Пятое? Неужели? Ну, он может подняться на ступеньку, если последует
очередной протест... На наш взгляд, наступило время... как бы это
сказать... мы думаем отозвать все наши протесты. Разумеется, рассчитывая
на ВЗАИМНОСТЬ.
Что-то ударило в бортик. Волна. Стартовала новая группа. Шлеп! Звук
раздался как бы в ответ на смену настроения Смердякова.
- Подавись шпинатом! - выругался он.
Глаза Шермана засверкали:
- Не нужно вульгарностей, Георгий...
- Подавись шпинатом, Пуп-ай. У нас, знаете ли, есть и свои источники.
Советско-американское общество культурных обменов в Армении изучило вашу
империалистическую мифологию. Мы тоже не дураки и умеем считать медали не
хуже вашего. Небось надеялись, что этого... эту вашу амфибию Томпсона не
заметим? Никогда не разминается, носит специальную обувь. У него, кажется,
ноги ниже колен вообще без костей. Шэр-манн.
- Томпсон, Томпсон... Это у которого остеогенезис ног?
- Скажите, весьма специфическое заболевание, не правда ли? И еще: нам
сообщили, что он совсем не дышит во время заплыва. Это действительно так,
Шэр-манн? Полторы тысячи метров без единого вдоха-выдоха. Даже амфибии
дышат, хотя в большинстве случаев через дырку в башке.
- Он дышит, но очень быстро, Георгий. Клянусь. У него настолько
эластичные губы, что для вдоха достаточно малейшего поворота головы.
- Поразительно! Мы постараемся заснять это во время заплыва.
Они уселись в кресла футах в двадцати от хронометристов. Дорожки
освободились, судьи приготовились, в бассейне воцарилось напряженное
молчание. К четвертой дорожке поддерживаемый с обеих сторон товарищами по
команде прошествовал Томпсон. На ногах у него было нечто вроде горнолыжных
ботинок, обтягивающих икры. Длинные эластичные пластины, выдвинутые из
ботинок, являлись, очевидно, приспособлениями для поддержания равновесия,
или, как назвал их ухмыляющийся Смердяков, галошами-альбиносами. Не
меньшее впечатление произвела на него и голова Томпсона. За исключением
тонкой полоски волос за ушами, она была абсолютно лысой.
- Амфибия! - возбудился Смердяков, хлопая себя по макушке.
Кинокамеры русских зажужжали.
И вот наступил последний день. Мировой рекорд Томпсона был
опротестован. Олимпийский комитет пребывал в нерешительности. Кто-то
прислал Смердякову семь комплектов комиксов о Папайе и пачку
свежезамороженного шпината. Москиты питались кровью Шермана.
Шерман смотрел телезапись финальных скачек на гран-при. Дядюшка Сэм
получил еще одно золото, правда временно. Дурацкое золото.
- Теперь все будет зависеть от бокса. Феликс, - рассуждал Шерман, -
посмотри на эту клячу. Она не скачет - она ходит ходуном. Того и гляди
рассыплется. Ну как тут не пройти протесту? Теперь последнее слово за
боксом.
Зазвонил один из телефонов. Феликс снял трубку.
- Это Смердяков, - сказал он.
Шерман взял телефонный аппарат и приложил его к голове, будто
компресс.
- Хелло, Папай, - поздоровался он устало.
- И это вы называете лошадью?! - раздался вопль Смердякова.
- А что? У нее четыре ноги и хвост. Разве нет? Разве что-то не
соответствует требованиям русских к скаковым лошадям?
- Шэр-манн. Мы хотим просветить это животное рентгеном!
- Виноват. Скачки кончились два часа назад. Она издохла.
- Издохла? - с угрозой в голосе переспросил Смердяков.
- Да. Сломала ногу по пути в конюшню. Пришлось пристрелить.
- Превосходно! Произведем вскрытие.
- Да ее уже зарыли.
- Выкопаем.
- Мы зарыли урну - труп ведь сожгли.
- НУ И НУ, Шэр-манн...
- Вместо этого лучше откопайте своего жеребца.
- Своего?
- Да, того, что взял серебряную медаль: шматок мяса, хвост и некое
подобие головы. Его результат уже опротестован. Бедняга околел, не так ли?
- Естественно...
- Ну, вот. Полагаю, один из казачков загнал его до смерти?
- Вовсе нет. Он издох совершенно по другой причине. Мы погрузили его
в самолет, а самолет разбился в вашем Бермудском треугольнике.
- Счастлив был услышать ваш голос.
- Взаимно, Шэр-манн. Как поживают комариные укусы?
- Нормально. А как вам комиксы о Папайе?
- Отлично. Этот Блуто - ха, ха, ха! Ну, ладно... Гудбай.
- Гудбай, Папай.
Шерман передал телефон Пятнице.
- Теперь все зависит от бокса, - повторил он.
Как это символично - заключительный вклад в братство народов будет
сделан на ринге, в ходе дружеской встречи двух парней, стремящихся
вышибить друг у друга мозги из черепков, - думал Шерман. Даже при
употреблении шлемов тяжеловесы способны угробить противника. А у
американского парня были руки-динамиты. В то же время русского боксера
можно было бы назвать парень-болеро. Он скользил, выгибался, уклонялся,
подныривал и лишь время от времени угощал соперника точными, но слабыми
тычками. Он боксировал элегантно, но вряд ли мог нанести решающий
нокаутирующий удар. Сложением он напоминал балерину. Неплохая фигура.
Светлоглазый, с фарфоровым подбородком... Шерман связался по телефону с
тренером команды по боксу.
- Голова, Бронсон, - сказал он, - пусть метит в голову. Тогда русский
не сможет нашего перебоксировать. Наш выбьет из него дух.
Бронсон не преминул сообщить Шерману, где он видал такие-то советы,
после чего они рычанием засвидетельствовали взаимную симпатию и дали
отбой.
Звонок был излишним. При звуке гонга американский парень ураганом
вылетел из своего угла. В первом раунде он бил, крушил, громил. Русский
защищался и уклонялся. Он не мог сдержать натиска. Во втором раунде
американец дубасил жестко, хлестко, одиночными и сериями. Тяжелые удары.
Страшные удары. Сокрушительные удары. Нос противника превратился в
лепешку, но в остальном советский боксер выглядел свежим как огурчик.
Глаза оставались ясными, и он продолжал свой быстрый танец, набирая очки
слабыми, но точными ударами.
- Его загипнотизировали, - пожаловался американец.
Короткий, но серьезный разговор с русским не убедил в этом рефери.
Подспудное истязание американца продолжалось. Он молотил. Он лупил. Он
долбил. Он дробил. С дальней, средней и ближней дистанций. Под конец бил
наотмашь и хлестал своего хлипкого соперника, размахивая перчатками, как
мельничными крыльями. Постепенно его руки стали превращаться в подобие
коровьих хвостов. Потом повисли вдоль тела... Последовала серия слабых,
почти женских ударов. Морально и физически измотанный, рыдающий американец
упал на колени.
- Не могу поверить, - пробормотал Шерман.
- Я заявлю персональный протест, - произнес Феликс и потянулся к
дипломату.
Телефоны зазвонили под вечер. Один у Смердякова, второй у Шермана. Им
сообщили, что все протесты приняты.
- ВСЕ?! - вскричал Шерман. - Но это невозможно!
- И что же это за папайская Олимпиада? - возопил Смердяков.
Ошеломленные, они скрючились каждый в своем кресле, каждый в своем
гостиничном номере.
"Разве можно принять ВСЕ протесты? - спрашивал себя Шерман. - Я
думал, они ОТКЛОНЯТ все протесты, но принять! Как они посмели?"
Через двадцать минут появился Феликс с копией компьютерного отчета о
результатах, касающихся всех международных протестов, и о
перераспределении медалей.
"Каждая страна с развитой программой генетических операций..." -
начал было читать он, но передумал и отдал отчет в руки Шерману.
Читая, Шерман чувствовал, как седеет. Он все равно что заглядывал в
могилу.
- Двадцать восемь? - прохрипел он. - Мы получили всего двадцать
восемь?
- Русские получили столько же, - сказал Феликс.
- ШРИ ЛАНКА? Победила Шри Ланка?
- На втором месте - Лихтенштейн.
Зазвонил телефон.
- Шэр-манн, - чуть слышно раздалось в трубке. - Мой дорогой Шэр-манн.
Мы погибли, - простонал Смердяков, и, всхлипнув, добавил: - Простите меня,
Дункан. Можно мне называть вас Дункан? Я представляю, как вам больно. Что
же нам теперь делать?
Шерман прокашлялся и сглотнул застрявший в горле комок.
- Прежде всего, - проговорил он срывающимся голосом, - мне хочется
открыть в этой комнате окна и пускай влетают все москиты - я разденусь
догола, лягу на постель...
- Не надо, не надо, Дункан...
- ...А если я доживу до утра, то сбрею бороду, куплю билет и обычным
рейсом вернусь на свою ферму в Вирджинии.
- Ох, если для меня все было бы так просто, Дункан... Отнимут машину,
квартиру, перестанут давать бесплатные билеты в Большой... Как вы думаете,
американское посольство в Гаване... ох... может оно меня?..
- Они будут рады принять вас, Георгий. Очень рады. Только не
ссылайтесь на меня, и они будут чрезвычайно вам рады.
- Да, да, я понял. А как вы думаете, вам не понадобится помощник на
ферме? Я умею получать хорошие гибриды...
- Нет проблем, Георгий, нет проблем... Да, можно один вопрос?
- Сколько угодно, това... ой, Дункан.
- Как мог сегодня ваш парень выдержать ТАКИЕ удары и СТОЛЬКО? Он был
словно ватой набит. Я опасался, что у него мозги из черепа вылетят.
Смердяков усмехнулся:
- Набит ватой... Неплохо. Ватная кукла без мозгов, да? Безмозглая
кукла... У Кучки и нет мозгов - в голове, вот так.
- Бросьте, Георгий... Но что?!
- Вы не заметили, как он садится, нет?
- Ах, Георгий, Георгий, - Шерман вздохнул. - До встречи в Вирджинии.
Уолтер ТИВИС-МЛАДШИЙ
НОВЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ
В тот вечер Фарнзуорт изобрел новый напиток - пунш-глинтвейн с
джином, настоенным на ягодах терна. Способ изготовления был столь же
нелеп, как и название: раскаленную докрасна кочергу надо сунуть в кружку с
теплым красноватым джином, потом всыпать туда же корицу, гвоздику и сахар,
а после выпить эту идиотскую смесь. Тем не менее, как иной раз бывает с
идеями Фарнзуорта, результат получился неплохой. После третьей порции
напиток показался мне вполне терпимым.
Когда Фарнзуорт, наконец, положил дымящуюся кочергу в камин, чтоб она
опять раскалилась, я удобно откинулся на спинку большого кожаного кресла,
которое хозяин собственноручно реконструировал (при нажатии кнопки оно
укачивает сидящего, пока тот не заснет), и сказал:
- Оливер, твою фантазию можно уподобить разве что твоему
гостеприимству.
Фарнзуорт покраснел и улыбнулся. Он низенький, круглолицый и легко
краснеет.
- Спасибо, - отозвался он. - Есть еще одна новинка. Называется
"шипучая водка-желе". Ее полагается есть ложкой. Может, отведаешь?
Нечто... потрясающее.
Я поборол дрожь, пронизавшую меня при мысли о том, что придется
хлебать водку-желе, и сказал:
- Интересно, крайне интересно.
И, поскольку он ничего не ответил, мы оба молча уставились на пламя в
камине, а джин тем временем теплой струей разливался у нас в крови. В
холостяцком жилье Фарнзуорта было уютно и привольно; по пятницам я всегда
чудесно коротал здесь вечера. По-моему, в глубине души всякий мужчина
любит тепло огня и спиртные напитки (даже самые причудливые), а также
глубокие, удобные кожаные кресла.
Через несколько минут Фарнзуорт неожиданно вскочил на ноги и объявил:
- Хочу показать тебе одну штуковину. На той неделе смастерил. Правда,
не совсем удачно вышло.
- Вот как? - Я-то думал, что за истекшую неделю его мысль не
простерлась дальше обычных изысканий в области спиртного. С меня и их было
более чем достаточно.
- Да, - продолжал он уже от порога. - Она у меня внизу. Сейчас
принесу. - Он выбежал из кабинета, и раздвижная дверь закрылась за ним
автоматически, так же как секундой раньше автоматически распахнулась.
Я снова обернулся к огню, довольный тем, что мой друг направился не
куда-нибудь, а в свой "цех": столярная мастерская находилась во дворе, в
сарае, химическая и оптическая лаборатории - на чердаке, а он пошел в
подвал. Дело в том, что искуснее всего Фарнзуорт управлялся с токарным и
фрезерным станками. Изобретенный им самоввертывающийся винт-барашек с
регулируемым шагом был подлинным шедевром, и патент на это изделие, вместе
с несколькими другими, принес Фарнзуорту немалое состояние.
Через минуту он вернулся, притащив какой-то странный на вид предмет,
который водрузил на столике рядом с моим креслом. Еще с минуту я молча
разглядывал этот предмет, а Фарнзуорт, чуть приметно улыбаясь, стоял у
меня за спиной. Я знал, что он с нетерпением ждет отзыва, но не
представлял, какого именно.
При ближайшем рассмотрении вещица оказалась простой: выполненная в
форме креста, она состояла из нескольких десятков полых кубиков с дюймовым
ребром. Половина кубиков был сделана из какого-то прозрачного пластика,
половина - из тонких листов алюминия. Каждый кубик весьма хитроумно
соединялся шарнирами с двумя другими, но общего принципа расположения я не
уловил.
Наконец я спросил:
- Сколько их тут? - я пытался пересчитать, но то и дело сбивался со
счета.
- Шестьдесят четыре, - ответил Фарнзуорт. - Как будто.
- Откуда такая неуверенность?
- Да вот... - Он смутился. - Во всяком случае, изготовил-то я
шестьдесят четыре кубика, по тридцать два каждого сорта; но почему-то с
тех пор мне ни разу не удалось сосчитать их заново. То ли они те...
теряются, то ли переходят с места на место, то ли еще что-нибудь.
- Вот как? - это становилось занятно. - А можно потрогать?
- Конечно, - разрешил он. Я взял диковинный предмет в руки и,
повертев кубики на шарнирах, увидел, что у многих отсутствует одна грань -
в них вошли бы некоторые другие кубики, если бы не мешали шарниры.
Я начал рассеянно прилаживать кубики один к другому.
- Ты мог бы легко пересчитать, если бы пометил каждый, - посоветовал
я. - Поочередно. Карандашом, например.
- Между нами, - сказал он и снова вспыхнул, - я уже пробовал. Не
тут-то было. В конце концов, оказалось, что номером один помечены шесть
кубиков, а номерами два и три - ни одного, зато получились два четвертых
номера - на одном из них четверка выведена зеркально и зеленым цветом. -
Он помедлил. - А я все помечал красным карандашом. - При этих словах он
едва приметно содрогнулся, хотя говорил самым беспечным тоном. - Я стер
все цифры мокрой тряпкой и больше... не пробовал.
- Угу, - сказал я. - А как ты это назвал?
- Пентаракт.
Он снова уселся в кресло.
- Разумеется, название это условное. По-моему, пентарактом можно
назвать четырехмерный пятигранник, а тут изображен пятимерный куб.
- Изображен? - Вещица показалась мне слишком осязаемой для
изображения.
- Понимаешь, не может быть, чтобы он характеризовался пятью
измерениями - длиной, шириной, глубиной, еслиной и деньгиной... во всяком
случае, так я считаю. - Тут он стал слегка заикаться. - Но мне хо...
хотелось со... создать иллюстрацию предмета, имеющего все эти пять
измерений.
- И что же это за предмет? - Я покосился на вещицу, лежащую у меня на
коленях, и несколько удивился, заметив, что успел вложить довольно много
кубиков один в другой.
- Представь себе, - пояснил Фарнзуорт, - что ты выстроишь в ряд
множество точек так, чтобы они соприкасались; получишь линию -
геометрическую фигуру, характеризующуюся одним измерением. Проведи на
плоскости четыре линии под прямыми углами друг к другу; это квадрат -
фигура в двух измерениях. Шесть квадратов, расположенные в реальном
трехмерном пространстве под прямыми углами друг к другу, образуют куб -
фигуру трехмерную. А восемь кубов, вынесенные в четырехмерное физическое
пространство, дают четырехмерный гиперкуб, или так называемый тетракт...
- А десять тетрактов образуют пентаракт, - докончил я. - Пятимерное
тело.
- Именно. Правда, у нас тут лишь изображение пентаракта. Может быть,
таких измерений, как еслина и деньгина, вообще не существует.
- А все же непонятно, что ты подразумеваешь под изображением, -
сказал я, с увлечением вертя в руках кубики.
- Непонятно? - переспросил он и поджал губы. - Это довольно трудно
объяснить, но попробую. Вот, например, на листке бумаги можно очень похоже
нарисовать куб - знаешь, пользуясь законами перспективы, затушевывая тень
и все такое. Это ведь изображение трехмерного тела, куба, при помощи
только двух измерений.
- И конечно, - заметил я, - мы можем дать развертку, а потом свернуть
бумагу в кубик. Тогда получится настоящее трехмерное тело.
Он кивнул:
- Но тогда мы прибегнем к третьему измерению: ведь чтобы свернуть
бумагу, надо отогнуть ее кверху. Так что, если только я не научусь
свертывать кубики в еслине и деньгине, мой пентаракт останется жалким
изображением. Или, точнее, десятью изображениями. Здесь десять тетрактов -
изображений четырехмерных тел - соединены между собою и изображают
пятимерный гиперкуб.
- Ага! - сказал я чуть растерянно. - И что же ты с ним собираешься
делать?
- Да ничего особенного, - ответил он. - Это я просто из
любознательности. - Тут он перевел взгляд на меня, вытаращил глаза и
вскочил с кресла. - Что ты с ним сотворил?
Я посмотрел, что же у меня в руках. Там были восемь кубиков,
сложенных крестом.
- Да ничего, - ответил я, чувствуя себя не в своей тарелке. - Просто
я взял и вложил их друг в дружку.
- Не может быть! Начнем с того, что незамкнутых кубиков было
всего-навсего двенадцать! У всех остальных по шести граней!
Фарнзуорт стремительно ринулся к своему творению - он явно потерял
голову, - да так внезапно, что я отпрянул. Бросок Фарнзуорта оказался
неудачным, я выронил вещицу из рук, она упала на пол и основательно
ударилась одним из углов. Послышался слабый стук, что-то звякнуло, и
вещица очень странно смялась. И вот перед нами на полу остался
один-единственный кубик объемом в один кубический дюйм - и больше ничего.
Мы тупо глазели на него с минуту, никак не менее. Потом я встал,
оглянулся на сиденье кресла, внимательно осмотрел весь пол, даже опустился
на колени и пошарил под креслом. Фарнзуорт следил за мной и, когда я
кончил и снова уселся, спросил:
- Больше нет?
- Ни единого кубика, - подтвердил я, - нигде.
- Этого я и боялся. - Фарнзуорт ткнул дрожащим пальцем в сторону
оставшегося кубика. - По-видимому, все они здесь.
Его возбуждение постепенно улеглось, - я думаю, ко всему можно
привыкнуть. Чуть погодя он задумчиво спросил:
- Что это ты такое говорил насчет того, как можно сделать куб,
свернув бумагу с его разверткой?
Я поглядел на него и выдавил из себя извиняющуюся улыбку. Ведь и я
подумал о том же самом.
- А ты ведь что-то толковал о другом измерении, которое для этого
необходимо?
Он даже не улыбнулся мне в ответ, только буркнул, вставая:
- Ну, навряд ли эта штука кусается. - С этими словами он нагнулся,
поднял с пола кубик и подбросил его на ладони, прикидывая вес.
- Похоже, весит ровно столько же, сколько все шестьдесят четыре, -
сказал он, окончательно успокоенный. Вгляделся в кубик и вдруг снова
разволновался. - Силы небесные! Смотри!
Он протянул мне кубик.
На одной из граней, точнехонько в центре, появилось аккуратное
отверстие - кружок диаметром примерно в полдюйма.
Я склонился над кубиком и подметил, что на самом деле отверстие не
было круглым. Оно походило на лепестковую диафрагму фотоаппарата -
многоугольник, образованный множеством металлических пластинок правильной
формы, которые находят одна на другую и как бы сплетаются, но оставляют
дырочку, куда проникает свет. В отверстии ничего не было видно, только
безграничная чернота.
- Не понимаю, каким образом... - начал было я, но тут же осекся.
- Я тоже, - сказал он. - Давай-ка разберемся.
Он поднес кубик поближе к глазам и стал боязливо всматриваться. Потом
осторожно положил его на стол, подошел к креслу, сел и сложил руки на
округлом брюшке.
- Джордж, - сказал он, - там внутри что-то есть. - Теперь голос его
звучал ровно и в то же время как-то необычно.
- Что именно? - спросил я. (А вы бы как спросили?)
- Какой-то шарик, - ответил он. - Маленький круглый шарик. Он весь
будто туманом застлан, но видно, что шарик.
- Да ну?! - сказал я.
- Джордж, принесу-ка я джина.
С неимоверной быстротой он извлек из буфета высокие бокалы-хайболы,
наполнил их терновым джином, подлил воды, добавил льда. Отвратительный был
вкус у напитка.
Осушив свой бокал, я сказал:
- Восторг! Давай повторим.
Так мы и сделали. После второго бокала ко мне вернулась способность
мыслить логически.
Я поставил бокал на стол:
- Фарнзуорт, мне пришла в голову мысль. Разве по Эйнштейну четвертое
измерение - это не время?
Он тоже допил свой бокал:
- Да, по теории Эйнштейна выходит так. Я назвал это измерение
"еслина"... или "деньгина", как тебе больше нравится. - Он опять взял в
руки кубик - на сей раз, я заметил, с гораздо большей уверенностью. - А
как насчет пятого измерения?
- Ума не приложу, - ответил я и покосился на кубик, который стал мне
казаться воплощением зловещих сил. - Не могу постигнуть, черт побери.
- И я не могу, Джордж, - сказал он почти игриво; у Фарнзуорта такое
настроение бывает не часто. Он повертел кубик в пухленьких пальцах. - Все
это каким-то непостижимым образом погружено во время и пространство.
Поразительно, не правда ли?
- Поразительно, - кивнул я.
- Джордж, я, пожалуй, взгляну еще разок. - И он опять поднес кубик к
глазам.
- Ну-ну, - сказал он секундой позже, - все тот же шарик.
- Что же он делает? - полюбопытствовал я.
- Да ничего. А может быть, медленно вращается. Я не уверен.
Понимаешь, он какой-то мохнатый и весь в тумане. К тому же темно тут.
- Покажи-ка, - попросил я, сообразив, что, в конце концов, если видит
Фарнзуорт, значит, увижу и я.
- Сейчас. Интересно, в какое именно время я заглядываю: в прошлое,
будущее или еще куда-нибудь?
- И в какое пространство... - подхватил было я, по внезапно Фарнзуорт
заорал не своим голосом, отшвырнул кубик, словно тот вдруг превратился в
змею, и накрыл глаза руками.
Он упал в кресло и завопил:
- О ужас, какой ужас!
Я со страхом следил за тем, как падает кубик, но ничего не случилось.
Он не свернулся в ничто и но распался на шестьдесят четыре составные
части.
- Что с тобой?! - воскликнул я, подбежав к Фарнзуорту, который
корчился в кресле и не отнимал рук от лица.
- Глаз! - простонал он, едва сдерживая слезы. - Он мне выколол глаз!
Живо, Джордж, вызови скорую!
Я метнулся к телефону и стал перелистывать справочник в поисках
нужного номера, а Фарнзуорт все твердил:
- Поскорее, Джордж! - Тогда я в отчаянии набрал номер бюро
повреждений и попросил телефонистку вызвать санитарную машину.
Я вернулся к Фарнзуорту. Он отнял руку от здорового глаза, и на
другой его руке я заметил струйку крови. Фарнзуорт почти перестал
корчиться, но, судя по его лицу, боль еще не утихла.
Он встал.
- Надо выпить, - сказал он и неуверенной походкой направился к
буфету, но зацепил ногой кубик (тот по-прежнему валялся у самого кресла),
споткнулся и чуть не упал. Кубик откатился на несколько шагов и
остановился отверстием вверх возле камина.
Разъяренный Фарнзуорт процедил:
- Ну, погоди же, тварь такая, я тебе покажу! - нагнулся и выхватил из
камина кочергу. Она все время лежала на горящих углях и успела накалиться
докрасна. Фарнзуорт обеими руками стиснул деревянную ручку и всадил
раскаленный конец в отверстие, прижав кубик к полу.
- Я тебе покажу! - повторил он.
Я сочувственно смотрел, как он налег всем телом на кочергу и с силой
заталкивает ее в кубик. Послышалось слабое шипение, из отверстия повалили
маленькие клубочки темного дыма, они окутали всю кочергу. Затем раздался
странный чмокающий звук, и кочерга стала погружаться в кубик. Она ушла
туда дюймов на восемь, а то и на все десять - вещь совершенно немыслимая,
если учесть, что кубик был объемом ровно в один дюйм, - и даже Фарнзуорта
это настолько перепугало, что он рывком вытащил кочергу из отверстия.
Дым повалил столбом, через секунду раздался такой звук, словно из
бутылки шампанского вылетела пробка, и кубик распался на сотни квадратиков
из пластика и алюминия.
Как ни странно, на алюминиевых квадратиках не оказалось следов
копоти, ни один пластиковый квадратик не обгорел, не обнаружили мы и
никаких признаков затуманенного шарика.
Фарнзуорт снова поднес правую руку к глазу, уже распухшему и залитому
кровью. Здоровым глазом он рассматривал нагромождение квадратиков.
Свободная рука его тряслась.
Потом пронзительно взвыла сирена; вой становился все громче и громче.
Фарнзуорт перевел на меня обреченный взгляд:
- Это, наверное, за мной. Захвачу зубную щетку.
Одного глаза Фарнзуорт лишился. Однако через неделю он выписался из
больницы, почти такой же, как раньше, со щегольской черной повязкой.
Любопытная подробность: врач обнаружил у него на веко следы множественных
ожогов и заключил, что глаз пострадал от слабого взрыва. Он полагал, будто
у Фарнзуорта неудачно выстрелил пистолет - патрон каким-то образом
взорвался при открытом затворе. Фарнзуорт не разубеждал врача - такое
объяснение годилось не хуже всякого другого.
Я посоветовал Фарнзуорту носить зеленую повязку - под цвет
сохранившегося глаза. Он усмехнулся и высказал опасение, не получится ли
чересчур эффектно. Он уже начал делать новый пентаракт: хотел выяснить,
каким же образом...
Однако ему так и не пришлось довести эту работу до конца. Спустя
девять дней после злополучного происшествия газеты внезапно запестрели
сообщениями из другого полушария - фантастическими россказнями, от которых
приходили в восторг все редакторы воскресных приложений. И тут-то мы
постепенно сообразили, что же произошло. Незачем было сооружать новый
крест из шестидесяти четырех кубиков и выяснять, каким образом он
складывается в один. Теперь мы все поняли.
Кубик, действительно, был пятимерный. И одним из измерений, в которых
он существовал, было время - точнее, будущее: девять дней вперед. А другим
измерением было в высшей степени своеобразное пространство, весьма
необычно искажающее размеры физических тел.
Это стало совершенно ясно, когда еще три дня спустя все повторилось в
нашем полушарии и явление, которое по самой своей природе не нуждалось в
газетной шумихе, сильно подорвало тираж воскресных приложений.
В Западном полушарии на всем небосводе появился (до того огромный,
что от Аляски до мыса Горн отмечалось солнечное затмение) исполинский
блестящий зеленый человеческий глаз. Наблюдалась также часть века, и все
это было окаймлено гигантским кругом. Вернее, не совсем кругом, а
многоугольником, похожим на лепестковую диафрагму в затворе фотоаппарата.
Перед тем как стало смеркаться, глаз мигнул, и пятьсот миллионов
людей вскрикнули одновременно. Он оставался в небе всю ночь - зловеще
мерцал в отраженном свете солнца, затмевая звезды.
В ту ночь появилась тысяча новых религиозных культов, а тысяча старых
провозгласила, что настал День, Который Был Предвещен Издревле.
Быть может, большинство жителей Земли полагало, что созерцает око
божье. Лишь двое твердо знали: это Оливер Фарнзуорт, сощурясь,
разглядывает затуманенный вращающийся шарик в пятимерной коробочке -
разглядывает девятью днями ранее, не подозревая, что шарик - это сама
Земля, заключенная внутри маленького кубика с гранями площадью в один
квадратный дюйм, а кубик - тело в разросшемся времени и сжатом
пространстве.
Когда пентаракт выпал из моих рук и каким-то образом вывернулся в два
новых измерения, он очутился в пятимерном пространстве и вобрал в себя наш
мир, а после стал ускорять в этом мире время, так что, пока в кабинете
Фарнзуорта прошла минута, в мире внутри кубика уже миновали целые сутки.
Мы догадались, потому что во второй раз Фарнзуорт держал кубик перед
глазами около минуты (первый раз - это, конечно, появление глаза в
Восточном полушарии), а когда через девять дней мы увидели то же событие в
наших краях, должны были пройти еще двадцать шесть часов до того момента,
как глаз почувствует неожиданный "укол" и - отпрянет.
Это случилось ранним утром - солнце только-только выглянуло из-за
горизонта и устремилось к зениту позади гигантского круга, окаймляющего
глаз. На одной из станций защитного пояса у какого-то высокопоставленного
военачальника сдали нервы. В космос вылетели пятьдесят управляемых ракет -
самых мощных в мире. Каждая несла на себе боеголовку с термоядерным
зарядом. После чудовищного взрыва глаз исчез.
Я знал: где-то корчится и вопит невообразимо огромный Оливер
Фарнзуорт, осуществляя точь-в-точь ту же цепь событий, свидетелем которой
я уже был в прошлом и которая тем не менее развертывается сейчас заново в
неизменном пространственно-временном континууме, позволившем кубику
каким-то образом охватить его.
Врач заметил ожоги. Интересно, что бы он подумал, если бы знал, что
Фарнзуорту в глаз попали пятьдесят исчезающе малых водородных бомб.
Целую неделю весь мир больше ни о чем не говорил. Два миллиарда
человек только об этом и спорили, только над этим и ломали голову, только
это и видели во сне. С самого сотворения Земли и Солнца не было зрелища
более потрясающего, чем глаз Фарнзуорта.
Однако двое из всех задумывались и о другом. Думали о незыблемом
пространственно-временном континууме, где за день, протекающий по нашу
сторону пентаракта, проходит всего одна минута, тогда как в ином времени,
ином пространстве мы с исполинским Оливером Фарнзуортом не сводим глаз с
валяющегося здесь на полу кубика, где замкнут наш мир.
В среду мы могли сказать: "Вот сейчас он подошел к телефону". В
четверг: "Листает телефонный справочник". В субботу: "Сейчас, наверное,
вызывает бюро повреждений..."
А утро вторника мы встретили вдвоем - вместе любовались восходом
солнца. Мы не разлучались уже несколько суток, потому что потеряли сон и
страшились одиночества. Когда занялся день, мы ничего не сказали: боялись
произнести вслух. Но про себя подумали...
...Представили себе, как колоссальный макро-Фарнзуорт говорит: "Я
тебе покажу!" и изо всех сил тычет в круглую дырочку светящейся, шипящей,
дымящейся, докрасна раскаленной кочергой.
Джордж Локхард
СИМФОНИЯ ТЬМЫ
науно-фантастический кошмар
1-И
Сегодня я иду на охоту. Луна светит с небес, дует холодный ветер.
Ночь прекрасна, она манит и завлекает, она поёт древнюю песнь,
способную согреть кровь моим жертвам. Сегодня я иду на охоту.
Я не так часто хожу на охоту, как многие думают. Я в достаточной
степени независим. Но я люблю охоту. Лишь тот, кто бродил во тьме
под луной, впитывая всей своей сущностью азарт выслеживания, тот кто
способен ощутить запахи звёзд и сверкание воды в их холодном свете,
поймёт меня. Но таких мало. Я не знаю ни одного, подобного мне. Хотя
логика заставляет меня верить, что я не одинок.
Когда я иду на охоту, ночь узнаёт меня. Звёзды приветствуют меня
тонким и холодным звоном, луна дарит мне покрывало из ледяных
лучей. Холод - мой дом. Я не нуждаюсь в холоде, но он доставляет мне
наслаждение. Я люблю холод.
Сегодня я иду на охоту. Я выхожу из дверей своего дома, и медленно
иду по ночному городу. Вечером шёл дождь, и влажный асфальт матово
блестит в лучах луны. Иногда я встречаю лужи, вода в них отчаяно
рвётся к своим родителям - тучам... Я не отражаюсь в воде.
Часто в такие минуты я думаю, кто я такой. Я не знаю, кто я такой. Я
- разумное существо. Но я не уверен, что могу добавить к этому
определению слово "живое". И ещё я хищник.
Я называю себя Аорт. Это слово ничего не значит. Но мне нравится,
как оно звучит. Произнося своё имя вслух, я ощущаю приятное
изменение в воздухе, окружающем моё тело. Вероятно, это связано с
вибрацией горла при завершающем рычащем звуке. Впрочем, какая
разница?...
Иду по тёмной улице, проходя под фонарями. Я знаю, что их свет не
несёт тепла. И поэтому я люблю холодный свет ртутных ламп. Хотя,
обычно я предпочитаю темноту.
Мои шаги гулко отражаются от каменных стен. Стены... Холодные
каменные стены домов, укрывающие тёплые, горячие тела моих жертв.
Я никогда не вхожу в дома. Те, кто ночью встретятся мне на пути - моя
добыча. Ночь принадлежит мне, звёзды принадлежат мне, ветер
принадлежит мне. Тьма принадлежит мне, я принадлежу тьме. Жизнь в
домах мне не принадлежит.
Я чувствую взгляды. Люди смотрят из окон, провожая меня
взглядами. Они всегда узнают, когда я иду на охоту. Я не знаю, как они
узнают, но всегда. Они боятся меня. Они знают, что я никогда не вхожу
в дома. Но всё равно боятся.
Скоро мне придётся уехать из этого города. Слишком многие уже
поняли, кто я такой. Возможно, мне стоит сменить стиль. Но я не хочу
его менять. Я получаю наслаждение, когда иду по ночным улицам
города, а холодный ветер развивает мой чёрный плащ, и мёртвый стук
моей трости заставляет холодеть кровь в жилах моих жертв. Я люблю
холод.
Сегодня особенно тихо. Звонкое эхо шагов разбивается на осколки,
впивающиеся в тело ночи, ранящие её нежную кожу. Я иду по пустым
улицам огромного города.
Звук. За углом находится живое существо. Я не спешу. Ночь только
началась. Поворачиваю за угол, вижу четверых мужчин. Они одеты в
чёрные балахоны и держат оружие. Судя по их позам, они только что
вышли из машины. Сама машина стоит у тротуара. Тёмно-синий
"Линкольн", год выпуска определить трудно. Я втягиваю запах горячей
резины, бензина и пота... Они ехали быстро. И они очень взволнованы.
Смотрю на дом, куда хотели войти эти люди. Очень красивый
трёхэтажный дом с большими балконами. Наверное, принадлежит
богатому человеку. Во дворе замечаю две роскошные машины.
Знакомое чувство проникает в меня. Люди поворачивают головы. Я
вижу их глаза сквозь прорези масок, вижу их души сквозь прорези тел.
Мгновения текут неслышно. Мы смотрим в глаза враг-врагу. Затем я
улыбаюсь.
-Отличная ночь, не так ли, джентльмены? - я спокойно направляюсь
к своим жертвам. Я никогда, никогда не спешу. Время не значит для
меня ничего.
Они пока не поняли. Продолжают смотреть на меня, медленно
поднимают автоматы. Я иду к ним. Ночь охватывает меня шорохом
тьмы, звёзды неслышно замирают, желая наблюдать за охотой... Ночь
принадлежит мне.
-Кто ты такой? - самый высокий наконец решает спросить. Я
улыбаюсь шире, они только теперь видят клыки.
-Меня зовут Аорт. Я намерен вас убить, джентльмены.
Третий слева не выдерживает. Сухой треск разрывает чары ночи,
автомат снабжён отличным глушителем. Я ощущаю каждую пулю, вижу,
как раскалённые капли мёртвого металла с визгом рвут ткань
изумительного ночного воздуха. Пули тоже хищники, как и я. Встреча
хищников происходит в серебрянных лучах луны, мы ощущаем
друг-друга, мы понимаем одни-другого... Нам незачем враждовать.
Теперь стреляют все. Пули пролетают сквозь меня, выбивают искры
из стен, из мостовой... На миг ночная улица заполняется феерическим
зрелищем, словно тысячи звёзд танцуют ритуальные танцы над будущей
могилой моих жертв. Я иду вперёд, улыбаясь.
Они не могут понять. Давным-давно, в другом городе, в меня
стреляли из арбалетов. Тогда люди понимали быстрее, пытались
убежать... Эти только отходят, заменяя магазины. Я улыбаюсь. Ещё
немного.
Тот, кто спросил меня об имени, понял. Я вижу это по его глазам.
Пришло время.
Первым я касаюсь человека справа. Нежно запрокидываю жертве
голову, он не сопротивляется. Никто и никогда не сопротивляется мне.
Я касаюсь его шеи. Кровь человека горяча. Она бурлит в моих жилах,
наполняя их жаром, прогоняя холод. Никакое наслаждение не сравнится
с этим чувством. Я пью кровь жертвы, впитывая его жизнь, она
присоединяется к моей. Я охочусь!
Тело человека содрогается от ударов пуль. Трое оставшихся кричат,
продолжая стрелять. В домах зажигается свет. Смертные... Разве могут
они затмить свет Луны?! Я бросаю первую жертву, раскидываю руки и
кричу звёздам. Звёзды звенят мне в ответ. Ночь принадлежит мне, я
повелитель тьмы, я охотник на жизнь!
Кровь остальных даёт мне меньшее наслаждение. Никогда, никому не
понять то чувство, что приходит к вампиру с первой кровью. Иногда я
жалею, что одинок. Было бы так прекрасно иметь друга, способного
слышать пение капель ночного дождя... Видеть танцы метеоров над
колыбелью солнца, слышать песни звёзд, восхваляющих мать-луну!
Охота завершена. Я иду по ночным улицам огромного города, и
мёртвый стук моей трости разрывает шёлковый мрак каменных клеток. В
жилах бурлит горячая кровь жертв, не давая холоду вновь овладеть
моим телом. Это скоро пройдёт. Меня ждёт величайшее наслаждение,
сравнимое только с Первой Кровью - когда холод начнёт медленно
наступать, безжалостно изгоняя тепло из моего тела. Никто не способен
понять меня. Я одинок под луной.
В такие минуты логика начинает подводить. Я теряю веру, что
существуют подобные мне вампиры. Я не хочу думать об этом. Логика -
моё спасение. Сегодня я буду всю ночь бродить по улицам, дыша
ледяным ветром, слушая симфонию Тьмы. Завтра я покину этот город.
Сегодня я ходил на охоту.
2-И
Сегодня я плыву на охоту. Тёмные воды океана мягко раступаются
передо мной, мириады мерцающих звёздочек обтекают мою грудь.
Планктон не имеет органов чувств, способных ощутить моё присутствие.
Ночь прекрасна, вода нежна, запахи манят меня к себе, заставляя
сердце биться сильнее. Сегодня я плыву на охоту.
Тёмные волны с чарующим плеском принимают меня в обьятия.
Серебристый свет луны освещает бесконечную гладь океана, лунная
дорожка ведёт меня в вечность. Я плыву к горизонту.
Неуловимые потоки воды бережно ласкают мою кожу, завихряясь в
спирали, и разглаживаясь вдоль стремительно меняющих форму
складок, дающих мне лёгкость и скорость в воде. Океан принадлежит
мне.
Сегодня я плыву на охоту. Я не так часто охочусь, как это может
показаться. Эффективность моего организма очень велика, я не часто
нуждаюсь в пище. И я не люблю охотится. Только тот, кто плавает в
благоухающих водах ночного океана, кто способен ощутить зов Луны и
поверить в достижимость горизонта, поймёт меня. Но таких мало. Я не
знаю никого, подобного мне, и это меня печалит. Согласно логике я не
могу быть единственным представителем своего рода, но я давно понял,
что логика не всесильна. И тем не менее, надежда на встречу с другом
никогда не покидает меня. Я живу в сверкающих водах, один под луной,
и надеюсь. Но сегодня я плыву на охоту.
Я выплываю из своего дворца в затонувшей Атлантиде, и не спеша
парю над тёмными горами. Вода приятно холодит кровь, сегодня
хорошая ночь. Я люблю ночь. Свет не вреден мне, но тьма доставляет
мне наслаждение. Ночь принадлежит мне.
Плыву сквозь потоки движения, всем телом ощущая мельчайшие
изменения вокруг. Ночной океан полон музыки, мириады вибраций
вместе рождают непостижимую симфонию Тьмы, которая никогда не
повторяется. Я плыву мимо стай светящихся рыб, прокладывая путь
сквозь поющие потоки жизни, взлетая к далёкому чёрному зеркалу
поверхности. Меня никто не боится. Я часть своего мира, я его
повелитель. Океан принадлежит мне.
Часто в такие минуты я думаю, кто я такой. Я не знаю, кто я такой. Я
- разумное существо. Не уверен, что могу добавить к этому
определению какое-либо слово - я не знаю, как назвать род состоящий
из меня одного. Я даже не знаю, кто я - он или она. Вероятнее всего,
оно.
Я называю себя Нерей. Это слово я прочитал на постаменте статуи в
затонувшем городе, где часто бываю. Статуя изображала могучего
старца, задумчиво смотревшего на волны океана. Я вовсе не похож на
человека, хотя часто вижу их. Они никогда не видят меня - я всегда
скрываюсь в глубинах океана, пряча своё огромное сверкающее тело от
их глаз. Не знаю, почему я так поступаю. И ещё не знаю, что привлекло
меня в том образе Старца - я вовсе не ощущаю себя старым, хотя и
знаю, что бессмертен. Не знаю, сколько мне лет. Да и какая разница.
Сегодня я плыву на охоту.
Ночной океан расступается передо мной, я поднимаю голову на
много метров над поверхностью. Воздух не так приятен как вода, но я
могу с равным успехом дышать и им. Смотрю на звёзды. Они тихо
звенят, рождая жалкое подражание могучей симфонии океана, пытаясь
наполнить воздух музыкой, желая ощутить восторг, внимая пению
жизни. Звёзды... Как могут они затмить музыку волн?!
Вода принимает меня в своё лоно, и тихий плеск сопровождает моё
стремительное движение вперёд. Луна отражается в каждой из моих
бесчисленных чешуек, превращая меня в феерическое зрелище,
достойное кисти лучшего живописца Вселенной. Я плыву на охоту!
Звуки... Недалеко от меня, в конце светящейся пентаграммы
планктона возникает движение. Я слышу характерные звуки
выдыхаемого воздуха. Дельфины...
Я никогда не охочусь на тех, кто дышит воздухом. Океан
принадлежит мне. Подводные горы принадлежат мне. Лунная дорожка
принадлежит мне, музыка волн принадлежит мне. Тьма принадлежит
мне, я принадлежу тьме. Жизнь на воздухе мне не принадлежит.
Чувствую их взгляды. Они всегда знают, когда я поднимаюсь на
поверхность. Не знаю как, но всегда. Они называют меня Великим
Змеем, и не боятся. Они знают, что не принадлежат мне.
Плыву мимо дельфинов, впитывая запахи жертв. Чувствую биение
могучих сердец, проталкивающих синюю кровь по прозрачным сосудам.
Всем телом ощущаю стаю огромных кальмаров, которые охотятся на
рыбу. Я впитываю их запах, слушаю мелодию, присущую этим
существам. Я готовлюсь к охоте.
-Сегодня ты избрал кальмаров? - спрашивает ближайший ко мне
дельфин.
-Да.
-Скажи, встречал ли ты хоть раз кого-нибудь, сравнимого с тобой?
Я медленно закрываю глаза, отдаваясь звукам, ощущениям, запахам,
полям...
-Нет. Я одинок.
-Но почему бы тебе не отправится на поиски друзей?
-Не знаю. Я не верю, что найду.
-Если надежды нет - зачем тогда жизнь? - тихо спрашивает дельфин,
и мне нечего ему ответить. Я уплываю от ответа, ныряя за добычей.
Дельфины смотрят мне вслед, и я ощущаю их настроение. Они жалеют
меня. Не понимаю, почему в душе я соглашаюсь с ними?...
Нежно сжимаю кальмара челюстями, принимая в себя его жизнь.
Синяя кровь заполняет воду, искажая запахи, придавая симфонии Тьмы
тревожные ноты. Я принадлежу тьме, я принадлежу смерти. Мне жаль
мои жертвы.
Сьедаю четырёх кальмаров, чувствуя ускорение пульса и повышение
энергии, ощущая как кровь начинает бурлить в жилах. Я не знаю, какого
цвета у меня кровь. Никогда не видел.
Волны звука разносят весть о моей охоте, и сразу океан оживает.
Тысячи рыб вспыхивают красками, достойными вечного любования, я
слышу торопливые разговоры акул и неспешные беседы громадных
осьминогов. Оставшиеся в живых кальмары обсуждают моё сегодняшнее
появление из тьмы глубин. Я не понимаю их языка, и это меня печалит.
Кто знает, возможно я убиваю великих поэтов или учителей, музыкантов
или вождей?...
-Почему ты всегда печален? - тот самый дельфин парит в лучах
лунного сияния.
-Потому что моя судьба - прерывать судьбы других. - я пытаюсь
обьяснить ему причины своей печали.
-Это не только твоя судьба. - дельфин спокойно парит рядом с моей
головой. Он меньше моего глаза.
-Сознание того что я не единственный, не делает мою судьбу легче.
-Тем не менее, прекратив охоту ты погибнешь, и тем самым лишишь
мир единственного Великого Змея под луной... - он пытается меня
утешить.
-Так ли уж важен этот Змей? - я лежу на поверхности не двигаясь, и
смотрю на звёзды.
-Это можешь решить только ты.
-Я ни в чём не уверен.
-Тогда ты должен спросить, и получить ответ.
-У кого?
-Если ты неспособен спросить сам себя - найди равного себе, и задай
вопрос.
Я улыбаюсь, потоком фосфоресцирующей воды дельфина
переворачивает.
-А почему ты так уверен, что не равен мне?
-Я смертный. - просто отвечает дельфин.
И я ничего не могу возразить. Я плыву прочь от вопросов, скрываясь
среди волн. Надо узнать имя этого дельфина. Сверкающая луна
посылает холодный свет на воды принадлежащего мне океана,
окрашивая их в цвет моей чешуи. Симфония Тьмы гремит в моей душе,
наполняя сердце ликованием, заставляя всю мою сущность трепетать от
радости бытия. И я понимаю, что не в силах лишить себя подобного
великолепия.
И я понимаю, что цена за наслаждение жизнью - смерть.
Завтра я отправлюсь на поиски равного, чтобы спросить.
Сегодня я плавал на охоту.
3-И
Сегодня я лечу на охоту. Бледный диск луны светит с небес,
посылая мёртвенный свет на горы, принадлежащие мне. Ветры несут
мириады миазмов, творя ароматный букет запахов, расправляющий
столь непохожие на мои крылья. Сегодня я лечу на охоту.
Я редко летаю на охоту по ночам. Я предпочитаю делать это ранним
утром, когда восходящее Солнце заставляет забыть обо всём кроме
красоты, и мир замирает, встречая владыку Света, простирающего свою
ослепительную длань над Вселенной. Я люблю смотреть на бушующий
огонь Солнца, безжалостно разрывающий нежное тело Тьмы копьями
своих лучей, подобно тому как я разрываю нежные тела жертв
кинжалами своих когтей. Но Тьму я люблю не меньше - я дитя Тьмы.
Лишь огонь люблю я сильнее ночи.
Когда я лечу на охоту, Тьма встречает меня огнём, и навстречу мне
поднимаются блистающие деревья звёзд, горные пики лунных лучей,
вулканы комет и метеоров. Я знаю, что такое звезда.
Я выхожу из своей пещеры, расправляя многометровые крылья, всей
поверхностью перепонки ощущая ветры в ночи. Странные, тревожные
мелодии рождают горы под бичом ветра, они стонут, миллионы лет
изнывая под пыткой. Иногда горы приходят в ярость, и тогда
содрогается земля, и вздымаются крутые пики, рождаясь в огне
наперекор холоду ветра. Но ветер терпелив. Он сильнее гор, ибо
владеет вечностью. И горы всегда терпят поражение, год за годом
лишаясь острых граней и гордых вершин. Ветер - владыка земли, дитя
небес. Я - повелитель неба.
Взмахиваю крыльями, рождая вихри. Каждым взмахом я пополняю
семью ветров, я - их отец. Небо кидается навстречу, воздух стонет,
пронзаемый трезубцем моего сверкающего тела. Небо принадлежит мне,
я его владыка в ночи.
Часто в такие минуты я думаю, кто я такой. Я знаю, как меня
называют все остальные. Дракон. Это слово не обьясняет мне, почему в
мире нет других драконов. Логика твердит, что я не могу быть
единственным в роду, и я очень хочу ей верить. Если очень желать,
событие может исполниться. По крайней мере, я в это верю. И мечтаю о
друге.
Я называю себя Вулкан, потому что это самое верное воплощение
моего характера из всех, которые я знаю. Я похож на вулкан своей
необузданной, первобытной натурой, своей неспособностью
контролировать ярость и гнев. Меня боятся все. Порой я и сам себя
боюсь. Не уверен, что смогу сформулировать определение, кто же я
такой. Некогда человек по имени Вольтер назвал сам себя "двуногим,
без перьев". Я тоже без перьев, хотя имею четыре ноги и крылья.
Называть себя "четвероногим, без перьев" я не хочу. Поэтому оставлю
определение понятия "дракон" тому, кто захочет. Меня устраивает и это
название.
Когда я взмываю навстречу серебру, льющемуся с небосвода, моя
чешуя начинает сверкать подобно мириадам бриллиантов. Я похож на
отблеск луны в океане, паря над землёй, пронзая чёрные тучи сиянием
своих крыльев. Я - повелитеть неба. Я одинок.
Рассекаю тьму над скалами. Воздух полон музыки сфер, симфония
Тьмы гремит над миром, и я - дирижёр вечного оркестра. Я лечу на
охоту!
Замечаю с высоты стадо горных антилоп. Они спят на каменистой
площадке, несколько дозорных внимательно глядят по сторонам. Эта
мера может спасти их от хищников. От меня спасения нет. Я - тёмная
молния гор.
Хватаю двух антилоп, набираю высоту. Животные кричат и пытаются
вырваться. Сдавливаю их когтями, ощущаю смерть своей добычи. Ничто
не может сравниться с этим ощущением. Только тот, кто вонзал свои
когти в нежное, полное жизни, трепещущее тело, и ощущал весь
процесс ухода жизни, способен меня понять. Я очень люблю охотится.
Сажусь на уступе, вдыхаю солёный запах крови. Он смешивается с
миллионами запахов гор, он вплетает свой непередаваемый аромат в
венок по имени Жизнь. Ем.
-Доброй охоты, брат. - большой и очень тёмный орёл сидит на уступе
рядом со мной. Я протягиваю ему нетронутое тело.
-Угощайся.
Он качает головой.
-Ты знаешь, я ем только свою добычу.
Я киваю, втягивая сладко-воздушный запах птицы. Я никогда не
охочусь на имеющих крылья. Все жители неба - мои братья и сёстры. Но
только орлы меня не боятся.
-В таком случае, я могу указать тебе место где много пищи.
Орёл долго не отвечает.
-Ты самый могущественный из крылатых, Вулкан. - наконец говорит
птица.
-Да, это так.
-Почему же ты ведёшь столь одинокую жизнь?
Теперь я долго не отвечаю. Ветер ласкает мои крылья, шевеля перья
орла.
-Потому что таких как я больше нет.
Орёл поворачивает ко мне голову.
-Так не может быть. - спокойно замечает он.
-Знаю. Но тем не менее, это так.
-А ты искал?
Я долго смотрю на небо, где начинает заниматься заря.
-Я просто знаю.
-Откуда?
-Откуда ты знаешь, где поймать восходящий поток? Ведь они
невидимы.
Орёл не отвечает. Я опускаюсь на скалы рядом, мы молча смотрим на
восход Солнца.
-Никакой восходящий поток не удержит тебя в воздухе, если ты не
желаешь махать крыльями. - неожиданно произносит птица. Я молчу.
Орёл расправляет свои коричневые крылья, готовясь взлететь.
Поворачивается ко мне, долго смотрит.
-Ты просто боишся найти равного, Вулкан.
Я закрываю глаза. Он слишком умён.
-Ты не прав. - глухо.
-Нет, я прав. Сейчас ты - повелитель неба. Владыка ночи. Отец
ветров. С появлением второго дракона, трон придётся делить.
Резко встаю, стараясь не смотреть на орла.
-Доброй охоты.
-Тебе тоже, друг. Особенно тебе. Ибо скоро ты отправишся на самую
большую охоту в жизни.
Он молчит.
-На охоту за своими страхами.
Я долго провожаю орла взглядом. Надо было узнать его имя. Завтра
узнаю, перед тем как вылететь на поиски.
Сегодня я был на охоте. Но при этом оказался жертвой.
1-В
Он медленно, равномерно шагал по асфальту, и звук его шагов
одиноко раздавался на пустынной дороге. На километры вокруг не было
никого кроме ночи, и её созданий.
Он шёл много дней, не останавливаясь ни на миг. Он никуда не
спешил, и шёл медленно. Впереди у него была вечность.
Длинный чёрный плащ развевался за плечами высокого, бледного
человека с гладкими антрацитовыми волосами. Человек был одет в
чёрный костюм, и сжимал в руке тонкую трость. В глазах человека
светился покой.
Шоссе поднималось на холм, царила полная тишина. Лишь ветер
шевелил траву, словно советуясь с ней по поводу странного прохожего.
Светила луна, холодно сияли далёкие звёзды. Человек продолжал
спокойно идти.
Он поднялся на холм, и впервые за много дней остановился.
Медленно осмотрел грандиозные горы, клыками вонзающиеся в плоть
неба, пьющие тьму из ночи, словно кровь из сердца. Тишина ощутимо
сгущалась.
Впереди, у подножия клыкастых гор, лежал небольшой человеческий
городок. Шоссе пронзало его насквозь, выходя за пределы, и впиваясь в
плоть гор язвой туннеля. Немногочисленые деревья бесшумно
раскачивались под луной. Ветер понемногу усиливался.
Человек долго смотрел на город, закрыв глаза. Зрение было далеко
не основным его чувством. Он впитывал ауры жителей, их запахи, он
слушал пение мрака, танцующего вокруг пятен света из окон домов. Он
смотрел.
Час спустя, он медленно тронулся с места, и в тихую мелодию ветра
вплёлся равномерный стук шагов, подарив музыканту метроном трости.
Человек никогда не спешил.
Он прошел мимо крайних домов, не повернув головы. Его провожали
внимательные взгляды собак и кошек, но никто не посмел издать ни
звука. Человек, равномерно шагая, двигался по улице, и тьма с
уважением расступалась перед своим повелителем. Ни один звук не
нарушал великолепие холода.
Он приблизился к парку. Звук шагов изменился, под лакированными
чёрными туфлями теперь похрустывал красный песок. Человек спокойно
шёл меж деревьев, оставляя за собой страх и тишину.
Несколько минут спустя человек остановился перед скамейкой, на
которой спал пьяный горожанин. Ночной гость долго смотрел на
спящего, не делая попыток его разбудить. Но человек, очевидно,
почувствовал холодный взгляд, и поднял голову. Ночной прохожий
улыбнулся, садясь на край скамьи.
-Прекрасная ночь, не так ли?
-Кому как... - горожанин приподнялся, стряхнув с помятого костюма
осенние листья. Он был невысок, коренаст. На лице виднелись следы
буйной молодости, теперь лишь уродовавшие черты их обладателя.
Горожанин был небрит, его волосы цвета соломы растрепались. Туфли
не раз ремонтировались, а костюм был во многих местах неумело
заштопан. Ночной прохожий видел во тьме всю жизнь этого человека.
Жалкие планы, не выходящие за пределы городка, попытки сколотить
состояние, борьба с самим собой, желающим пить, поражение. Он видел
холодные ночи в забегаловках, дешёвую водку, хмурые взгляды бармена
и ревность жены. Он слышал скандалы в давно желавшей ремонта
квартире, ядовитые реплики соседей, презрение брата. Он знал о том
случае, когда горожанин нашёл упавшего в обморок старика, и украл
его кошелёк. Старик не дождался "Скорой" и умер на улице, а
горожанин три дня пил на его деньги. Ночной гость видел всю жизнь
своих жертв.
-Меня зовут Аорт. - он мягко коснулся человека, и тот внезапно
ощутил холод. Встряхнулся, шмыгнул носом.
-Рад видеть вас, мистер. Не найдётся ли у вас пары центов для
несчастного пьяницы? - голос слегка задрожал.
-Я не ношу с собой деньги, друг мой. - Аорт печально следил за
эмоциями человека. Он видел, как тот последовательно сменял надежду
на безразличие, безразличие на слабый интерес, интерес на вялое
желание спросить. Дождавшись этого, ночной прохожий ответил на
незаданный вопрос.
-Я вампир.
Пьяница тупо смотрел на Аорта, пока слова хищника проникали в
сознание жертвы. Хищник не удивился, встретив типичную реакцию.
-Ну да, конечно. Мистер, если вам надо поспать, скамеек много. Не
мешайте старому человеку.
Аорт улыбнулся, касаясь губами запястья горожанина. Минутой
спустя он поднял сверкающие глаза.
-Вы всё ещё не верите мне?...
Человек в ужасе смотрел на тонкий ручеёк крови, струившийся на
землю. Аорт чувствовал его ужас, непонимание, неверие и отчаяное
нежелание верить.
-Господи, мистер, вы...
-Я отведал твоей крови, Питер Донован.
Он отшатнулся.
-Откуда вы знаете моё имя?...
-Я знаю всё о своих жертвах.
-Жертвах?!
Теперь он поверил. Аорт всегда с наслаждением ждал этого момента.
Он медленно придвинулся к Питеру.
-Смерть от клыков вампира - самая приятная смерть под луной, Пит.
Человек попытался вскочить, но взгляд Аорта усадил его обратно. По
грязным щекам катились слёзы страха, руки тряслись.
-О господи, спаси меня... Мистер, не надо, молю!
-Почему ты отказываешся от дара, что я предлагаю тебе?
Он дрожал, пытаясь рухнуть на колени.
-Не убивайте меня, прошу вас!
-Зачем тебе жизнь, человек? Хочешь, я скажу что будет, если я уйду?
Ты проживёшь ещё три года, скитаясь в подворотнях, обыскивая свалки
в поисках куска ткани. Ты будешь просить милостыню, и тебя изгонят из
этого города - в маленьких городках не любят нищих. Ты будешь идти
по дорогам, дрожа от холода и кашляя от дождя, а мимо будут
проносится машины, окатывая тебя холодной водой и безразличием.
Два года спустя тебя посадят в тюрьму за бродяжничество, и там тебя
будут пытать. Затем тебя вышвырнут на улицу, приказав идти в приют
для бездомных. Но к тому времени у тебя уже будет поздняя стадия
туберкулёза, и ты умрёшь под забором роскошной загородной виллы
начальника тюрьмы. Охотничьи псы обнаружат твой труп, они притащат
тебя к порогу дома, и их отхлестают плёткой за это. Приедет старая
чёрная машина, и горбатый старик крючьями затащит тебя в кузов.
Тело твоё отвезут в морг, и студенты ближайшего коледжа разрежут
тебя, изучая медицину на твоём дряблом трупе. Остатки сожгут, и ветер
развеет зловонный дым, прибавив тебя к списку экологически вредных
продуктов. Вот что ждёт тебя, Питер Донован, и вот от чего я хочу тебя
спасти.
Пьяница стал совершенно белым, слушая мягкий голос Аорта. Вампир
ждал, не делая попыток ускорить события. Он никогда и никуда не
спешил.
-Мистер... Мистер, вы дьявол?
-Да.
Человек пал на колени.
-Я верующий, о господи, защити меня!
-Богов не существует, о смертный.
-Но как тогда можешь существовать ты?!
-Я не то, что вы знаете под именем дьявола. Я близок этому образу.
-Так кто же ты?
-Я вампир. Хищник. Хищники охотятся на жертвы, освобождая их род
от больных и слабых, способных принести вред в своём потомстве. Я
избираю своими жертвами только тех, кто не способен принести
окружающим и себе ничего, кроме горя. Ты согласен, что неспособен
вырваться за пределы порочного круга своих ограничений?
Питер рухнул на красный песок, содрогаясь от рыданий.
-Я исправлюсь, о господи, клянусь тебе! Я брошу пить, я найду
работу, я стану образцовым мужем!
-Я не бог. Я дьявол.
Человек молча дрожал. Аорт долго смотрел на смертного у своих ног.
-Веришь ли ты моим словам, смертный?
-Да, да!
-Тогда знай, что я сказал тебе истину о твоём будущем. И ты не
сможешь изменить ничего в своей судьбе.
Питер поднял белое от ужаса лицо. Аорт продолжил.
-Смотри, человек. Я вовсе не обязан убить тебя. Я предложил тебе
дар сладкой смерти, и ведь если ты верующий, то должен верить в
лучшую жизнь на том свете... - тонкие губы вампира тронула усмешка.
-Но помни. Если я повернусь сейчас, и уйду искать другую жертву -
то всё, что я говорил, сбудется. Ты умрёшь всего через три года, а за
эти годы познаешь ад. Смерть твоя будет такой мучительной, что меня
пробирает жалость даже сегодня. Итак, выбор за тобой.
Аорт молча вдыхал морозный ночной воздух. Звёзды тихо звенели
над его головой, ветер ласкал холодную кожу. Глаза сверкали ледяным
блеском.
-Ты... ты уйдёшь, если я скажу?... - человек дрожал.
-Да.
-А... а если я не скажу?...
-Тогда ты познаешь величайшее из доступных смертному
наслаждений.
Час спустя высокий человек в чёрном плаще вошёл в фойе
небольшой гостиницы, посмотрев прямо в глаза швейцару. Тот молча
протянул человеку ключи. Холодный голос разорвал ледяной покой
пустого помещения.
-На один день.
За стенами человеческого дома тихо пел свою вечную песню ветер,
не первый миллиард лет пытаясь подобрать достойные слова к
симфонии Тьмы.
2-В
Он плыл в чёрных глубинах океана, рассекая холодные воды
могучей грудью. В океане никогда не бывает тихо, но даже вечный
гомон колыбели всей жизни стихал, когда гигантский морской змей
плавно скользил над скалами дна.
Он был огромен и сверкал всеми оттенками золота. Мощное тело,
казалось, способно победить любые глубины - так оно и было. Красивая
голова с острыми серповидными рогами равномерно двигалась сквозь
тьму ночного моря, громадные глаза, похожие на драгоценные камни,
не мигая смотрели вперёд.
Он плыл много дней, ни на миг не останавливаясь. Усталость была
ему незнакома. Змей не спешил - его ждала вечность.
Подводные ветры, которые люди зовут течениями, ласкали его
чувствительную кожу. По чешуе пробегали волны, гасящие
турбулентные завихрения, свет фосфоресцирующих рыб отражался в
каждой чешуйке, как в зеркале. Он был властелином океана.
Впереди, в едва заметном свете луны, грозно вздымались пики
подводных гор. Длинное тело змея скользило между ними, время от
времени задевая скользкие склоны, вызывая камнепады. Горы знали о
своём повелителе.
Змей поднялся ближе к поверхности, вознёсшись над скальным
лабиринтом, словно лунная радуга над океаном. Под ним простирался
затонувший материк, известный людям как Гондвана. Вокруг огромной
пирамиды, вздымавшей ровные грани к зеркалу поверхности, струились
потоки жизни и ощущались тысячи запахов. Впервые за много дней,
змей прервал своё равномерное движение к югу.
Он долго парил в струях фосфорного света, и видевшие его
трепетали от счастья - столь величественное зрелище представлял
собой Великий Змей в лучах лунного света, под чёрным зеркалом вод.
Но наконец могучий повелитель глубин двинулся вперёд, обратившись в
беззвучно струящийся золотой луч.
Он вплыл в пирамиду сквозь широкие арки, на которых ещё
виднелись древние письмена иных народов. Водоросли и анемоны, рыбы
и осьминоги - все уступали дорогу королю, когда он струился сквозь
них, оставляя за собой радость и благоговение.
В центре пирамиды на постаменте горела синяя звезда, освещая
огромный призматический зал мёртвым светом. В синем сиянии золотой
Змей казался нереальным сверканием, иллюзией необьяснимой игры
теней. Он подплыл к постаменту.
-Ты принёс вопросы, Нерей. - неживой голос мёртвого существа
заставил воду слабо завихриться в спирали. Змей свернулся кольцом
вокруг постамента, подняв прекрасную голову на один уровень с
звездой. Он был столь огромен, что звезда терялась на фоне
изумрудного сияния его глаз.
-Да, древнейший, я принёс вопросы.
Мёртвое существо ничего не ответило. Минутой молчания спустя, Змей
спросил:
-Кто я такой?
-Бог подводного царства. - ответ последовал сразу.
-Что означает понятие бог?
-Бессмертное и всемогущее существо, способное создавать.
-Тогда я не бог. Ведь я не всемогущ.
-Понятие абсолютно лишь в определении. Тот, кто ближе всего к
идеалу - может называть себя так. Ты ближе всех.
-Я не могу создавать.
-Ты создаёшь не материю.
-А что?
-Дух глубин, способный влиять на смертных.
Нерей помолчал.
-Зачем? - в этом вопросе слышалась печаль.
-Затем, что не будь этого духа - и многие смертные лишились бы
надежды, приняв смерть.
-Вот второй вопрос, который я хотел задать. Почему я несу смерть?
-Ты несёшь жизнь.
Змей внезапно ощутил гнев.
-Древнейший, не уходи от ответа. Я питаю свою жизнь смертями
других, и в то же время я неспособен дать жизнь даже своему
потомству, ведь я один. Так о какой жизни ты говоришь?
-Ты несёшь жизнь жертвам своих жертв. Разве это не так?
Нерей глубоко задумался.
-Но разве хищник и жертва не равно хотят жить? Разве они не равны
в своём праве бороться за жизнь?
Звезда долго молчала.
-Я не могу ответить на этот вопрос, Нерей. Я никогда не жил.
Змей помолчал.
-Кто же ты?
-Я - собрание знаний и эмоций своих создателей. Я не существо. Я
лишь смесь небольших частиц от многих существ. Все они мертвы уже
тысячи лет. Я никогда не был живым, хотя и я могу умереть.
-Тогда дай мне ответ на главный вопрос, который мучает меня много
лет.
Звезда немного умерила яркость.
-Нерей. Я знаю ответ на твой вопрос. Но хочешь ли ты услышать его?
- голос звучал тихо.
Змей долго молчал.
-Уже нет.
Он неуловимым движением развернул кольца к выходу, и замер при
следующих словах древнейшего.
-Великий Змей - один. Бессмертных владык Тьмы - трое.
Нерей быстро повернул изумрудные глаза к постаменту, озарив его
неземным светом отчаяной надежды одинокого.
-Что?
-Один из вас король ночей. Он правит тьмой, неся лишь смерть.
Второй парит на небесах, пылая яростью очей. Стихии тьмы подвластны
вам; несёт симфонию небесам один вампир, один дракон, но ноты все
не знает он. Есть третий - тот, кто в темноте пылает яростней огней; он
сомневается во Тьме, но даже он не знает дней. Царит он там, откуда
жизнь распостранилась по земле, и только он способен дать симфонии
Тьмы мелодию дня. Пока вы врозь - симфонии нет, как нет единства
под луной. Обьединившись, три царя услышат пение одной. Вы знаете
имя для неё; она дала вам жизнь и власть. Вложила холод в одного,
второму подарила страсть. Избрала третьему судьбу, достойную
воспетой быть, но мудрость Змей постигнет сам - и сможет двух
освободить. В тот миг, когда увидит Тьма, что дети научились жить -
она вернёт вам знание дня, и вы научитесь любить. Владетель ночи в
смерть уйдёт, она ему жена и дочь, и никогда не сможет он свои
инстинкты превозмочь. Владыка неба может стать одним из властелинов
Тьмы, и в рабство мать свою вогнать, и победить, и проиграть. А может
он огонь познать, и солнцу бросить в небо гнев, и проиграть - но
навсегда остаться властелином сфер. И третяя возможность есть; от
Змея мудрость примет он, придав огню своей души неистовство
океанских волн. Два повелителя Земли. Владыки моря и огня. Одна
душа, и мать одна. Покой от неба и до дна. Запомни, Змей - тебе
решать. Ты дирижёр симфонии Тьмы. Покой навек - или война; огонь и
солнце - или Тьма!
Ледяное течение окутало пирамиду древних, и золотая струя
выплыла из широкого проёма непостижимо древних ворот. Нерей
медленно всплывал к чёрному зеркалу, рассекая тьму воды сверканием
золотого света. Он размышлял. Мудрость - в этом была сила Великого
Змея, именно это имел в виду древнейший.
Зеркало с плеском приняло в себя могучее тело, огромная голова
поднялась высоко над поверхностью океана, наполняя воздух
изумрудным сиянием глаз, похожих на драгоценные камни. Нерей
задумчиво смотрел на волны.
3-В
Он мчался в невидимых облаках, пронзая плоть небес собой,
словно копьём. Его окружал ледяной холод непостижимой высоты, тьма
боялась своего сына, расступаясь перед огнём его глаз. Мёртвую тишину
нарушал только стон умирающего воздуха, который сминали,
закручивали в вихри и рвали на части могучие крылья.
Он сверкал серебрянным светом, словно неведомо как
протянувшаяся в небо лунная дорожка. Самое красивое существо из
всех возможных и невозможных, дракон был великолепен, когда мчался
в тишине ночного неба, заставляя луну стыдится своего несовершенства.
Сверкающие стальные рога со свистом препарировали ткань неба,
соперничая в остроте с ланцетом хирурга. Могучий хвост довершал
операцию, сшивая края раны гребнем стальных игл, похожих на столь
любимые драконом горные пики. Его бриллиантовые крылья отливали
неземным сиянием, изумительная красота гармонировала с грозным
обликом хищника. Пылающие рубиновые глаза словно рассказывали
встречным об имени своего хозяина, но встречных быть не могло.
Огромный дракон парил в небесах один.
Он мчался на юго-восток уже много дней. И хотя спешить ему было
некуда - ведь их всех ждала впереди вечность - дракон летел быстро.
Так диктовал ему темперамент, дракон был рабом своих эмоций.
Ветры в ночном небе уступали ему дорогу, звёзды провожали своего
повелителя восхищённым звоном. Отблески луны на крыльях пели об их
мощи, воздух возносился ввысь, согретый яростным пламенем глаз.
Дракон повелевал небом.
Впереди вставали грозные кряжи скал, словно бросавшие вызов
неистовству сына неба. Они не знали что их владыка, ветер - всего лишь
раб для дракона. Он смеялся над наивностью гор, проносясь над ними
лунной молнией, вспарывая вечный покой древних ущелий горячей
энергией молодой крови. Дракон был молод, хотя и не знал этого.
Перед ним встал во весь рост властелин гор - самая высокая скала в
мире, могучий пик, покрытый снегом. Смерчи завывали вокруг его
отвесных склонов, ни одна птица никогда не осмеливалась бросить
вызов непобедимому воину. Дракон рассмеялся.
-Я повелитель неба!
Он взмыл над тучами, расколов величие гор своей энергией, одержав
абсолютную победу над противником - он не мог иначе! - и впервые за
много дней полёта замер, распластав бриллиантовые крылья
горизонтально.
На небольшом плато, под самыми тучами, ютился небольшой домик,
в окнах которого тускло горел свет. От дверей к подножию спускалась
оледеневшая лестница, а рядом с домом примостился маленький сарай.
Дракон ощутил запах добычи, он был голоден.
Снег с шипением испустил дух, коснувшись разгорячённой чешуи.
Моментально сложив крылья, их обладатель грациозным движением
оказался возле домика. Ему пришлось склонить голову, чтобы взглянуть
в окно.
Там пылал камин, в глиняном горшке варилась еда. У стола из грубых
необструганных досок стоял простой деревянный стул, и на нём сидел
старик. Дракон с любопытством оглядел дом человека - ему редко
доводилось встречать их раньше.
Старик был одет в длинное серое одеяние, на левом плече
застёгнутое грубой булавкой. На голове совершенно не было волос, но с
подбородка до пояса спускалась белая как снег борода. Узкие глаза
были закрыты, старик смотрел в камин, но видел ли он огонь - дракон
не знал.
Могучий владыка небес повернулся к сараю. Оттуда слышались
панические крики животных, чуявших свою смерть. Дракон ощутил
радость предвкушения.
-Не надо. Я накормлю тебя.
Рубиновый пламень глаз вырвал из тьмы маленькую фигурку,
отважно смотревшую прямо на дракона. Старик не боялся его. Дракона
это так заинтересовало, что он решил обождать с охотой.
-Что можешь ты предложить мне, человек? - спросил он, стараясь
умерить голос, дабы не лишить смертного слуха.
-Нечто лучшее, чем убийство. Входи.
Дракону было интересно. Он протиснулся в дом, заняв почти
половину всего помещения. Свернувшись возле огня, он посмотрел на
вновь занявшего своё место старика.
-Меня зовут Вулкан. - несмотря на старания, стены дрожали от мощи
его голоса. Старик улыбнулся.
-Меня зовут Лунг Цзы, что значит "учитель-дракон".
Вулкан растянул губы в улыбке.
-Ты не дракон, человек.
-Мы те, кем являемся в душе. Тело значит очень немногое.
-И что же в тебе от меня?
-Способность видеть мир с высоты.
Дракон улыбнулся шире.
-Ты не видишь отсюда мир, человек. Тучи закрывают тебе обзор, ты
не властен взлететь над ними, ощутив гармонию неба и земли всей
душой.
-Тело моё невластно, ты прав. Дух мой давно летает над миром.
-Что ты подразумеваешь, говоря "дух"?
-Дар мысленного познания реальности. Люди зовут меня философом.
-И что видит твой дух?
-Тьму.
Вулкан рассмеялся и дом едва не рухнул от его смеха.
-Для этого не надо быть философом.
-Да, Тьму видит любой. Но многие ли видят способ победить тьму?
Дракон серьёзно посмотрел в глаза старику.
-А зачем, человек?
Лунг задумался. Тем временем Вулкан поудобнее устроился у
камина, положив огромную голову на свои руки. Пылающие глаза
сверкали на серебрянной чешуе, как капли крови на луне.
-Очень хороший вопрос, дракон. - признал наконец старик. Вулкан не
ответил, и Лунг продолжил.
-Скажи мне, в чём основное отличие тьмы от света?
-Я отвечу тебе цитатой одного великого дракона, человек. Я не знаю,
откуда помню эти слова - ведь кроме меня драконов нет. Но я уверен,
это сказал дракон. Слушай.
Вулкан закрыл глаза, и в доме сразу стало темней.
-"Тьма милосердна. Когда ты во тьме - ты волен представлять себя в
винограднике грёз. Свет может показать камеру палача".
Лунг Цзы откинулся на стуле, с удивлением посмотрев на дракона.
-Интересная цитата.
-Разве он ошибался?
-С одной стороны - нет. Но подумай, ведь в данном случае
милосердие выступает в качестве самообмана.
Теперь задумался Вулкан.
-Тем не менее я считаю, что если ты не в силах изменить свою
судьбу - о ней лучше не знать.
Старик кивнул.
-Умное решение. Но разве ты, дракон, способен смириться с судьбой?
Вулкан встрепенулся.
-Я повелитель своей судьбы, а не слуга!
-Тогда ответь, почему ты мечешся по миру в поисках ответов на
вопросы?
Дракон промолчал. Лунг улыбнулся.
-Не потому ли, что ты чувствуешь неудовлетворённость своей
судьбой одинокого дракона?
Вулкан поднял взгляд горящих глаз на старика.
-Возможно, ты прав. Но это не зависит от меня. Чтобы определять
свою судьбу не требуется всемогущества. Достаточно лишь не отступать,
когда есть шанс схватить удачу за рога. Тогда ты сможешь сказать себе -
"я сделал всё, что мог". И даже проиграв, ты победитель.
Старик сцепил руки на груди, глубоко задумавшись. Вулкан глядел в
огонь. Очень долго никто не прерывал тишину, и только потрескивали
дрова в камине.
-Когда я смотрю в огонь... - и Лунг Цзы поднял голову - ... я часто
думаю, почему он готов пожрать всё на свете. Он живёт только убивая,
он поглощает материю, превращая её в энергию. Огонь - хищник от
рождения до смерти. Он воплощённая смерть, он - реакция разрушения.
Огонь не может создать ничего, кроме тепла. И ценой этому теплу
служит неизмеримо более сложная и превосходящая его материя,
дерево. Живая материя. Плоть.
Старик молчал.
-Тогда я сравниваю себя с огнём. Мы братья. Мы хищники, мы несём
смерть. Мы поглощаем жизнь, питая себя смертью других. Мы оба
пылаем энергией, в основе которой лежит разрушение. Мы оба не в
силах обуздать свою ярость, и разбушевавшись, способны уничтожить
весь мир. Как он несёт тепло, единственную пользу для других - так и я
несу красоту, но красота эта питает себя смертью. - Вулкан сурово
вздохнул. -Вот та судьба, человек, которую я не в силах превозмочь.
Человек помолчал.
-Ты очень умён, Вулкан. Но ты ошибаешся. Да, огонь - суть
разрушения. Да, он живёт убивая. И в этом вы похожи. Но ты неправ,
говоря о невозможности огня творить. Смотри!
И в сумраке хижины сверкнула молния серебристого света, с
дрожанием застыв перед огненными глазами дракона. Вулкан невесело
усмехнулся.
-Меч.
-Рождённый в огне!
-Символ войны.
Старик замер. Со страшной тоской посмотрел он на свои руки, и
яростно метнул оружие в стену.
-О, как мог я позабыть всё, чему учил... - Лунг Цзы схватил себя за
голову, качаясь от горя. Дракон печально закрыл глаза.
-Человек, ты стар.
-Да. Я скоро умру.
-Ты скоро умрёшь, и навсегда унесёшь свои ошибки и победы во
тьму.
-Да.
-А я не властен умереть. Я буду жить вечно, питаясь жизнями, неся
только разрушение. Я - вечный огонь.
Старик опустился на стул, внезапно ощутив груз всех своих лет.
-Вулкан... Но ведь все мы обязаны огню - жизнью!
Дракон открыл глаза, осветив холодную хижину пурпурным пламенем.
-Обьясни.
Лунг Цзы вскочил, с торжеством вскинув иссохшие руки к хмурому небу.
-Солнце! Огонь дал жизнь всем нам, он отец наш!
Дракон широко открыл глаза.
-Солнце?...
-Да! Оно - не разрушает! Оно только даёт жизнь! Оно -
первопричина жизни, Вулкан! Огонь дал всем нам жизнь!
Вулкан с тоской улыбнулся.
-Старик, старик... Ты ведь не знаешь, что такое звезда. Я знаю.
Звезда - апофеоз разрушения! Звёзды пожирают сами себя, в неистовой
ярости ломая саму ткань пространства. Они слишком далеки от оазисов
жизни, чтобы те почувствовали смертоносную красоту плазмы. Но тепло
летит далеко... Жизнь сумела возникнуть на остатках торжества смерти.
Вот что такое жизнь. И знай, что все звёзды - смертны!
Дракон резко вышел из опустевшего дома, оставив старика в
отчаянии ломать руки. Он поднял непостижимо прекрасную голову к
тёмному небу, и испустил бешенное рычание хищника, попавшего в
западню.
-КТО??!!! - вопль Вулкана взорвал покой ночи, как извержение
ярости.
-Кто сделал мир таким?!!!
-Кого мне убить во имя жизни всех, предназначенных на заклание у
алтаря смерти?!!!
И он ясно услышал ответ.
"Себя".
Дракон гневно возразил:
-Это бегство от решения!
"Тогда найди того, кто сможет дать ответ"
-Кто ты такой?
"Тот, кто не может тебе ответить"
-Кто же сможет?
-"Великий Змей".
-Где мне его найти? И кто он?
Голос некоторое время молчал.
-"Покой глубин хранит змея. Океан ей дом, моря - родня. Великий
Змей живёт в воде, подобен золотой звезде, он Солнца сын и дочь он
Тьмы, хранит он тайны словно мы, но тайны те не знает он, он сердцем
чист, он - знания трон. Никто не знает, даже Змей, откуда мудрость у
него, но знают все, что он - не сон. Он Змей. Оветы знает он. Ты
полетишь навстречу тьме, оставив солнце за спиной, пока не встретишь
в темноте дорогу, полную луной. Ты полетишь вдоль блеска звёзд.
Осилишь море - даст ответ. Так как, достаточно ты горд? Смотри, потом
не скажешь "нет" !"
Вулкан молча смерил взглядом могучие уступы, тёмные тучи,
холодные ледники и горящие вечным жаром звёзды.
-Рискнуть всем этим?... - прошептал дракон, и более не колеблясь,
взвился в воздух, в очередной раз доказав своё превосходство. Он
мчался на запад, оставляя Солнце за спиной, и всё более ускорял свой
полёт. Его ждала победа - или смерть. Иначе он не мог.
1,3-И
Они охотятся на меня уже много дней. Сотни людей идут по моему
следу, вертолёты выслеживают меня, танки скрежещут гусеницами,
словно зубами. Я иду по горам, вдыхая ночной воздух, и слушая пение
звёзд. Я не спешу. Я никогда не спешу.
Сегодня я не пойду на охоту. Не потому, что опасно - смертные
бессильны против меня. Сегодня я жду нечто иное. В этих горах я
встретил орла. Он долго смотрел на меня с утёса, потом слетел вниз, и
сел на дороге.
-Ты смертный? - спросил меня орёл.
-А ты? - ответил я ему.
-Я - да.
-Я - нет.
Он кивнул, словно не сомневался в этом.
-Ты одинок. - он не спрашивал, он утверждал.
-Можно сказать и так, птица. Но я имею всё это! - я распахнул руки,
охватив ими Вселенную. Орёл некоторое время не отвечал.
-У меня есть друг. - наконец произнёс он с трудом.
-Да?
-Он несчастен.
Я с сожалением коснулся его блестящих перьев.
-Прости, но я невластен дарить сладкую смерть орлам.
Он яростно затряс головой.
-Нет! Ты не понял. Он тоже бессмертен. И одинок.
Я внезапно ощутил жар, словно выпил крови.
-Кто он? Он... Он как я?
-Нет. Он дракон. Имя ему - Вулкан.
Я много читал о драконах. Но никогда не думал, что встречу хоть
одного. Не думал, что они существуют.
-Где он?
-Сейчас его здесь нет. Но я чувствую, он скоро вернётся. Вернётся
ещё более несчастным. И я подумал... Может, вместе вы сумеете постичь
счастье? Ведь ваша доля, вечное одиночество... Это плата за власть. Я
прав, не так ли?
Я удивился словам этого орла.
-Возможно. Никогда не думал об этом. Я дождусь его, орёл.
Он кивнул и растворился во тьме. Надо было узнать его имя.
И вот, я иду по ночным горам. Запахи будоражат мою кровь,
холодный ветер ласкает мою кожу. Я люблю холод. Вчера ночью я
обнаружил дом дракона. Большая пещера на отвесном склоне самой
высокой горы. Я не смог туда залезть, и долго смотрел. На фоне тёмного
склона, отверстие выглядело дырой в абсолютный мрак, словно сама
Вселенная здесь нанесла себе страшную рану. Я всю ночь просидел у
подножия скалы, вдыхая странный, горько-сладкий запах дракона, и
пытаясь представить себе нашу встречу.
Сейчас я смотрю на восток, и слышу далёкий гром. Слышу я не
ушами - впервые во мне проснулось нечто, о чём я не имел ни
малейшего понятия. Дракон уже близко. Я внезапно понимаю, что с
нетерпением жду встречи. Это меня удивляет. Нетерпение, спешка?...
Ночь кричит, убиваемая свистом сверкающих крыл. Как о прекрасен!
Он похож на сон. Я смотрю на огромного дракона, пытаясь убедить
себя, что не сплю. Это тоже меня настораживает - я не вижу снов.
Дракон садится на камни и идёт к пещере. Не обращает на меня
внимание.
-Доброй охоты.
Он поворачивает сотканную из лучей луны голову ко мне, и я
понимаю, почему его зовут Вулкан. Правильнее было бы назвать его Два
Вулкана.
-Доброй охоты и тебе, человек. Что ты делаешь ночью в горах?
-Я не человек. Меня зовут Аорт, я бессмертен.
Он замирает, медленно поворачивается ко мне полностью. Я
потрясён, сколь непостижимой может быть красота. Отныне я никогда
не увижу ничего более прекрасного. Жаль.
-Что ты сказал?
Иду навстречу, касаюсь сверкающей брони.
-Я вампир. Мне сказал один друг о тебе. Ты одинок, как и я. Мы
могли бы стать друзьями.
Дракон долго смотрит мне в лицо.
-Ты понимаешь, что я такое? - медленно и печально. Я киваю.
-Ты дракон.
-Я смерть.
-Я дьявол.
Он улыбается.
-Как вижу, мы оба в достаточной степени претенциозны.
Я тоже улыбаюсь.
-Как же долго я ждал...
Потом вихрь, тепло, жар, странное чувство в груди, словно у меня
появилось сердце, но у меня нет сердца... Потом огонь, пещера. Тёплая
кровь антилопы. Вулкан долго молчит, наблюдая за пламенем.
-Кто сказал тебе обо мне, Аорт?
-Я встретил в этих горах орла...
Он вздрагивает.
-Ты тоже?...
Я молчу, понимаю. Мы одновременно произносим:
-Надо узнать его имя.
И смотрим друг на друга. Вулкан подбрасывает полено в костёр.
-Завтра я улетаю на поиски последнего бессмертного нашего мира.
Я слушаю симфонию Тьмы.
-Кто он?
Дракон тоже её слушает.
-На краю света некто сказал мне о Великом Змее, владыке океанов.
Он знает ответы на все вопросы.
-Даже на наш?
Вулкан не отвечает. Следующим вечером я просыпаюсь первым.
Стою у края пещеры, и внезапно меня пронзает такая тоска, что холод
космоса кажется мне жаром Солнца. Я чувствую холодные льдинки,
ползущие по лицу. Они падают на камни, разбиваясь на мириады
звенящих слезинок. Подходит Вулкан, и мы долго смотрим, как Солнце
опускается за горы. Как Тьма возрождается. Я слышу могучую увертюру
к наступающей ночи. Я чувствую восторг. Я был неправ, говоря что
повелеваю Тьмой. О нет...
-Мы принадлежим Ночи. - тихо произносит дракон. И я понимаю,
сколь близок он мне, раз понял.
-Я принадлежу Тьме, я принадлежу ветру, я принадлежу звёздам.
Он словно заклинание повторяет мои слова. Но нет, не мои...
-Я принадлежу Тьме, я принадлежу огню, я принадлежу небу. Я дитя
всех стихий.
Он прав. Он могущественней меня.
-Вулкан, мы летим сейчас.
Дракон медленно поднимает глаза.
-Аорт, я должен сказать тебе ещё кое-что.
И он говорит. Я молча внимаю пению сфер, которые некогда считал
подвластными себе.
-Вулкан, я всё равно полечу. Смерть мы знаем в совершенстве. Дадим
ей шанс узнать нас.
Он повторяет мне последние слова того голоса.
-Я не отступлю.
И мы вонзаемся в ночь, подобно клинкам из чёрной стали. Я никогда
не летал. Это оказалось очень приятно.
-Ты холодный как Ночь, Аорт. - говорит мне дракон, набирая
скорость.
-Ты горячий как Солнце, Вулкан. - отвечаю ему я.
Пение звёзд поглощает нас, мы вливаемся в Симфонию Тьмы, мы
растворяемся в ней, становясь двумя нотами в бесконечном концерте.
Мне не хочется возвращатся.
2,3,1-И
Я неподвижно парю. Я с огромной скоростью не двигаюсь. Я молча
кричу. Я смотрю на звёзды, закрыв глаза. Я сплю, размышляя.
Сегодня я впервые остался на поверхности, когда взошло Солнце. Я
едва не ослеп, столь невероятное сияние заполнило океан, когда моя
чешуя засверкала в лучах светила. Мне пришлось нырнуть на несколько
метров. Я слышу симфонию Тьмы, купаясь в сиянии.
-Ты впервые увидел Солнце? - знакомый дельфин описывает вокруг
меня фигуры, радостно треща на своём языке. Я улыбаюсь ему.
-Да. Я никогда не предпологал, сколь оно прекрасно.
-Тогда почему бы тебе не сменить образ жизни? - дельфинов уже
много, они играют в светлой воде, наполненной моим сиянием.
-Я... Я никогда не думал об этом.
Он весело смеётся.
-Никогда не поздно начать жить!
Внезапно все дельфины замирают. Мой знакомый молча слушает
давно замеченный мною тихий стук, и сурово добавляет:
-И неизвестно, в какой момент за тобой придёт смерть.
Я ощущаю тревогу. В музыку света вливается странная, неживая нота,
словно Древнейший лично явился посмотреть на наш праздник. Я
размышляю, не связана ли тревога моих друзей с маленьким кораблём
людей, плывущим в нашу сторону.
-Великий, тебе лучше нырнуть поглубже. - предупреждает молодой
дельфин, тревожно выпрыгивая из воды.
-Что происходит?
-Люди плывут на охоту.
Я начинаю понимать.
-Они охотятся на вас?
-Они охотятся на всех.
Симфония океана внезапно становится резкой, неприятной для слуха.
Тревога моя растёт, я приближаюсь к дельфинам.
-Могу я вам помочь?
Знакомый дельфин резко отвечает:
-Нет. Прошу, ныряй. Это опасно.
Я смотрю на корабль. Он намного меньше моей головы. Плыву
навстречу. Дельфин бросается наперерез.
-Великий, не на...!
Я слышу неприятный звук, и я в крови. Вокруг меня кровь, вопли,
боль и смерть. Я вижу, как умирает дельфин. Я так и не узнал его
имени. Во мне подымается непривычное чувство, я никогда не
испытывал его раньше. Я первый раз в жизни хочу убить.
Корабль с треском разваливается на части, когда я раскусываю его
корпус. По голове больно ударяют маленькие предметы, я впервые вижу
свою кровь. Она золотая. Крови очень много, мешает видеть.
Куски металла тонут, отравляя сверкающие волны неприятным
запахом смерти. Много людей барахтается в воде, они продолжают
бросать в меня маленькие предметы. Я ищу своего дельфина.
Его поддерживают два товарища, он истекает кровью. Я тоже, но он
умирает. Мы смотрим друг на друга. Он намного меньше моего глаза.
-Я пытался... - голос едва понятен. Я хочу найти способ спасти его,
но не могу. Замечаю, как остальные дельфины начинают спасать людей.
Вода вокруг меня становится более солёной, чем обычно. Никакой
музыки не слышно.
-Ты пытался...?
-... обьяснить... когда ты... убиваешь добычу... она не умирает... она
продолжает жить в тебе... ведь смерть, несущая жизнь... не полная
смерть... так было всегда... это не зло!
Я не понимаю, почему вода такая солёная. Она почти перестала быть
прозрачной, она наполнена золотой жидкостью, и эта жидкость очень
солёная. Но не кровь. Я странно чувствую себя. Дельфин умер. Его
товарищи спасают тех, кто его убил.
Медленно плыву прочь. Вспоминаю слова Древнейшего, о том что я
бог. Мне становится очень плохо, но сравнивать не с чем. Сегодня я
потерял друга. Я парил рядом с ним, и не мог спасти.
Теперь я совсем одинок. У меня больше нет друзей. Впервые я
понимаю, что чувствуют друзья моих жертв. Они так же смотрят на
смерть друзей, не в силах спасти их. Отныне я никогда не смогу убить
никого. Кроме себя. Музыки моря не слышно.
Думаю над этим вопросом. Друзей у меня больше нет. Никто не
испытает горя, наблюдая мою смерть. Но многие испытают радость.
Ведь я не смогу больше убивать тех, у кого есть друзья. Решение
принято.
Вода очень твёрдая, если плыть сквозь неё быстрее звука. Я плыву по
поверхности, поднимая пенные волны до туч. Симфония Океана
пропала навеки, я оглох.
Далеко впереди остров, над ним бушует пламя. Вулканы. Вечные
враги морей. Непримиримые борцы за огонь. Создатели суши. Могилы
для Змеев.
Кто-то кричит. Я замечаю странную птицу, которая садится мне на
голову. Она большая, в три раза больше дельфина. Почти как мой глаз.
Если я сейчас прыгну в вулкан, птица может не успеть взлететь в
воздух. Я сворачиваю с прямой, останавливаюсь.
-Покинь меня, я должен сделать важное дело.
Птица прыгает на мою верхнюю челюсть, перед глазами. Теперь я
вижу, что это не птица. Похоже, она имеет некоторое отношение ко мне
- я ясно различаю блестящую серебрянную чешую, прямые рога на
очень похожей на мою голове. Четыре мощные ноги, и огромные
сверкающие крылья, почти с мою голову шириной. Это тоже змей,
только летающий и маленький. Но очень красивый. Глаза у летающего
змея красные.
На спине сидит человек в чёрном. Я смотрю на них, и размышляю о
причине такого поведения. Они должны были бы испугаться меня.
-Приветствуем тебя, Великий Змей. - почтительно говорит летающий
родич. -Я Вулкан, единственный в мире дракон, а это...
-Аорт, единственный в мире вампир. Мы бессмертны, как и ты.
Вспоминаю пророчество Древнейшего. Так вот каковы они...
-Я рад встретить вас. Но вы ошибаетесь. Я вовсе не бессмертен.
Они кажутся мне удивлёнными.
-Но разве ты не Великий Змей?
-Так звали меня друзья, пока я их имел. Сам я называю себя Нерей.
Молча смотрят мне в глаза.
-Тогда...
-Вы помешали мне. - обьясняю. -Я плыл к острову, желая умереть.
Прошу, покиньте меня - я не хочу подвергать опасности никого.
Всё ещё молчат.
-Почему?
Я смотрю на вулкан, потом на Вулкана. Разве смогут они понять меня?
-Я потерял иллюзии.
Удивительно, но они поняли. Чувствую острое сострадание от дракона и
жалость от вампира.
-Не только ты, друг... - дракон осторожно гладит крылом мой рог. Рог
намного больше дракона. Он назвал меня друг?...
-У меня нет друзей. Единственный погиб на моих глазах три часа
назад. - рассказываю. Не понимаю, зачем я это делаю.
Они слушают внимательно. Смотрят друг на друга. Потом вампир
садится на мой нос, и долго молчит. Дракон лежит рядом. Я жду. Я
никогда не спешу.
-Мы летели к тебе так долго, что едва не рухнули в океан. - начинает
Аорт.
-Я облетел полмира, чтобы узнать про тебя. - продолжает Вулкан.
-Я осознал всю тщетность своего существования, и решил задать тебе
вопрос о смысле жизни.
-Но по дороге к тебе мы встретили друг друга, и стали друзьями.
-Так почему ты решил порвать счёты с жизнью именно тогда, когда и
у тебя могут появиться друзья?! - вампир сжимает кулаки. Я думаю над
их словами.
-Потому что дружба не даст мне забвения. И не научит, как жить, не
убивая.
Дракон падает в воду, вылезает. Он так изумлён, словно я исчез.
-Но... но... но это и есть вопрос, который мы хотели задать!!! - теперь
не изумление, а отчаяние. Я хорошо его понимаю. Вампир молчит.
-Если вам сказали, что я знаю ответ - то с вами очень жестоко
пошутили. А сейчас покиньте меня. Я намерен умереть. И я не хочу
брать вас с собой. Вы не потеряли иллюзий, раз до сих пор живы.
Я слышу тонкую мелодию, непохожую ни что предыдущее. Аорт и
Вулкан улетают, я плыву вперёд. Сверкает Солнце, мелодия набирает
силу. Я разгоняюсь. Мелодия гремит, торжествует. Она сотрясает
Вселенную. Волны и звёзды, океаны и горы, леса и реки, небо и земля -
всё вплетается в мощнейшую Симфонию! Мир трепещет, слыша музыку
сфер! И в последний момент перед гибелью я наконец понимаю, что
слышу -
3,2,1-И
-Он погибнет! - Я в отчаянии смотрю на пенный след невероятного
живого существа, стремящийся к островам на горизонте.
-Он сделал свой выбор. - Аорт совершенно неподвижен.
-Ты слышал его последние слова?
Мой друг медленно переводит на меня взгляд.
-Вы не потеряли иллюзий, раз до сих пор живы.
Я взмахиваю крыльями, воспаряя над морем, бросая вызов Солнцу. Я
слышу тихую мелодию, ни на что не похожую.
-Я потерял иллюзии.
Аорт молча закрывает глаза. Я набираю скорость.
-Я тоже.
Мелодия набирает силы с каждой секундой. Она гремит, заставляя
небеса сотрясаться от звуков, она вбирает в себя всю Вселенную.
-Ты слышишь, друг?! - мне приходится кричать.
-Да! Я знаю, что это!
Мне не интересно, что это. Я лечу к вулканам. Я последний раз
пронзаю воздух копьём своего тела. Я растворяюсь в музыке. Она
заполняет меня, сжигая боль и горечь, последний раз наполняя сердце
ликованием от сознания силы. Я - симфония Неба! И перед тем, как
нырнуть в пламя своего прародителя, меня пронзает понимание. Я,
дракон, слышу
1,2,3-И
Я смотрю на летящие мне навстречу огненные деревья. На небе
сияет Солнце, вокруг меня сверкают мириады бриллиантов - крылья
Вулкана. Он прав, иллюзий больше нет. В этом мире без нас будет
лучше. По крайней мере без меня - точно.
Я слышу странную мелодию, ни на что не похожую. Она наполняет
меня, усиливаясь с каждым мгновением. Скоро я не слышу ничего кроме
торжествующей симфонии, от которой содрогается мир, которая
вплетает Вселенную в свой узор. Я слышу... Я слышу!!!
Я кричу Вулкану, что понял, но он не слышит. Острова уже близко.
Вижу невообразимо огромную золотую змею, парящую в воздухе. Мир
словно замирает, внимая сокрушительной музыке, я кричу!
И у меня замирает сердце. Да, у меня замирает СЕРДЦЕ, когда я
понимаю, что же я слышу. Иллюзий больше нет, и мы впервые с начала
времени слышим подлинную -
1 - И(нтеллектуальный спрайт)
Симфонию Тьмы!
И я прыгаю в горячую мглу вулкана, наслаждась музыкой.
2 - И(нтеллектуальный спрайт)
Симфонию Тьмы!
И я ныряю в недра вечного врага моря, наслаждаясь музыкой.
3 - И(нтеллектуальный спрайт)
Симфонию Тьмы!
И я влетаю в пламень прародителя огня, наслаждаясь музыкой.
В(нешний канал наблюдения за игрой)
Коля молча стянул с головы виртуальный шлем, и запустил его в стену. Я с
ом подавил дрожь в руках. Снял шлем, раскрыл банку "Коки". Напиток
пел, мы все как ненормальные подскочили, едва не вырвав провода сенсоров.
л не выдержал.
-Ну всё. Достал ты меня. Понятно?! Достал! Я еду в управление, заказывать
промывку мозгов. Это... это... это просто преступление!
Я молча вытащил кристалл с игрой "Трое Бессмертных", и коснулся сенсора
торная генерация персонажей". Парни смотрели на меня, как на убийцу,
ернителя и червя одновременно.
-Они вновь живы. Они даже не знают, что умирали.
бросился на меня, стал душить. Я отбросил его в сторону и громко сказал:
-Спокойно! Это была ИГРА. Они - просто набор необычайно сложных
ритмов. Не спорю, я немного перестарался. Они получились слишком похожи
астоящих. Но в финале виноват не я. Кто свёл вместе вампира и дракона? -
отрел на Игоря. Он непроизвольно продолжает резко двигать головой.
но всё ещё орёл.
-Ты... ты даже не монстр! Ты...
-Я создатель первой в мире виртуальной личности, Коля. И спасибо тебе за
ку. Отличный саундтрек, думаю так и оставим. Надо немного подработать
ер - в финале возникли явные искажения.
Я встал, отстегнув провода от костюма. Меня провожали взглядами, описать
рые я не берусь. У дверей в раздевалку я повернулся.
-И создал он человека по образу своему и подобию своему. И сказал он им:
итесь и размножайтесь.
глянул на Павла и негромко спросил:
-Виртуальный сад Эдэма готов?
дня я иду на охоту.
Я встаю со старого дивана, и тонкий скрип несмазанных пружин отдаётся в
комнате стоном. Я открываю окно. Ветер врывается в квартиру, вздымая
вески словно драконьи крылья, которых у меня нет и никогда не будет.
ому я люблю убивать драконов. Нежно опрокидываю коробку с дисками над
й. Она не открывается. У меня в руках она никогда, никогда не открывается с
ого раза. Вытаскиваю сверкающий золотой диск, он блестит в лучах
ватной лампы "Бакинский электрокомбинат" подобно чешуе мифического
кого Змея. Которого я никогда не увижу - поэтому я люблю убивать Змеев.
аю с суперкомпьютера чехол из чёрного бархата. Он только сверху чёрный,
у он ярко-красный, словно плащ вампира... Вот только реклама Кока-Колы
ит иллюзию. Вампиры свободны от тирании денег, они никогда не носят их с
й - и я, которому всегда не хватает на жизнь, люблю убивать вампиров. Я
енно опускаю диск в кэдди, и с тихим рычанием молодого дракона
ьютер глотает отравленную приманку. Я властелин компьютера, я бог в его
. Сегодня я иду на охоту.
Запускаю старую, очень старую игру DOOM. Не спеша очищаю пыль с картинки
иске. В музыкальном центре стоит саундтрек "Бессмертных", но я его не
чаю. Там, в финале, музыка стала иной. БОЖЕСТВЕННОЙ. Я никогда не
шу ничего прекраснее. Жаль.
Одеваю шлем, костюм. Ветер ласкает мою кожу, столь не сверкающую.
ваю банку "Коки", и вхожу в павильон. В руках винчестер, тонкий кабель
тся к поясу. Вдыхаю аромат горячего гетинакса. В ушах звучит тяжёлый рок,
ония смерти. Я отключаю компьютеры от сети, вырываю телефонные
ода из стен, закрываю все замки. И опускаю на глаза очки.
дня я иду на охоту.
БЛЮ НАЗЫВАТЬ СЕБЯ ДЬЯВОЛОМ.
Конец.
Ночь царит над морем. Тьма царит над ночью. Мрак царит над
миром. Свет воюет с Тьмою. Те, кто смотрят сверху - часто замечают,
что на самом деле, все рассвет встречают. В час, когда над миром,
свежий после ночи, крылья расправляет - свет, несущий имя; в час тот
понимают, что совсем неважно, кто и где пророчит, кто и с кем играет.
Те кто понимают - те живут прекрасно. Им совсем нет дела, им ведь
не опасно! Правда - это больно. Правда - не блистает. Им не надо
правды - мир ведь не растает. Разве важны крики, что иллюзия гибнет?
Дети, не читайте. В сказках правды нет.
Лучше посмотрите, новые игрушки! Кнопку нажимаешь - БАХ! И нет
зверюшки. Симулятор спорта. Новый хит сезона! Электро-охота. Разве
не гуманна?
Ну, картинка правда, выглядет похоже... Интеллект добавлен,
алгоритмы, кожа... Электрозверюшка чувствует все пули. Ну и что?
Красиво! Ну, они загнули! Бах! И динозавр с воплем кровь глотает. Бах -
и птеродактиль в крестике мелькает. Это просто классно! Не игра -
конфетка. Суперускоритель, вижу тень от ветки! Я хожу по лесу. Я
держу базуку. Монстры, подходите! Дайте набить руку!
Итак, вы прочитали это странное произведение. Трудно сказать,
что побудило меня написать подобную вещь. Вернее, ЧТО побудило -
сказать просто. Вот почему ПОДОБНУЮ...
Прежде всего, разрешите заметить - ЭТО НЕ ФАНТАСТИКА. Это
реальность следующих трёх лет. Я не буду писать о прогнозах, о
нечётких компьютерах и экспертных системах. Я приведу только
описание готовящейся к выходу игры компании Amblin, известной
прежде всего своими фильмами "Парк юрского периода 1-2". Тем, кто
не поверит - советую заглягнуть на сервер компании GameLand, и
прочесть там описание игры. Итак - новое поколение выбирает
TRESPASSER (НАРУШИТЕЛЬ).
Новое слово в индустрии компьютерных игр.
Впервые в истории создатели отказались от задания
поведения монстров на этапе программирования.
Вместо этого, все монстры (динозавры) получат
самообучающийся алгоритм, способный накапливать
опыт. Модели динозавров сделаны по технологии
фильмов: 3D скелет с моделированием
взаимодействий между костями, кожа (физически
достоверная!), специальные места, при попадании в
которые активируется сооотв. запись поведения.
Например, раненный в ногу, динозавр уползёт, а
если ему попасть в грудь, то он минут через (зависит
от расстояния, калибра и т.д.) умрёт, причём агония
генерируется в реальном времени.
Далее. Это только мелочи технологии. Поведение
- вот гордость. Предположим, игрок убивает рептора
(вид динозавра). Репторы охотятся парами. Так вот,
второй рептор услышит выстрел. Если:
1 - он голоден - нападёт.
2 - он не голоден - убежит, или пойдёт ПОСМОТРЕТЬ,
что случилось.
3 - он услышит вопль напарника - побежит на
помощь.
4 - увидит раненного рептора - попытается либо
вытащить его из под пуль, либо убить охотника. (Всё
это время раненный будет биться в агонии)
Но это только простой пример. Главный козырь -
конечно, тиранозавры. Их нельзя просто застрелить.
Их надо заманить в ловушку. Как это сделать?
Просто.
Находим логово тиранозавра, ждём пока он уйдёт,
и похищаем детёныша. Привязываем его на полянке,
кладём вокруг мины (как в Duke Nukem, вероятно), и
спокойно стреляем в ногу динозаврику. Мать быстро
прибежит на вопли малыша, и уровень пройден.
Повторяю, не верите - проверте. Такая вот игрушка. От 13 лет и выше,
правда. Много насилия.
Не надо говорить, что моя книга - жестокая. Я НЕ люблю считать
себя дьяволом. Но если выбирать между сатаной и богом - то...
Правда, ни того ни другого не существет. ПОКА. Пока кто-нибудь не
создаст виртуального Иегову, и программа не скажет:
"И возьму я первенца мужеского рода и женского от каждого из ВАС;
возьму К СЕБЕ; и увидят, что Я - ГОСПОДЬ".
Джордж Локхард.
Хотя, иллюзий больше нет - Георгий Эгриселашвили.
Роберт БЛОХ
ЗВЕЗДНЫЙ БРОДЯГА
Во всем этом виноват один я. Из-за меня на нас свалился этот
непредвиденный ужас, моя глупость принесла нам гибель. Мое признание
ничего теперь не дает. Мой друг мертв, и я, чтобы избежать участи худшей,
чем смерть, должен последовать за ним. До сих пор я непрерывно прибегал к
алкоголю и наркотикам, чтобы смягчить боль воспоминаний, но настоящий
покой обрету только в могиле.
Перед тем как уйти, я хочу рассказать свою историю, чтобы она
послужила предостережением тем, кто может совершить такую же ошибку и коих
может постичь та же участь.
Я - автор фантастических рассказов. С раннего детства я был пленен
тайной, очарован неведомым. Безымянные страхи, удивительные сны, странные,
полуинтуитивные фантазии, посещавшие мой разум, всегда навевали на меня
могучее и необъяснимое очарование.
В литературе я шел извилистыми тропинками вместе с По, пробирался по
непроходимым областям устрашающих звезд с Бодлером и погружался в
глубочайшие зеленые бездны безумия древних легенд. Хилый талант
рисовальщика толкнул меня на попытку изобразить создания чужого мира,
населявшие мои кошмары. Это и смутная интеллектуальная тенденция, водившая
моим карандашом, пристрастили меня к самым темным областям музыкальной
композиции: симфонические акценты "Данс Макабр" нравились мне больше
всего. Скоро моя внутренняя жизнь стала шабашем различных чудовищных
страхов.
Во всем остальном мое существование оставалось довольно тусклым.
Детство в школе и юность в лицее прошли очень быстро. Со временем я вдруг
заметил, что все более и более погружаюсь в жизнь безденежного отшельника,
в жизнь спокойную, философскую, с моими книгами и грезами.
Но человеку нужно на что-то жить. Физически и интеллектуально
неспособный к ежедневной работе, я искал дорогу, призвание. Экономический
кризис довел мое существование почти да крайней черты, и я едва не впал в
нищету. Вот тогда я решил писать.
Я достал старую пишущую машинку, пачку дешевой бумаги и несколько
листов копирки. Выбор сюжета меня не заботил: что может быть лучше в
области безграничного, неуправляемого воображения? Я собирался писать
рассказы об ужасах, о страхе, о смерти. Как велика была моя наивность!
Первые же попытки показали всю глубину моих заблуждений. Я был весьма
далек от поставленной перед собою цели. Мои сны, такие живые, на бумаге
превращались в печальный хаос тяжеловесных прилагательных, и я не мог
найти слов, чтобы объяснить восхитительный ужас неведомого. Мои первые
рукописи были всего лишь пустяковыми и ненужными документами, и несколько
журналов, специализировавшихся в этой области, единодушно отказались от
них.
А мне надо было жить. Медленно, но верно я начал выправлять свой
стиль и идеи. Я старался расширить свой словарь, улучшить манеру письма,
экспериментировал со словами и оборотами речи. Это была тяжелая работа.
Скоро а узнал, что такое работать до седьмого пота. Наконец один из моих
рассказов был принят. Потом второй, третий, четвертый... Я овладел
ремеслом, и будущее, кажется, начинало мне улыбаться. С легким сердцем
вернулся я к своим грезам и возлюбленным книгам. Мои рассказы давали
некоторое материальное благополучие, пока еще довольно хилое, но мне
хватало. Это длилось недолго. Честолюбие и безумная идея погубили меня.
Я хотел написать настоящий роман: не рассказ, эфемерный и
стереотипный, какие я стряпал для журналов, а образец подлинного
искусства. Создание шедевра стало моей мечтой.
Я был неважным писателем не только из-за погрешностей в стиле. Моя
главная ошибка - выбор сюжетов. Вампиры, вервольфы, ведьмы-оборотни,
мифологические чудовища - все это было не так уж интересно. Банальность
воображения, злоупотребление прилагательными и
прозаически-антропоцентрическая точка зрения вредны для хорошего
фантастического рассказа.
Надо было найти новые сюжеты, по-настоящему необычные интриги. Только
так я мог бы создать что-то свое собственное, абсолютно
терратологически-невероятное!
Я мечтал познакомиться с песнями, которые поют демоны, летая меж
звезд, услышать голоса древних богов, шепчущихся о своих тайнах в вечной
пустоте. Я страстно желал узнать ужасы могилы, поцелуй червя, холодную
ласку гниющего на теле савана. Я жаждал тайн, сокрытых в глазах мумий,
сгорал от желания познать мудрость червей. Вот тогда я действительно мог
бы писать. Тогда сбылись бы все мои мечты!
Я искал свой путь. Начал переписку с мыслителями и одинокими
мечтателями в разных концах света: с отшельником с гор запада, ученым с
северных равнин, мечтателем и мистиком из Новой Англии. От последнего я
узнал о существовании некоторых древних книг, полных странных легенд. Он
намекал мне на отдельные отрывки из знаменитого "Некрономикона" по безумию
богохульства. Сам он изучал эти страшные книги, но мне советовал не
заходить слишком далеко. Еще ребенком он слышал о многих странных вещах -
о колдуньях Аркхейма, где все еще бродят страшные тени, и с тех пор
запретил себе проникать глубже в темную область черной магии.
После настойчивых просьб он наконец с неохотой назвал мне имена
некоторых особ, кто мог бы помочь в моих исследованиях. Сам он был
блестящим, широко известным писателем, и я знал, он живо интересуется
исходом этого дела.
Получив драгоценный список, я пустился в широкую переписку, чтобы
получить желаемые книги. Я писал в университеты, в частные библиотеки,
прославленным магам и великим жрецам тайных культов, но скоро меня
постигло разочарование.
Ответы, которые я получал, были откровенно холодными, часто
враждебными. Обладатели этих книг, по-видимому, были в ярости, что их
тайна обнаружена каким-то излишне любопытным незнакомцем. Приходили даже
анонимные угрозы по почте и по телефону. Но меня куда больше беспокоило,
что все мои усилия пропадали даром. Отрицания, отказы, уклончивые ответы,
угрозы - все это ничего не давало. Надо искать где-то в других местах.
Библиотеки! Может быть там, на забытых пыльных полках, я найду то,
что ищу?
И начались бесконечные поиски. Я научился с непоколебимым
спокойствием переносить бесчисленные разочарования.
Сколько я ни спрашивал, ни в одной библиотеке не слышали ни о
страшном "Некрономиконе", ни о пагубной "Книге Эйбона", ни о смущающих дух
"Культах вампиресс".
Не найдя ничего в Милуоки, я решил попытать счастья в Чикаго. Я
намеревался провести там неделю, но задержался в этом городе на месяц.
Моя настойчивость наконец-то была вознаграждена. В одной старой
лавчонке, на пыльных, видимо давно позабытых полках, я нашел то, что
искал. Между двумя очень старыми изданиями Шекспира я обнаружил
переплетенный в кожу толстый том, озаглавленный "Вермис Мистеринс", иначе
говоря, "Тайны червей".
Букинист не мог сказать мне, как эта книга попала к нему. Наверное,
он когда-то купил ее с кучей других, продававшихся за бесценок. Он явно не
знал, что это за вещь, поскольку взял с меня за нее всего один доллар. Он
тщательно завернул большой том, был весьма доволен этой неожиданной
продажей и, сияя, простился со мной.
Я быстро унес драгоценную книгу. Какая находка! Я слышал об этом
произведении. Автором его был Людвиг Гринн, закончивший свои дни на костре
в Брюсселе во времена инквизиции. Интересный тип: алхимик, некромант,
известный маг. Он хвалился, что достиг небывалого возраста, когда власти
предали его огню. Рассказывали, что он называл себя последним
крестоносцем, уцелевшим после неудачного четвертого крестового похода, и в
доказательство показывал различные документы и заплесневелые пергаменты.
Там называлось имя некоего Бонифаса де Монфера, но скептики считали, что
Людвиг - просто слегка свихнувшийся самозванец и, в крайнем случае, может
быть лишь потомком того крестоносца.
Людвиг уверял, что постиг тайны колдовства, находясь в плену в Сирии,
где с помощью магов этой страны встречался с джиннами и ифритами из
древних восточных мифов. Говорили, что он провел некоторое время в Египте
и что среди дервишей Ливии ходили легенды об удивительных способностях
древнего ясновидящего из Александрии.
Как бы то ни было, последние годы жизни Людвиг провел во Фландрии,
где и родился. Жил он в развалинах мавзолея доримской эпохи, в лесу, под
Брюсселем, в обществе вызываемых им таинственных существ. В дошедших до
нас манускриптах говорилось, что его окружали "невидимые компаньоны" и
обслуживали "слуги звезд". Крестьяне не решались проходить ночью через
лес, потому что боялись звуков, раздававшихся при луне, и не имели
никакого желания видеть то, чему поклонялись древние у языческих алтарей,
которые еще стояли на темных полянах.
В течение многих лет маг пользовался в округе дурной славой. К нему
приходило множество путников просить гороскопы, пророчества, а также
приворотные зелья, отвары и талисманы. Дошедшие до нас рассказы намекают
на его мобильное жилище, на сарацинские реликвии, на невидимых слуг,
которых он вызывал колдовством. Все свидетели того времени, казалось,
испытывали отвращение, когда дело касалось описания этих слуг. Все
сходились на том, что страшный старик обладал властью над потусторонними
силами.
Однако создания, которыми командовал Гринн, не появлялись после того,
как святая инквизиция обратила на него внимание. Солдаты нашли грот пустым
и разграбленным. Они дограбили, что могли, и, уходя, разрушили его.
Сверхъестественные существа, непонятные инструменты, темные толпы и ограды
- все исчезло самым удивительным образом. Обыск в лесах и боязливый осмотр
старых алтарей ничего не дали. На алтарях нашли следы свежей крови. На
дыбе - тоже, когда допрашивали Гринна. Самые изощренные пытки ничего не
смогли вытянуть из молчаливого мага, и уставшие палачи в конце концов
бросили его в подземную тюрьму. Именно там, в каменном мешке, ожидая суда,
он написал свои "Вермис Мистеринс", этот патологический труд, окрашенный
ужасом, известный под названием "Тайны червей". Каким образом рукопись
вышла из тюрьмы, несмотря на бдительность стражи, осталось тайной. Однако
меньше чем через год после смерти автора она была опубликована в Кельне.
Книгу немедленно запретили, но несколько экземпляров уже разошлось.
Позднее она была переиздана: переведена и урезана цензурой, но один
первоначальный вариант, латинский, считался подлинным. За все эти века
лишь немногие избранные могли познакомиться с тайнами, сокрытыми в этой
книге, и ныне они известны тоже очень малому числу людей, не афиширующих
этого по вполне понятным причинам.
Вот и все, что я знал об истории книги, что попала мне в руки.
С точки зрения обычного коллекционера, это была бесценная находка, но
я почти не мог судить о ее содержании, поскольку она была написана на
латыни. Я знал едва лишь несколько слов из этого мертвого языка, так что,
открыв пожелтевшие страницы, натолкнулся на непреодолимый барьер. Подумать
только, обладать такими сокровищами и не иметь возможности познакомиться с
темными тайнами из-за отсутствия ключа.
Я было впал в отчаяние, потому что не мог просить помощи у
какого-нибудь латиниста, чтобы перевести такой отвратительный и
богохульный текст, но потом на меня снизошло озарение. Почему бы мне не
поехать на Восток и не попросить помощи у моего друга? У него классическое
образование, и он вряд ли будет чрезмерно шокирован темными откровениями
Гринна. Я тут же написал ему и вскоре получил ответ: он будет счастлив
помочь мне, и я могу незамедлительно приехать к нему.
Провидено - очаровательный маленький городок. Дом моего друга,
одноэтажный, старинной постройки в колониальном стиле, был весь пропитан
атмосферой былого. Старинный чердак с темными балконами служил хозяину
кабинетом. Там мы и работали в мрачную апрельскую ночь у большого
открытого окна, выходящего на лазурное море. Я как сейчас вижу маленькую
комнату, лампу, длинный стол и стулья с высокими спинками, книжные шкафы
вдоль стен, кучу рукописей.
Мы с другом сидели за столом. Перед нами лежала открытая таинственная
книга. Его худой профиль бросал на стену тревожную тень, лицо его в слабом
свете казалось восковым. В кабинете царила беспокойная атмосфера грядущих
открытий. Я чувствовал присутствие тайн, которые вот-вот могли быть
разгаданы.
Мой друг тоже чувствовал это. Долгие годы занятий оккультными науками
обострили его интуицию до необычайных пределов. Он вздрагивал, но не от
холода, и не горячка заставляла его глаза блестеть, как драгоценные камни,
отражающие пламя. Он знал, еще даже не открыв проклятую книгу, что она
вредоносна. Запах сырости, поднимавшийся от этих желтых страниц, вызывал в
воображении могильную вонь. Листы по краям были объедены червями, кожу
переплета погрызли крысы, которые, быть может, питались чем-то еще более
ужасным.
Приехав, я рассказал своему другу историю этой книги и при нем
распаковал увесистый том. Тоща мне казалось, что ему не терпится начать
перевод. Но сейчас он колебался.
Он стал говорить, что это неразумно, что это проклятое знание. Кто
знает, какую дьявольщину содержат эти страницы и какое несчастье постигнет
невежду, рискнувшего проникнуть в эта тайны? Хорошо ли знать слишком
много? И кто знает, сколько людей умерли, пытаясь на практике применить те
сведения, что содержатся на этих страницах? Он умолял меня отказаться от
моего намерения, пока он еще не открыл книгу, и поискать вдохновения в
менее устрашающих областях.
Я был упрям, я был безумен. Я отмел все его возражения, считая их
напрасными и бессмысленными. Я не боялся. Должны же мы по крайней мере
изучить нашу находку, увидеть, что она содержит? И я стал перелистывать
страницы.
И разочаровался. В книге не было ничего особенного. Всего лишь
пожелтевшие листы с латинскими текстами. Никаких иллюстраций, никаких
пугающих рисунков.
Мой друг не мог больше противиться искушению посмотреть на столь
редкое сокровище библиофила. Он наклонился над моим плечом, изредка
бормоча обрывки латинских фраз. Лицо его светилось энтузиазмом.
Схватив обеими руками бесценный том, он сел у окна и стал читать
выхваченные наугад абзацы, тут же переводя их. Глаза его сверкали диким
огнем, тощее лицо все ниже склонялось над заплесневелыми страницами. Голос
его то гремел, то затихал до шепота, разматывая темную литанию. Я
ухватывал только отдельные слова, потому что он в своем воодушевлении,
казалось, забыл обо мне. Он читал повествование о чарах и о наведении
порчи. Я помню некоторые намеки на богов-прорицателей, вроде Ийга, темного
Хэна, бородатой змеи Биотис. Я дрожал, потому что давно знал эти имена, но
дрожал бы еще больше, если бы знал, что за этим последует.
И это не замедлило случиться. Он обернулся ко мне очень
взволнованный. Голос его стал более торопливым и пронзительным. Он
спросил, помню ли я легенды о колдовстве Гринна, о его невидимых слугах,
пришедших со звезд, чтобы подчиняться ему. Я кивнул, не вполне понимая
причины его внезапного исступления.
Тоща он мне объяснил. Там, в главе об обитателях дома, есть молитва
или заклинание, возможно то самое, каким Гринн вызывал со звезд своих
невидимых слуг! Он просил меня послушать и стал громко читать.
И я слушал, как идиот, как безумец. Почему я не закричал и не убежал,
почему не вырвал у него из рук эту чудовищную книгу? Я спокойно сидел, в
то время как мой друг читал на латыни длинное зловещее заклинание:
- Тиби, Магнум Инноминандум, сигна стедорум нигратум буфаминиформис
Садокс сигиллум...
Ритуальные слова взлетали на ночных крыльях страха. Они разили мою
душу острой болью, хотя я и не понимал их. Казалось, слова извивались в
воздухе, как пламя, и жгли мой дух. Громкий голос будил бесконечное эхо,
которое, как мне казалось, достигало самих звезд. Слова эти как бы
переступали бесчисленные пороги, чтобы найти слышащего и приказать ему
спуститься на Землю. Иллюзия? У меня не было времени подумать об этом,
потому что на вызов пришел ответ. Едва голос моего друга затих, как в
маленькой комнатке возник ужас. Стало нестерпимо холодно. За окном
внезапно взвыл ветер - не наш, не земной. Он принес далекий слабый стон.
Лицо моего друга побледнело от ужаса. Потом раздался треск, и мои
расширенные от страха глаза увидели, что подоконник прогнулся под
невидимым ударом. За окном раздались раскаты безумного, истерического
хохота. Человеческое горло не смогло бы испустить его.
Дальнейшее произошло с ошеломляющей быстротой. Мой друг, стоявший
перед окном, вдруг закричал, отчаянно хватая руками воздух. Его лицо
исказила гримаса сильнейшей боли. Еще секунда - и его тело поднялось над
полом и выгнулось. Я услышал душераздирающий треск костей. Мой друг висел
в воздухе, скрючив пальцы, словно защищаясь от чего-то невидимого. И снова
раздался демонический смех, но уже внутри комнаты.
Звезды тревожно мерцали. Ледяной ветер выл в ушах. Я замер в кресле,
неотрывно глядя на это ужасное зрелище. Мой друг испускал теперь визгливые
вопли, и они смешивались с адским смехом. Затем тело моего друга
переломилось пополам. Брызнули фонтаны крови. Но кровь не достигла пола.
Поток ее остановился в воздухе, а смех прекратился, сменившись кошмарными
чавкающими звуками. Я с ужасом понял, что невидимое существо, пришедшее
ниоткуда, питается кровью! Неужели это невидимый вампир?
Перед моими глазами происходила отвратительная метаморфоза: тело
друга сморщилось, высохло, опустошилось и тяжело упало на пол без
признаков жизни, а в воздухе в это время творилась еще более страшная
перемена.
Угол комнаты у окна заполнялся красным, кровавым светом. Стали
медленно проявляться контуры призрака - набухающий кровью силуэт
невидимого звездного бродяги. Это было нечто красное, текучее. Дрожащее
желе, малиновый шар, ощетинившийся бесчисленными щупальцами, шевелящимися
и изгибающимися. На их концах были присоски, или рты, которые открывались
в безмерной жадности... Существо было распухшим, омерзительным: масса без
головы, без лица, без глаз, одна голодная пасть. Человеческая кровь,
выпитая им, сделала его силуэт почти видимым. Это зрелище могло свести с
ума любого.
К счастью для моего разума, существо не стало задерживаться. Не
обращая внимания на труп на полу, оно быстро схватило длинными липкими
щупальцами зловещую книгу, тут же протиснулось в окно и исчезло. Его
сатанинский смех летал на крыльях ветра, пока оно не унеслось в бездну,
откуда пришло.
Вот и все. Я остался один. У моих ног лежало безжизненное тело. Книга
исчезла. Пол и стены были забрызганы кровью моего несчастного друга.
В сильнейшем потрясении я долго не мог сдвинуться с места. Придя в
себя, я поджег комнату и убежал, надеясь, что пожар скроет все следы. Я
прибыл вечером, никто не знал о моем приезде, и никто не видел, как я
уходил. Когда первые языки пламени привлекли внимание людей, я был уже
далеко. Несколько часов я бродил по извилистым улицам. Меня сотрясал
беззвучный смех, когда я поднимал глаза к ярким звездам, наблюдавшим за
мной сквозь клочья тумана.
Наконец я успокоился настолько, что смог сесть в поезд. Я был спокоен
в дороге, спокоен и сейчас, когда пишу эти строки. Был спокоен даже, когда
читал о несчастном случае с моим другом, погибшим при пожаре.
Только ночью, когда сияют звезды, они приходят и приносят с собою
ужас. Тогда я принимаю наркотики, тщетно пытаясь оградить свой сон от
жутких воспоминаний. Но это не так уж важно. Я знаю, что все скоро
кончится.
Странные предчувствия говорят мне, что этот звездный бродяга посетит
меня. Я уверен, что он обязательно придет, даже без вызова. Найдет меня и
унесет во тьму, поглотившую моего друга. Иногда я почти мечтаю об этом дне
и жду его! Жду с великим нетерпением, ибо тогда я тоже познаю "Тайны
червей"...
Виктор Колупаев
ЛЮБОВЬ К ЗЕМЛЕ
Сканировал: Ершов В.Г. 21/06/98.
Телестена на мгновение вспыхнула ослепительным голубым светом,
заколыхалась. И, медленно расширяясь, заполнила комнату. Эспас поудобнее
устроился в глубоком кожаном кресле. Он вытянул ноги. Ему всегда
доставляло удовольствие смотреть последние известия. Голографическое
изображение переносило его из одного уголка Земли в другой, кидало в глубь
океана и в бездну космоса. Он ощущал себя участником событий, в которых
никогда бы не смог участвовать на самом деле. И это было ему приятно.
Эспас уже несколько месяцев жил в этой затерянной на берегу моря
гостинице. Он никогда не уходил от нее, старался не смотреть на площадки с
глайдерами, сторонился людей, хотя и был веселым, остроумным человеком.
Ему хотелось знать о Земле все, и он часами просиживал у телестены,
радуясь, что может все это видеть. Эта ненасытная любовь к Земле, к ее
океанам, лесам, деревьям, животным, городам была вроде болезни, о которой
он даже не задумывался. А если бы и задумался, то не захотел бы избавиться
все равно. И только когда глаза уставали, он уходил вниз к морю и
некоторое время лежал на горячем белом песке. Потом взбирался на невысокую
скалу, нависшую над водой, и нырял в пенистые гребни волн. Он плыл вдаль,
иногда отдыхая лежа на спине, и возвращался лишь тогда, когда изрядно
уставал. Тогда он снова ложился на песок, смотрел в небо с белесыми
перистыми облаками и, когда тело начинало ощущать теплоту лучей солнца,
вставал и шел в гостиницу.
Лишь дважды он заставил себя сесть в кресло глайдера, подняться в
воздух и лететь в Лимику к Эльсе. Он помнил, где она жила, но оба раза
останавливался возле ее двери. Что-то не пускало его дальше. Он
возвращался в свой гостиницу "Горное гнездо" и садился перед телевизором.
А вечером он спускался на первый этаж в бар, занимал место перед
огромным старинным камином, в котором горели поленья смолистых дров, и
слушал, о чем говорят люди. В "Горном гнезде" жили те, кто по разным
причинам на несколько дней хотел уйти от забот повседневной жизни,
отвлечься от всех дел. Здесь никто никому не мешал, никто не спрашивал,
что привело другого сюда. Можно было целыми днями лазить по горам или
купаться в море. Сюда можно было приехать внезапно и так же внезапно
уехать, не предупредив об этом даже администратора.
За несколько месяцев, проведенных в этой гостинице, Эспас ни с кем не
познакомился. Лишь иногда он вставлял в разговор несколько малозначащих
фраз. Он наслаждался своим одиночеством, наслаждался чувством, которое
сливало его со всей Землей. Он был счастлив Землею.
В этот вечер он, как обычно, сидел в баре, пододвинув кресло к камину
и любуясь язычками пламени, лизавшего поленья. Рядом сидело еще несколько
человек, преимущественно мужчин. Рослый бармен изредка разносил бокалы с
шипучим напитком.
Рядом с Эспасом, ближе к открытому настежь окну, сидел высокий
человек лет сорока. Его черные волосы кое-где пробивала седина. Он садился
рядом с Эспасом уже второй вечер подряд. Само по себе это не
заинтересовало бы Эспаса, если бы не одно обстоятельства: незнакомец
часто, слишком часто, чтобы это было случайно, посматривал на него.
Так они просидели с час, и Эспас уже было хотел уйти в свою комнату,
чтобы снова включиться в события, которые ему предложит экран объемного
телевизора, как вдруг незнакомец резко пододвинул свое кресло к нему и
спросил:
- Эспас?
Эспас ответил не сразу. Что-то в лице человека показалось ему
знакомым. Или это просто был определенный, очень распространенный на Земле
тип лица. Глаза его смотрели чуть настороженно, словно он ждал
отрицательного ответа, и чуть насмешливо, словно этот ответ нисколько бы
не обманул его.
- Да, меня зовут Эспас, - наконец ответил Эспас и медленно встал,
намереваясь прервать на этом еще не начавшийся разговор.
- Я зайду к тебе. - Это был не вопрос. Фраза была сказана так, словно
человек не сомневался в том, что он зайдет в комнату Эспаса. - Минут через
десять.
Эспас невольно кивнул. А потом, когда до него дошел уже не тон, а
смысл сказанного, ему сделалось немного неловко перед собой из-за того,
что он сейчас делает не то, что хочет. Он не намерен был заводить здесь
друзей. Это отвлекло бы его от объемного телевизора.
Он чуть отодвинул кресло, чтобы пройти, и легким шагом вышел из бара.
Он был высок и хорошо сложен. Походка его была немного странной. Казалось,
что идут только ноги, а туловище и голова остаются на месте. И все-таки
какое-то изящество чувствовалось в его походке.
В своей комнате он тотчас же включил телевизионную стену; пусть этот
незнакомец сам завязывает разговор, если хочет. В хронике показывали лов
рыбы на Литвундской банке, и к его ногам шлепались огромные рыбины,
названия которых он даже не знал. Затем выступил человек, которого диктор
представил как председателя комиссии по дальним космическим полетам.
Объявлялся конкурс на замещение вакантных мест в экспедиции "Прометей-7".
Эспас усмехнулся. В Дальний Космос он бы не пошел. Он не мог прожить без
Земли и одного дня. А ведь эта экспедиция - на много-много лет.
Потом показали старую кинохронику. Это были последние кадры, принятые
с корабля "Прометей-6". Изображение было уже плохое. Лица членов экипажа
разобрать не удалось.
В дверь постучали. Эспас отвлекся на несколько секунд и пропустил
слова диктора, который в это время что-то говорил об экспедиции. Кажется,
от нее больше не принимали никаких сигналов.
За дверью, конечно, стоял незнакомец. Эспас молча пропустил его в
комнату, не предложив сесть. Но тот уселся сам. И Эспас был ему благодарен
за то, что тот не опустился в его любимое кресло, хотя оно стояло ближе к
дверям. Эспас сел в него и вытянул ноги. Хроника кончилась. Теперь начали
передавать что-то из серии "Путешествия по Сибири и Канаде".
Незнакомец, не вставая с кресла, нагнулся и выключил телестену.
- Меня зовут Ройд, - сказал он.
Эспас кивнул, что означало: он принял это сообщение к сведению.
- Сколько месяцев ты уже находишься в этой горной дыре? - спросил
Ройд.
- "Горное гнездо", - поправил его Эспас. - Около шести месяцев.
- Эспас, я бы никогда не поверил, что ты можешь провести в этой
горной дыре шесть месяцев.
- "Горное гнездо", - снова поправил его Эспас.
- Все равно дыра, - отмахнулся Ройд. Лицо его с правильными упрямыми
чертами было обращено к Эспасу вполоборота. Оно все-таки было чем-то
неуловимо знакомым. Эспас уже совсем было собрался спросить об этом, но
Ройд опередил его: - Ты пытаешься вспомнить, где видел меня?
- Да, - ответил Эспас. - Очень часто встречающийся тип лица.
- Возможно. Хотя мы были вместе около двух лет. Но я допускаю, что ты
забыл меня... А что ты помнишь вообще?
Эспас усмехнулся:
- Все, что мне надо.
- Только то, что тебе надо? А сверх того? Ты пытаешься забыть или
забыл на самом деле?
Последние шесть месяцев Эспас не задумывался над этим. Просто, как
ему казалось, он вырвался из тьмы и теперь наслаждался жизнью, даже не
своей собственной, а жизнью Земли.
- Мне ничего не надо, - твердо сказал он.
- Хорошо, - улыбнулся Ройд. - Начнем по порядку. Ты хотел бы
очутиться в экспедиции "Прометей"?
- Так вот оно что! Ты вроде вербовщика? В экспедицию никто не идет?
- В эту экспедицию конкурс - тысяча человек на одно место. И это уже
после общей комиссии. Значит, не хочешь?
- Ни за что. Мне хорошо и на Земле.
- Пойдем дальше. Ты не забыл Эльсу?
- Нет. - Эспас невольно стиснул зубы. Ему не хотелось, чтобы кто-то
говорил о ней. Здесь он и сам еще ничего не мог понять.
- Ты был у нее?
- Нет, не был. - Эспас отвечал, потому что вопросы были не праздными,
он это чувствовал. И все-таки разговор начинал злить его.
- Я знаю, почему ты не был у нее. Она тебя выгонит. Она не захочет
тебя видеть. Такой ты для нее не существуешь. Ты ведь даже пытался увидеть
ее и струсил. Ты не Землю любишь, ты просто трусишь.
- Хватит! - Эспас вцепился в подлокотники кресла и весь подался
вперед. - Слышишь? Хватит!
Ройд замолчал, усмехнулся чему-то, потом сказал:
- Все мы любим Землю..
Они молчали минут пять. Эспас все старался вспомнить, где он видел
этого человека. Что ему от него нужно?
- Что тебе от меня нужно?
- Мне нужно, чтобы ты вспомнил все и вернулся. Ты очень нужен, но
вернуться сможешь, только если захочешь.
- Куда? - Эспас не хотел никуда возвращаться. Ему было хорошо и
здесь. - Куда я должен вернуться?
Ройд не ответил на вопрос, но задал свой:
- Что ты помнишь из того, что было до этих шести месяцев, до этой
горной.. до этого "Горного гнезда"?
- Эльса, - прошептал Эспас. - Давно-давно.
- Еще?
- Желание видеть Землю.
- Еще?
- Больше ничего. Я ничего не помню.
- Но ты хоть хочешь вспомнить?
- Хочу. - Эспас вдруг начал понимать, почему он бежал от людей. Ведь
бежал же! Даже к Эльсе он не мог заставить себя зайти. - Я хочу. И я
боюсь. Наверное, там было что-то ужасное...
- Ужаснее, чем есть, не придумаешь. - Ройд почувствовал, что сейчас
Эспас признает за ним некоторое превосходство, и разговаривал с ним как
отец с сыном, чуть-чуть повелительно, но с уважением и даже какой-то
лаской. - Собирайся. Мы летим.
- Куда? - устало спросил Эспас.
- К Кириллу.
- К Кириллу? Я не знаю такого. Это далеко?
- Часа три. Ты знал и Кирилла.
- Я знал и его? - тихо удивился Эспас.
- Знал. Ты знал многих. Мы их соберем всех.
- Зачем?
- Чтобы нам не было стыдно.
- Хорошо. Я готов. У меня нет вещей.
Они вышли из гостиницы "Горное гнездо" и направились к стоянке
глайдеров. Уже окончательно стемнело. Небо было чистое, звездное. Ройд
остановился, задрал голову и долго смотрел в черную пустоту.
- Ты знаешь, что гонит человека в космос?
- Нет. Я не понимаю этих людей.
- Любовь к Земле... Пошли.
Двухместный глайдер они нашли почти сразу же. Ройд откинул колпак,
включил освещение пульта управления, жестом пригласил Эспаса занять место,
сел сам. Глайдер взмыл в воздух, несколько секунд висел неподвижно, пока
Ройд выбирал маршрут на специальной карте, и рванулся вперед.
- Что мы будем у него делать?
- Разговаривать. Причем разговаривать будешь ты. Я бы поговорил с ним
и сам, но он не захочет меня видеть. Струсит. Будешь говорить ты.
- Но о чем? Я его совершенно не знаю!
- О чем угодно. Если он спросит про меня, можешь рассказать. У меня
нет секретов от всех вас.
- Может быть, ты мне расскажешь все, чтобы я лучше понял, что нужно
делать?
- Возможно, это было бы и лучше. Я уже раз пытался это сделать. Но
наш милый Крусс чуть не засадил меня в психолечебницу. И ты знаешь, ему бы
поверили, а мне - нет...
Эспас откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, но уснуть не мог.
Что-то копошилось в его памяти, какие-то смутные воспоминания, события и
лица. Он вдруг почувствовал, что когда-то помнил все, еще совсем недавно,
несколько месяцев назад. Что это было? Что-то такое, что он постарался
забыть. Но это значит, что он хотел забыть! Ведь не забыл же он Эльсу.
Ведь помнит же он про нее все. И ее лицо, и ласковые руки, и губы, которые
так часто и с такой радостью целовали его. Помнит, как они познакомились,
как собирались жениться. И потом это расставание. Без слез, без обид.
Тяжело было, словно они покидали друг друга навсегда... Она провожала его.
Она провожала его! Это было не просто расставание. Она куда-то провожала
его! Куда он мог от нее уйти? Да что же это с тобой, память? Вспомни. Куда
она тебя провожала?
Этот вопрос возник в голове внезапно. За все шесть месяцев в "Горном
гнезде" он ни разу не подумал об этом... Ройд знает про Эльсу. И его
самого он знает. За шесть месяцев голова отучилась думать и теперь начала
тупо болеть.
- Ройд, кто я?
- Пришелец из другой звездной системы, - усмехнулся Ройд.
- Я серьезно. Где мы с тобой были вместе?
- В одной удаленной галактике.
- Не хочешь отвечать?
- Ты все равно не поверишь. Дойди до всего сам. А я постараюсь
помочь. Я в этом тоже очень заинтересован.
Вскоре начало светать. Они летели на высоте десяти тысяч метров.
Внизу уже можно было различить кое-что сквозь пепельную дымку тающего
тумана. Под ними расстилалась тайга. Эспас никогда не был в Сибири. Его
всегда тянуло туда, где тепло. Он зябко поежился, хотя в кабине глайдера
была вполне нормальная температура.
Они спустились где-то на берегу Оби, в небольшой, с километр длиной,
деревне. Глайдер был оставлен на обочине проселочной дороги, уходящей в
сосновый бор. Было часов восемь утра. Из травы доносился стрекот
кузнечиков. Какая-то птица настойчиво спрашивала: "Медведя видел? Медведя
видел?" Мимо бесшумно пролетел грузовой глайдер с четырехгранными
цистернами из-под молока. Вела его молодая девушка, почти девчонка, в
белом платочке и цветастом платье. Она что-то крикнула, но Эспас и Ройд не
расслышали ее.
Деревня была чистая и опрятная. Двухэтажные коттеджи шли по обеим
сторонам единственной дороги. Одна половина домов выходила окнами к Оби,
вторая - в сосновый бор. Людей было мало, в основном ребятишки, которые
уже тащились с удочками. Иногда на какую-нибудь площадку возле домов
опускался глайдер местного обслуживания, маленький, тихоходный,
выкрашенный в клеточку, из него выходил человек и спешил куда-то.
Эспас и Ройд дошли до небольшой гостиницы и остановились.
- К Кириллу ты пойдешь один, - сказал Ройд. - Он живет в конце улицы,
в предпоследнем коттедже с левой стороны. Я подожду тебя здесь.
- Что же все-таки я должен ему сказать? Или спросить?
- Все, что хочешь. Я уже говорил. Просто побеседуйте - и все.
- Ты сказал, что я его когда-то знал, значит, я должен назвать его
настоящим именем?
- Как хочешь.
- Но я могу хотя бы сказать ему, что меня послал Ройд? Что ты здесь?
- Ты можешь говорить все, что захочешь.
- Почему бы тебе самому не поговорить с ним?
- Он, наверное, не захотел бы меня видеть.
- Наверное? Ну а по каналу связи ты с ним говорил?
- Покажи свою левую руку, - попросил Ройд, не отвечая на вопрос. -
Где у тебя диск связи?
Эспас покраснел:
- Я еще не... Я, наверное, потерял его. Нет, я оставил его в "Горном
гнезде". Но он совершенно не действует. Сломан.
- Я предполагаю, что у Кирилла тоже нет диска связи, - сухо и жестко
сказал Ройд. - Иди, если у тебя больше нет вопросов.
Эспас пошел по дорожке вдоль домиков. Ройд скрылся в дверях
гостиницы. У предпоследнего дома Эспас остановился, оглядел его. Дом как
дом. Небольшой заборчик, калитка с щеколдой. Он открыл калитку, прошел по
тропинке к крыльцу. Эта же тропинка от крыльца вела к небольшому
обрывчику. Дорожка проходила мимо грядок с огурцами и помидорами, мимо
клумб гладиолусов и флоксов. Из дверей вышла женщина, вид у нее был
усталый. Она вопросительно посмотрела на Эспаса. Эспас поздоровался.
- Я хотел бы узнать, здесь ли живет Кирилл?
- Здесь, - ответила женщина. - Проходите в комнату. Меня зовут Анна.
- Эспас, - неожиданно для себя сказал Эспас.
- Нет, нет, - испуганно прошептала женщина. - Нет, вы его не
возьмете. Он не хочет. А я не могу.
Эспас подумал, что он зря назвал свое имя. Что-то тут есть, если оно
произвело такое впечатление на Анну.
- Я никуда его не собираюсь забирать, - сказал Эспас. - Просто я
хотел поговорить с ним.
- Да, да. Прости. Это я так... Я работала сегодня в ночную смену. У
нас на ферме произошла авария. Я кибернетик. Я так устала, от всего
устала. Устала ждать...
- Так я могу увидеть его?
- Да, да. Конечно. Они с Андрейкой ушли ловить рыбу. Это недалеко.
Вниз по дорожке. Там есть мостки... Я позову их?
- Нет, я сам. Как я узнаю его?
- Так ты его не знаешь? - ужаснулась женщина. - Ну конечно... Он в
белом свитере. В белом, совершенно белом.
Она подождала, пока Эспас спустился с обрывчика, и только тогда вошла
в дом.
Песчаный берег спускался к реке небольшими пологими уступчиками,
которые оставила убывающая вода. Метрах в пятидесяти. Эспас увидел
деревянные мостки и на них двух людей: мужчину лет сорока в белом свитере
и мальчика лет семи. Оба сидели на досках, и их босые ноги чуть не
доставали до воды. Клев, судя по поплавкам, был плохой. Эспас подошел к
воде и громко сказал:
- Кирилл!
Мужчина оглянулся, щелкнул языком, тихо сказал:
- Да. Вот так. - И громко: - Здравствуй!
- Кирилл, я хотел поговорить с тобой. - Эспас нерешительно переступил
с ноги на ногу.
Андрейка потянул отца за рукав:
- Папа, клюет.
- Подержи мою удочку, - сказал отец сыну, нехотя встал, зашлепал
босыми ступнями по мосткам, сошел на песок: - Так о чем ты хотел со мной
поговорить?
- Да так, - пожал плечами Эспас. - Просто поговорить. Болтают, будто
мы с тобой где-то работали вместе. Правда это?
- Может, и правда. Мир большой. А ты сам не помнишь?
- Нет, ничего не помню.
- И я не помню. Может, и встречались где. Давай хоть сядем на бревне.
Чего нам стоять? - Они сели. - Ты извини, там в доме Анна только что
пришла с работы. Устала. Поэтому не приглашаю.
- Почему у тебя нет диска связи на руке? - вдруг спросил Эспас.
- А, это... Забыл дома, наверное. Пустяки, меня никто не вызывает.
Ловлю вот с сыном рыбу. Ходим в бор за грибами... Погода хорошая. - Кирилл
зевнул. - Да. Вот так.
- Со мной произошло что-то странное, - сказал Эспас. - Полгода прожил
в "Горном гнезде". Знаешь, туда бегут все, кому на время нужно остаться
одному. А вчера вот подумал, что же со мной было до этого? И ничего не
помню. Вчера еще и вспоминать не хотел, спал вроде. А сегодня вот очень
хочу вспомнить. И не могу. Чувствую, что вот-вот память проснется.
Какого-то толчка не хватает. Не поможешь?
Кирилл помолчал, нагнулся, поискал в песке камень, хотел бросить его
в воду, но передумал. Так и остался сидеть, держа камень в руке.
- Не знаю, чем тебе помочь. Память - штука коварная. Может, и лучше,
что ты ничего не помнишь... Ну так что? Вроде бы мы и поговорили. Пойду я,
пожалуй?
- Да, поговорили. - Эспас встал и, не попрощавшись, пошел по берегу
туда, где виднелась гостиница.
- Эспас, стой! - вдруг крикнул Кирилл. - Кто тебя послал сюда?
Эспас остановился. Вот так штука! Ведь он не говорил Кириллу своего
имени. Значит, он все-таки его знает?
- Меня попросил об этом Ройд.
Кирилл подошел поближе.
- Ройд? И он здесь? И он вернулся?
- Значит, ты его знаешь? Откуда ты его знаешь?
- Да так. Учились вместе.
- А меня? Ведь ты назвал меня по имени.
- Разве? Живет тут у нас один Эспас. Похож ты на него. Вырвалось
случайно. А что... Ройд?
- Ройд намерен собрать нас всех вместе.
- Ну, ну. Пойду посижу еще с сыном. - Кирилл повернулся и пошел к
мосткам.
Эспас посмотрел ему вслед: "Ясно, что Кирилл знает все, во всяком
случае, много. Но он почему-то не хочет говорить. Похоже, боится. Ройд
молчит, потому что я ему не поверю. Хорошо. Разберусь сам. Есть еще
Эльса..."
Ройд встретил его в гостинице. Он ничего не спросил, только испытующе
посмотрел на Эспаса. Тот заговорил сам:
- Он, несомненно, знает меня. Во всяком случае, он назвал меня по
имени, хотя я ему не представился, а потом тут же спохватился и отказался.
С тобой, по его словам, он когда-то учился. Он удивился, узнав, что и ты
здесь... Ты не хочешь мне все рассказать, потому что я могу не поверить. А
он - потому что боится сам. Это ясно. Я разберусь и без вас. Я сейчас же
полечу к Эльсе. У нее я узнаю все.
- Она выгонит тебя. Поверь, что ты для нее не существуешь. Тебя нет.
Не надо напрасно ее мучить. А без нас ты все равно ни в чем не
разберешься.
- Андрейка, - сказал Кирилл сыну. - Ты порыбачь здесь, а мне нужно
слетать в одно место.
- Ты быстро? - спросил Андрейка.
- Не знаю еще, но постараюсь управиться побыстрее.
Кирилл поднялся на обрывчик, быстро прошел к дому. Анна сидела в
комнате, какая-то безвольная, испуганная и оглушенная.
- Что теперь будет, Кирилл? - спросила она. - Ты ему все рассказал?
- Я не рассказал ему ничего... От стыда хоть в петлю лезь. Я не могу
так больше жить, Анна. Я догоню их.
- Я все время ждала этого. Я все время боялась.
- Но неужели ты хочешь быть женой труса? А Андрейка? Ведь
когда-нибудь он спросит, почему я здесь? Он и так много знает. Каково ему
будет себя чувствовать сыном труса?
- Но ведь ты любишь нас! Все любишь! Всю Землю!
- Прости, Анна. - Он подошел к ней, обнял за плечи. - Прости, Анна.
Он вышел из дому и размашистым шагом направился в сторону гостиницы.
А когда увидел, что из нее вышли два человека, то не выдержал, побежал и
догнал их.
- Ройд! - крикнул он. - Я с вами!
Ройд и Эспас оглянулись и остановились. Кирилл налетел на Ройда,
стукнул его кулаком по плечу. И какая-то удалая радость была в его глазах.
- Командир, я приветствую тебя! - крикнул он еще раз. - Я с вами,
черт возьми!
Ройд встретил его немного суховато, но протянул руку:
- Я надеялся на тебя, Кирилл. Очень надеялся.
Эспас поглядывал на них удивленно, и немного обидно было ему. Они
понимали друг друга. И наверное, знали друг про друга все. А как же он?
- Эспас, - повернулся к нему Кирилл. - Ну конечно же, я тебя знаю!
Хотя понемногу уже начал все забывать. Не знаю, сколько бы мне
потребовалось времени, чтобы забыть все.
- Если очень хочешь, забудешь, - сказал Ройд. - Летим к Круссу.
Остальных надо еще искать.
- Крусс? - сморщился Кирилл. - Но этого я совершенно не помню. Разве
с нами был Крусс?
- Был, - сказал Ройд. - Вычислитель. Он уже чуть не засадил меня в
сумасшедший дом. Но теперь мы поговорим с ним все трое.
- Конечно, этот Крусс... - сказал Кирилл. - Тут ко мне однажды
заходил Всеволод. Кажется, он собирался вернуться.
- И ты знаешь, как его найти? - спросил Ройд.
- Знаю. Он сказал мне. Институт пространства и времени около
Гравиполиса. Он работает там руководителем какой-то проблемной
лаборатории. Ведь он еще в экспедиции начал искать теоретическую базу. Тем
более что он чистый физик-теоретик по образованию. Летим к нему?
- Летим, - согласился Ройд.
- Вы хоть завтракали?
- Нет, - ответил Эспас. - Впрочем, мы даже и не ужинали.
- О, такому количеству мускулов, как у тебя, нужна хорошая пища.
Может, зайдем ко мне домой?
- Нет, - сказал Ройд. - Перекусим в баре гостиницы, чтобы не терять
зря времени.
Они сели за столик. Эспас подошел к автомату, выбрал кушанья, и
вскоре они уже ели. К ним присоединился Кирилл.
- Вот что, - сказал он. - У нас ни у кого не может быть обычных
дисков связи. Ведь никто из нас, я думаю, даже и не пытался стать на учет.
Но у нас есть свои диски. Друг с другом-то мы можем разговаривать. Не все
же время мы будем летать вместе. Сколько там осталось, Ройд?
- Одна...
- Одна?! Стыдно... Наверное, каждый думал, что на нем это кончится. И
ушли все.
Эспас пока ничего не понимал из того, что они говорили. Конечно, они
ему все расскажут, когда он будет подготовлен к тому, чтобы поверить. Но
он должен постараться кое-что вспомнить и сам. Вот, например, Ройд. Теперь
Эспас был уверен, что когда-то знал его. А эта манера говорить? Держаться?
Немного суховато, спокойно, почти без всяких эмоций. Слегка повелительный
голос. Кирилл назвал его командиром. Кого обычно так называют? Командиров
батискафов, руководителей экспедиций, командиров космических кораблей. Был
ли когда-нибудь сам Эспас в глубинах океана, в космосе или в какой-нибудь
другой экспедиции? Нет, он не помнил этого. Но ведь и Кирилл помнит не
все! Забыл же он Крусса, который, по словам Ройда, тоже был с ними. Если
Крусс был с ними, может, и он ничего не помнит? Наверное, Ройд выложил ему
все, и тот обратился к врачам.
- Я говорил с администратором "Горного гнезда", - прервал его
размышления Ройд. - Они перешлют твой браслет связи в Гравиполис
Всеволоду. И у меня, и у Кирилла такие уже на руке. Мы сможем связаться
друг с другом, когда захотим.
- Почему бы нам не зарегистрировать обычные диски? - спросил Эспас.
- Потому что Ройд, Кирилл, Эспас, Крусс, Всеволод, Санта уже получали
их когда-то. Их номера заняты. Никто не выдаст нам новые.
Все трое встали и вышли из бара. Было уже часов девять утра.
- Нам нужен глайдер, - сказал Ройд. - Как быстро можно вызвать его?
- Глайдер на дальние расстояния можно вызвать за час, - ответил
Кирилл. - У вас двухместный? В нем мы вполне уместимся и трое. Кто-нибудь
пусть приляжет в багажнике. Там мягко. Вы ведь не спали? Кто?
- Пусть спит Эспас, - сказал Ройд.
Эспас был не прочь поспать и согласился. Они втиснулись в глайдер,
который все еще стоял на обочине дороги. Ройд снова сел за пульт
управления.
- Мы прилетим туда вечером, - сказал Кирилл. - Всеволода не будет на
работе. Предлагаю, чтобы не искать его, дать телефонограмму диспетчеру
главной стоянки в Гравиполисе, чтобы они известили его о нашем приезде.
Ройд дал телефонограмму. В кабине глайдера специально для таких
случаев был служебный передатчик.
Эспас задремал. И ему приснилась чернота со светящимися кое-где
точками. Он явственно ощутил соленый привкус во рту. Над ним склонилось
человеческое лицо, освещенное коротким лучом. Это была женщина. Какая-то
преграда стала между их лицами. И тогда он снова начал проваливаться в
пустоту.
"Эспас, очнись! Это я, Верона. Эспас, очнись!"
И он очнулся. Перед ним темнели спинки двух сидений, между которыми
мигали приборы. Над головой через прозрачный колпак просвечивали яркие
звезды. И ему показалось, что нечто подобное уже было. Было!
- Верона, - прошептал он.
- Проснулся, - заметил Ройд. - Что? Что ты сказал?
- Верона, - повторил Эспас.
- Верона! - крикнул Ройд. Все его спокойствие куда-то улетучилось. -
Ты помнишь Верону?
- Я видел ее сейчас.
- Верона осталась там одна! Понял? Верона была с нами. Она осталась
там одна. Наконец-то ты хоть что-то вспомнил! Она спасла тебя от смерти.
Что ты еще вспомнил?
- Она смотрела на меня и говорила: "Очнись, Эспас. Я Верона. Очнись,
Эспас!" А кругом чернота. И белые точки, как мухи. И все.
- Во что она была одета?
- Не знаю. Ее лицо не могло прикоснуться к моему, что-то мешало.
Больше я ничего не видел.
- Это был скафандр, Эспас. Скафандр высшей защиты. Мы тогда встретили
какое-то космическое тело. И вы с Вероной полетели его осмотреть.
Почему-то произошел взрыв. Тебя немного помяло. Так ведь?
- Да, так. Значит, я был в космосе? Это могло быть где-то в поясе
астероидов. А я думал, что никогда не был в космосе.
- Это было немного дальше, - усмехнулся Ройд.
- А где же тогда осталась Верона? Ведь не на Юпитере же?
- Нет, нет... Хорошо, что ты начал вспоминать. Теперь ты нам скоро
поверишь.
- Я поверю вам и сейчас!
- Подожди, пока мы не встретим Всеволода. Мы уже над Гравиполисом.
Диспетчер сообщил, что Всеволод будет ждать нас у себя дома. Это где-то на
берегу Гудзона. Через пять минут мы будем у него.
Глайдер начал снижаться и вскоре опустился на небольшой, ярко
освещенной площадке посреди сосен. Ройд откинул колпак. Все трое вылезли
из кабины. Эспас разминал ноги. Все-таки лежать в багажнике было не
очень-то удобно.
Из темноты вынырнул человек. Он был чуть ниже Эспаса, но гораздо шире
в плечах. В его руках чувствовалась огромная сила. Он бежал немного боком,
смешно размахивая руками.
- Здравствуйте, все! - крикнул он. - Ого! Это Ройд! Кирилл! А это,
конечно, малышка Эспас! Други! Я заварил вам такой кофе! Пошли скорее. Я
один. Был тут у меня знакомый, но я его отослал, чтобы не мешал нам. Да,
Эспас. Вот твой браслет с диском связи. - Он протянул Эспасу блестящий
предмет. - А я недоумевал, что это мне прислали? Как метку от пиратов. Ну
пошли, пошли. Я рад встретить старых друзей"
Они двинулись к дому, и, когда проходили мимо светильника, Эспас
взглянул на надпись, которая была выгравирована на внутренней поверхности
браслета. Там было написано: "Эспас. "Прометей-6".
Большой и грузный Всеволод заполнял собой половину комнаты, одна
стена которой была занята полками с кактусами самых различных видов. Кофе
действительно был горячий. Здесь же стояла пачка с печеньем и коробка
халвы.
- Садитесь, други, садитесь! - хлопотал Всеволод. - Четыре стула,
четыре человека. И стол четырехугольный. Совпадение. Ха-ха-ха!
- Всеволод, - сказал Ройд. - Мы трое решили вернуться.
- Я еще ничего не обещал, - запротестовал было Эспас.
- Ничего. Ты хороший парень. Ты вернешься. Так вот, Всеволод, мы
решили вернуться. Сейчас мы спрашиваем у тебя: ты пойдешь с нами?
- О, малышня! Да я хоть сейчас! Скорлупа вон там в углу валяется. Что
за вопрос? Кофе попьем и тронемся. Пока темно, чтобы кошки не видели. Да
вы пейте кофе. Узнаете, кто его сварил, с ума сойдете.
- Всеволод, мы серьезно, - сказал Кирилл. - А ты все шутишь. Это не
так просто.
- Все. Решено. О чем тут говорить? Выпьем кофе и тронемся. Расскажите
лучше, как вы? Ну, Эспас и Кирилл ушли при мне. Я знаю. А ты, Ройд?
- Две недели назад. Запрятались все, как крысы. Эспаса еле нашел. Его
высокая фигура помогла. Заметный. А где живет Кирилл, знал еще раньше...
Там, Всеволод, сейчас осталась одна Верона.
- Верона, Верона... Что-то забыл. Ну да, вспоминаю. А я сначала
ткнулся в Академию. Идея, говорю, есть. Если изложить популярно, то как в
выходной день посетить удаленную галактику... Даже смеяться не стали,
выгнали. Ну, я потыкался, потыкался немного и вот здесь осел. В НИИ
пространства и времени. Идеи здесь любят... Только я сначала не помнил,
откуда она мне в голову пришла. Пришла - и все. А когда сел за математику,
обломал все зубы. И весь мир-то видел только в листе бумаги. Смеху, смеху!
Заговариваться, утверждают, стал. А потом прихожу как-то домой, а она
сидит и говорит: "Вот что. Севка. Я знаю, что ты меня любишь. За мной и в
экспедицию пошел. А муж мой через недельку после того, как проводил меня,
нашел себе одну... Так что я теперь твоя жена. И давай уйдем отсюда".
- Да кто же она? - не выдержал Кирилл и засмеялся. Уж очень потешно
рассказывал Севка.
- Как кто? Да вы что, не знали? Женька!
- Ах ты врун! - раздалось в дверях. - Хлебом не корми, дай что-нибудь
приврать. Так это, значит, я к тебе пришла?
- Евгения! - крикнул Ройд.
- Женька, я же тебя отослал к соседям. Хоть пять минут - мужской
разговор, а потом бы я тебя позвал.
- Ну ладно, способность твою к болтовне все знают. Ройд, ты, конечно,
пришел не просто в гости? Кирилл. А это... Эспас?
- Правильно, - подтвердил Кирилл. - Только я тебя почти не помню.
Смутно, смутно, как сквозь туман.
- Это известно, - сказал Всеволод. - Я сначала почти ничего не
помнил. Как будто вылез из скорлупы. Потом заинтересовался, что же раньше
было? А тут Женька пришла, кое в чем вразумила. Да и сам начал вспоминать.
А когда решил вернуться, вспомнил почти все. Я так думаю: это какой-то
побочный феномен. А может, и обязательный, главный. Что-то заставило нас
вернуться сюда и забыть, откуда мы явились. Предположим, мы кому-то
мешали, кто-то не хотел, чтобы мы явились к ним в гости. Сначала была
попытка испугать нас. Помните катастрофу с Эспасом? Детская игрушка,
впрочем. А потом они нашли метод. Безотказный метод.
- Верона осталась, - вставил Ройд.
- Из того, что я услышал и увидел за эти сутки... - начал Эспас.
- Сутки еще не прошли, - снова вставил Ройд.
- ...я понял одно. Все вы и я - члены экспедиции, которая стартовала
два с половиной года назад на корабле "Прометей-6".
- Да, - сказал Ройд. - Ты веришь в это? Ты еще мало что вспомнил, но
ты веришь в это?
- В голове как-то не укладывается. Но ведь не обманываете же вы меня?
- Поэтому я и не рассказал тебе все сразу. Ты бы не поверил.
- Наверное... Но сам корабль... он тоже вернулся?
- Нет, Эспас, - сказал Ройд. - Корабль не вернулся. Корабль
продолжает полет. На "Прометее-6" осталась одна Верона. Одна! Понимаете?
- Как же мы оказались здесь?
- Физика и техника этого явления еще неизвестны. Но кое-какие причины
ясны. Первая - все тосковали по Земле. Вторая - все боялись, что больше
никогда не увидят Землю... Хватит и двух.
- Но Верона осталась!
- Остались Верона и я. Мы бросили жребий, кому вернуться сюда. Выпало
мне. Я был уверен, что вы сами уже не вернетесь. Вас нужно было собрать и
убедить вернуться.
- А, ерунда! Мы с Женькой уже упаковали чемоданы. Правда ведь, Жень?
- Правда, - сказала она.
Когда она пришла к мужу (к кому она могла еще прийти?), тот сначала
испугался. Ведь он знал, что не увидит ее никогда. Или через много-много
лет. Когда она ему все рассказала, он обрадовался. Ведь она не сможет
ничем доказать, что она - Евгения, его жена, мать маленькой Лады. Она была
в экспедиции на "Прометее-6". Она не могла быть на Земле. И он выгнал ее,
он не разрешил ей встретиться с Ладой. Она зря вернулась на Землю. И
улететь снова навсегда было мучительно трудно. Бог с ним, с мужем. Она не
увидела свою дочь! И тогда она нашла Всеволода. Помогая друг другу, они
вспомнили все и решили вернуться. Такой здоровый, неуклюжий, ко всему
относящийся с юмором, слегка болтливый, он поддерживал ее. Они оба
поддерживали друг друга. Ведь он любил ее.
- Итак, нас пятеро. Крусс шестой. Кто знает, где остальные? - спросил
Ройд.
- Я знаю, где Санта, - сказала Евгения. - Но звать ее с нами,
кажется, бесполезно. Она собиралась замуж.
- Кто ее жених?
- Не знаю. Но она молодчина, она никогда не снимает с руки браслета с
диском связи. - Евгения повернула диск на своем браслете. Диск не
засветился. Она повторила вызов несколько раз. Ей никто не ответил.
- Можно попытаться вызвать Робина, - сказала она. - Мы его не видели
ни разу. Но однажды он сам вызвал нас. Сказал, что уходит в подводники.
Решение это, по его словам, было бесповоротным. Но если что-нибудь
произойдет с нами, он готов помочь, он откликнется.
- Вызови его, Женя, - попросил Ройд.
Евгения снова дотронулась до матового диска. И через несколько секунд
на нем появилось слегка испуганное лицо Робина.
- Что случилось, Евгения?
- Робин, мы тут собрались впятером. Я, Всеволод, Ройд, Кирилл, Эспас.
Ройд хочет поговорить с тобой. Как ты?
- Пусть говорит, - без всякого энтузиазма ответил Робин.
- Робин, мы впятером решили вернуться. На "Прометее" осталась одна
Верона. Она там осталась одна. Мы это делаем добровольно. Невозможно жить,
вечно мучась стыдом, зная, что ты струсил. Мы любим Землю. Но именно эта
любовь двигает нас к чужим мирам. Предположим, что мне всех легче. У меня
нет на Земле ни одного близкого человека. Но и я люблю Землю. Я здесь, и я
пришел за тобой. Полет должен продолжаться.
- Ройд, дело не только в нашей экспедиции. Экспедиция должна принести
какие-то результаты, что-то новое, неизвестное. Мы все столкнулись с таким
явлением. Ни одно открытие, сделанное людьми раньше, не может сравниться с
этим. Нужно передать его людям. Я трижды был в Совете по галактическим
проблемам. И трижды никто не верил, что я Робин, что я член экспедиции
"Прометей-6". Нужно, чтобы нам поверили на Земле. Может быть, они пошлют
еще одну экспедицию. Готовится же "Прометей-7". Но нужно им доказать, что
все, что с нами случилось, действительно имело место. После этого я
согласен вернуться на "Прометей".
- У меня тоже была мысль явиться в Совет, - сказал Кирилл. - Но я
сразу решил, что мне не поверят...
- Други, но ведь не могут же не поверить нам всем? - громко сказал
Всеволод. - Давайте упадем ниц перед столом Председателя Совета.
- Хорошо, мы вылетаем сегодня же. Робин, ты сейчас в каком-нибудь
батискафе?
- Нет. Я не поступил в подводники. Я буду у подножия Килиманджаро
через три часа. А вы?
- Я хотел еще раз встретиться с Круссом. Мы полетим к нему все.
Браслет связи он снял. Он не считает себя членом нашей экспедиции.
Встретимся в Совете в двенадцать по мировому времени.
- Хорошо. Я жду вас. - Робин выключил связь.
- Он, кажется, немного зол на нас, - сказал Кирилл.
- В этом нет ничего непонятного, - впервые высказал свою мысль Эспас.
- Он хоть что-то пытался сделать, не боясь позора. Он может сердиться, на
меня, во всяком случае.
- Кофе выпит, - сказал Всеволод. - Можно двигаться в атаку на Совет.
- У нас двухместный глайдер, - сказал Ройд, - Нужен еще один.
Трехместный.
- Крусса ты уже не считаешь? - спросил Эспас.
- Он живет не в пустыне. Он пристроился смотрителем музея "Освоение
Дальнего Космоса". Заведует экспозицией, которая называется "Прометей-6".
Он чистит наши вещи, сданные в музей, и рассказывает посетителям о том,
какие великие, сильные и мужественные люди ушли в Дальний Космос на
"Прометее-6". В том числе и о некоем Круссе, вычислителе "Прометея".
Представляю, как он о нем говорит.
- Хочу поговорить с Круссом, - сказал Всеволод. - Сейчас вызову
глайдер.
Музей "Освоение Дальнего Космоса" находился в предместье Парижа. Это
было огромное стеклянное здание, стоявшее на естественном возвышении. К
зданию вели широкие каменные ступени, на которых кое-где сидели
влюбленные, играли дети, экскурсанты группами и поодиночке поднимались
вверх. Ройд, Кирилл, Всеволод, Евгения и Эспас вошли в музей и
присоединились к группе, которая шла осматривать "Прометей-6". Как и
предполагал Ройд, экскурсией руководил Крусс. Было заметно, что он здорово
поднаторел в произнесении торжественных речей. Характеристики
астролетчиков состояли из одних похвал, и сам Крусс занимал среди героев
не последнее место.
Экскурсанты с интересом рассматривали стенды, внутреннюю обстановку
кают и отсеков корабля. Эспас вдруг увидел табличку, на которой было
написано: "Эспас. Штурман". Он вошел в каюту и с удивлением оглядел ее
убранство. Он даже решился потрогать некоторые вещи руками.
Сначала группа астролетчиков держалась позади экскурсантов. Потом
Ройд и все остальные начали продвигаться в первые ряды, пока наконец не
очутились почти нос к носу с Круссом.
Крусс узнал их. Это было заметно по мгновенно побледневшему лицу и
сразу же сбившейся речи. Он все же довел экскурсию до конца. И когда
экскурсанты разошлись, остался один на один с экипажем "Прометея".
- Крусс, - сказал Ройд. - Нет смысла делать вид, что ты не знаешь
нас. Мы решили возвратиться на "Прометей".
- Меня зовут Антони, - ответил Крусс. - Удивительно, как вы похожи на
экипаж "Прометея". Хотите, я покажу вам стенд с их объемными фотографиями?
- Мы и есть экипаж "Прометея", - прервал его Ройд, но Крусс снова
заговорил:
- Говорят, что даже я похож на одного из них. Как ты сказал? На
Крусса? Удивительное совпадение. Что же мы тут стоим? Я проведу вас к
директору музея. Удивительное совпадение. - Он сделал шаг в сторону.
- Крусс, мы возвращаемся. Все. Ты идешь с нами? У каждого из нас были
причины вернуться на Землю. Но никому это не принесло облегчения. Только
стыд и чувство невыполненного долга. Чтобы снова стать людьми, мы должны
вернуться.
- Я с интересом выслушал вас, - ответил Крусс. - Кто поверит, что вы
экипаж "Прометея", когда он летит где-то в двадцати парсеках от Земли?
Никто.
- Мы сейчас пойдем в Совет по внутригалактическим проблемам. У нас
очень много фактов. Нам поверят.
- Вы признаетесь в своей трусости?
- Мы признаемся в трусости. Более того. Мы преодолеем свою трусость.
Ведь это ты первым покинул корабль?
- Нет! Это был не я! Это был Эспас! Вспомните. И до него многие...
- Так, значит, ты Антони? - спросил Всеволод. - Купаешься в лучах
собственной славы? Всю жизнь будешь лелеять свою славу, превозносить себя,
любоваться собой. Потому что никто не сможет узнать правды? Поэтому что
"Прометей" должен вернуться после твоей смерти! Крусс, подумай. Еще есть
время.
- Нет! Вы не полетите в Совет!
- Мы уходим, - сказал Ройд. - У нас мало времени. И они ушли.
- Я вспомнил его, - сказал Эспас. - Я начинаю все вспоминать.
- Я тоже вспомнил его, - сказал Кирилл.
...На обед все собирались в два часа дня по земному времени. В зале,
небольшом и уютном, стояло восемь столиков, по четыре места за каждым.
Люди обычно разбивались на группы, иногда по нескольку раз за обед меняя
компанию и пересаживаясь за другой столик. Около одной из стен стояло
двенадцать кухонных автоматов. И каждый член экипажа мог выбрать
что-нибудь на свой вкус.
За обедом всегда было весело. Кроме того, здесь можно было обменяться
мнениями в непринужденной обстановке, поспорить и запить горечь поражения
в споре глотком компота или кофе.
Но в последнее время что-то изменилось в настроении людей. Меньше
стало шуток и смеха. Вместо этого появилась какая-то грустная
предупредительность друг к другу. И если раньше о Земле говорили не часто,
хотя все время о ней думали, то теперь только и слышалось: "Мой
Андрейка...", "А мы с братом однажды...", "Жена и говорит мне..." И того,
кто начинал говорить это, обступали со всех сторон, жадно слушали.
Задавали вопросы, прозвучавшие бы нелепо в другой обстановке и в другое
время.
Они были в полете два года. И тоска по Земле, по тем, кто остался
там, давала о себе знать все больше и больше. Корабль шел со сверхсветовой
скоростью. И они знали, что все те, о ком они говорят, уже повзрослели,
состарились или умерли. Связь с Землей оборвалась двадцать два месяца
назад. До цели путешествия - Голубой звезды, на одной из планет которой
предполагалась жизнь, возможно даже разумная, - было еще два года полета.
Командир корабля Ройд изменил распорядок дня. Усилились спортивные
тренировки, члены экипажа чаще собирались вместе. Но только все было
напрасно. Одно дело было знать, что их ждет. Другое - почувствовать это на
себе. И тоска по Земле выливалась в странную форму. Люди все чаще просили
разрешения у Ройда на выход из корабля, часами носились в пустоте в полном
одиночестве, хотя все делали вид, что им лучше в обществе других.
Однажды за обедом Робин, не проронивший до этого ни слова, тихо и
одновременно чуть радостно и чуть грустно сказал:
- Если бы вы знали, какая у меня родилась внучка...
На него посмотрели удивленно, но он этого не замечал. Здесь знали
друг о друге все. Ведь за два года можно переговорить обо всем, даже самом
сокровенном. Все понимали, что если у Робина и родилась когда-нибудь
внучка, то сейчас она была уже взрослым человеком. Да и не мог он знать,
кто у него родился, внук или внучка.
- Что же вы меня не поздравите? - сказал он тихо и посмотрел на всех.
И вид у него был такой, словно у него действительно родилась внучка,
маленькая такая, розовенькая. А он, дед, теперь будет возить ее в
колясочке.
Ройд подошел к нему и пожал руку.
- Поздравляю тебя, Робин. - Он сказал это так просто, словно в словах
Робина не было чудовищного противоречия, чудовищной неправды. И все
остальные поздравили Робина. А он сидел счастливый и совершенно серьезно
принимал поздравления.
Ройд сразу же ушел к себе. На другой день был назначен медицинский
осмотр. Все понимали,что это из-за Робина. Только он один, наверное, не
понимал. Евгения тщательно исследовала его психику всеми возможными
средствами, имеющимися на корабле. Психически Робин был абсолютно здоров.
Вот только внучка. Внучка у него родилась, продолжал утверждать он.
Вторым был Трэсси, кибернетик корабля. Он как-то сообщил, что на
Земле готовится полет "Прометея-7" и назвал сроки его вылета. То, что
"Прометей-7", затем "8" и так далее полетят, знали все. Но когда они
стартовали с Земли, о сроках отлета экспедиции "Прометей-7" ничего еще
известно не было. Он сказал это мимоходом, словно у него вырвалось
нечаянно.
На следующей день Евгения сказала Санте, что ей снова не удалось
увидеть свою дочь.
Потом Кирилл сообщил Ройду, что его сын Андрейка сломал ногу. И
попросил освободить, его от очередной вахты в рубке управления.
На корабле творилось что-то непонятное. Ройд согласился заменить
Кирилла на дежурстве. Кирилл надел скафандр и вышел из корабля. Он
отсутствовал два дня. Запаса кислорода в баллонах скафандра хватало на
сутки. Ройд, Конти и Верона вышли в Космос на планетарных кораблях, но
Кирилла не нашли. Он вернулся к концу вторых суток радостный и сказал
сразу же:
- Все в порядке. Врачи утверждают, что даже малейших следов перелома
не останется.
В баллонах скафандра был израсходован только часовой запас кислорода.
Ройд вызвал его к себе. Затем последовал вызов Робина, Трэсси, Санты.
Всеволод, третий пилот Конти и бортинженер Эмми пришли к нему сами. А
затем он пригласил к себе и всех остальных.
Выяснилось неожиданное: семь человек из экипажа "Прометей-6" по
нескольку раз бывали на Земле.
Началось все действительно с Робина. Он вышел в Космос из корабля.
Эти прогулки в полном одиночестве были ему просто необходимы. Никто не
мешал думать, никто не отвлекал от этого занятия. А думал он, как,
впрочем, и все в последнее время, о Земле. О своей семье, которую он
никогда не увидит. И такое сильное, непреодолимое желание увидеть семью
возникло в нем, что он как-то даже не удивился, осознав, что стоит посреди
своего кабинета в собственном доме. Нелепость ситуации - он стоял посреди
комнаты в скафандре высшей защиты - немного отрезвила его. Оставив
выяснение причин такого явления до более подходящего момента в будущем, он
решил использовать свое неожиданное пребывание здесь. Необходимо было
освободиться от скафандра. Он так и сделал. После этого осторожно
приоткрыл дверь, ведущую на лестницу, и услышал плач. Плакал грудной
ребенок. Слышались голоса двух женщин. Он узнал их. Это были голоса его
жены и дочери. Из их разговора он узнал, что у него родилась внучка. Выйти
к ним он не посмел. Потом вернулся в комнату, облачился в скафандр и...
вновь оказался в пустоте. Корабль находился не более чем в километре.
Робин полетел к нему, вошел в шлюзовую камеру и за обедом не выдержал,
рассказал, что у него родилась внучка. С этого времени он начал регулярно
посещать свой дом.
То же произошло и с Трэсси, и Сантой, и Кириллом, и со всеми другими,
кто выходил из корабля. Кирилл даже прожил дома два дня. Жена его, хоть и
ничего не поняла из его путаных объяснений, уяснила только один факт, что
ее Кирилл, улетевший навсегда, может бывать дома. Теперь она не хотела его
отпускать.
Словно какая-то тяжесть свалилась с людей. Те, кто уже побывал на
Земле, расспрашивали друг друга о подробностях посещения. А те, кто еще не
был, сразу же засобирались. Только Ройд и Верона отказались посетить
Землю. Ройд потому, что у него там никого не было, ни родных, ни друзей.
Верона потому, что, как она сразу заявила, уже не сможет заставить себя
вернуться на корабль.
Всеволод и Робин предприняли попытки исследовать это явление. Но у
них не было никакого плана, никакой методики. Да и слишком невероятным
было явление. Самое простое, что можно было предположить, это волновод,
узкий волновод в трехмерном пространстве, через который люди проходят из
Космоса на Землю и обратно. Анализаторы гравитационного поля
регистрировали небольшой всплеск, когда человек исчезал, и такой же
всплеск, но обратной полярности, когда он появлялся.
Никто не знал, когда возникло это явление и когда оно прекратится.
Было решено посещать Землю по очереди и на очень короткий срок. Из корабля
на Землю и с Земли на корабль ничего не брали.
Несколько дней все было нормально, только тяжело было ждать своей
очереди. Потом не вернулся Крусс. Прошел день, неделя, а его все не было.
Трэсси ушел, даже никого не предупредив об этом. За ним последовали Эспас,
Кирилл, Евгения, Конти, Эмми. Потом наступило какое-то равновесие. Никто
не выходил в Космос, но никто и не возвращался из него.
А потом внезапно, в один день, исчезли Всеволод, Робин и Санта.
"Прометей-6" продолжал нестись в пространстве. Его экипаж теперь
состоял из двух человек: Вероны и Ройда. Они продолжали работать, и Ройд
терпеливо ждал, когда корабль покинет и Верона. Он не испытывал такой тяги
к Земле, как все остальные. И все равно он их не оправдывал. Он еще
надеялся, что они вернутся.
Месяца через три после того, как они остались вдвоем, они нагнали
"Прометей-1". На позывные Ройда корабль не ответил. Это сделали автоматы.
Восемнадцать часов они шли параллельными курсами. За это время Ройд успел
осмотреть весь корабль. На нем не было никаких поломок, хотя он уже сошел
с курса. На нем не было ни одного человека. Корабль был пуст.
Тогда Ройд понял, что его команда не вернется. Нужно было разыскать
их и убедить вернуться. Они с Вероной бросили жребий. Увидеть Землю выпало
ему.
Верона осталась на "Прометее" одна.
Ройд очень быстро нашел Крусса, но тот отказался от своего имени. С
Кириллом, по мнению Ройда, дело было тоже безнадежно. Следы остальных он
не нашел. Идти в Совет не рискнул, испугался. Эспаса он встретил случайно.
Уж слишком запоминающаяся фигура была у того. И тогда они полетели к
Кириллу...
Председатель Совета по внутригалактическим проблемам, конечно, знал
всех членов экспедиции "Прометей" лично. И не его вина, что Робину трижды
не поверили. В зале за круглым столом, кроме него и астролетчиков, сидели
физики, психологи и представители других наук.
- Ну что ж, - сказал Председатель, когда Ройд закончил свой рассказ.
- Это удивительное явление будет нами исследовано. Странно... Все мы
считали, что "парадокс времени" неоспорим. Значит, здесь что-то другое.
Очень хорошо, что вы нашли в себе силы прийти сюда. Я понимаю ваши
чувства. Понимаю, как вас тянуло к Земле. И здесь... Нужно было преодолеть
громадный психологический барьер, чтобы все это рассказать нам. Тут и
стыд, и боязнь, что вас не поймут. В некотором смысле вы оказались
отчужденными от Земли. Хорошо, что вы снова с нами. Что вы намерены
делать?
- Мы все шестеро возвращаемся на "Прометей". Верона не сможет там
долго продержаться одна. Крусса мы исключили из своей экспедиции. Конечно,
с нами могут не согласиться. Но наше желание таково. Еще четверо находятся
где-то на Земле. Возможно, что они уже ищут контакты друг с другом и с
Советом. Им нужно помочь найти друг друга и вернуться на корабль.
- Все ваши желания будут учтены. Санту, Трэсси, Конти и Эмми мы
найдем.
- И еще. Может, пока не следует говорить людям о нашей трусости? Хотя
бы временно.
- Об этом можете не беспокоиться.
- Тогда мы улетаем. Мы войдем в скафандры в восемь ноль-ноль, каждый
со сдвигом на одну минуту.
- Хорошо. Аппаратура будет готова к этому времени. Благодарю
Всеволода и Робина за работу, которую они провели. Все, что вы нам
оставили, мы используем для "Прометея-7". Программа этой экспедиции будет
изменена. "Прометей-7" будет специально исследовать явление, с которым вы
столкнулись. Ваша задача остается прежней. На обратном пути вы можете
покинуть корабль и вернуться на Землю.
Они вышли из здания Совета в три часа дня. Всеволод полетел к
Гравиполису, Кирилл - на берега Оби, Эспас - к водам Адриатики. Евгении
пообещали устроить свидание с дочерью. Робин возвратился на Британские
острова, Ройд - на Аппенинский полуостров.
Ройд появился вблизи корабля первым и целую минуту беспокоился об
Эспасе. Но тот вышел точно по графику. Они сразу же связались друг с
другом по радио. А еще через пять минут все шестеро приближались к
"Прометею".
"Как там Верона? Как там Верона?" - вот о чем сейчас думал Ройд.
Они уже различали детали корабля, когда им навстречу вдруг вылетело
пятеро в скафандрах. И тотчас же эфир наполнился возгласами:
- Ройд? Вы вернулись все?
- Кто говорит? Кто говорит?
- Санта!
- Трэсси!
- Конти!
- Эмми!
- Верона!
И вот все они уже в зале. Хлопают друг друга по плечам, пожимают
руки. Верона чуть не плачет.
- Как вы здесь очутились? - спрашивает Ройд.
- Все четверо появились на прошлой неделе, - отвечает Верона.
Они все видели Землю! Они все видели Землю! И только она...
- Верона, - сказал Ройд. - Завтра мы отправим тебя на недельку. Ты
увидишь Землю.
Но на следующий день они прошли область пространства, в которой
образовывались волноводы. Верона не увидела Землю. Она крепилась и не
плакала. А остальные не знали, что ей сказать. Тогда Ройд подошел к ней и
поцеловал.
- Этот поцелуй передала тебе твоя мать, - сказал он.
"Прометей" мчался к Голубой звезде.
А.Дж.ДЕЙЧ
ЛИСТ МЕБИУСА
От станции Парк-стрит линии метро расходились во все стороны, образуя
сложную, хитроумно переплетенную сеть. Запасный путь связывал линию Личмир
с линией Эшмонт для поездов, идущих в южную часть города, и с линией
Форест-хилл - для поездов, следующих на север. Линии Гарвард и Бруклин
соединялись туннелем, пересекавшимся на большой глубине с линией Кенмор, и
в часы пик на эту линию переводился каждый второй поезд, идущий обратным
маршрутом на Эглстон. Возле Филдс-корнер линия Кенмор соединялась с
туннелем Мэверик и, выходя на поверхность, связывала Сколли-сквер с
наземной линией Конли. Затем она снова уходила под землю и у Бойлстона
соединялась с линией Кембридж. Линия Бойлстон соединяла на четырех уровнях
все семь главных линий метрополитена. Она была открыта, как вы помните,
третьего марта, и с тех пор поезда могли беспрепятственно достигать любой
станции сети.
Ежедневно на всех линиях курсировали двести двадцать семь поездов,
перевозивших около полутора миллионов пассажиров. Поезд, исчезнувший
четвертого марта с линии Кембридж-Дорчестер, имел номер 86. Сначала никто
не заметил его исчезновения. В вечерние часы пик на этой линии поток
пассажиров был немногим больше обычного. Но толпа есть толпа. Лишь в семь
тридцать вечера диспетчерские табло стали запрашивать восемьдесят шестой,
однако прошло целых три дня, прежде чем кто-то ни диспетчеров наконец
заявил о его исчезновении. Контролер на Милкстрит-кросс попросил дежурного
линии Гарвард подать еще один дополнительный поезд к концу хоккейного
матча. Дежурный передал заявку в парк. Диспетчер вызвал на линию поезд 87,
который, как обычно, в десять вечера ушел в парк. Но даже и тогда
диспетчер не обнаружил исчезновения восемьдесят шестого.
На следующее утро в часы наибольшего притока пассажиров Джек О'Брайен
с диспетчерского пункта на Парк-стрит соединился с Уорреном Суини из парка
на Форест-хилл и попросил дать на линию Кембридж дополнительный поезд.
Поездов не было, и Суини решил по табельной доске проверить, есть ли
свободные поезда и бригады. И тут он обнаружил, что машинист Галлахер по
окончании смены по перевесил номерка. Перевесив номерок Галлахера, Суини
прикрепил к нему записку - смена Галлахера начиналась в десять утра. В
десять тридцать Суини снова был у табельной доски - номерок и записка
висели на прежнем месте. Недовольно ворча, Суини направился к дежурному и
потребовал выяснить, почему Галлахер опоздал на работу. Дежурный ответил,
что вообще не видел его в это утро. Тут-то Суини и поинтересовался, кто
еще кроме Галлахера обслуживал восемьдесят шестой. Не прошло и двух минут,
как он уже знал, что кондуктор Доркин тоже не отметил уход с работы, а
сегодня у Доркина выходной. Только в одиннадцать тридцать Суини наконец
понял, что потерял поезд.
Следующие полтора часа он провел на телефоне, обзванивая диспетчеров,
контролеров и дежурных на всех линиях метрополитена. Вернувшись в час
тридцать с обеда, он снова сел на телефон. Заканчивая смену в половине
пятого, он, порядком озадаченный, доложил обо всем в главное управление.
До полуночи не смолкали телефоны во всех туннелях и депо городского
метрополитена, и только после двенадцати ночи наконец решились потревожить
главного управляющего и позвонили ему домой.
Шестого марта технику главного диспетчерского пункта первому пришла
мысль связать исчезновение поезда с неожиданно большим количеством
появившихся в тот день в газетах объявлений о розыске пропавших
родственников. О своих догадках он сообщил кое-кому из газеты
"Транскрипт", и уже в полдень три газеты опубликовали экстренные выпуски.
Так эта история получила огласку.
Келвин Уайт, главный управляющий городским метрополитеном, провел всю
первую половину дня в полицейском управлении. Были опрошены жена Галлахера
и жена Доркина. Но они ничего не могли сказать, кроме того, что их мужья
ушли на работу четвертого утром и домой не возвращались. Во второй
половине дня городская полиция уже знала, что вместе с поездом исчезло по
меньшей мере триста пятьдесят бостонцев. Телефоны системы, не переставая,
трезвонили. Уайт чуть не лопался от бессильного гнева, но поезд словно
растаял в воздухе или провалился в преисподнюю.
Роджер Тьюпело, математик из Гарвардского университета, появился на
сцене шестого марта. Поздно вечером, позвонив Уайту домой, он сообщил, что
у него имеются кое-какие догадки насчет исчезнувшего поезда. Взяв такси,
Тьюпело прибыл к Уайту в пригород Ньютон, и здесь в доме последнего
состоялась первая беседа математика с главным управляющим по поводу
исчезнувшего поезда N_86.
Уайт был человеком неглупым, достаточно образованным, опытным
администратором и от природы не был лишен воображения.
- Понять не могу, о чем вы толкуете! - горячился он.
Тьюпело решил при всех обстоятельствах сохранять спокойствие и не
выходить из себя.
- Это очень трудно понять, мистер Уайт, не спорю. И недоумение ваше
вполне законно. Но это - единственное объяснение, которое можно дать.
Поезд вместе с пассажирами действительно исчез. Но метро - замкнутая
система. Поезд не мог ее покинуть, он где-то на линии.
Уайт снова повысил голос.
- Говорю вам, мистер Тьюпело, что поезда на линии нет. Нет! Нельзя
потерять поезд с сотнями пассажиров, словно иголку в стоге сена. Прочесана
вся система. Неужели вы думаете, что мне интересно прятать где-то целый
поезд?
- Разумеется, нет. Но давайте рассуждать здраво. Мы знаем, четвертого
марта в восемь сорок утра поезд шел к станции Кембридж. За несколько минут
до этого на станции Вашингтон в него сели человек двадцать пассажиров, а
на Парк-стрит еще сорок и несколько человек, очевидно, сошли. И это все,
что нам известно. Никто из тех, кто ехал до станции Кендалл, Центральная
или Кембридж, не доехал до нужного ему пункта. На конечную станцию
Кембридж поезд не прибыл.
- Все это я и без вас знаю, мистер Тьюпело, - еле сдерживаясь,
прорычал Уайт. - В туннеле под рекой он превратился в пароход и уплыл в
Африку.
- Нет, мистер Уайт. Я все время пытаюсь вам объяснить: он достиг
узла.
Лицо Уайта зловеще побагровело.
- Какого еще узла?! - взорвался он. - Все пути нашей системы в
образцовом порядке, никаких препятствий, поезда курсируют бесперебойно.
- Вы опять меня не поняли. Узел - это не препятствие. Это
особенность, полюс высшего порядка.
Все объяснения Тьюпело в тот вечер ни к чему не привели. Келвин Уайт
по-прежнему ничего не понимал. Однако в два часа ночи он наконец разрешил
математику познакомиться с планом городского метрополитена. Но сначала он
позвонил в полицию, которая, однако, ничем не смогла ему помочь в его
первой неудачной попытке постичь такую премудрость, как топология, и лишь
потом связался с главным управлением. Тьюпело, взяв такси, отправился туда
и до утра просидел над планами и картами бостонского метро. Потом, наскоро
выпив кофе и съев бутерброд, он снова отправился к Уайту, на этот раз в
его контору.
Когда он вошел, управляющий говорил по телефону. Речь шла о том,
чтобы провести еще одно, более тщательное обследование всего туннеля
Дорчестер-Кембридж под рекой Чарлз. Когда разговор был наконец окончен,
Уайт с раздражением бросил трубку на рычаг и свирепым взглядом уставился в
Тьюпело. Математик первым нарушил молчание.
- Мне кажется, во всем виновата новая линия, - сказал он.
Уайт вцепился руками в край стола, пытаясь найти в своем лексиконе
слова, которые наименее обидели бы ученого.
- Доктор Тьюпело, - сказал он наконец. - Я всю ночь ломал голову над
этой вашей теорией и, признаться, так ни черта в ней и не понял. При чем
здесь еще линия Бойлстон?
- Помните, что я говорил вам вчера о свойствах связности сети? -
спокойно спросил Тьюпело. - Помните лист Мебиуса, который мы с вами
сделали, - односторонняя поверхность с одним берегом? Помните это? - Он
достал из кармана небольшую стеклянную бутылку Клейна и положил ее на
стол.
Уайт тяжело откинулся на спинку кресла и тупо уставился на
математика. По лицу его, быстро сменяя друг друга, промелькнули гнев,
растерянность, отчаяние и полная покорность судьбе. А Тьюпело продолжал:
- Мистер Уайт, ваша система метро представляет собой сеть огромной
топологической сложности. Она была крайне сложной еще до введения в строй
линии Бойлстон. Система необычайно высокой связности. Новая линия сделала
систему поистине уникальной. Я и сам еще толком не все понимаю, но,
по-моему, дело вот в чем: линия Бойлстон сделала связность настолько
высокой, что я не представляю, как ее вычислить. Мне кажется, связность
стала бесконечной.
Управляющий слышал все это словно во сне. Глаза его были прикованы к
бутылке Клейна.
- Лист Мебиуса, - продолжал Тьюпело, - обладает необычайными
свойствами, потому что он имеет лишь одну сторону. Бутылка Клейна
топологически более сложна, потому что она еще и замкнута. Топологи знают
поверхности куда более сложные, по сравнению с которыми и лист Мебиуса, и
бутылка Клейна - просто детские игрушки. Сеть бесконечной связности
топологически может быть чертовски сложной. Вы представляете, какие у нее
могут быть свойства?
И после долгой паузы Тьюпело добавил:
- Я тоже не представляю. По правде говоря, ваша система метро со
сквозной линией Бойлстон выше моего понимания. Я могу только предполагать.
Уайт наконец оторвал взгляд от стола: он почувствовал неудержимый
приступ гнева.
- И после этого вы еще называете себя математиком, профессор Тьюпело?
- возмущенно воскликнул он.
Тьюпело едва удержался от того, чтобы не расхохотаться. Он вдруг
особенно остро почувствовал всю нелепость и комизм ситуации. Но постарался
скрыть улыбку.
- Я не тополог. Право же, мистер Уайт, в этом вопросе я такой же
новичок, как и вы. Математика - обширная область. Я лично занимаюсь
алгеброй.
Искренность, с которой математик сделал это признание, несколько
умилостивила Уайта.
- Ну тогда, - начал он, - раз вы в этом не разбираетесь, нам,
пожалуй, следует пригласить специалиста-тополога. Есть такие в Бостоне?
- И да, и нет, - ответил Тьюпело. - Лучший в мире специалист работает
в Технологическом институте.
Рука Уайта потянулась к телефону.
- Его имя? - спросил он. - Мы сейчас же свяжем вас с ним.
- Зовут его Меррит Тэрнболл. Связаться с ним невозможно. Я пытаюсь
уже три дня.
- Его нет в городе? - спросил Уайт. - Мы немедленно его разыщем.
- Я не знаю, где он. Профессор Тэрнболл холост, живет в клубе
"Брэттл". Он не появлялся там с утра четвертого марта.
На этот раз Уайт оказался куда понятливей.
- Он был в этом поезде? - спросил он сдавленным голосом.
- Не знаю, - ответил математик. - А что думаете вы?
Воцарилось долгое молчание. Уайт смотрел то на математика, то на
маленькую стеклянную бутылочку на столе.
- Ни черта не понимаю! - наконец воскликнул он. - Мы обшарили всю
систему. Поезд никуда не мог исчезнуть.
- Он не исчез. Он все еще на линии, - ответил Тьюпело.
- Где же он тогда?
Тьюпело пожал плечами.
- Для него не существует реального "где". Система не реализуется в
трехмерном пространстве. Она двумерна, если не хуже.
- Как же нам найти поезд?
- Боюсь, что мы этого не сможем сделать, - ответил Тьюпело.
Последовала еще одна долгая пауза. Уайт нарушил ее громким проклятием
и, вскочив, со злостью сбросил со стола бутылку Клейна, которая отлетела
далеко в угол.
- Вы просто сумасшедший, профессор! - закричал он. - Между
двенадцатью ночи и шестью утра мы очистим все линии от поездов. Триста
человек осмотрят каждый дюйм пути на протяжении всех ста восьмидесяти трех
миль. Мы найдем поезд! А теперь прошу извинить меня. - И он с раздражением
посмотрел на доктора Тьюпело.
Тьюпело вышел. Он чувствовал себя усталым и разбитым. Машинально
шагая по Вашингтон-стрит, он направился к станции метро. Начав спускаться
по лестнице, он вдруг словно опомнился и резко остановился. Оглянувшись по
сторонам, Тьюпело повернул обратно, быстро взбежал по лестнице наверх и
кликнул такси. Приехав домой, он выпил двойную порцию виски и, как
подкошенный, рухнул на кровать.
В три тридцать пополудни он прочел студентам, как обычно, лекцию по
курсу "Алгебра полей и колец". Вечером, наскоро поужинав в ресторане и
вернувшись домой, он снова попытался проанализировать свойства связности
сети бостонского метро. Но, как и прежде, эта попытка окончилась неудачей.
Однако математик сделал для себя несколько важных выводов. В одиннадцать
вечера он позвонил Уайту в главное управление метрополитена.
- Мне кажется, вам может понадобиться моя консультация сегодня ночью,
когда вы начнете осмотр линий, - сказал он. - Могу я приехать?
Главный управляющий встретил это предложение отнюдь не любезно. Он
ответил математику, что управление бостонского метрополитена само намерено
справиться с этой ерундовой задачей, не прибегая к помощи всяких
свихнувшихся профессоров, считающих, что поезда метро могут запросто
прыгать в четвертое измерение. Тьюпело ничего не оставалось, как
примириться с грубым отказом. Он лег спать. В четыре утра его разбудил
телефонный звонок. Звонил полный раскаяния Келвин Уайт.
- Я, пожалуй, несколько погорячился, профессор, - заикаясь от
смущения, промямлил он. - Смогли бы вы сейчас приехать на станцию
Милкстрит-кросс?
Тьюпело охотно согласился. Меньше всего сейчас он собирался
торжествовать победу. Вызвав такси, он менее чем через полчаса был на
указанной станции. Спустившись на платформу верхнего яруса метро, он
увидел, что туннель ярко освещен, как обычно в часы работы метрополитена,
но платформа пуста и лишь в дальнем ее конце собралась небольшая, человек
семь, группа людей. Подойдя поближе, он заметил среди них двух полицейских
чипов. У платформы стоял одинокий головной вагон поезда, передняя его
дверь была открыта, вагон ярко освещен, но пуст. Заслышав шаги профессора,
Уайт обернулся и смущенно, приветствовал Тьюпело.
- Благодарю, что приехали, профессор, - сказал он, протягивая руку. -
Господа, это доктор Роджер Тьюпело из Гарвардского университета.
Профессор, разрешите представить вам мистера Кеннеди, нашего главного
инженера, а это мистер Уилсон, личный представитель мэра города, и доктор
Гаппот из Госпиталя милосердия. - Уайт не счел нужным представить
машиниста и двух полицейских чинов.
- Очень приятно, - ответил Тьюпело. - Есть какие-нибудь результаты,
мистер Уайт?
Управляющий смущенно переглянулся со своими коллегами.
- Как сказать... Пожалуй, да, доктор Тьюпело, - наконец ответил он. -
Мне кажется, кое-какие результаты у нас все же есть.
- Вы видели поезд?
- Да, - ответил Уайт. - То есть почти видел. Во всяком случае, мы
знаем, что он на линии. - Все шестеро утвердительно кивнули.
Математика ничуть не удивило это сообщение. Поезд должен был
находиться на линии, ведь вся система метро представляла собой замкнутую
сеть.
- Расскажите подробней, - попросил он.
- Я видел красный свет светофора, - осмелился вставить слово
машинист. - На пересечении, сразу же перед станцией Конли.
- Линия была полностью очищена от всех поездов, кроме вот этого, -
перебил его Уайт и указал на вагон. - Мы разъезжали по системе часа
четыре. Вдруг Эдмундс увидел красный свет у станции Конли и, разумеется,
затормозил. Я решил, что просто светофор неисправен, и велел ему
продолжать движение, но тут мы услышали, как стрелку пересекает другой
поезд.
- Вы его видели? - спросил математик.
- Мы не могли его видеть. Пересечение за поворотом. Но мы его
слышали. Нет сомнения в том, что он прошел через станцию Конли. Это мог
быть только восемьдесят шестой. Кроме нашего вагона, на линии поездов нет.
- Что было потом?
- Зажегся желтый свет, и Эдмундс дал полный вперед.
- Вы поехали за ним вдогонку?
- Нет, мы не знали, в каком направлении он прошел. Должно быть, мы
поехали совсем в другом.
- Когда это было?
- Первый раз в час тридцать восемь...
- Значит, вы встретились с ним еще раз? - спросил Тьюпело.
- Да, но уже в другом месте. Мы снова остановились перед светофором у
станции Южная. Это было в два пятнадцать. А потом еще в три двадцать
восемь...
Тьюпело не дал ему закончить.
- А в два пятнадцать вы видели поезд?
- На этот раз мы даже не слышали его. Эдмундс попробовал было догнать
его, но, должно быть, он свернул на Бойлстонскую линию.
- А что было в три двадцать восемь?
- Снова красный свет. На этот раз у Парк-стрит. Мы слышали, он прошел
перед нами.
- И вы опять его не видели?
- Нет. За светофором туннель круто идет под уклон. Но мы хорошо
слышали его. Я только одного не понимаю, доктор Тьюпело, как может поезд
пять дней ходить по линии и никто его ни разу не видел?..
Голос Уайта замер, он предупреждающе поднял руку. Вдалеке нарастал
гул быстро приближающегося поезда; гул превратился в оглушительный грохот,
когда поезд промчался где-то под платформой; она завибрировала и задрожала
под ногами.
- Вот, вот он! - закричал Уайт. - Он прошел прямо под носом у тех,
кто там, внизу! - он повернулся и побежал по лестнице, ведущей на
платформу нижнего яруса. За ним последовали все, кроме Тьюпело. Ему
казалось, он знает, чем все это кончится. И он не ошибся. Не успел Уайт
добежать до лестницы, как навстречу ему торопливо поднялся полицейский,
дежуривший на нижней платформе.
- Вы видели его? - возбужденно воскликнул он.
Уайт остановился. Замерли в испуге и остальные.
- Вы видели поезд? - снова спросил полицейский; двое служащих
метрополитена, дежуривших вместе с ним, тоже поднялись наверх.
- Что случилось? - ничего не понимая, спросил мистер Уилсон.
- Да видели вы наконец поезд? - раздраженно выкрикнул Кеннеди.
- Конечно, нет, - ответил полицейский. - Ведь он прошел мимо вашей
платформы.
- Ничего подобного! - разъярился Уайт. - Он прошел внизу!
Семеро во главе с Уайтом готовы были испепелить взглядом тех троих,
что поднялись с нижней платформы. Тьюпело подошел к Уайту и тронул его за
локоть.
- Поезд невозможно увидеть, мистер Уайт, - сказал он тихо.
Уайт ошалело уставился на него.
- Но вы ведь сами слышали его! Он прошел там, внизу...
- Давайте войдем в вагон, мистер Уайт, - предложил Тьюпело. - Там нам
будет удобнее разговаривать.
Уайт покорно кивнул головой, затем, повернувшись к полицейскому и
двум другим, дежурившим на нижней платформе, почти умоляющим голосом
спросил:
- Вы действительно его не видели?
- Мы слышали его, это верно, - ответил полицейский. - Он прошел вот
здесь, по этой линии, и вроде как бы вот в ту сторону. - И он указал
большим пальцем через плечо.
- Идите вниз, Мэлони, - приказал ему полицейский чин из группы Уайта.
Мэлони растерянно почесал затылок, повернулся и исчез внизу. За ним
последовали двое дежурных. Тьюпело направился к вагону. Молча заняв свои
места в вагоне, все выжидающе уставились на математика.
- Вы вызвали меня, надеюсь, не для того, чтобы сообщить, что нашли
пропавший поезд, не так ли? - начал Тьюпело и посмотрел на Уайта. - То,
что произошло сейчас, случилось впервые?
Уайт заерзал на сиденье и покосился на главного инженера.
- Не совсем, - уклончиво начал он, - мы замечали и раньше кое-какие
непонятные вещи.
- Например? - настороженно и резко спросил Тьюпело.
- Ну, например, красный сигнал светофора. Обходчики возле станции
Кендалл видели красный свет почти тогда же, когда и мы видели его у Южной.
- Дальше.
- Суини позвонил из Форест-хилла на линии Парк-стрит. Он слышал шум
поезда спустя две минуты после того, как мы слышали его на станции Конли.
А между станциями двадцать восемь миль рельсового пути.
- Дело в том, доктор Тьюпело, - вмешался мистер Уилсон, - что за
последние четыре часа несколько человек одновременно в самых разных путчах
видели красный свет светофора или слышали шум поезда. Такое впечатление,
что он прошел одновременно через несколько станций.
- Это вполне возможно, - заметил Тьюпело.
- К нам все время поступают донесения о всяких странностях, - добавил
инженер. - Люди не то чтобы сами видели их, но непонятные вещи происходят
одновременно в двух-трех пунктах, порой находящихся друг от друга на
порядочном расстоянии. Поезд действительно на рельсах. Может, расцепились
вагоны?
- Вы уверены, что он на рельсах, мистер Кеннеди? - спросил Тьюпело.
- Совершенно уверен, - ответил главный инженер. - Приборы показывают
расход электроэнергии. Поезд потребляет энергию непрерывно, всю ночь. В
три тридцать мы разорвали цепь и прекратили подачу энергии.
- И что же произошло?
- Ничего, - ответил Уайт. - Представьте себе, ничего. Электроэнергия
не подавалась двадцать минут. И за эти двадцать минут ни один из тех
двухсот пятидесяти человек, что ведут наблюдение, не видел красных
сигналов и не слышал шума поезда. Но не прошло и пяти минут после того,
как мы включили ток, как поступили первые донесения. Их было сразу два:
одно из Арлингтона, другое из Эглстона.
Когда Уайт умолк, воцарилось долгое молчание. Внизу было слышно, как
один дежурный окликнул другого. Тьюпело посмотрел на часы - было двадцать
минут шестого.
- Короче говоря, доктор Тьюпело, - наконец сказал главный
управляющий, - мы вынуждены признать, что, пожалуй, вы были правы с вашей
теорией.
- Благодарю вас, господа, - ответил Тьюпело.
Врач откашлялся.
- А как пассажиры? - начал он. - Есть ли у вас какие-либо соображения
относительно...
- Никаких, - перебил его Тьюпело.
- Что же нам теперь делать, доктор Тьюпело? - спросил представитель
мэра.
- Не знаю. А что вы предлагаете?
- Как я понял из объяснений мистера Уайта, - продолжал мистер Уилсон,
- поезд в некотором роде... как бы это сказать... перешел в другое
измерение. Его, собственно, уже нет в системе метрополитена. Он исчез. Это
верно?
- До известной степени.
- И это, так сказать... э-э-э... странное явление - результат
некоторых математических свойств, связанных с введением в действие линии
Бойлстон?
- Совершенно верно.
- И у нас нет никаких возможностей вернуть поезд из этого... этого
измерения?
- Такие возможности мне неизвестны.
Мистер Уилсон решил, что настало время ему взять бразды правления в
свои руки.
- В таком случае, господа, - заявил он, - план действий совершенно
ясен. Прежде всего мы должны закрыть новую линию, чтобы прекратить все эти
чудеса. Затем, поскольку поезд действительно исчез, несмотря на красные
сигналы светофора и этот шум, мы можем возобновить нормальное движение
поездов на линиях. Во всяком случае опасности столкновения не существует,
а это, кажется, больше всего вас пугало, Уайт. Что касается пропавшего
поезда и пассажиров... - тут он сделал какой-то неопределенный жест в
пространство. - Вы со мной согласны, доктор Тьюпело? - Мистер Уилсон
повернулся к математику.
Тьюпело медленно покачал головой.
- Не совсем, мистер Уилсон, - ответил он. - Учтите, что я сам еще
толком не понимаю всего, что произошло. Очень жаль, что мы не можем найти
кого-нибудь, кто смог бы все это объяснить. Единственный человек,
способный на это, - профессор Тэрнболл из Технологического института, но
он находился в исчезнувшем поезде. Во всяком случае, если вам надо
проверить мои выводы, вы можете передать их на заключение специалистам. Я
свяжу вас с некоторыми из них.
Теперь относительно поисков исчезнувшего поезда. Я не считаю эту
задачу безнадежной. Имеется некоторая вероятность, как мне кажется, что
поезд в конце концов вернется из непространственной части системы, где он
сейчас находится, в ее пространственную часть. Поскольку эта
непространственная часть абсолютно недосягаема, мы, к сожалению, не можем
ни ускорить этот переход, ни хотя бы предсказать, когда он произойдет.
Однако всякая возможность перехода будет исключена, если вы закроете линию
Бойлстон. Именно эта линия и делает всю систему качественно особой. Если
эта особенность исчезнет, поезд никогда не вернется. Вам понятно?
Разумеется, всем им трудно было хоть что-либо из этого понять, но они
утвердительно закивали головами. Тьюпело продолжал:
- Что же касается нормального движения поездов по всей системе, пока
исчезнувший поезд находится в непространственной части сети, то я могу
лишь изложить вам факты, как я их понимаю, а делать выводы и принимать
решения предоставляю вам самим. Как я уже сказал, невозможно предугадать,
когда произойдет переход из непространственной части в пространственную.
Мы но можем предсказать, когда и где это произойдет. Более того, пятьдесят
процентов вероятности, что поезд в результате такого перехода окажется
совсем на другой линии. И тогда возможно столкновение.
- И чтобы исключить такую возможность, доктор Тьюпело, не следует ли
нам, оставив Бойлстонскую линию открытой, просто не пускать по ней поезда?
- спросил главный инженер. - Тогда, если исчезнувший поезд наконец и
появится, он не сможет столкнуться с другими.
- Эта предосторожность ничего вам не даст, мистер Кеннеди, - ответил
Тьюпело. - Видите ли, поезд может появиться на любой линии системы. Это
верно, что причиной нынешних топологических затруднений является новая
линия Бойлстон. Но теперь и вся система обладает бесконечной связностью.
Иными словами, указанные топологические свойства - это свойства,
порожденные новой линией Бойлстон, но теперь они стали свойствами всей
системы. Вспомните, первое превращение поезда произошло в точке между
станциями Парковая и Кендалл, а от них до линии Бойлстон расстояние более
трех миль.
У нас может возникнуть еще такой вопрос: если возобновить движение на
всех линиях, кроме Бойлстонской, не может ли случиться, что исчезнет еще
какой-нибудь поезд? Не знаю точно, каков ответ, но думаю, что он
отрицательный. Мне кажется, здесь действует принцип исключения, по
которому только один поезд может находиться в непространственной части
сети.
Доктор поднялся со своего места.
- Профессор Тьюпело, - робко начал он, - когда поезд появится, будут
ли пассажиры...
- Я ничего не могу вам сказать о пассажирах, - снова перебил его
Тьюпело. - Топология такими вопросами не занимается. - Он быстро обвел
взглядом семь усталых, недовольных физиономий. - Прошу извинить меня,
господа, - сказал он, несколько смягчившись. - Я просто ничего не знаю о
пассажирах. - А затем, обращаясь к Уайту, добавил: - Мне кажется, сегодня
я больше ничем не могу вам помочь. В случае чего вы знаете, как меня
найти.
И, круто повернувшись, он вышел из вагона и поднялся по лестнице из
метро. На улице занималась заря, растворившая ночные тени.
Об этом импровизированном совещании в одиноком вагоне метро в газетах
ничего не сообщалось. Не сообщалось в них и о результатах долгой ночной
вахты в туннелях бостонского метрополитена. В течение всей следующей
недели Тьюпело присутствовал еще на четырех уже более официальных
совещаниях с участием Келвина Уайта и представителей городских властей. На
двух из них присутствовали также специалисты-топологи. Из Филадельфии
приехал Орнстайн, из Чикаго - Кашта, из Лос-Анджелеса - Майкелис.
Математики не смогли прийти к единому мнению. Никто из них не поддержал
точку зрения Тьюпело, хотя Кашта согласился, что в ней есть рациональное
зерно. Орнстайн утверждал, что конечная сеть не может иметь бесконечную
связность, но не мог доказать этого, как не мог вычислить и фактическую
связность системы. Майкелис просто заявил, что все это досужие домыслы, не
имеющие ничего общего с топологией системы. Он утверждал, что раз поезд в
системе обнаружить не удалось, значит, система не замкнута или во всяком
случае хотя бы один раз замкнутость была нарушена.
Но чем глубже анализировал Тьюпело эту проблему, тем больше убеждался
в правильности своего первоначального вывода. С точки зрения топологии
система представляет собой семейство многомерных сетей, каждая из которых
имеет бесчисленное множество дисконтинуумов. Но окончательное строение
этой новой пространственно-гиперпространственной сети ему никак не
удавалось выяснить. Он занимался этим, не отрываясь, целую неделю. Затем
другие дела заставили его отложить решение проблемы. Он собирался
вернуться к ней весной, когда закончатся занятия со студентами.
Тем временем система метро действовала, словно ничего не произошло.
Главный управляющий и представитель мэра почти забыли о неприятных
переживаниях той знаменательной ночи, когда они возглавляли обследование
линий бостонского метро, и теперь уже несколько иначе объясняли все, что
видели или, вернее, не видели тогда. Но газеты и общественность продолжали
высказывать самые невероятные предположения и наседали на Уайта, требуя
объяснений. Кое-кто из родственников исчезнувших пассажиров подал в суд на
управление бостонского метрополитена. Вмешалось правительство и решило
провести тщательное расследование. На заседаниях конгресса конгрессмены
гневно обличали друг друга. В печать проникла в довольно искаженном виде
версия доктора Тьюпело. Но он хранил молчание, и интерес к этому
постепенно угас.
Проходили недели, наконец прошел месяц. Правительственная комиссия
закончила расследование. Сообщения о нем с первой полосы газет перешли на
вторую, затем на двадцать третью, а потом и вовсе исчезли. Пропавшие не
возвращались. Их оплакивали недолго.
Однажды в середине апреля Тьюпело снова спустился в метро и проехал
от станции Чарлз-стрит до станции Гарвард. Он сидел прямо и напряженно на
переднем сиденье головного вагона и смотрел, как летят навстречу рельсы и
размыкаются серые стены туннеля. Поезд дважды останавливался перед
светофором, и в эти минуты Тьюпело невольно думал: где же этот встречный
поезд - за поворотом или в другом измерении? Из какого-то безотчетного
любопытства ему вдруг захотелось, чтобы принцип исключения оказался
ошибкой и его поезд тоже попал в четвертое намерение. Но ничего подобного,
разумеется, не случилось, и он благополучно прибыл на станцию Гарвард. Из
всех пассажиров, пожалуй, только ему одному поездка показалась необычной.
На следующей неделе он снова совершил такую же поездку, потом еще
одну. Как эксперимент они ничего не дали, да и не казались уже столь
волнующими, как первая. Тьюпело стал сомневаться в правильности своего
вывода. В мае он возобновил свои ежедневные поездки в университет на
метро, садясь каждый раз на станции Бикон-хилл, неподалеку от своей
квартиры. Он больше не думал о сером извилистом туннеле за окнами вагона;
в поезде он обычно просматривал утренний выпуск газеты или читал рефераты
из "Математикл ревьюз".
Но однажды утром, оторвав глаза от газеты, он вдруг почувствовал
неладное. Подавив нарастающий страх, сжав его в себе до отказа, как
пружину, он быстро глянул в окно. Свет из окон вагона освещал черные и
серые полосы - пятна на мелькавших мимо стенах туннеля. Колеса отбивали
знакомый ритм. Поезд обогнул поворот и проехал стрелку, которую Тьюпело
хорошо запомнил. Он лихорадочно стал припоминать, как сел в поезд на
станции Чарлз, вспомнил станцию Кендалл, девушку на плакате, рекламирующем
мороженое, и встречный поезд, шедший к станции Центральная.
Он посмотрел на своего соседа, державшего коробку с завтраком на
коленях. Все места в вагоне были заняты, многие пассажиры стояли, держась
за поручни. Нарушая правила, у дверей курил какой-то парень с
мучнисто-белым лицом. Две девицы оживленно обсуждали свои дела. Впереди
молодая мать журила сынишку, еще дальше мужчина читал газету. Над его
головой рекламный плакат расхваливал флоридские апельсины.
Тьюпело посмотрел на мужчину с газетой и усилием воли снова подавил
неприятное чувство страха, близкое к панике. Он стал внимательно
разглядывать сидящего впереди пассажира. Кто он? Брюнет с проседью,
круглый череп, низкий неровный пробор, вялая, бледная кожа, черты лица
невыразительны, толстая шея, одет в серый в полоску костюм. Пока Тьюпело
разглядывал его, мужчина прогнал муху, севшую ему на левый висок, и слегка
качнулся от толчка поезда. Газета, которую он читал, была сложена по
вертикали. Газета! Она была за март месяц.
Тьюпело быстро взглянул на своего соседа. У того тоже на коленях
лежала свернутая газета, - но за сегодняшнее число! Тьюпело оглянулся на
пассажиров, сидящих сзади. Молодой парень читал спортивную страницу газеты
"Транскрипт" - номер за четвертое марта. Глаза Тьюпело быстро обежали
вагон - около десятка пассажиров читали газеты двухмесячной давности.
Тьюпело вскочил. Его сосед тихонько чертыхнулся, когда математик
невежливо протиснулся мимо него и бросился в другой конец вагона, где
вдруг дернул за шнур сигнала. Пронзительно заскрежетали тормоза, и поезд
остановился. Пассажиры негодующе уставились на Тьюпело. В другом конце
вагона открылась дверь, и из нее выскочил высокий тощий человек в синей
форме. Тьюпело не дал ему произнести ни слова.
- Доркин? - задыхаясь выкрикнул он.
Кондуктор остановился, открыв рот.
- Серьезное происшествие, Доркин! - громко произнес Тьюпело,
стараясь, чтобы его голос перекрыл недовольный ропот пассажиров. -
Немедленно вызовите сюда Галлахера.
Доркин четырежды дернул шнур сигнала.
- Что произошло? - наконец спросил он.
Тьюпело словно и не слышал его вопроса.
- Где вы были. Доркин? - спросил он.
На лице кондуктора отразилось полное недоумение.
- В соседнем вагоне, а что слу...
Тьюпело не дал ему закончить. Взглянув на свои часы, он крикнул,
обращаясь к пассажирам:
- Сегодня 17 мая, время - девять часов десять минут утра!
Его слова были встречены недоуменным молчанием. Пассажиры удивленно
переглянулись.
- Посмотрите на дату ваших газет! - крикнул им Тьюпело. - Ваших
газет!
Пассажиры взволнованно загудели. И пока они разглядывали друг у друга
газеты, гул становился все громче. Тьюпело, взяв Доркина за локоть, отвел
его в конец вагона.
- Который час, по-вашему? - спросил он.
- Восемь двадцать одна, - ответил Доркин, посмотрев на свои часы.
- Откройте, - сказал Тьюпело, кивком указывая на переднюю дверь. -
Выпустите меня. Где здесь телефон?
Доркин беспрекословно выполнил приказание Тьюпело. Он показал на
телефон в нише туннеля в ста шагах от остановившегося поезда. Тьюпело
спрыгнул вниз и побежал по узкому проходу между поездом и стеной туннеля.
- Главное управление! Главное! - крикнул он в трубку телефонистке.
Пока он ждал соединения, позади их поезда на красный свет светофора
остановился еще один поезд. По стене туннеля запрыгали лучи прожектора.
Тьюпело видел, как с другой стороны поезда пробежал Галлахер.
- Дайте мне Уайта! - крикнул он, когда его соединили с главным
управлением. - Срочно!
Очевидно, произошла какая-то заминка, его почему-то не соединяли. Он
слышал, как в поезде нарастает гул недовольных голосов. В них слышались
страх, возмущение, паника.
- Алло! - крикнул он в трубку. - Алло! Неотложный случай, тревога!
Дайте мне немедленно Уайта!
- Я вместо него, - наконец послышался голос на другом конце провода.
- Уайт сейчас занят.
- Восемьдесят шестой нашелся! - крикнул Тьюпело. - Он находится между
станциями Центральная и Гарвард. Я не знаю, когда это произошло. Я сел в
него на станции Чарлз-стрит десять минут назад и ничего не заметил.
На другом конце провода кто-то с трудом глотнул воздух.
- Пассажиры? - наконец сдавленно прохрипел голос в трубке.
- Те, что здесь, все живы-здоровы, - ответил Тьюпело. - Кое-кто,
должно быть, уже сошел на станциях Кендалл и Центральная.
- Где они все были?
Тьюпело в недоумении опустил руку с телефонной трубкой, затем повесил
трубку на рычаг и побежал к открытым дверям вагона.
Наконец кое-как удалось успокоить пассажиров, восстановить порядок, и
поезд смог продолжить свой путь к станции Гарвард. На платформе его уже
ждал наряд полиции, немедленно взявший под охрану всех пассажиров. Уайт
прибыл на станцию еще до прихода поезда. Тьюпело сразу же увидел его на
платформе.
Усталым жестом махнув в сторону пассажиров, Уайт спросил у Тьюпело:
- С ними действительно все в порядке?
- Абсолютно, - ответил математик. - Им и невдомек, где они находились
все это время.
- Удалось вам повидаться с профессором Тэрнболлом? - спросил
управляющий.
- Нет. Он, должно быть, как всегда, вышел на станции Кендалл.
- Жаль, - сказал Уайт. - Мне необходимо поговорить с ним.
- И мне тоже, - сказал Тьюпело. - Кстати, сейчас самое время закрыть
линию Бойлстон.
- Поздно, - ответил Уайт. - Двадцать пять минут назад между станциями
Эглстон и Дорчестер исчез поезд номер 143.
Тьюпело посмотрел куда-то мимо Уайта, на убегающие в туннель рельсы.
- Мы должны найти Тэрнболла, - сказал Уайт.
Тьюпело поднял глаза и невесело улыбнулся.
- Вы полагаете, он действительно сошел на станции Кендалл?
- Разумеется, - ответил Уайт. - Где же еще?
Михаил Михеев
СТАНЦИЯ У МОРЯ ДОЖДЕЙ
Сканировал: Ершов В.Г. 23/06/98.
Роботов под маркой ТУБ - Типовые Универсальные Биотокового
программирования - выпускал единственный в стране Завод Высшей
Кибернетики.
Эти хорошие машины - предельно сложные в изготовлении -
предназначались для оснащения экспедиций только на особо трудные планеты и
оказались там незаменимыми помощниками человеку в опасных, не по-земному
жестоких условиях далекого космоса. Газеты, описывая подвиги ТУБов,
частенько предоставляли им свои первые страницы.
"...Космонавты успели установить купол станции - защиту от
раскаленных вихрей свирепой планеты. Запасы воды, пищи и кислорода
подходили к концу. Люди устали безмерно. Пора было покидать
негостеприимную Венеру.
На планете оставался один ТУБ. Аккумуляторы его были заряжены
полностью, двигатели работали исправно, и ему не нужны были ни вода, ни
пища, ни кислород.
Он будет ждать прилета следующей экспедиции.
ТУБ стоял в дверном тамбуре станции и через прозрачную стенку из
защитного дельта-стекла следил за отлетом корабля.
Уже запустили стартовые двигатели. Четыре белорозовых столба пламени
с неистовым ревом ударили в скалистую поверхность планеты. Низ корабля,
опоры треножника, затем все вокруг заволокло дымно-огненное марево.
Включив поляризационные видеолокаторы, ТУБ сквозь пелену стартового
пламени увидел, как корабль вздрогнул, шевельнулся, готовый подняться... И
в этот миг одна из опор стартового треножника провалилась во вскрывшуюся
от жара трещину.
Корабль покачнулся набок.
Трещина оказалась невелика, он отклонился от вертикали всего на
несколько градусов, но стартовать из такого положения уже не мог. Чтобы
освободить провалившуюся опору, нужно поднять ее домкратом, но в стартовом
пламени этого сделать невозможно, а выключить двигатели тоже нельзя - на
вторичный запуск может не хватить горючего, и космонавты окажутся в плену
у планеты. А помощь с Земли может запоздать...
Киберлогика, управляющая действиями ТУБа, решила эту задачу в
считанные доли секунды.
Он покинул защитный купол станции, включил охлаждение своего корпуса
на полную мощность и вошел в огненный вихрь, бушевавший под кораблем.
Метапластик его корпуса, несмотря на охлаждение, моментально накалился до
критической температуры, реле защиты подало сигнал "Опасно!" и включило в
цепь киберлогики приказ "Назад!".
Тогда ТУБ выключил защитное реле.
Он успел стать над трещиной и ухватиться метапластиковыми пальцами за
раскаленный металл провалившейся опоры. Он успел подать на двигатели все
напряжение своих аккумуляторов, прежде чем перестала работать
киберлогика...
Когда корабль вошел в зону спокойного полета, из люка выбрался
механик в скафандре. Он нашел ТУБа, висящего на опоре треножника. Пальцы
его заклинились, разжать их оказалось невозможно, а ТУБ уже не слышал
команд.
Чтобы освободить его, пришлось вырезать часть опоры плазменным
резаком".
Преддипломную практику студент Института Космотехники Сергей Алешкин
проходил как раз на Заводе Высшей Кибернетики. В технологии и конструкции
ТУБов разбирался достаточно хорошо, поэтому заметку в утреннем выпуске
газеты прочитал за завтраком со вниманием, но без лишнего восторга -
поведение ТУБа было именно таким, какое и следовало ожидать от этой умной,
талантливо запрограммированной машины.
И конечно, он не подумал, что описанный случай будет иметь
непосредственное отношение к его судьбе...
Получив после защиты диплом с отличием, Алешкин надеялся попасть в
состав экспедиции на Венеру. Или в крайнем случае на Марс. И когда узнал,
что полетит на Луну, решил, что ему здорово не повезло.
Конечно, кому-то нужно было летать и на Луну. Уже несколько лет на
ней, кроме автоматов-лунников, работает МНИС - Международная
Научно-Исследовательская Станция по широкой программе. Каждые два лунных
месяца меняется состав участников...
Но что такое нынче Луна? Давно обжитая планетка под самым боком -
ракета летит до нее какие-то пятнадцать часов. Все там исхожено вдоль и
поперек. Трудностей и неожиданностей никаких нет - не планета, а
космический санаторий! Правда, там иногда падают метеориты, но, по теории
вероятности, опасность, что в тебя попадет метеорит, ничтожно мала...
В двадцать лет человек думает о своей работе, о своем месте в жизни
иначе, чем в шестьдесят. Алешкину как раз было двадцать, ему не хотелось
спокойной работы, ему хотелось... словом, желаний у него было много.
Поэтому, получив желтый, "лунный", бланк назначения, а не голубой или
коричневый, которые выдавались счастливцам - участникам экспедиции на
Венеру или на Марс, - Алешкин, прежде чем отойти от стола, с огорчением
повертел его в руках.
Но дисциплина и сопутствующие качества у студентов института
Космотехники стояли в первых графах зачетных карточек; специальных
экзаменов по этим предметам студенты не держали, но отметки там ставились,
и других отметок, кроме "отлично", там быть и не могло. Поэтому Алешкин
ничем не выдал своих огорчений, только вздохнул горестно, да и то про
себя.
Декану, который вручал путевки, было уже за шестьдесят. Старый
межпланетник, он без труда разобрался в тайных переживаниях молодого
инженера и улыбнулся сочувственно. Впрочем, тоже про себя.
- Знаете что, - сказал он, - считайте все же это назначение
признанием ваших способностей.
Алешкин решил, что его утешают, и уже открыто помрачнел.
- Постараюсь, - сказал он.
- Нет, на самом деле, - продолжал декан. - Начальник вашей будущей
"Луна-38" синьор Паппино - вы его знаете как космофизика - настоятельно
просил включить в состав экспедиции инженера-кибернетика. Вы хорошо прошли
этот курс, и ученый совет специально остановился на вас.
- Зачем синьору Паппино кибернетика? - не понял Алешкин. - Насколько
я знаю, киберов на Луне никогда не было.
- Не было, - согласился декан. - Пока не было... Впрочем, синьор
Паппино при встрече объяснит вам это подробнее. А пока желаю вам удачи.
И декан протянул Алешкину руку.
В космопорт Алешкин прилетел утром.
Городок при космопорте был небольшой. Когда-то, в эпоху начала
освоения космоса, здесь был построен экспериментальный ракетодром. Место
оказалось самое подходящее - кругом простирались необжитые казахские
степи, а по тем временам запуск орбитальных ракет не считался вполне
безопасным занятием. Из этих же степей был запущен на земную орбиту первый
искусственный спутник, а затем и корабль "Восток" с Юрием Гагариным на
борту.
Сейчас здесь находился Центральный космопорт страны, снаряжающий
корабли на планеты Солнечной системы.
Городок жил интересами и заботами космопорта. Поэтому неудивительно,
что главная улица городка именовалась Бульвар Млечный Путь, а поперечные
девять улиц носили названия планет по порядку их расположения: ближайшая к
космопорту была улица Меркурия, самая отдаленная - Плутона.
На углу бульвара Млечный Путь и улицы Венеры находился ресторан
"Галактика".
Все это было известно Алешкину, так как за время учебы он бывал здесь
не раз. И как ни велико было нетерпение узнать, зачем синьору Паппино
понадобился инженер-кибернетик, Алешкин решил вначале позавтракать и
направился в "Галактику".
В отличие от большинства ресторанов страны этот ресторан был без
автоматического обслуживания. Официантками здесь работали студентки
местного Института Космологии - профессиональные навыки по сервировке и
кулинарии входили в программы обучения, им приходилось заниматься этим в
космических рейсах. Мужчины в должности космических стюардесс выглядели
хуже.
Столик, за который сел Алешкин, обслуживала знакомая по прошлому году
студентка. Они хорошо поговорили. Алешкин помог ей решить хитрую задачу по
гравитации, а она принесла ему новое изделие ресторана - лангет "Фобос",
фаршированный специально приготовленными орехами. Как в каждом порядочном
ресторане, в "Галактике" имелись свои фирменные блюда. Была, например,
яичница "Сатурн", где круглый желток на сковородке окружали разноцветные
кольца гарниров. Имелось и мороженое "Астероид", и другие изделия с
аналогичными названиями, которые свидетельствовали о космическом
направлении творчества шеф-повара.
После "Астероида" Алешкин спустился в вестибюль к стереовизору.
С астрофизиком, синьором Паппино, он был знаком только заочно -
слушал его лекции из Болоньи по интервидению. Ученый тотчас же появился на
экране. Некоторое время он недоверчиво разглядывал Алешкина и спросил
вроде бы с сомнением: что, именно его, синьора Алешкина, институт
рекомендовал как хорошего кибернетика?
Синьор Алешкин самолюбиво заалел.
Итальянский язык входил в число пяти обязательных языков любого
космонавта, и Алешкин с хорошим русским акцентом ответил, что ничего не
может добавить к характеристике института и постарается оправдать ее при
случае. Возможно, что с русским акцентом фраза прозвучала несколько резко,
но лицо синьора Паппино не выразило никаких эмоций. Он только сказал, что
будет рад встретиться на служебном поле космодрома в семь вечера. И
выключил стереовизор.
Алешкин прибыл на космодром без пятнадцати семь.
Синьора Паппино не было видно ни на поле, ни в холле служебного
здания. Алешкин поднялся в лифте на последний этаж и прошел в кафе.
Через застекленные стены был виден весь космопорт - ровное поле,
уходящее к горизонту, покрытое травой. Белели пластиковые дорожки к
пандусам подземных складов. Закопченными кругами расположились плиты
стартовых площадок, ажурные фермы стояли над ребристыми крышками колодцев
ракет Малого космоса.
Людей в кафе было немного, все работники земной службы космодрома в
серых форменках. Алешкин прошел к стойке. Две девушки сидели на высоких
табуреточках и вели разговор на извечную тему: "А он тебе нравится?" -
"Конечно!" - "Так чего тебе нужно?" - "Так он же межпланетник, все летает
и летает..."
Заметив Алешкина, девушки замолчали.
Наливая стакан "Тропического", он заметил над полем пассажирский
ракетовертолет службы надземной Космической станции. Он медленно опускался
на посадочную площадку, значит, кто-то вернулся на Землю из космоса.
Тормозной ракетный двигатель был уже выключен, и конусообразная белая
кабинка планировала, распустив над собой поблескивающий веер лопастей
воздушных винтов. Ее сильно понесло ветром, но пилот наклонил винты,
спланировал боком и сел мягко и точно.
"Умеет!" - отметил Алешкин.
Из кабинки выпрыгнул пилот в голубом скафандре работников Ближнего
космоса. За ним выбрались три космонавта, двое в оранжевых костюмах, один
- в синем. Оранжевых встретили женщины, синего не встречал никто, но и ему
досталось по поцелую. Потом все направились к служебному зданию
космодрома.
Алешкин помнил: когда он заканчивал среднюю школу - каких-то семь лет
тому назад, - космонавтов встречали толпы народа, тогда каждое возвращение
оттуда было событием. Теперь это стало будничным делом, ежедневно на
космодром прилетали и улетали с него люди. И только экспедиции с далеких
планет встречали в праздничной обстановке.
К ракетовертолету подкатил автопогрузчик - небольшая самодвижущаяся
платформа на резиновых колесиках, с суставчатой - очень похожей на рачью -
клешней. Пилот вытащил из грузового отсека тяжелый длинный предмет,
упакованный в пластик. Автопогрузчик ловко подхватил его, уложил на
платформу и покатил к люку подземного склада.
Алешкин допил свой "Тропический", глянул вниз и увидел синьора
Паппино.
Он стоял возле люка, заложив руки за спину, с таким видом, будто ждет
здесь уже давно, хотя всего пять минут назад его там и в помине не было.
Алешкин спустился и вышел на поле.
Увидя его, синьор Паппино кивнул и, не прибавив к этому ни слова,
подошел к открытому люку и спустился по пандусу вниз. Это могло означать,
что Алешкину следует идти за ним. Но можно было понять и как предложение
дождаться его здесь.
Алешкин подумал и пошел следом.
Поднимавшийся навстречу пустой автопогрузчик предупреждающе гуднул и
посторонился - в его автомате имелся биоанализатор и в близости от людей
он двигался с повышенной осторожностью.
На складе было прохладно. Горели бледно-фиолетовые светильники. Пахло
бензоридином - горючим для ракет Ближнего космоса.
Тут же, возле стеллажа с запасными дюзами, стоял и синьор Паппино. Он
смотрел себе под ноги. Алешкин не сразу разглядел, что там лежит. Подошел
ближе, пригляделся. Потом опустился на одно колено.
- Великий Юпитер! - сказал он.
Перед ним лежал ТУБ. Весь покрытый дымными языками въевшейся копоти и
серыми нашлепками расплавившегося гранита. Усики локаторов на шлеме были
смяты и оплавлены. Опущенные защитные шторки на объективах видеолокаторов
походили на закрытые веки. Правая рука, выбитая из шарового шарнира, была
прикручена к корпусу проволокой. В ее пальцах так и остался зажатым кусок
стартовой фермы корабля. Это был тот самый ТУБ...
Без всякой надежды на успех Алешкин включил клавишу главного
выключателя, попробовал кнопку биоуправления.
- Здорово ему попало, - сказал Алешкин.
- Здорово? - не понял синьор Паппино.
Конечно, у него было мало практики в разговорном русском языке, и
Алешкин повторил по-итальянски.
- Да, - согласился синьор Паппино. - Здорово испортился. Его списали
со станции на Венере.
- Нужно отправить его на завод, - сказал Алешкин. - Там его сумеют
восстановить.
- Разумеется, - согласился синьор Паппино, - там его сумеют
восстановить.
Он сказал это таким тоном, что Алешкин сразу понял: от него ожидали
других слов. Он также понял, что лежавший у его ног разбитый, искалеченный
ТУБ и есть та причина, которая заставила синьора Паппино запросить у
института инженера-кибернетика.
Восстановить поврежденного ТУБа кустарным способом?..
Алешкин понимал, что это значит, и с великим сомнением уставился себе
под ноги.
- Конечно, - продолжал синьор Паппино, - если его отремонтируют на
заводе, то в состав станции "Луна-38" он уже никак не попадет. Его нам
просто не дадут. А он так бы нам помог. В этом полугодии ожидаются и
метеоритные дожди, а панцирь ТУБа не пробивают мелкие метеориты...
Алешкин все это, конечно, знал.
Что ж, в конце концов ему придется подтвердить характеристику,
выданную институтом...
Синьор Паппино тоже кивнул головой и сказал, что Алешкин может занять
для себя целый коттедж, который отведен для состава станции "Луна-38" и в
котором пока никто не живет. Что в его распоряжении "Кентавр", стоит
здесь, на площадке. А инструменты и материалы ему выдаст техотдел
космодрома - уже обо всем договорено.
Автопогрузчик подъехал, подхватил ТУБа, отвез его на автостоянку и
легко засунул на заднее сидение "Кентавра". Алешкин поправил
подвернувшуюся руку ТУБа, хотел проститься с синьором Паппино, но тот уже
ушел.
Несколько десятков типовых домиков, собранных из разноцветных
пластмассовых блоков, вытянулись в ряд, образуя последнюю улицу городка,
улицу Плутона.
Полоса гибридных кипарисов отгораживала улицу от степи, защищая ее от
летних суховеев и зимних вьюг. Коттеджи были одноэтажные и просторные -
места в городке хватало, и он еще не начал тянуться вверх, как растение,
лишенное солнца.
Дом Алешкина оказался последним по улице. Его окружал маленький садик
из цветущих флоксов, канн и гибридных кустарников - роскошь, которую могли
себе позволить только жители городка космопорта. Планировкой Алешкин тоже
остался доволен. В большую гостиную выходили двери четырех комнат; в
каждой стоял отличный ДК-8 (диван-кровать, типовая мебель) и такой же
РСУ-2 (рабочий стол универсальный). На кухне в холодильнике имелся богатый
набор консерватов, а возле фоновизора - карточка с номерами АБО (ателье
бытового обслуживания), которое могло доставить на дом все, начиная от
зубной щетки и кончая электромобилем для личного пользования.
При доме имелся также и гараж. Алешкин решил использовать его под
мастерскую. "Кентавр" мог пока постоять и под окнами на улице.
В гараже Алешкин обнаружил велосипед - старинную, неведомо как
попавшую в молодой современный городок примитивную конструкцию. На
мотоциклах Алешкин ездил, конечно, но на велосипедах - никогда. Он тут же
уселся на него... и, вылезая из первого же куста, решил в будущем заняться
практикой на улице.
Он выдвинул верстак на середину гаража, пылесосом очистил стены и
пол, застелил верстак простыней из белого пластика. Вернулся к "Кентавру",
с трудом выволок тяжеленного ТУБа с заднего сиденья, перехватил его за
голову - так тащить было удобнее всего, - приволок в гараж и кое-как
взвалил на верстак эту груду скомплектованных деталей - нелепый
механический труп.
- Ничего! - сказал он. - Ты у меня еще оживешь. Ты у меня еще
зашевелишься, заходишь как миленький.
Алешкин хорошо представлял себе трудности, которые его ожидают, когда
он начнет восстанавливать ТУБа, искать обрывы в функциональной проводке,
где полным-полно крохотных деталей, которые не разглядишь без лупы и не
ухватишь без микроманипулятора. Но ему уже не терпелось приняться за
работу вот сейчас, поэтому он не поехал в "Галактику" обедать, а наскоро
поел сосисок, которые разогрел в термобаре.
Потом он укрепил над "операционным столом" пару мощных люминесцентных
светильников. Надел чистый рабочий халат, шапочку. Присоединил к газовому
баллону плазменный резачок. Дунул на него - на счастье! - и по
контрольному шву вскрыл грудную клетку ТУБа.
Как всегда в середине лета, после очередных дождей степи вокруг
космопорта покрылись пестрым ковром аэросеянных цветов. По вечерам тихий
ветерок нес на город густой медовый аромат. Коттеджи на улице Нептуна
стояли пустые, обитатели их разъехались в летние отпуска. Никто не посещал
Алешкина, синьор Паппино уехал на полмесяца, собираясь вернуться только
перед отлетом станции на Луну.
Алешкин сидел в гараже.
Установив над вскрытым корпусом ТУБа широкопольную лупу, он перебирал
зажимами микроманипулятора крохотные кристаллики и проводнички, отыскивая
обрывы, и менял сгоревшие и повредившиеся от перегрева детали проводки. От
напряженной возни с микродеталями к концу дня начинали нервно трястись
руки и деревенела спина.
Для разрядки по вечерам Алешкин катался на велосипеде.
По степным пешеходным дорожкам, сторонясь вечно торопящихся
монтеров-линейщиков на мощных мотоциклах, он доезжал до первых посадочных
маяков - восемнадцать километров в один конец - и возвращался. Шел под
газированный душ, ужинал. Наливал объемистую кружку крепкого индийского
чая, опускал туда половинку лимона, выходил на крыльцо, присаживался на
гладкие и холодные литопластовые ступеньки и, прихлебывая из кружки,
умиротворенно поглядывал на небо, темнеющее над кипарисами.
Перед сном часок читал.
В гостиной, в книжном шкафу стояла библиотечка - массовое издание
классики, на тонкой пленке. Конечно, была и серия фантастики, и добавочно
несколько десятков детективов, как своих, так и переводных, оставленных
прежними интернациональными обитателями коттеджа.
Вставал Алешкин вместе с солнцем. Выбирался в садик на крохотную
поляночку, как бы специально - а может быть, и специально - устроенную для
физзарядки.
Из наличных запасов в холодильнике готовил завтрак. Затем шел в
гараж.
Снимал покрывало с ТУБа. Устанавливал лупу, распределял пальцы левой
руки на рычажках микроманипулятора и начинал свой рабочий день...
За неделю до срока отлета он наконец восстановил последнюю нитку
поврежденной проводки.
Руку пока решил не трогать, это была, по существу, не такая уж
ответственная работа - ремонт сустава. Он решил вначале проверить
киберлогику. Если у ТУБа потерялась способность к анализу, судьба его
будет решена. Киберлогика хотя и портится последней, зато не
восстанавливается даже на заводе. Такой ТУБ подлежит немедленной разборке,
как опасный в использовании.
Алешкин поставил аккумулятор, проверил цепи осциллоскопом на обратную
связь. Скорость срабатывания "приказ - выполнение" оказалась замедленной,
в Большой космос такого ТУБа, пожалуй, не допустили бы. Но Луна давно была
исключена из списка трудных планет.
Положив на место грудной щиток, Алешкин прихватил его двумя стежками
горелки. Вопросительно поглядел на клавишу главного выключателя... и не
включил.
Подошел к раковине, тщательно вымыл руки. Вернулся к верстаку,
задумчиво помурлыкал себе под нос старую песенку: "...на пыльных тропинках
далеких планет останутся наши следы..." Затем дунул на большой палец
правой руки и решительно нажал на клавишу выключателя.
В корпусе ТУБа еле слышно загудел вибратор, показывая, что механизмы
его готовы к действию. Голова повернулась на верстаке, заняла правильное
положение. Шторки видеоэкранов открылись, и Алешкин увидел в объективах
свое отраженное изображение.
- Сядь! - сказал он.
Опираясь здоровой рукой, ТУБ поднялся. Суставы его заскрипели - тут
Алешкин ничего поделать уже не мог, от температуры кое-где чуть
деформировались скользящие поверхности, придется подать более густую
смазку...
ТУБ сидел на верстаке, уставившись на Алешкина голубым сиянием своих
видеоэкранов.
- Назови спутники Марса!
ТУБ назвал.
Речевой динамик его тоже похрипывал, но это уже был сущий пустяк.
Лишь бы заработала киберлогика!..
- Решай задачу! - сказал Алешкин. - Ракета с горючим весит
одиннадцать тонн. Горючее тяжелее ракеты на десять тонн. Сколько весит
ракета?
- ...пятьсот килограммов... - прохрипел ТУБ.
И тогда Алешкин облегченно улыбнулся.
Поливочный автомат уже прошел по улице Плутона. Кипарисы стряхивали
на голову Алешкина прохладные капельки. ТУБ шел слева и сзади, как обычно
ходят все ТУБы, правая его подошва точно накрывала след левой ноги
Алешкина. Он слегка прихрамывал, но не отставал ни на сантиметр.
Тускло поблескивал отчищенный метапластик. Следы вмятин на корпусе
выделялись как шрамы на теле бывалого солдата.
Это был первый выход его после восстановления.
Алешкин проверял киберлогику на случайные обстоятельства.
- Хорошо! - сказал он. - Воздух какой, а ТУБ?
Он сказал это так, между прочим, не дожидаясь ответа, просто выразил
вслух свои ощущения. Однако киберлогика ТУБа тут же перевела абстрактный
вопрос в сферу точных физических понятий.
- ...давление шестьсот пятьдесят... температура плюс восемнадцать...
влажность семьдесят восемь... ветер юго-восток, четыре метра в секунду...
- Я не об этом, - сказал Алешкин. - Я говорю, утро хорошее, понял?
- ...хорошее... понял...
- А чего ты понял? - забавлялся Алешкин.
ТУБ помедлил. Алешкин догадался, что киберлогика, пытаясь найти
ответ, включила блоки абстрактных понятий.
- ...румяной зарею покрылся восток... вдали за рекою погас огонек...
- Вот это другое дело, - согласился Алешкин. - Молодцы твои
программисты!
Они дошли до перекрестка, свернули с аллеи на пешеходную дорожку.
Алешкин послал ТУБа вперед, тот замешкался на углу.
- Вперед!
ТУБ круто, как солдат, свернул за угол на бульвар, и Алешкин уже
ничего не мог предупредить в считанные доли секунды. Первым зданием на
углу было ателье подарков, с витринами во всю стену, и обе женщины
смотрели, конечно, на витрину, а не туда, куда шли. От одной из них ТУБ
еще успел отвернуться в сторону, она прошла мимо, ничего не заметив. Но
вторая шла следом и наткнулась на него.
Корпус ТУБа был жестковат, женщина охнула. Потом вскинула глаза на
коричневую массивную фигуру и напугалась уже по-настоящему. Она чуть не
упала, Алешкин успел поддержать ее за локоть.
- Извините нас, - сказал он, - пожалуйста!..
Не сводя испуганных глаз с ТУБа, женщина попятилась к витрине, быстро
развернулась и пошла, почти побежала. ТУБ не двигался с места, только
видеолокаторы его следили за женщиной. Киберлогика его определила, что
произошло нечто непредвиденное, может быть, нужна его помощь. Но женщина
скрылась за углом. Не получив добавочной информации, он повернулся к
Алешкину.
Конечно, ТУБ не был виноват. Он и задержался на углу, приняв сигнал о
близости человека. Не будь внезапного приказа, обошел бы угол стороной.
Алешкин понял свою ошибку.
До "Галактики" они дошли уже без приключений. Только один молодой
водитель "Кентавра", заглядевшись на них, задел колесом за паребрик
дороги. И хотя он тут же выровнял машину, Алешкин знал, что городской
инспектор уже получил сигнал наезда, на покрышках машины остался след
изотопов с паребрика. Водителю придется объясняться со Службой движения.
Порядки там строгие, и неприятности водителю были обеспечены.
Не рискуя оставлять ТУБа одного на улице, Алешкин поднялся вместе с
ним в зал ресторана.
Посетителей в эти ранние часы было немного, все свободные официантки
тут же собрались вокруг ТУБа. Пришел и шеф-повар, и Алешкину пришлось
прочитать коротенькую лекцию по роботехнике, а тем временем на кухне
сгорел целый противень с фирменными лангетами.
Буфетчица попросила ТУБа принести со двора новый холодильник, который
только что привезли, но еще не успели установить.
Холодильник весил, вероятно, более полутонны. Алешкин вначале было
забеспокоился. Но ТУБ выполнил эту работу аккуратно, даже с некоторым
изяществом. Он пронес объемистую машину холодильника через весь зал,
ничего не задев, и установил его на место, в углу, заработав у
присутствующих дружные аплодисменты.
Алешкин оставил ТУБа его поклонникам, а сам отправился завтракать. Не
дождавшись официантки, он вернулся на кухню и нашел своего механического
спутника в окружении смеющихся девушек.
Вернувшись домой, Алешкин послал ТУБа поливать цветы, а сам, загнав
"Кентавра" с улицы в освободившийся гараж, вошел в дом.
И увидел на вешалке голубой плащ.
Алешкин ничего не знал о будущем составе экспедиции, а о том, что
плащ на вешалке был женский, а не мужской, он догадался уже потом. А пока
он прошел в гостиную, громко сказал "Алло!", постучал в двери одной
комнаты, другой, приоткрыл двери и остановился...
- Извините!
- Входите, пожалуйста!
Он вошел. Девушка стояла возле окна и морщась расчесывала волнистые
спутавшиеся волосы. По-русски она говорила неважно, Алешкин не поставил бы
ей больше тройки. Но голос у нее был приятный. И глаза ее тоже ему
понравились - серые с рыжими пятнышками.
Улыбалась она тоже очень хорошо.
- Вы Альешкин?.. Мне говорил мистер Паппино. А я Мей Джексон, космос
геология.
- Понятно, - кивнул Алешкин.
- Я скоро, - сказала она. - Сейчас буду...
- Ага! - сказал Алешкин.
Он шагнул было к выходу, но Мей попросила его принести ее чемодан,
если ему не трудно.
Ему было не трудно... Он нашел в передней чемодан, который раньше не
заметил, и принес. Получил еще одну улыбку, услышал "благодарью!" и
отправился помогать ТУБу поливать цветы.
Мей выбежала в сад... и оторопело остановилась. Спросила у Алешкина
шепотом:
- Он настоящий?
- Конечно, - сказал Алешкин. - Самый настоящий. И не нужно шептать,
все равно он превосходно все услышит. Он не обидится, не бойтесь. Он не
умеет обижаться - его этому не научили. ТУБ, подойди сюда! Это Мей
Джексон.
ТУБ сделал движение, похожее на поклон.
- Скажите на милость, - удивился Алешкин. - Мне он никогда не
кланялся.
- О-о! - восхитилась Мей. - Он так хорошо... видится.
- Да, он хорошо выглядит, - согласился Алешкин. - Он просто здорово
выглядит. Когда я стою рядом с ним, девушки не обращают на меня никакого
внимания. Смотрят только на него. Вероятно, рано или поздно я его зарежу,
из ревности.
- Его можно зарезать?
- Ну... замкну ему аккумуляторы.
В технике Мей разбиралась тоже не очень, но к ТУБу привыкла быстро.
Он вызывал у нее только уважение, как умная машина, но не любопытство.
Зато как истая англичанка Мей любила спорт и, увидя велосипед, который
знала только по кино, тут же пожелала на нем прокатиться. Смелости у нее
было хоть отбавляй, а помощь Алешкина заключалась в том, что он помогал ей
выбираться из кустов и выволакивать оттуда велосипед.
Тогда они направились из сада на улицу. Там дело пошло успешнее, пока
Мей, расхрабрившись, не решила проскочить с ходу между кустами акаций.
Сучок оцарапал ей щеку в сантиметре от глаза. Алешкин тут же заметил, что
знал одного человека, умного и энергичного, но с одним глазом, и в космос
его так и не пустили...
Мей послушалась и пошла заказывать разговор с родителями.
Вечером они смотрели вдвоем по телевизору современную космическую
комедию, где земной робот влюблялся в большеглазую марсианку. Все
выглядело вначале забавно, робот становился на колени и протягивал с
неуклюжей мольбой свои суставчатые ручищи. И Мей и Алешкин поначалу
смеялись, потом им обоим стало не смешно, а жалко несчастного робота.
На другой день рано утром по междугородному видеофону Алешкина вызвал
синьор Паппино. Лицо у него было хмурое, усталое, он спокойно выслушал
сообщение Алешкина об удачном восстановлении ТУБа, как будто не ожидал
услышать ничего другого. Сказал только, что прилетает в космопорт вечером
и зайдет посмотреть, что представляет собой этот восстановленный ТУБ.
Это опять походило на недоверие к способностям инженера-кибернетика
Алешкина, но он уже не стал обижаться.
А тут Мей вернулась с утренней прогулки.
Велосипед она притащила на плече, так как переднее колесо не
проворачивалось из-за восьмерки.
Алешкин посмотрел на колесо, потом на коленки Мей и молча полез в
аптечку. Наклеивая розовые полоски бакопластыря на крепкую загорелую ногу
Мей, он сделал вид, что смотрит на эту ногу такими же глазами, как если бы
это была метапластиковая нога ТУБа. Кажется, все выглядело достаточно
правдиво, - морально-волевые качества Алешкина соответствовали
требованиям, которые предъявлял своим выпускникам Институт Космотехники.
Как отнеслась к этой процедуре сама Мей, Алешкин не знал...
За завтраком он рассказал об инспекторском визите синьора Паппино, и
Мей сразу встревожилась.
- Что вы! - заявил Алешкин. - Да я ни капельки не беспокоюсь.
- Я говорю не про вас.
- Ах да, конечно, - проворчал Алешкин. - Надо было мне сразу
догадаться.
- Ему будет очень труден.
- Трудно, - поправил Алешкин.
- Он может сделать что-нибудь не так и не понравится синьору Паппино.
- Он все сделает так, не беспокойтесь.
Однако Мей тут же вызвала ТУБа в комнату. Придирчиво оглядела его от
пуговок локатора на макушке до толстых рубчатых подошв. Потом заставила
показать ладони, понюхала их.
Алешкин понюхал тоже.
- Мей, - сказал он, - это пахнет садовыми удобрениями. Он же помогает
мне поливать цветы. Но я его вчера мыл...
Не желая выслушивать его оправдания, Мей повела ТУБа в ванную.
Алешкин тоже сунулся было туда, но ему приказали не входить, а только
принести пакет со стиральным порошком.
Во второй половине дня прибыл и синьор Паппино. Он недолго
позанимался с ТУБом и, видимо, остался им доволен, хотя по своему
обыкновению ничего вслух не сказал. А позже, вечером, в коттедж приехал на
дежурном "Кентавре" четвертый, последний, участник экспедиции француз Моро
- врач и астробиолог.
Личный состав станции "Луна-38" был готов к отлету.
Мягкая посадка грузопассажирского корабля на поверхность Луны хотя и
не представляла для опытного пилота особых трудностей, но все же требовала
осмотрительности и всегда происходила днем.
Еще со школьной скамьи Алешкин знал, что сила тяжести на Луне в шесть
раз меньше земной, и если он в спортзале прыгал в высоту всего метр
восемьдесят, то на Луне легко перемахнет через купол МНИС более шести
метров высотой.
Но одно дело знать, и совсем другое ощутить это самому.
Когда он в громоздком скафандре выбрался из люка, то прежде всего
приятно ощутил ту легкость, с которой он передвигал свои ноги в башмаках с
подошвами из свинцовистой пластмассы - на земле каждый башмак весил более
десяти килограммов. Спустившись по стремянке, укрепленной на опорной ноге
треножника, он ступил на ноздреватую, похожую на пемзу, поверхность
планеты, сделал энергичный шаг вперед... и, мягко поднявшись, пролетел
несколько метров. Тренировки на батуде и тяжелые башмаки помогли ему
сохранить равновесие в полете - он так же мягко опустился.
Это было восхитительное ощущение! Алешкин сделал шаг... и услыхал в
шлемофоне голос пилота:
- Осторожнее, не увлекайтесь особенно. Смотрите вперед и под ноги.
Можете провалиться в трещину.
Алешкину тут же стало стыдно за свое несолидное поведение: чего это
распрыгался как школьник! Он повернулся к кораблю и увидел, как прямо на
него, отчаянно размахивая руками, летела Мей. Алешкин поймал ее в охапку и
с трудом удержался на ногах - величина момента инерции на Луне была такой
же, как и на Земле.
Они стали рядом и огляделись.
Их окружала красноватая каменистая пустыня. Изрытая мелкими
кратерами, усеянная скальными обломками, местами покрытая слоями пыли,
пустыня уходила к горизонту, который был непривычно близок. Казалось,
совсем рядом он обрывается в пропасть, в черную - немыслимо черную -
пугающую бездну космоса.
На таком же смолянисто-черном небе в окружении ярких немигающих звезд
висел желтый пылающий шар - Солнце.
Потом Алешкин рассмотрел вдали и показал Мей светло-дымчатый купол
МНИС. Над куполом вращалась решетка телелокатора. У тамбура стояла
разведывательная танкетка, очень похожая на божью коровку из-за
полукруглого защитного панциря.
Четыре фигурки в светлых скафандрах мягкими прыжками спешили им
навстречу...
Приняв у "Луны-37" все оборудование и все незаконченные дела, станция
"Луна-38" начала свою работу. Передвигаясь на собственных гусеницах, МНИС
перебралась вдоль берега Моря Дождей ближе к Заливу Радуги, хотя все это
были только красивые названия - по-прежнему вокруг расстилалась та же
раскаленная пыльно-каменистая пустыня.
Трое мужчин и одна женщина жили и работали под защитным куполом МНИС,
изредка покидая его для забора отдельных геологических проб. Тогда их
сопровождал ТУБ.
А когда он был не нужен, то стоял у выходного тамбура.
Механизмы его исправно действовали в безвоздушном пространстве, ни
плюсовые, ни минусовые температуры не причиняли ему вреда. Он раньше всех
"привык" к пониженной силе тяжести - просто включал все свои двигатели на
одну шестую от обычной земной мощности.
Метеоритов пока никто не замечал, хотя Земля и предупреждала о
возможности их появления. Подразумевалось "метеоритное облако" - скопление
мелких метеоритов. Отдельные метеоритики все время падали на лунную
поверхность, их редко удавалось увидеть. Стеклолитовый колпак и слой
тяжелого пластика поверх купола надежно защищали от мелких метеоритов
обитателей станции, а вероятность попадания большого метеорита была
ничтожна мала.
Но скорость даже мелких метеоритиков была космически велика, и
скафандр мог не выдержать их удара. Поэтому на станции принимали обычные
меры предосторожности. Дальние походы разрешались только в танкетке. Пешие
экскурсии - в пределах видимости со станции и только в сопровождении ТУБа.
Заканчивалось двухмесячное дежурство.
За два месяца люди израсходовали два кубометра воды и четверть тонны
пищепродуктов. ТУБ - сто двадцать киловатт-часов энергии своих
аккумуляторов.
В этот день у Алешкина все шло наперекос.
Началось с того, что его ударило током, когда он проверял мотор
насоса регенерации воздуха. Ударило сильно, даже обожгло палец. Пошипев от
боли, чертыхнувшись про себя, Алешкин внешне не подал вида.
Инженера-энергетика бьет током... стыдно!
Чтобы не привлекать к себе внимания и избежать вопросов, он не полез
в аптечку за бакопластырем - и уж, конечно, не обратился к Моро, а просто
мазнул палец изоляционной массой, как обычно и делали в таких случаях в
Институте, и продолжал работать. Но болевший палец затруднял манипуляции с
мелкими деталями - Алешкин уронил на пол кристалл терморегулятора.
Начал искать... и наступил на него ногой:
Пришлось подбирать новый, а это кропотливое и нудное занятие, улыбок
никак не вызывающее. Потом нужно было сделать записи наружных температур
для Мей... оказалось, что нарушена где-то связь с дистанционными
термометрами, стоящими на столбиках в сотне метров от станции. Мей
высказалась по поводу его точной механики, а он, не приняв шутки, затронул
проблему эффективности ее геологических изысканий... Они оба вовремя
замолчали, но настроение у Алешкина испортилось.
Однако повреждение линии нужно было искать. Он забрался в свой
скафандр и вышел через тамбур.
ТУБ тотчас шагнул ему навстречу.
Алешкин не был сварливым, но плохое настроение требовало разрядки.
- Стоишь, лодырь! - сказал он. - У человека неприятности, а тебе все
равно. И чем только занята твоя пластмассовая башка?!
Разговор шел "вообще", и ТУБ ничего не сказал. Тренировать на нем
остроумие было безопасно, но скучно. Алешкин направился к столбику
дистанционного термометра. Выветрившийся обломок скальной поверхности
размером с футбольный мяч попал ему на дороге. Он вспомнил, как когда-то
играл левого крайнего в команде Института, и с маху подцепил обломок
носком тяжелого ботинка. Описав огромную дугу, камень упал вдалеке, подняв
облачко пыли.
- Определи расстояние! - потребовал Алешкин.
- ...девяносто два метра... - тотчас ответил ТУБ:
- Ничего себе.
Алешкин представил футбольный матч на Луне, где расстояние от ворот
до ворот почти полкилометра, и несколько развеселился.
Дистанционный термометр на столбике оказался исправным. Но вот
кабель, ведущий к нему, был оборван.
- Понятно! - заключил Алешкин. - Это ты здесь ходил?
Окуляры ТУБа повернулись вниз, он смотрел себе под ноги. Потом
показал рукой:
- ...я шел там...
- А здесь не ходил?
- ...нет... здесь не ходил...
- Кто же оборвал провод?
ТУБ этого не знал, поэтому промолчал. Если бы Алешкин сразу поверил
ему и отнесся с должным вниманием, то избавил бы и себя и Мей от скорых
неприятностей. Посмотрев вокруг более внимательно, он заметил бы в
отдалении редкие пыльные фонтанчики.
Это падали метеориты.
Кабель тоже был перебит метеоритом, но Алешкин об этом даже и не
подумал. Пожалуй, можно было как-то извинить здесь молодого инженера,
знания у него были, но вот опыта космических экспедиций еще не хватало.
Он с любопытством уставился на ТУБа.
- Провод оборван, а ты говоришь, здесь не ходил. Может, ты врешь?
В программе киберлогики не было понятия "врешь", и ТУБ опять
промолчал.
- Весьма любопытно, - веселился Алешкин. - Не развился ли у тебя
человеческий защитный рефлекс - вранье, как прием оправдания. Подумать
только, машина, которая научилась врать! С ума сойти!..
Тут он вспомнил, что пропустил сроки отметки температуры, вынул из
карманчика скафандра монтерский нож и присел на корточки у перебитого
кабеля.
В десятке шагов за его спиной вспыхнул и угас пыльный бугорок.
Алешкин не видел его, не слышал и удара. Зато локатор ТУБа точно
отметил и направление полета метеорита и место его падения. Повинуясь
основному закону - охранять человека, он обошел Алешкина и прикрыл его
спиной.
- Отойди! - сказал Алешкин. - Свет загородил.
ТУБ продолжал стоять.
- ...опасность... метеорит... - прохрипел он.
Алешкин мельком оглядел окружающую пустыню и ровным счетом ничего не
увидел.
- Нет опасности, - сказал он. - Отойди!
ТУБ послушно отступил на шаг. В этот момент небольшой метеоритик
ударил его в спину.
Упругий метапластик выдержал, но замедленная реакция киберлогики не
успела сработать на равновесие. ТУБ качнулся, как бы запнувшись, и упал
прямо на столбик с дистанционным термометром.
- Осторожнее! - запоздало крикнул Алешкин.
Он нерасчетливо резко вскочил, взвился вверх метра на три, обрушился
сверху прямо на поднимавшегося ТУБа и опять опрокинул его.
Пока тот поднимался вторично, Алешкин снял со столбика термометр.
Хрупкий приборчик был сплющен в лепешку.
- Смотри, что наделал!
ТУБ стоял покачиваясь, киберлогика его еще не пришла в равновесие
после жестокого удара, и он не успел объяснить, почему упал.
- Сколько раз я тебе говорил, - нападал Алешкин, - когда идешь -
смотри под ноги.
Опустив окуляры вниз, ТУБ прохрипел послушно:
- ...понял... смотреть под ноги...
- Ничего ты не понял! На чем ты стоишь? Опять на проводе стоишь!
И Алешкин сердито оттолкнул ТУБа жесткой перчаткой скафандра.
- Иди к чертям собачьим!
Приказ был подтвержден жестом, и ТУБ послушно зашагал прямо в
пустыню. Он сделал несколько шагов, пока киберлогика не погасила импульс
непонятного приказа. Тогда он остановился, повернулся через левое плечо и
подошел к Алешкину.
- ...не понял... - сказал он.
Алешкин доставал из ниши столбика запасной прибор вместо
поврежденного и все еще был сердит, на ТУБа даже не взглянул.
- Иди к тамбуру!
ТУБ опять замешкался.
- Выполняй!
И только тогда он зашагал к станции, высоко поднимая ноги и
старательно обходя все лежащие провода.
Из тамбура вышла Мей в легком скафандре. Выполняя приказ, ТУБ, не
остановившись, протопал мимо нее. Она взглянула в сторону Алешкина и
догадалась.
- Бедный ТУБ! За что тебя так?
Алешкин услыхал ее в шлемофоне.
- Мей, нечего его жалеть. Вы только посмотрите, что наделал этот
броненосец! Мне опять попадет от Паппино.
- А вам за что?
- Когда ТУБ делает что-то не так, то влетает мне, а не ему.
Мей присела возле Алешкина и ласково поглядела на него через
стеклолитовое забрало скафандра.
- Понятно! - догадался он. - Куда вас везти?
- О, тут недальек.
- Недалеко.
- Совсем недальеко... тут, возле... Мне нужно поискать новый проба.
Очередная отметка температур все равно была пропущена, а прибор надо
было регулировать. Притом просил не кто-нибудь, а Мей... Он подсадил ее к
верхнему люку танкетки, забрался сам и положил руки на рычаги управления.
ТУБ стоял возле тамбура и следил за танкеткой, пока она не скрылась
за скальной грядой. Тогда он включил приемник отраженных сигналов и
настроился на частоту аварийного маяка танкетки.
Высадив Мей у обрывистой стенки кратера, Алешкин развернул танкетку и
повел ее в обход, лавируя среди скал и скальных обломков, которыми был
завален Залив Радуги.
- Тоже мне, придумали название, - ворчал он. - Сплошные радуги...
Мей! - позвал он. - Не уходите далеко, а то я потеряю вас.
Шлепая мягкими пластмассовыми гусеницами, танкетка карабкалась по
камням, то и дело ее клало то на один бок, то на другой. Даже независимая
подвеска кабинки не спасала Алешкина от резких толчков. Мей была где-то
там, за скальной грядой, и он пытался разыскать туда проход. В одном месте
сунулся было в узкую расщелину, но решил, что танкетка, чего доброго,
заклинится панцирем и гусеницы повиснут в воздухе.
"Вот будет номер!" - подумал Алешкин.
Он повел танкетку в обход. И вдруг на вершине скалы, которую он
огибал, распустился похожий на цветок, красивый пушистый фонтанчик и
медленно опал кучкой пыли. За ним, подальше, вспыхнул другой. И вся
каменистая пустыня внезапно покрылась фонтанчиками, как поле цветами. Они
распускались то поодиночке, то по нескольку штук сразу, медленно угасали,
а рядом вспыхивали другие.
Все это выглядело очень красиво. Алешкин никогда не видел ничего
подобного и даже не сразу сообразил, что это такое.
Метеоритное облако накрыло Луну...
Он тут же двинул рычажок передатчика на полную мощность и закричал в
микрофон:
- Мей! Бегите ко мне, Мей!!
Развернув танкетку, он бросил ее в лоб, вверх на скальную гряду.
Танкетка стала на дыбы, чуть не опрокинулась и сползла обратно.
И тут Алешкин увидел Мей.
Она бежала прямо по гряде, навстречу танкетке, прыгая со скалы на
скалу, хорошо рассчитывая прыжки, - все же она была спортсменкой там, на
Земле. Фонтанчики вспыхивали то справа, то слева, то далеко за ней, то
совсем рядом. Мей бежала не сворачивая, она знала, что летящий метеорит не
виден и увернуться от него невозможно, как от пули. Только случай решал
все - попадет или не попадет...
Ей осталось совсем немного, всего три-четыре прыжка.
И тут она упала.
Алешкину показалось, что она запнулась. А она лежала, перевесившись
через гребень скалы, и руки ее неловко раскинулись в стороны. Разбиться
при падении она не могла, скафандр надежно защитил бы ее от ушибов. Вот
только от удара метеорита он защитить ее не смог.
- Мей... - прошептал Алешкин.
Метеоритик ударил по колпаку танкетки, по стеклолиту лобового стекла
потекла струйка беловатого дыма.
Из танкетки было два выхода, два люка - один вверху, другой сбоку,
под колпаком. Алешкин не стал открывать верхний люк - случайный метеорит
мог угодить в пульт управления. Он открыл боковой, выбрался через него и
выкатился на боку из-под защитного колпака танкетки.
Метеориты продолжали падать, но он уже не думал о них. Он сделал
первый длинный прыжок, второй... не рассчитав, пролетел над лежавшей Мей и
вернулся. Подхватил ее на руки - здесь вместе со скафандром она весила не
более двадцати килограммов - ив два прыжка оказался возле танкетки.
Когда он осторожно проталкивал Мей в люк, камень рядом вспыхнул
цветком. Алешкин заметил белую искорку пламени от удара, и пыльное облачко
хлестнуло по забралу скафандра.
Он положил Мей на заднее сиденье. Голова ее бессильно перекатывалась
внутри шлема, глаза были плотно закрыты. Алешкин не стал искать место
удара - метеоритик, вероятно, был маленький, вязкий пластик скафандра тут
же затянул пробитое отверстие, предохраняя от потери кислорода. Бесполезно
было снимать и скафандр, это может занять много времени.
Он волчком развернул танкетку и погнал ее к станции.
Управляя рычагами, он то и дело оборачивался к Мей. Лицо ее бледнело
все более и более, и он прибавлял обороты мотора. Танкетка на полном ходу
перелетала через скалы, как лягушка, шлепалась на каменистые россыпи, и
камни веером разлетались в стороны. На крутом откосе ее занесло, несколько
метров она скользила боком, Алешкин резко нажал на педаль, и танкетка
выровнялась.
Вот-вот над каменистой грядой должен был показаться купол, станции,
пять минут хода, и они будут в безопасности, и Мей попадет в умелые руки
врача. Только бы подняться из кратера на гребень...
Метеорит на этот раз оказался побольше - с детский кулачок. Но
скорость его была огромной, стеклолитовый купол не выдержал удара, Алешкин
почувствовал, как дрогнула танкетка, увидел вспышку пламени из мотора,
услыхал в шлемофоне громовой удар... и больше уже ничего не видел и не
слышал...
А когда открыл глаза, то увидел над собой лицо врача Моро, а выше,
над головой, надежный купол станции.
- Вот и отлично! - сказал Моро. - Небольшой шок, ничего серьезного.
Он положил пустой шприц в ванночку. Алешкин поморгал глазами,
припоминая. Поднялся на локте.
- Мей?..
- Я здесь, Альешкин...
Она лежала, укрытая простыней. Скафандр валялся на полу. На
обнаженном ее плече розовела наклейка бакопластыря. Голос ее звучал слабо,
но она улыбнулась Алешкину.
- У нее немного хуже, - сказал Моро. - Метеорит пробил плечо.
Навылет. Полсантиметра от сонной артерии. Еще бы чуть-чуть... Но, как
говорите вы, русские, "чуть-чуть не считается!". Мисс Джексон через
недельку тоже будет о'кэй!
- А где Паппино?
- Синьор Паппино в радиорубке. Сломало антенну, он пытается связаться
с Землей.
Алешкин оперся руками и сел. Грудь немножко побаливала, как после
удара, но двигаться он мог вполне свободно.
- Как вы нас достали?
Моро убирал медикаменты в аптечку.
- Вас принес ТУБ.
Алешкин непонимающе уставился на него.
- Он сумел вытащить нас из танкетки?
- Нет, он притащил танкетку вместе с вами.
- Притащил?
- Да, на спине.
- Десять тонн?
- Ну, здесь менее двух.
- Да, я и забыл, - сказал Алешкин. - Но все равно много.
- Много. Но он принес. О, на это стоило посмотреть. У нас метеоритом
заклинило антенну кругового обзора, пришлось поворачиваться на гусеницах,
мы же не знали, откуда вы можете появиться. И вдруг видим, на гребень
кратера поднимается танкетка. Гусеницы у нее не крутятся, а она
подвигается к нам. Мы с Паппино вначале ничего понять не могли, все глаза
себе протирали. Потом только разглядели под танкеткой башмаки ТУБа. Он
поднялся с танкеткой на самый гребень и там упал. И больше не двигался.
Вплотную к вам подъехать не могли, оставалось еще метров пятьдесят. Тогда
мы отправились за вами, вытащили обоих через верхний люк. Да и метеориты,
на наше общее счастье, стали падать пореже.
- А ТУБ?
- Он остался там. Лежит под танкеткой. Нам было уже не до него.
Алешкин встал и потянулся к скафандру.
- Вы куда, Алешкин?.. Послушайте, это рискованно. Метеориты еще
падают.
- Нельзя же оставить его там.
- Что ему сделается, пусть полежит... Не глупите, Алешкин. Это же не
живое существо, вы понимаете. Это же машина, такая же, как и танкетка.
Алешкин задумчиво смотрел на Моро. Потом взглянул на Мей. Она
подозвала его кивком головы. Он наклонился, и Мей поцеловала его в щеку.
- А ну вас! - сказал Моро. - Делайте как хотите.
Метеориты падали реже, значительно реже. Тут и там вспыхивали
одинокие фонтанчики. Танкетка стояла среди каменных глыб. Из-под гусеницы
торчала неестественно вывернутая подошва огромного ботинка.
Алешкин подергал за нее.
- ТУБ! - позвал он. - ТУБ...
Под танкеткой было тихо и темно. Он выволок из багажника домкрат,
подсунул под гусеницу, поднял.
Вытащил ТУБа за ногу.
Поцарапанный и закопченный панцирь его был расцвечен яркими пятнами
от ударов мелких метеоритов. Алешкин перевернул его на спину, пощелкал
главным включателем и понял.
Когда ТУБ нес танкетку, начало срабатывать защитное реле перегрузки,
выключая моторы. И опять, как когда-то на Венере, ТУБ прижал клавишу
главного включателя рукой. Моторы перегрелись сразу, подвела ограниченная
киберлогика, и он упал. И тогда аварийное реле выключило уже все: и
моторы, и киберлогику.
Алешкин достал отвертку, отвернул защитную пластинку на реле, замкнул
контакты. ТУБ сразу зашевелился, поднял голову и с трудом сел.
Движения его стали еще более неуклюжими. Он со скрипом повернулся к
Алешкину и уставился на него объективами видеолокаторов, за которыми
светились голубые зрачки экранов. В шлемофоне Алешкина раздались редкие
похрипывания, тогда он сильно пошлепал тяжелой ладонью скафандра по
панцирю - как стучат по приемнику, когда в нем нарушается контакт.
- ...тяжело... - хрипнул ТУБ. - ...не мог...
Контакт снова прервался, и он опять замолчал.
Через круглые диафрагмы объективов Алешкин видел свое отражение на
видеоэкранах. Он не забывал, конечно, что перед ним не существо, ожидающее
благодарности или сочувствия, а машина - искусная конструкция из
метапластика и радиодеталей - инженер-кибернетик Алешкин понимал это
лучше, чем кто-либо другой.
Он ласково похлопал по метапластиковому плечу.
- Ты молодчина, ТУБ!.. Вставай, пойдем ремонтироваться. Я налажу тебя
опять, чего бы это мне ни стоило, даже если придется остаться на станции
еще на один срок.
ТУБ поднялся, но тут же начал заваливаться на поврежденную ногу.
Алешкин подставил ему плечо.
Так они и пошли к станции. Волоча негнущуюся ногу, ТУБ старался идти
чуть впереди Алешкина.
Метеориты продолжали падать...
Пьер Бертон. Вклад Б.Дурстина Грабла в развитие рекламы
Живет ли сейчас на свете гений рекламы больший, чем Б.
Дурстин Грабл, президент огромного рекламного агентства
"Врунли, Мани, Трепе, Скоте и Крикли", известного среди
собратьев по профессии как "ВМТС и К+"? Не думаю, ибо Грабл
признанный гигант этого ремесла. Кто помнит Врунли, Мани,
Трепса? Их нет, они давно уже обрели свой коронарный покой, а
что касается Скотса и Крикли, то это всего лишь имена на
фирменном бланке, не более. Но одного намека на то, что
устройством ваших дел занялся Грабл, достаточно, чтобы индекс
сбыта вашей продукции взмыл на высоту Эвереста.
С самого начала своей профессиональной деятельности Грабл
твердо знал: время в эфире существует для того, чтобы заполнять
его рекламой. Эфир, содержащий что-либо другое, для Грабла
"мертвый эфир". Помню, как он, еще совсем юный, лихорадочно
ищет во время органной интерлюдии в церкви-мемориале памяти
Тамоти Итона способ втиснуть между строф "Соберемся у реки" два
рекламных объявления с пением. Это ему не удалось, зато удалось
тут же сочинить на тот же мотив объявление с пением для
какой-то финансовой компании. Таким образом, стоило любому
органисту в любой церкви заиграть этот замечательный старый
гимн, и молящиеся, хотели они этого или нет, сразу же
вспоминали, что если" им вдруг понадобятся наличные, они
получат их на вполне приемлемых условиях.
Грабл очень не любил слушать долгоиграющие пластинки с
записями великой классической музыки: ведь музыку не прерывало
ни одно рекламное объявление. Из стереопроигрывателя льются
мелодии Прокофьева, а Грабла корчит - я это видел собственными
глазами. Он считал, что эти пластинки ущемляют законные права
мира рекламы.
И первый, по-настоящему значительный успех пришел к
Граблу, когда он убедил небольшую фирму звукозаписи "Прослушай
и разбей" ввести рекламные объявления в записи генделевского
"Мессии". Всего лишь семь, по сорок пять секунд каждое, и
рекламировали они "Воздушную"- новую фтористую зубную пасту с
привкусом шоколада. На другой стороне пластинки рекламировалось
"Для микробов" - отдающее водкой антисептическое полоскание для
рта.
Пластинка мгновенно стала боевиком, и не только потому,
что благодаря доходам от рекламы оказалась чуть дешевле обычных
записей генделевского шедевра, но и потому, что от вставленных
объявлений люди получали удовольствие: ведь радио и телевидение
уже приучили их к рекламе. Поднялась даже волна возмущения
против тех фирм звукозаписи, которые настаивали на том, чтобы
музыка на пластинках ничем не прерывалась. Грабл обнаружил и
удовлетворил реально существовавшую потребность (действенной
рекламы без реальной потребности вообще быть не может), и в
итоге вся отрасль промышленности подчинилась требованиям
покупателей.
Выдающейся, иначе не скажешь, была другая идея Грабла: он
уговорил знаменитых исполнителей читать рекламные объявления во
время концертов. Знаменитый музыкант прерывал скрипичный
концерт Бетховена, откладывал в сторону смычок и говорил
несколько слов о достоинствах "Буль-буль" - нового
сенсационного напитка на основе экстракта колы: в этом напитке
газ сохраняется, даже если бутылка открыта. Все очень прилично,
в хорошем вкусе. Неудивительно, что на ежегодном съезде
общества "За сохранение традиционных свобод" Грабл был удостоен
премии "Предпринимательство в действии".
Но это были только первые достижения Грабла. Сам, без
чьей-либо помощи, он сумел внедрить рекламу в объявления,
делаемые во время внутренних и трансокеанских рейсов пилотами
авиакомпании "Пан-Америкен". В музее Института творческой
рекламы хранится в стеклянном ящике первая магнитозапись такого
рода со следующим объявлением капитана Джералда Фарбспера:
"Дамы и господа, мы полетим на высоте девять тысяч метров..."-и
исторические слова:
"...кстати, к разговору о метрах-все ли вы, друзья, уже
приобрели складной метр "Верх точности"?"
Такая реклама сразу имела успех, и другие авиалинии
поняли, что им, хотят они этого или нет, придется последовать
примеру "Пан-Америкен". Все они сошлись на том, что реклама
успокаивает мучимого беспокойством воздушного путешественника -
создает чувство, будто он у себя дома. К тому же прибыль от
рекламы дала возможность прибавить к трехразовому питанию,
ставшему обычным на всех авиалиниях во время четырехчасовых
трансконтинентальных полетов, еще одну бесплатную трапезу из
пяти блюд, лишний раз подтверждая тем самым бесспорную истину,
что реклама, когда ее используют в интересах общества,
становится надежнейшей его опорой.
Но самая гениальная идея Грабла родилась у него тогда,
когда, позвонив по делу на местную радиостанцию, он услышал
следующее: "Доброе утро! Вы говорите с самой популярной, как
показывают результаты опросов общественного мнения, местной
радиостанцией. Чем я могу быть вам полезной?"
И Грабла озарило: ведь для распространения рекламы можно
использовать обычные телефонные разговоры! :В двадцати шести
выбранных специально для этой цели предприятиях и учреждениях
был проведен сразу эксперимент, и результаты его превзошли лее
ожидания. В музее творческой рекламы до сих пор хранится пленка
с записью телефонного разговора, с которого начался
эксперимент:
ТЕЛЕФОНИСТКА. Фирма "Грубли мастер на все руки" вас
слушает. Доброе утро! И оно в самом деле будет для вас добрым,
если вы будете употреблять "Вита-Хлыст", подхлестывающий,
придуманный самой природой крем...
КЛИЕНТ. Мистера Грубли, пожалуйста...
ТЕЛЕФОНИСТКА. Я свяжу вас с его секретарем. Но если вы в
самом деле заинтересованы в связях, не забудьте, что новый,
рассчитанный на любые волосы шампунь "Нежный" не только
укрепляет корни волос, но и придает вашей шевелюре блеск и
МЯГКОСТЬ-СЕКРЕТАРЬ. Кабинет мистера Грубли. Могу я помочь вам,
порекомендовав "Ветерок", пригодные для всех и каждого
таблетки, предотвращающие скопление газов?
КЛИЕНТ- Соедините меня с Грубли. Дело очень срочное.
СЕКРЕТАРЬ. Очень сожалею, но мистер Грубли сейчас
отсутствует. Зато в универсальных магазинах и аптеках всегда
имеется в продаже "Лоск", изумительный лосьон, от которого руки
блестят как лакированные...
Хотя кое-кто из числа пытавшихся вызвать "скорую помощь"
жаловался на задержки, большинство быстро привыкло к рекламе по
телефону.
Затем Грабл ринулся внедрять рекламу в междугородные
телефонные разговоры. Он обратил внимание телефонных компаний
на то обстоятельство, что их , абонентам деваться некуда, от
услуг компаний они в любом случае не откажутся. И скоро уже
любой абонент, заказавший междугородный разговор, выслушивал,
до того как его соединят, два рекламных объявления. Теперь
Грабл добивается, чтобы время на объявления в каждом частном
телефонном разговоре было увеличено на тридцать секунд, но пока
Управление транспорта и связи не удовлетворяет его ходатайства.
Да, соглашаются там, реклама имеет право на существование,
но, заявляют они, она все же не важнее обслуживания
населения. У нас в демократическом обществе такая точка зрения
может быть оспорена. Многие теперь считают, что бюрократы опять
пытаются лишить нас наших основных свобод.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Карлрс Буиса. Исповедь Гратса
Я прибыл на Землю со специальным заданием с одной из
планет далекой-далекой звездной системы. Была весна, воздух
пьянил и... Нет, об этом лучше потом.
Род мой-один из древнейших в моем мире. Границы нашего
имения протянулись на миллиард Километров... Уф, наконец-то я
расстался с ней - с родимой планетой Г!
Когда я родился, мой отец, высокочтимый Грфхв... Ладно, не
будем его тревожить. Так вот: мой отец не придумал ничего
лучше, как назвать меня Гр. Ну и имечко - почище вашего
Кохонсио! У нас в семье все оригиналы начиная с моего
прадедушки Г-1, который во время еды становится игуанодоном
высотой в пятнадцать метров и длиной в тридцать (чтобы он
уместился в доме, приходится приподнимать свод), и конная моим
серьезным и бородатым родителем, который в противоположность
ему в часы еды превращается в грибок дидиниум, такой маленький,
что увидеть его можно только под микроскопом. И такие чудные у
нас все!
Мы, гратсы, по достижении определенного возраста получаем
право принимать любой облик, какой только захотим. До этого мы
все одинаковые, и если бы кому-нибудь из вас довелось увидеть
нашего ребенка, то позже, уже отбежав на приличное расстояние и
отдышавшись. он наверняка подумал бы: "Ну и страсть!" - потому
что детей наших, с их мешками и складками и торчащими во все
стороны волосами, можно представить себе разве только в
стращном сне.
Развлечений на Г нет, потому что в них там никто не
нуждается: веселье, смех, изобретательность, фантазия так же
чужды характеру гратса, как чужды они земной кошке, попавшей в
ледяную воду. Это мир тоскливых, планета смертельной скуки, без
театров, без .футбольных матчей, без ипподромов-в общем, без
ничего! У нас нет даже времен года: на нашей планете всегда
одна и та же температура, и так как в кислороде ;мы не
нуждаемся, мы обходимся без цветов, рек и солнца. Хотя нет:
солнце есть, только искусственное, и оно светит нам тусклым
светом.
На Землю я прибыл в обличье землянина - точная копия, хотя
и из резины. Но где же тогда был я сам, наверняка спросите вы.
Там и был, смешанный с резиной. Не только психически, но и
физически, я был во всех ее атомах. Вас интересует, в чем
состояло мое специальное задание? Да всего-навсего в том, чтобы
подготовить почву для предстоящего вторжения гратсов (на Г нам
уже становилось тесновато). Соответствующее решение было, по
предложению его гратсского величества Высочайшего главаря всей
системы, подвергнуто краткому обсуждению на заседании Совета
Предлагались проекты один гйуснее"друго-го. Был здесь и я, Гр,
которому благодаря его выдающимся способностям выпала честь
сделать первый шаг. Как это должно было произойти.? Да очень
просто:
здесь- ампула с бактериями, там - неожиданная война...
Короче, сущие пустяки. Помню речь, которую прадедушка-игуанодон
произнес перед самим моим отбытием, и помню одобрительное
похрюкивание моего семейства и всех Высоких главарей. Можно
было считать, что Земля уже у нас в кармане.
Я приступил к обстоятельному изучению жизни землян - явно
более обстоятельному, нежели этого требовала моя миссия. Я
побывал во множестве городов и насмотрелся там разного, и это
меня погубило! Поэтому оставил я свой народ, Высочайшего,
бороду отца, чешую прадеда, свою женушку, нашего с ней сына,
такого же толстого и безобразного, как его мать, и проч. и
проч. Одним словом, все и вся. Сам того не сознавая, я начал
преображаться внутренне, стал все более и более уподобляться
землянам. Впервые я поймал себя на этом в Париже, когда
загляделся на женские ножки, и понял: мне это нравится! Потом в
Севилье, когда впервые попробовал напиток богов - херес; и на
солнечных Гавайях, и в Италии, когда расплакался как дурак во
время фильма, в котором дети коллекционируют кресты... Я пришел
в ужас, когда осознал происшедшую во мне перемену!
Не помню, говорил ли я вам, что дурное настроение -
обычное состояние гратса? Увы, это так. Гратсы всегда
раздражены" и недовольны, всегда хмурят лоб и смотрят искоса.
Все гратсы, независимо от возраста, неприятны в обращении. Даже
собаки у них - существа с отвратительным характером.
Так вот я и болтался, не зная, что делать дальше.
Разумеется, я регулярно передавал сообщения (свой корабль я
оставил на невидимой стороне Луны и для связи пользовался
карманным передатчиком). Все сообщения были одинаковые: СОБИРАЮ
ИНФОРМАЦИЮ ТЧК ЖДИТЕ НОВЫХ СВЕДЕНИЙ. Первые два слова - сущая
правда, остальное -только чтобы Выиграть время.
Питание не составляло для меня никакой проблемы: ел я в
основном мокрую землю. Однако с течением времени я приохотился
к пище людей, она нравилась мне больше и больше, изменила
постепенно весь мой обмен веществ - и я почувствовал немалое
облегчение. Деньги меня не интересовали: все, что мне было
нужно, я доставал даром (не спрашивайте как, все равно не
скажу). Появилась у меня и невеста, чарующая и _пылкая, но
потом она меня бросила. Несмотря на все мои старания, проклятый
характер гратса проявлялся в самые неподходящие моменты - как
тогда, на пляже, но это уже из другой оперы.
Что делать? Покинуть Землю, оставив ее агонизирующей,
готовой принять безжалостных Гратсов, или... Передо мной стояла
дилемма, и откладывать решение было нельзя: на Г начнут
удивляться моей бездеятельности, пошлют на Землю Хмурого
инспектора, и тогда уж конец всему...
Найти решение мне помогли маленькая девочка и веселое
плутовство землян (я обратил на него внимание сразу по прибытии
на Землю). Это произошло в Мадриде, в вагоне метро. Вагон был
полон, маленькая девочка стояла прямо передо мной, и я ее
хорошенько рассмотрел. Любуясь ее нежным личиком и золотистыми
волосами, я почувствовал, как меня вновь захлестывает волна
отвращения к насупленным и волосатым детям гратсов. В руках у
девочки было несколько книжек, и когда она выходила из вагона,
то выронила их в толкотне, и они попадали на пол. По ним прошли
те, кто выходил,; потом те, кто входил, и девочка не успела их
подобрать. Я решил, что найду ее и; возвращу их- для гратса это
проще простого. Я поднял книжки, стал их перелистывать-и вдруг
наткнулся на решение! Это были дешевые научно-фантастические
издания для детей, где герои-земляне, не знающие поражений,
совершают в космосе невероятные подвиги. Если бы стало
известно, что земляне в своей эволюции достигли таких высот, на
Г началась бы паника. Нужно было хотя, бы одно доказательство
этому, одно подтверждение, одно свидетельство... Они его
получили. Сообщение,- полученное его гратсским и проч.,
выглядело примерно так:
ВТОРЖЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО ТЧК ЗЕМЛЯНЕ МОГУЩЕСТВЕННЫЕ
СВЕРХЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ТЧК СОСТОЯНИИ УНИЧТОЖИТЬ НАС МОМЕНТАЛЬНО
ТЧК ОБНАРУЖЕННЫЙ ЛУНЕ КОРАБЛЬ ЗАХВАЧЕН ТЧК ЗАДЕРЖАН ЗПТ БУДУ
СУДИМ ШПИОНАЖ ЗПТ КАЗНЕН ТЧК ПЕРЕДОВЫЕ ОТРЯДЫ ЗЕМЛЯН ДОСТИГЛИ
АНДРОМЕДЫ ТЧК ПРЕКРАТИТЕ ПОЛЕТЫ ТЧК ПАТРУЛИ ЗЕМЛЯН ПОСТОЯННО
НАБЛЮДАЮТ КОСМОС ЗПТ ВООРУЖЕНИЕ ФАНТАСТИЧЕСКОЕ ТЧК КОМАНДУЕТ
СУПЕРМЕН МЕЖПЛАНЕТНЫХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ МЕКСИКИ ЗПТ ДИЕГО ВАЛОР
ДЕ ЛАС РЕАЛЕС МЕЖПЛАНЕТНЫХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ИСПАНИИ ЗПТ ДРУГИЕ
ТЧК РАДОСТЬЮ ЖЕРТВУЮ ЖИЗНЬЮ ВО СЛАВУ Г ТЧК
Вот и все. Я уничтожил свой корабль-и они поверили. Для
сверхразумных гратсы чуточку простоваты. Я остался на Земле и
живу как король (земной). Мучает меня только одно: я никак, не
могу; совсем избавиться от проклятого дурного, настроения -
наследия гратсов. Я много думал, как этому помочь. Я изменюсь,
изменюсь совсем (вот для чего написана эта "Исповедь"), и
сделаю это, придя в самое лучшее настроение, какое только
бывает. Сделаю я это с мыслью о детях-о детях, которые, сами
того, не зная, спасли свою любимую, любящую и прекрасную Землю.
Ради них я изменюсь - навсегда.
Чуть не забыл: зовите меня впредь Дональдом Даком
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Мануэль Р.Куэвильяс. Пастух и пришелец из космоса
Межзвездный корабль пробил облака и, готовясь к
приземлению, начал описывать круги над пустынным плоскогорьем.
Иклес, пилот корабля, имел вполне конкретное задание:
получить для своей базы на планете Уплон информацию об
умственном развитии землян. Для этого он согласно инструкции
должен был вступить в общение с двумя людьми, находящимися на
двух полюсах человеческого общества: с пастухом Мартином
Ромеро, жившим близ испанского города Сория, на равнине, по
которой течет река Дуэро, и с Германом Руффом, всемирно
известным финансистом, владельцем заводов и трестов,
президентом могущественных компаний и главным вкладчиком многих
банков.
Иклес быстро установил, где находится пастбище, на котором
пас овец Мартин. А пастух между тем уже добрых десять минут
наблюдал за движением летающего блюдца. Овцы испуганно сбились
вокруг Мартина, а собака надрывно лаяла. , - Да замолчи ты,
Султан, чепуха все это,- успокоил Мартин собаку.
Корабль мягко приземлился. Иклес увидел Мартина - накинув
на плечи рваный плащ, пастух сидел перед своим убогим шалашом и
раздувал жар полупогасшего костра.
Пришелец из космоса был удивлен спокойствием пастуха - он
ожидал встретить страх или восхищение, а Мартин спокойно
придерживал яростно лаявшего Султана.
- Добрый вечер,- приветствовал пастуха Иклес.
- Вечер добрый,-отозвался Мартин.-Присаживайтесь к огоньку
- сейчас не жарко.
Ошеломленный пилот последовал его совету. "Да он дурак,
наверное",- подумал Иклес и громко спросил Мартина:
- Ты знаешь, откуда я?
- Я так думаю, что издалека,- ответил пастух.
- Видишь вон ту звезду? А я прилетел со звезды, которая
еще дальше.
Мартин почесал небритый подбородок и ответил гостю:
- Я всегда думая, что там, наверху, живут люди.
- Как получилось, чт9 ты стал об этом думать?
-У пастуха много свободного времени, думай сколько хочешь.
- И часто ты-думаешь?-спросил Иклес тонем, в котором явно
звучала ирония.
- Частенько. Время тянется медленно, а занять его
чей-то-надо...
- Можешь мне рассказать, о чем ты думаешь?
- Почему не могу? Вот игры придумываю разные.
И он стал выкладывать камешками на земле квадрат, который
разделил потом на два равных треугольника. Иклес с любопытством
следил за его движениями. Когда он увидел, как Мартин делит
прямые углы диагоналями, брови пилота от изумления поползли
вверх: пастух доказывал теорему, которую земляне называют
теоремой Пифагора!
Наконец Мартин взглянул на Иклеса и, улыбнувшись, сказал:
- Ведь как интересно получается: сложить эти два
квадратика, что поменьше, и выйдет один большой.
И он показал на квадрат, построенный на гипотенузе
треугольника.
- Ты изучал когда-нибудь геометрию?-воскликнул Иклес.
Мартин снова почесал подбородок.
- Геометрию? А что это? Нет, не слыхал про такое. В школу
ходил мальчишкой, читать и писать умею и считаю немножко.
Иклес не верил своим глазам: этот мудрый невежда
самостоятельно, без чьей-либо помощи доказал теорему,
увековечившую имя великого ученого!
Пастух протянул пилоту кусок хлеба и сыр. Иклес, взяв их,
спросил:
- Какими же еще играми ты развлекаешься в одиночестве?
Мартин снова начал раскладывать камешки, но теперь - на
большом расстоянии один от другого. Просто, но умно он изложил
своими словами суть теории относительности и закончил так:
- Длина, ширина и высота - это далеко не все. Есть еще
одна мера, а может, и много других... Иклес был потрясен.
- Ты слышал когда-нибудь об Эйнштейне?
- Не. слыхал, сеньор. А кто это такой? У пилота не
оставалось больше сомнений: этот землянин с его интуитивным
знанием высшей математики
был гением.
Из задумчивости его вывел голос пастуха:
- В первый раз сюда спускаетесь?
- Я в первый, но другие спускались и раньше.
- А что ж мы их не видели?
- Они прилетали на Землю больше тридцати миллионов лет
назад, и следы их пребывания не исчезли по сей день. На
плоскогорье в Андах, на границе между Перу и Боливией, они
воздвигли огромные сооружения. В долине реки Наска остался
гигантский космодром, где приземлялись и взлетали их корабли.
Эти существа, мои предки, построили город, куда можно было
пройти через глубокое ущелье только по мосту из света, точнее -
из ионизированного вещества, появлявшегося по их желанию. В
конце концов они вернулись на мою планету, Уплон, оставив на
Земле множество следов своего пребывания. Оплавленный песок,
который можно видеть в некоторых местах вашей пустыни
Гоби,-память об их атомных взрывах. До вас дошли остатки их
календарей, географических карт, мер, которыми они
пользовались, а вы и не подозреваете даже, каково их
происхождение.
- Ну, а вы зачем к нам прилетели?-Спросил Мартин.
- Познакомиться с вами, узнать вас. Я должен побывать еще
у одного жителя Земли - Германа Руффа.
Герман Руфф, Герман Руфф... Пастух наморщил лоб. Имя было
знакомое... и он вспомнил:
- А, знаю. Читал про него в газете. Большой человек.
- Умный?
- Еще бы!
- Умнее тебя?
- Сравнили тоже! Я -бедный пастух, без образования...
Иклес ничего не сказал. Он уже принял решение немедленно
отправиться в обратный путь. Если у этого землянина,
прозябающего в безвестности и нищете, столь могучий мозг, то
каковы же должны быть способности Германа Руффа!
Попрощавшись с пастухом, он вернулся на корабль, который
двумя минутами позже поглотило ночное небо.
А в это самое время знаменитый Герман Руфф пил виски в
своем фешенебельном клубе. За весь этот день его мозг не родил
ни одной мысли - по той простой причине, что был к этому
совершенно не способен. День он начал с посещения финской бани
и парикмахерской. Позавтракал, потом сел в машину, затем
последовали аперитив и второй завтрак в модном ресторане. Во
второй половине дня - скачки, а потом спектакль, показавшийся
ему смертельно скучным, и в заключение - приятное общество,
которое он осчастливил набором банальностей и общих мест, а
также несколькими фразами о международных делах, вычитанных им
из какого-то журнала.
Герман Руфф был глуп как пробка. Инженеры, техники,
специалисты в самых различных областях вели его дела и
управляли его заводами, обеспечивая их почти автоматическое
функционирование. Своим влиянием, престижем, славой он был
обязан исключительно деньгам, приобретенным когда-то его
прадедом не слишком честными путями.
Пришелец из космоса вынес, таким образом, совершенно
ложное представление о жителях Земли. Он не знал простой
истины: "Я-это я и моиобстоятельства".
Мартин Ромеро был гений, которого страшные, роковые,
беспощадные обстоятельства (его происхождение) сделали пастухом
и обрекли на жизнь среди овец и овчарок. Что же касается
Германа Руффа, то его жизнь предопределили другие
обстоятельства, которым-и ничему другому-был он обязан своим
сказочным богатством и славой.
Вернувшись на свою базу, Иклес доложил: "Земля населена
существами с колоссальными способностями, настолько
выдающимися, что тех, кто достигает всего лишь уровня гения,
отправляют пасти овец".
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Андре Майе. Как я стала писательницей
Четырнадцатая улица ведет к Ист-Ривер.
Десять часов вечера. Толпа еле передвигает свои неживые
ноги. У нее гипсовое лицо - одно из тысячи лиц нашей
синтетической цивилизации.
Улица темна, как монастырский коридор. Одни бредут прочь с
улицы, другие спешат на свидание, третьи - на ночлег,
четвертые;-куда глаза глядят.
Все было очень обыденным и в то же время каким-то
ненастоящим. На, левой стороне - пятна желтых, краснокирпичных,
коричневых тонов, обведенные черными линиями, придававшими им
форму зданий. На правой, по которой я шла,- ярко освещенная
парикмахерская на первом этаже и грязная забегаловка, в которой
стоит дым коромыслом. Дальше - заклеенные афишами деревянные
щиты, из-за которых протягивает ветви дерево. Клочья афиш
оповещают о новой демонстрации старого кинобоевика "Девушка в
военной форме".
Я ни о чем не думала, только жадно впитывала все
впечатления, предлагавшиеся моему праздному уму.
Какой-то тип остановился на углу Первой авеню и закурил
сигарету с таким видом, будто без нее он не смог бы перейти
улицу. Что до меня, то я перешла ее, не задерживаясь, и
увидела, что из-за спины типа с сигаретой появилась и движется
навстречу мне странная личность, рассмотреть которую мне
удалось благодаря неоновому свету, падавшему из витрины с
обувью.
Человек шел быстрым шагом, и через его правую руку было
переброшено пальто. Левая рука, согнутая в локте, оканчивалась
боксерской перчаткой. Он поравнялся со мной и остановился; я
посмотрела на него, мягко говоря, не без удивления. Вращая
большими глазами, он сунул мне пальто, которое нес, и молча
побежал, все так же размахивая рукой в перчатке и все с тем же
свирепым выражением на лице.
Что мне делать с мужским пальто?
"Если окажется мало ношенное,- сказала я себе,- пошлю его
в ЮНРРА (1)".
Вдоль набережной тянулись сверкающие ряды фонарей. Скоро я
почувствовала вес своей ноши, и в какое-то мгновенье у меня
появилось искушение оставить ее здесь, на одной из скамеек
набережной.
Не знаю, что меня от этого удержало. Наверно, мой демон.
Крайне непривлекательного вида грузовые посудины
испытывали на прочность свои швартовы и гнали водяные круги от
своих якорных цепей.
Какие-то мерзкие мальчишки носились друг за другом. Нигде
в мире нет такой отвратительной шпаны, как в Нью-Йорке.
Да, но что же мне все-таки, делать с.этим пальто? Ах, ведь
я решила отдать его в ЮНРРА! А может, самой послать кому-нибудь
из друзей во Франции? Нет, это слишком сложно.
С островков сквозь ночь доносились крики, сверкали огни -
зеленые, голубые. Добавим ко всему луну и девушку - она сидит,
свесив ноги, на парапете, и рядом с ней юноша, не красавец, не
урод, а так, что ни на есть самый ординарный.
Прошел рабочий-тоже не из таких, какие мне нравятся. Он
нес железный ящик и длинный кусок водопроводной трубы.
Несмотря на масляные пятна и отбросы, плававшие на воде,
воздух был ароматен - может быть, благодаря морскому бризу...
Нет, не морскому. Мне казалось, что ветер дует с океана.
Я не заметила, как проскочила два или три лишних квартала,
и только тут, опомнившись, уже совсем усталая, повернула домой.
Тогда-то у меня в голове и зародились самые невероятные
предположения.
Чтобы кто-то сунул вдруг ни с того ни с сего пальто в руки
мне, незнакомке, посреди улицы, не сказав ни единого слова? С
чего бы это?
Может, оно "горячее", как в Соединенных Штатах . принято
говорить о краденых вещах?
Может быть, в его карманах пистолет, драгоценности или
гремучая змея? Может, оно снято с гангстера, только что
убитого, чтобы уничтожить все улики?
Тот, кто всучил мне пальто, был в боксерских перчатках. В
двух перчатках или в одной? Я помнила только одну - ту, которой
он с какой-то Яростью размахивал в воздухе. Нет, конечно, это
боксер. Он изрядно отделал (а может быть, и угробил) собрата по
профессии и теперь скрывается от рук правосудия. Могло
бытьтакое? Могло. Потом, не зная, как отделаться от тяжелого
пальто (но чье же оно все-таки?), он сунул его первому
встречному.
Неправдоподобно. Разве я была первой встречной? Нет. До
меня этот человек в боксерской перчатке наверняка встретил
многих других людей. И потом, я не прохожий, а прохожая. Он дал
мужское пальто молодой женщине. Почему?
По дороге домой я перебрала мысленно всевозможные варианты
и теперь не знала, что и думать.
Студенческий пансион, давший мне приют (точнее - мне, моим
мечтам и,моим художническим дерзаниям), снаружи выглядел очень
прилично. Вход был Двенадцатой улицы, через парадное с семью
каменными ступеньками.
Внутри, как это ни печально, пансион служил пристанищем не
только таким же бедным, как я, студентам, но также тараканам и
крысам.
В этот вечер, после всей дневной беготни, после
нескончаемых блужданий по бесконечным улицам, моя комната на
пятом этаже, под самой крышей, казалась мне, когда я
поднималась по бесконечно длинным лестницам с шаткими перилами,
самой прекрасной комнатой в мире.
Войдя в свою комнату с мужским пальто под мышкой, я
сильным ударом кулака распахнула настежь окно.
Надо сказать, что в те времена я старательно
культивировала все, что только было мужественного в моей
натуре, чтобы уравновесить таким образом чрезмерную
женственность своей внешности. В те дни я носилась с мыслью,
что совершенное существо должно быть наполовину мужчиной,
наполовину женщиной. Я и в выражениях не особенно стеснялась.
Итак, ударом кулака я распахнула окно, и теперь, чтобы
закрыть его, понадобилось бы притянуть створки к себе.
Американцы называют такие окна французскими.
Я плюхнулась на постель, вздохнула и блаженно вытянулась,
переполненная впечатлениями этого дня.
Пальто, небрежно брошенное на спинку стула, соскользнуло
на пол. В комнату проникало немного света с улицы - достаточно,
чтобы разглядеть контуры предметов, но недостаточно, чтобы
разглядеть их детально.
Нажав кнопку на безобразной штуковине, болтавшейся на
шнурке над самым моим носом, я включила свет. Резвившиеся в
раковине прусаки моментально исчезли.
Я встала - и запел матрац, еженощно баюкавший меня в моих
кошмарах.
Я осмотрела пальто. Собственно говоря, это было полупальто
из верблюжьей шерсти цвета светлой охры. Почти новое, с широким
поясом и двумя косыми карманами. Я сунула руку в один из них,
чтобы узнать, что в нем, и извлекла предмет, от первого же
прикосновения к которому у меня по коже побежали мурашки.
Моя рука тут же швырнула на стол то, что вынула из
кармана, и страшный предмет оказался перед моими глазами.
Это были пять пальцев левой руки, отрубленные у основания
и связанные шнурком.
Мгновенно сработали два рефлекса: сначала меня вырвало в
умывальник, а потом я схватила шнурок за конец и выбросила этот
ужас за окно.
Меня начало трясти, и я не могла сдержать икоту. В течение
десяти минут мне казалось, что я умираю, К счастью, я не
обедала в этот день, и после нескольких болезненных судорог мой
желудок успокоился.
Стало ясно, что этим вечером мне уже не выбраться в
маленький бар, где собирались мои собратья по Гринвич-Виллидж:
пара бесталанных художников, неудавшаяся актриса, полные надежд
поэтессы. Более везучие, случалось, угощали там мазил вроде
меня черствым сандвичем и чашкой кофе с коньяком.
Это подвальное заведение в псевдофранцузском стиле
называлось "Кошачья миска", и действительно, с завсегдатаями
там неособенно церемонились-не больше, чем с бездомными кошками
из водосточных труб.
Я начала снимать блузку, когда вдруг, повернувшись к окну,
увидела ногти этих жутких пальцев, взобравшихся по стене дома к
самой оконной раме.
Ужас! Ужас!
Я взяла туфлю и стала бить по ним каблуком, и била до тех
пор, пока они не разжались. Они свалились вниз, и я сразу
захлопнула окно.
Неужели все это происходит наяву?
Схватив пальто, я выскочила из комнаты и сбежала вниз к
привратнице.
- Я нашла это на скамейке у Ист-Ривер,- сказала я ей.-
Отдайте вашему мужу, мне оно ни к чему.
- Прекрасное полупальто,- сказала она,- вы могли бы его
продать. Я снижу вам квартирную плату.
Я поднялась к себе, думая, что, может, хоть теперь у меня
будет покой.
Я не понимала, что происходит. А вы бы поняли?
Я вошла в комнату - и Сердце чуть не выскочило у меня из
груди. Пальцы, проклятые пальцы барабанили по стеклу, явно
требуя, чтобы я их впустила!
С воплем; "Входите! Входите же! Давайте кончать!" - я
распахнула окно.
" Пальцы спустились на паркет, быстрыми, уверенными
шажками двинулись к столу, вцепились в деревянную ножку и стали
карабкаться по ней вверх.
Вскарабкавшись, они расположились на столе. Остолбенев,
стояла я в ногах кровати и смотрела, как они движутся,-
смотрела не протестуя, не испытывая любопытства, не давая себе
труда поискать объяснение этому ужасу, от которого не могла
отвести глаз.
Между тем пальцы, немного отдохнув, отодвинули в сторону
картон и другие рисовальные принадлежности и вытащили из-под
них чистую тетрадь. Потом они собрались вокруг моей авторучки и
начали писать. Невидимая, но исключительно точная рука водила
ими по странице.
На душе у меня становилось все тоскливей. Воздух густел.
Звуки становились громче. Я задыхалась.
С того места, где я стояла, я очень хорошо видела, что
именно пишут пальцы.
"Мы были послушными орудиями левши, с которым расправился
его враг. Наш хозяин умер сегодня вечером. Только в нас он еще
живет, но нам, чтобы мы жили, нужна ты".
На какое-то мгновенье между мной и миром встало черное
облако. Отрезанные пальцы все писали, а я надела берет, жакетку
и бросилась вниз по лестнице.
Я бежала по улице - бежала и бежала. Я поняла, что ужас
навсегда поселился рядом со мной. Я бежала и говорила себе:
"Четырнадцатая улица... ведет к Ист-Ривер... там уже не будет
страха..."
Парапет над рекой был не очень высокий. Я занесла над ним
ногу, но какая-то неведомая сила за моей спиной удержала меня.
Морской ветер сдул с моего лица гримасу тоски. Я села на
скамью, а мое сердце покидали последние мятежные порывы. Надо
было смириться со своей горькой судьбой - ничего другого не
оставалось.
Пальцы, удержавшие меня от самоубийства, лежали у моих
ног. Я не задавалась вопросом, как они меня догнали. Я взяла их
и положила в берет, и этот берет я несла в руках до самого
дома.
Дома я вытряхнула содержимое берета прямо на стол. Пальцы
ударились о стол с глухим стуком.
- Выкладывайте, что там у вас,-сказала я им. Они снова
сплелись вокруг моей авторучки и написали: "Мы дадим тебе
богатство".
- Каким образом?
"Береги пас. Без души нас ждет разложение. Дай нам свою.
Люди бессмертны в той мере, в какой их помнят или любят.
Помнить о чьем-то присутствии - уже значит любить. Мы не просим
у тебя ничего, кроме духовной поддержки. Доверь нам свою жизнь,
а мы дадим тебе богатство".
— Оставайтесь.
И добавила, желая сохранить за собой на всякий случай путь
к отступлению:
- Вы мерзки. Я смогу терпеть вас, только пересиливая
отвращение.
Пальцы нетерпеливо задвигались и приступили к работе.
Не могу сказать, что я хорошо спала эту ночь. I Всю ночь
напролет в темноте моей конуры скрипело перо, которым водили по
бумаге проклятые пальцы.
Я попросила у знакомого пишущую машинку, и пальцы
перепечатали текст. На другой день с рукописью под мышкой и
пальцами в кармане (я все время их чувствовала) я вошла в самое
крупное издательство, и меня почему-то сразу же принял шеф.
Бросив беглый взгляд на кипу бумаги, которую я положила
перед ним, он с места в карьер предложил мне великолепный
договор, который я тут же приняла, и аванс в десять тысяч
долларов.
Он почти насильно навязал мне своего агента, проныру,
который тут же подобрал мне роскошно обставленные апартаменты.
Большой магазин обновил мой гардероб, модный парикмахер придал
новый и много-лучший вид моей голове, который и увековечили
фотографы. Вскоре эту фотографию можно было лицезреть во всех
журналах и газетах Америки, многократно воспроизведенную со
многими и всегда лестными комментариями.
Издательский агент познакомил меня со всеми театрами и
ресторанами города. Обо мне он говорил не иначе как с
величайшим почтением. Скоро мое имя перестали употреблять без
эпитета "гениальная".
Я-то хорошо знала, что такое моя гениальность:
пять кусков мертвечины, связанные шнурком от ботинок.
Когда пальцы писали мой второй шедевр, я была уже
известнее Эйнштейна, прославленнее любой кинозвезды.
Временами наедине с ;собой я пыталась вновь обрести себя.
Я рисовала. Мои наброски, какими бы они ни были неудачными,
были моими.
Вскоре для меня был отрезан и этот путь. Издательский
агент застал меня, когда я рисовала небоскребы, схватил,
несмотря на все мои протесты, стопку рисунков и использовал их
для рекламы.
Люди буквально рвали их у меня из рук, и о них было много
разговоров-мои рисунки называли "любимым времяпрепровождением
гениальной женщины".
Мужчины, как я вижу теперь, докучнее тараканов. Мне некуда
деваться от них, и фальшивый рай, который для меня создали
живые пальцы мертвеца, оказывается страшнее преисподней.
Они, эти немыслимые пальцы, присвоили меня, и я стала
существом без собственной жизни.
Ночью они создают романы, статьи, элегии. Когда я не сплю,
я слышу, как они пишут.
На рассвете они соскакивают со стола на ковер и идут в мою
комнату. Они хватаются за полог кровати, и потом я чувствую
их-ледяные и неподвижные, у самого своего горла.
Когда ужас становится непереносимым, я встаю и ставлю
пластинки. Я часто напиваюсь, хотя терпеть не могу алкоголя.
Я, не стану выбрасывать пальцы за окно - они все равно
вернутся. Я не говорю им ничего, но, быть может, в один
прекрасный день я их сожгу. Или проверю, как на них действует
кислота.
Я чувствую, что скоро мне будет просто невмоготу выносить
их присутствие. А ведь они любят меня и наверняка читают без
труда мои самые затаенные мысли.
Не сильнее ли обычного сжимали они сегодня утром мое
горло?
(1) Международная организация по оказанию помощи странам,
пострадавшим от войны.-Существовала с 1943 по 1947 год, когда
по решению Генеральной Ассамблеи ООН была распущена. (Примеч.
перев.)
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Альфонсо Альварес Вильяр. Супруги, любившие уединение
Феликс снова попытался сосредоточиться (последний час он
был занят исключительно этим). Он надеялся, что все-таки
сочинит стихотворение, хотя никакому поэту и в голову бы не
пришло сесть за работу в восемь часов вечера.
"Волны распластываются на безлюдном пляже..."
Перо зацарапало по сложенному вчетверо листку бумаги,
девственно белому, как фата невесты. Вторая строка никак не
придумывалась. После долгих усилий едау удалось ненадолго
отвлечься от звуков трех или четырех виброфонов, сотрясающих
двор; но до чего же трудно заставить себя думать о безлюдном
пляже и пене набегающих волн на фоне ритма пучи-пучи! Однако
окончательно похоронил вторую строку разговор двух
сервороботов. Они вопили во всю мощь своих динамиков^ и
болтовня их навела его на мысль о неореалистическом романе,
героями которого были бы две скромные прислуги. Потом их
разговор, пахнувший луком и кухонным тряпьем, прервался, и тут
же началась многосерийная телепередача с треском револьверных
выстрелив и голосами, ревущими или сюсюкающими с
пуэрториканским акцентам.
"Волны распластываются на безлюдном пляже... Вдали ковбои
скачут по степям..."
Проклятье! Неужели нет никакого способа оградить сознание
от этих зловредных помех? Но уже поступала исчерпывающая
информация о разногласиях между супругами на третьем этаже, о
состоянии беременной соседки и положении дел на Марсе: на
третьем этаже дети играли в марсиан, и их дикие крики
разносились далеко вокруг. А волны все распластывались на
безлюдном пляже, и что-то не видно было, чтобы вторая строка
собиралась составить Им компанию. Символическим жестом прощания
с музами Феликс порвал в клочки четвертушку бумаги, едва
начавшую терять свою первозданную чистоту.
Он вышел на улицу. Здесь по крайней мере оглушали
только вибраторы гелибусов, жужжание атомных автомобилей и
свист поездов, несущихся по монорельсовым дорогам. Этим вечером
они с женой собирались в стереокино, но чтобы получить место на
стоянке, надо выехать на час раньше и стать в хвосте огромного
каравана машин, медленно движущегося к центру города. Только в
машине можно было чувствовать себя спокойно, только в ней, а уж
никак не в спальне, где никогда не было уверенности в том, что
супружеская чета из соседней квартиры, отделенной перегородкой
в два-три сантиметра толщиной, не начнет рассказывать днем то,
о чем они с женой говорили ночью. Хорошо хоть кровать попалась
без скрипа.
О уединение сидящего за рулем машины, окруженной сотнями
других герметически закрытых машин! О головы, неслышно
говорящие за стеклами окошек, если только их обладатели не
высовываются, чтобы обругать тебя, когда ты чуть не задел за
крыло или помешал себя объехать! Но уединение-это влажное
уединение финской бани, уединение среди тысячи звуков, и в нем
нет аромата сосновой смолы и шиповника.
Наконец они приехали в стереокино. Несмотря на страшную
давку при входе, а потом при выходе, не-смотря на вопли тысяч
зрителей во время страшных сцен и хохот во время смешных, здесь
они тоже были" в уединении, потому что, если не считать этих
моментов (а их было не так уж много), возвращавших Феликса к
действительности, киносеанс был для него тихой пристанью.
Специалисты по акустике обеспечивали абсолютную звукоизоляцию
студий, в которых снимались, фильмы, и если какому-то
нежелательному шуму все же удавалось пробиться на гладкую
поверхность пленкИу существовали технические средства, более
чем достаточные для того, чтобы от него отделаться. Да и какой
фильм можно было бы поставить, если, бы голоса актеров на
звуковой дорожке заглушала реклама моющих средств?
После сеанса они возвратились домой и сели за скромный
ужин, но проглотили его наспех и подавляя отвращение, потомучто
по двору разносились громогласные жалобы одного из соседей,
оповещавшие жильцов о тошнотворном вареве, которое подала ему
жена.
Была суббота. Теоретически это означало еще несколько
часов сна вдобавок к тем, которыми они располагали в будние
дни,- но только теоретически. В квартире этажом выше были
гости, и вечеринка затянулась до пяти утра, а у остальных
соседей гремели телевизоры, работавшие до тех пор, пока
телецентр не закончил передачи. Телевизоры и вечеринка мешали
друг другу, и это немного утешало Феликса,. героическим усилием
воли пытавшегося продолжать прерванное стихотворение. А потом
он стал засыпать по методу йогов, и сон наконец смежил его
усталые веки.
Ему приснился необитаемый остров, где они с женой жили,
как Робинзон Крузо. Не было слышно ничего, кроме шелеста
листьев на верхушках и шепота моря; но вдруг эти гармоничные
звуки расположились в рисунок афро-кубинского ритма и на пляже
необитаемого острова появился дансинг, из которого неслась
душераздирающая танцевальная музыка...
Их разбудило в семь часов утра звонкое пение трубы: сосед
с четвертого этажа под аккомпанемент своей электробритвы и
электрического молотка жены, спешно .готовившей на кухне
отбивные для пикника, ставил жильцов в известность о намерении
вывезти свое семейство за город. Мажорный гимн объявлял
беспощадную войну лодырям и лежебокам, а еще через полчаса к
нему присоединилось серафическое пение детского хора, безбожно
перевиравшего модные песенки. Феликс и его жена торопливо
оделись, и вскоре их автомобиль стал еще одним звеном в
бесконечной цепи машин, двигавшихся к горам. Целых три часа
ушло на то, чтобы одолеть девяносто километров, но зато здесь
их ждала природа! И они скользнули под зеленую сень сосен,
стараясь не наступать на пары, занимающиеся любовью, и на
отдыхающих, раскладывающих свои пожитки.
Феликс дышал полной грудью: нельзя было .упускать
мгновений, когда в ноздри пробивался аромат Природы, потому что
его тут же вытесняли запахи синтетических аминокислот или
других, менее съедобных веществ.
"Отвлечься, любой ценой отвлечься! Неужели зря я занимаюсь
йогой?" - с тоской подумал Феликс. Если говорить о радостях
обоняния, то весь вопрос здесь, с точки зрения йоги, заключался
в том, чтобы путем умственной фильтрации устранить зловоние, а
потом наслаждаться без помех благоуханием сосен и ароматом
растоптанного тимьяна.
Они двинулись дальше. Здесь отдыхающих почти не было: люди
по мере возможности избегали занятий альпинизмом. Со скалы,
украшенной щитом с рекламой знаменитой оптической фирмы, они
окинули взглядом пейзаж. "Какая прелесть!"- подумал Феликс,
обнимая жену за талию. Да, вокруг была настоящая природа - если
отвлечься от рекламного щита и двух-трех сигаретных пакетиков,
валяющихся под ногами, а также от объедков, оставшихся с
прошлых воскресений, от полудюжины окурков и от предмета,
который Феликс поторопился затоптать, прежде чем его увидит
жена.
Он снова нежно обнял ее. Им хотелось вновь ощутить себя
женихом и невестой, которые украдкой обмениваются первыми
поцелуями, захотелось насладиться интимным актом, скрытым от
посторонних глаз и ушей и уже от одного этого более волнующим.
И они пошли дальше в своих ласках, как никогда полно
наслаждаясь тем, что другие уже давным-давно привыкли
выставлять на всеобщее обозрение.
Над их головами пронесся камень, а вслед за ним и другой
ударился о землю всего в- нескольких сантиметрах от них. Феликс
вскочил, разъяренный, но увидел лишь, как из-за соседней скалы,
хохоча, убегают несколько мальчишек. И они решили воздержаться
от дальнейших интимностей, точнее - предаться им мысленно. Но
уже настал час второго завтрака и давал о себе знать голод. Они
развернули свертки, а эпизод с камнями постарались забыть.
Потом Феликс спустился с бумагой и остатками пищи к ближайшей
урне, которая, по счастью, оказалась пустой, и со спокойной
совестью вернулся на их любимую скалу. Здесь можно было
говорить обо всем на свете и даже лежать, провожая взглядом
облака и стараясь не замечать пролетевшие один за другим три
рейсовых космических корабля, эскадрилью турбореактивных
самолетов и два гелитакси. Несмотря на все это, были минуты,
когда, глядя на пышные тела облаков, можно было пофантазировать
и увидеть сказочных чудовищ, пока транзистор где-то рядом не
начал информировать их о результатах последних игр и они не
поплелись, понурив головы, к оставленной ими машине.
-Есть ли у вас такое место, где мы с женой смогли бы
провести несколько дней совсем одни? - спросил-Феликс у
представителя туристского агентства.
- Вы мечтаете о невозможном, но наше агентство все-таки
попробует подыскать для вас что-нибудь похожее на то, что вам
нужно,- ответил тот и как-то странно посмотрел на Феликса,
будто Феликс был психический больной, сбежавший из
соответствующей клиники. Без малейшей надежды на успех Феликс
вновь окунулся в уличный шум.
Неужели он обречен до конца дней своих слышать и
запоминать наизусть бесконечные рекламные объявления? Когда он
был ребенком и учителя в школе заставляли его утаить таблицу
умножения, у иего хоть были дни отдыха. Но теперь для него не
осталось никакого просвета. Он то и дело ловил себя на том,
что, говоря с женой, пользуется словами и интонациями героев
телеэкрана. Да и вся жизнь его, коли уж на то пошло, вовсе не
была его жизнью: словно в теле его нашел приют не один мозг, а
пятьдесят или более и все они работают одновременно. Например,
об интимной жизни соседок он знал не меньше, чем их собственные
мужья, и, если бы в один прекрасный день у него появилось вдруг
желание обмануть какого-нибудь из них, он оказался бы в постели
с женщиной, все тайны которой ему известны. То же самое
произошло бы и с его женой-как если бы он и она были обречены
на вечное пребывание в чужих постелях.
Отвлечься, отвлечься любой ценой! Но связанная с этим
психическая нагрузка была не по силам его организму, и это
давало ему право искать уединения.
Через два дня затрезвонил видеотелефон. Нет, это не была
ошибка, и это не был один из вечных телефонных шутников или
радиодиктор, страшно расстроенный тем, что, не зная о передаче
X, которую патронирует компания по производству моющего
средства Y, Феликс с женой потеряли столько сотен песет. Нет,
на этот раз они услышали голос человека, обращающегося к ним
лично! Представитель туристского агентства сообщал, что найдено
райское местечко на одном из прибрежных островов! Агентство
заказало гелитакси, которое перенесет их туда со всем багажом.
Гарантируется абсолютное уединение, так как островок необитаем.
Правда, спать придется в палатке, готовить самим, но ведь
именно об этом мечтали супруги!
Ониприняли предложение не торгуясь и на следующий же день
были там, одинокие, как Робинзон Крузо, перед лицом
одного-единственного свидетеля, бившегося своей бирюзовой
грустью об острые грани скал. И еще были чайки и несколько
деревьев, крепко вцепившихся корнями в каменистую землю и
вознесших высоко в небо пышные кроны.
Первое, что сделал Феликс, оказавшись на острове, было
нечто такое, на что он никогда не считал себя способным: он
начал скакать как одержимый, стремясь Дать выход мышечной
энергии, подавляемой конторской работой и сидячим образом
жизни. А потом они стали разыгрывать ту самую сцену, которую им
никогда не удавалось довести до конца на их любимой скале с
рекламой оптических товаров. Они закатывались смехом, как дети,
и, так как был уже полдень, они сорвали с себя одежду,
бросились в воды идиллической маленькой бухты, без смущения
принявшей обнаженную молодую пару, и прорезвились там больше,
двух часов.
И это были лишь первые из многих безумств, которым они
предались в течение субботы и воскресенья. О, если бы так было
всю жизнь! Но будни уже предъявляли свои права на них, и в
назначенный срок за ними прибыло то же самое гелитакси, которое
сорок восемь часов назад доставило их на остров. С тоской
глядели они на крохотную серую точку в кружеве пены,
скрывающуюся за горизонтом.
В тот вечер они включили телевизор. Пришлось перетерпеть
неизбежные кадры рекламы, вестерн и телеконкурс, но потом они
увидели на экране нечто удивительно знакомое-маленький
островок, на котором они провели сорок восемь часов счастья.
Крупными буквами поверх изображения проплыло название передачи:
"Чем бы вы занялись, если бы остались одни?" И им стало плохо,
когда в.двух Робинзонах, скачущих и кувыркающихся как безумные,
они узнали самих себя. Кадры были засняты группой
операторов-аквалангистов.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Артур Порджес. Погоня
Крейсер "Илькор" только-только вышел за орбиту Плутона и
начал межзвездный рейс, когда встревоженный офицер доложил
Командиру:
- К сожалению, по халатности одного из техников на третьей
планете оставлен руум типа Х-9, а с ним и все, что он смог там
собрать.
На какой-то миг треугольные глаза Командира
скрылись под пластинчатыми веками, но, когда он заговорил,
голос его звучал ровно.
- Какая программа?
- Радиус операций - до тридцати миль, вес объектов - сто
шестьдесят плюс-минус пятнадцать фунтов.
Помедлив, Командир сказал:
- Вернуться сейчас мы не можем. Через несколько недель на
обратном пути, мы обязательно подберем его. У меня нет никакого
желания выплачивать стоимость этой дорогой модели; чтобы
виновный понес суровое наказание,- холодно приказал он.
Но в конце рейса, недалеко от звезды Ригель, крейсер
повстречался с плоским кольцеобразным Кораблем-перехватчиком.
Последовала неизбежная схватка, а затем оба корабля, мертвые,
наполовину расплавившиеся, радиоактивные, начали долгое, в
миллиард лет, путешествие по орбите вокруг звезды.
На Земле была мезозойская эра...
Они сгрузили последний ящик, и теперь Джим Эрвин смотрел,
как его напарник залезает в кабину маленького гидросамолета, на
котором они сюда прибыли. Он помахал Уолту рукой:
- Не забудь отправить Сили мое письмо!
- Отправлю, как только приземлюсь! - отозвался Уолт
Леонард, включая двигатель.-А ты постарайся найти для нас уран,
слышишь? Только бы повезло - и у Сили с сынишкой будет целое
состояние. А?,-Он ухмыльнулся, сверкнув белозубой улыбкой.- С
гризли не церемонься, как увидишь - стреляй!
Вспенивая воду, гидросамолет стал набирать скорость. Когда
он оторвался от поверхности озера, Джим почувствовал холодок.
Целых три недели проведет он один-одинешенек в этой забытой
Богом долине канадских Скалистых гор. Если почему-либо самолет
не опустится снова на холодное голубое-озеро-Джиму конец. Даже
если ему хватит еды. Ни один человек, сколько бы у него ни было
пищи, не смог бы перевалить через обледенелые хребты,, не смог
бы одолеть сотни миль безлюдной каменистой земли. Но Уолт,
конечно, вернется в назначенный срок, и теперь только от Джима
зависит, окупятся ли деньги, вложенные в экспедицию. За
двадцать один день он выяснит, есть ли в долине уран. А сейчас
долой все страхи и предчувствия - надо приниматься за дело.
Работая не спеша, с ухваткой бывалого лесоруба, он
поставил под нависшей скалой шалаш: на три летние недели ничего
основательнее не понадобится. Обливаясь потом в жарких лучах
утреннего солнца, он перетащил под выступ ящики со снаряжением
и припасами. Там, за шалашом, покрытые водонепроницаемым
брезентом и надежно защищенные от любопытства четвероногих,
ящики были в безопасности. Сюда он перенес все, кроме динамита:
динамит, тоже тщательно укрыв от дождя, он припрятал ярдах в
двухстах от шалаша. Не такой он дурак, чтобы спать около ящика
со взрывчаткой.
Первые две недели пролетели как сон, не принеся никаких
удач. Оставался еще один необследованный район, а времени было
в обрез. И в одно прекрасное утро, к концу третьей недели, Джим
Эрвин решил совершить последнюю, вылазку, на этот раз - в
северо-восточную часть долины, где он еще не успел побывать. Он
взял счетчик Гейгера, надел наушники, повернув тот и другой
обратной стороной к уху, чтобы фон обычных помех не притуплял
его слух,.и, вооружившись винтовкой, отправился в путь. Он
знал, что тяжелая, крупнокалиберная винтовка будет мешать ему,
но он -также знал, что с огромными канадскими гризли шутки
плохи и справиться с ними очень нелегко. За эти недели он уже
уложил двоих, не испытав при этом никакой радости: огромных
серых зверей и так становится все меньше и меньше. Но винтовка
помогла ему сохранить присутствие духа и при других встречах с
ними, когда обошлось без стрельбы. Пистолет в кожаной кобуре он
решил оставить в шалаше.
Он шел насвистывая. Старательское невезенье не мешало
Джиму наслаждаться чистым морозным воздухом, солнцем,
отражающимся от бело-голубых ледников, и пьянящим запахом лета.
За день он доберется до нового района, дня за полтора
основательно его обследует и к полудню вернется встретить
самолет. Он не взял с собой ни воды, ни пищи -только пакет НЗ.
Когда захочется есть, он подстрелит зайца, а в ручьях
видимо-невидимо радужной форели - такой, которой в Штатах и
вкус позабыли.
Он .шел все дальше и дальше, и когда счетчик в. наушниках
начинал потрескивать, в душе Джима, снова загорался огонек
надежды. Но каждый раз треск стихал: в долине, судя по всему,
была только фоновая, радиация. Да, неподходящее место они
выбрали! Настроение Джима стало падать. Удача была нужна им,
как воздух, особенно Уолту, да и ему тоже - тем более сейчас,
когда Сили ждет ребенка... Но еще остается надежда - последние
тридцать шесть часов; если понадобится, он и ночью не приляжет.
Губы его скривились в улыбке, и он стал думать о том, что
хорошо бы поесть: солнце, да и желудок подсказывали ему, что
уже пора. Он только было решил: достать леску и забросить ее в
пенящийся ручей, как вдруг за зеленым пригорком увидел такое,
что остановился как вкопанный и у него отвисла челюсть.
В три длинных-предлинных ряда, тянувшихся чуть не до
самого горизонта, лежали животные - и какие Правда, ближе к
Джиму были обыкновенные олени, медведи, пумы и горные бараны -
по одной особи каждого вида, но дальше виднелись какие-то
странные, неуклюжие и волосатые звери, а за ними, еще дальше -
жуткая шеренга ящеров! Одного из них, в самом конце ряда, он
сразу узнал: такой же, только гораздо крупнее, воссозданный по
неполному костяку, стоит в нью-йоркском музее. Нет, глаза его
не обманывали - это действительно был стегозавр, только
маленький, величиной, с пони.
Как зачарованный, Джим пошел вдоль ряда, время от времени
оборачиваясь, чтобы окинуть взглядомвсю эту удивительную
зоологическую коллекцию. Присмотревшись хорошенько к какой-то
грязно-желтой чешуйчатой ящерице, он увидел, что у нее дрожит
веко, и понял: животные не мертвы, они только парализованы - и
каким-то чудесным образом сохранены. Лоб Джима покрылся
холодным потом: сколько времени прошло с тех пор, как по этой
долине разгуливали живые стегозавры?..
И тут же он обратил внимание на другое любопытное
обстоятельство: все животные были примерно одного размера. Не
было видно ни одного по-настоящему крупного ящера, ни одного
тираннозавра, ни одного мамонта. Ни один экспонат этого
страшного музея не был больше крупной овцы. Джим стоял,
размышляя над этим странным фактом, когда из подлеска до него
донесся настораживающий шорох.
В свое время Джим работал со ртутью, и в первую секунду
ему показалось, будто на полянку выкатился кожаный мешок,
наполненный этим жидким металлом:
именно так, как бы перетекая, двигался шаровидный предмет,
который он видел. Но это был не кожаный мешок/и когда Джим
пригляделся получше, он увидел:
то, что сначала показалось ему отвратительными
бородавками, походит скорее на рабочие части какого-то
страшного механизма.
Но особенно долго разглядывать Джиму не пришлось, так как,
выдвинув, а потом снова спрятав в себя что-то вроде
металлических стержней с линзоподобными утолщениями на концах,
сфероид со скоростью не меньше пяти миль в час двинулся к нему.
Деловитая целеустремленность, с которой катился сфероид, не
оставляла никаких сомнений в том, что он твердо решил
присоединить Джима к коллекции полумертвых представителей
фауны.
Крикнув что-то нечленораздельное, Джим отбежал на
несколько шагов, на ходу срывая с себя винтовку. Отставший руум
был теперь ярдах в тридцати от Джима, но по-прежнему двигался к
нему с неизменной скоростью, и эта неторопливая методичность
была куда страшнее прыжка любого хищника.
Рука Джима взлетела к затвору и привычным движением
загнала патрон в патронник. Он прижался щекой к видавшему виды
прикладу и прицелился в переливающийся кожистый бугор-идеальную
мишень в ярких лучах послеполуденного солнца. Нажимая на спуск,
он саркастически улыбнулся. Кто-кто, а уж он-то знал, что может
натворить десятиграммовая разрывная пуля, когда она летит со
скоростью две тысячи семьсот футов в секунду. На таком
расстоянии - да она продырявит эту чертову перечницу насквозь и
сделает из нее кашу!
Б-бах! Привычная отдача в плечо. И-и-и-и-и!
Душераздирающий визг рикошета. У Джима перехватило дыхание;
пуля из дальнобойной винтовки, пролетев каких-нибудь двадцать
ярдов, отскочила от мишени!
Джим лихорадочно заработал затвором. Он выстрелил еще два
раза, прежде чем осознал полную бесперспективность избранной им
тактики. Когда руум был от него уже футах в шести, Джим увидел,
как из похожих на бородавки шишек на его поверхности
выдвинулись сверкающие крючья, а между ними - змеящаяся,
похожая на жало игла, из которой капает зеленоватая жидкость.
Джим бросился бежать.
Весил он ровно сто сорок девять фунтов.
Держать нужную дистанцию было совсем нетрудно: руум, судя
по всему, был неспособен увеличить, скорость. Но Джима это
вовсе не успокаивало. ни один земной организм не выдержит гонки
со скоростью пять миль в час дольше чем в течение нескольких
часов. Через какое-то время жертва либо поворачивается и
нападает на своего безжалостного преследователя, подумал Джим,
либо (так происходит, должно быть, с более робкими животными)
впадает в панику и начинает носиться покругу, пока у нее
хватает сил. Спастись могут только крылатые, а для всех
остальных исход предопределен: стать новыми экспонатами в этой
страшной коллекции (но для кого, интересно, ее собирают?).
Не останавливаясь,. Джим начал сбрасывать с себя все
лишнее. Скользнув взглядом по багровому солнцу, он с тревогой
подумал О приближающейся ночи. Он не решился бросить винтовку;
защитить от руума она его не могла, но за годы службы в армии
ему крепко вбили в голову, что бросать оружие нельзя. Однако
каждый лишний фунт уменьшал его шансы на спасение. Логика
подсказывала, что к такой ситуации, как эта, военный кодекс
чести неприменим: нет никакого позора в том, чтобы расстаться с
оружием, когда оно совершенно бесполезно. И он решил: если
нести винтовку станет уж совсем невмоготу, он ее отшвырнет,-но
пока перекинул через плечо. Почти не замедляя шага, он
осторожно положил на плоский камень счетчик Гейгера.
Ладно, подумал Джим, он побежит не как обезумевший от
страха заяц, который, обессилев, в конце концов покоряется
своей судьбе. Как бы не так! Это будет, отступление с боем, и,
чтобы выжить, он пустит в ход все, чему научился за нелегкие,
полные опасностей и лишений годы военной службы.
Глубоко и размеренно дыша, он бежал широким шагом и искал
глазами все, что могло бы увеличить его шансы в этом
состязании. К его счастью, леса в долине почти не было; деревья
или кустарник свели бы на нет все преимущества Джима как
тренированного бегуна.
И вдруг он увидел нечто, заставившее его замедлить шаг:
над землей на его пути нависала огромная каменная глыба, и он
подумал, что может здесь наверстать потерянное. Взбежав на
пригорок, он окинул взглядом поросшую травой равнину.
Предвечернее солнце отбрасывало длинные тени,- но увидеть
преследователя было вовсе не трудно. С замиранием сердца Джим
наблюдал за его продвижением. Так он и думал! Хотя в
большинстве случаев путь, которым шел человек, был не
единственно возможным и не самым коротким, руум точно, шаг за
шагом, следовал за ним. Это было важно, но, чтобы осуществить
свой замысел, у Джима оставалось не больше двенадцати минут. ;
Волоча ноги по земле, Джим постарался оставить под
нависшей глыбой как можно более отчетливый след. Пройдя таким
шагом ярдов десять, он точно так же вернулся назад, к месту,
где начинался выступ, и одним прыжком поднялся на склон, откуда
нависала глыба.
Выхватив из ножен большой охотничий нож, он начал
старательно и в то же время торопливо копать почву у основания
глыбы. Каждые несколько секунд, мокрый от натуги, он пробовал
глыбу плечом, и в конце концов она слегка подалась. Он едва
успел сунуть нож обратно в ножны и, тяжело дыша, присесть за
камнем, когда из-за небольшого гребня показался руум.
Джим смотрел на приближающийся серый сфероид и, как ни
трудно это было, старался дышать тихо-тихо. Кто знает, чем еще
может удивить это отродье дьявола, хотя, судя по всему, оно
предпочитает просто идти по следу. В его распоряжении наверняка
есть целый арсенал разных приспособлений. Джим притаился за
камнем, нервы его были словно провода под высоким напряжением.
Но сфероид не переменил тактики. Похоже, что для него
существовал только след будущей добычи, и, переливаясь с места
на место, он оказался наконец прямо под глыбой. Тогда Джим
налег всем телом на качающуюся массу камня и с диким воплем
свалил ее прямо на сфероид. Пятитонная глыба рухнула с высоты
двенадцати футов.
Джим кое-как сполз вниз и встал. Он глядел на каменную
махину и очумело тряс головой.
- Прикончил сукиного сына!-прохрипел он, потом стукнул по
камню ногой.- Ха! А, пожалуй, за твой мясной ряд мы с Уолтом
выручим пару-другую долларов. Может, и не зря мы затеяли эту
экспедицию. А ты веселись теперь у себя в преисподней!
Он отскочил как ужаленный: громада камня зашевелилась!
Пятитонная глыба медленно поползла в сторону, оставляя в почве
глубокую борозду. Джим все смотрел на глыбу, а она качнулась, и
из-под ближайшего к нему края показался серый отросток. Глухо
вскрикнув, Джим побежал.
Он пробежал целую милю и только после этого остановился и
поглядел назад. В наступающих сумерках он едва различал темную
точку, все больше и больше удаляющуюся от каменной глыбы. Она
двигалась так же медленно, деловито и неотвратимо, как и
прежде,- по направлению к нему. Джим тяжело сел и опустил
голову на грязные, расцарапанные руки.
Отчаяние владело им недолго. Как-никак он выиграл двадцать
минут передышки. Он лег, постарался расслабиться, насколько это
было возможно, и достал из кармана куртки пакет НЗ. Джим быстро
подкрепился вяленым мясом, бисквитами и шоколадом. Несколько
глотков ледяной воды из ручья - и он был почти готов продолжать
свою фантастическую борьбу с преследователем. Но прежде он
проглотил одну из трех таблеток бензедрина, которые носил с
собой на случай непредвиденных физических нагрузок. И рууму
оставалось до него еще минут десять ходу, когда Джим Эрвйн
побежал. Он опять чувствовал в себе прежнюю упрямую силу, а
усталость, пронизывавшая его до костей, словно растаяла - он
снова был полон мужества и надежды.
Пробежав еще около четверти часа, он очутился у гладкой
крутой скалы футов тридцать высотой. Обойти ее с той или другой
стороны было, по-видимому, невозможно: и там, и тут были полные
воды овраги, колючий кустарник и камни с острыми, как нож,
краями. Сумей он забраться на вершину скалы, рууму наверняка
пришлось бы пойти в обход, и Джим выиграл бы время.
Джим посмотрел на солнце. Огромное, малиновое, оно уже
почти касалось горизонта. Нужно торопиться! Большого опыта в
скалолазании у него не было, но основные приемы восхождения
были ему известны. Используя каждую щель и шероховатость,
каждый, даже самый маленький выступ, Джим начал карабкаться
вверх. Откуда-то (он даже не отдавал себе в этом отчета) в его
движениях появились плавность и координация, свойственные
настоящим альпинистам, и каждый новый упор, кратковременный и
незаметный, служил для него лишь отправной точкой к ряду новых
ритмичных движений, возносивших его все выше и выше.
Едва он достиг вершины, как к основанию скалы подкатился
руум.
Джим прекрасно понимал, что лучше ему уйти сразу,
пользуясь драгоценными последними минутами дня. Каждая
выигранная секунда была бесценна, но... надежда и любопытство
взяли верх.
Он сказал себе: как только эта штука поползет в обход, он
тут же смоется. А может, ему надоест его преследовать, и тогда
он преспокойно выспится здесь, прямо на скале.
Сон! О нем молила каждая клетка его тела.
Но руум не пошел в обход. Секунду он простоял, раздумывая,
у подножия каменной стены, а потом из бородавкоподобных
наростов снова выдвинулись металлические стержни. На конце
одного из них были линзы. Джим подался назад, но было уже
поздно: руум увидел, что человек выглядывает из-за скалы, и
Джим мысленно обозвал себя идиотом. Все стержни моментально
ушли в сфероид, и вместо них из другого нароста показался и
начал подниматься прямо к нему тонкий прут, кроваво-красный в
лучах заходящего солнца. Оцепенев, Джим увидел, как конец прута
вцепился металлическими когтями в край скалы почти под самым
его носом.
Джим вскочил на ноги. Сверкающий прут сокращался:
оторвавшийся от земли кожистый шар, подтягиваясь на нем все
выше, снова вбирал его в себя. Джим громко выругался и, не
отрывая взгляда от цепкой металлической лапы, занес над ним
ногу, обутую в тяжелый ботинок.
Но долгий опыт заставил его остановиться, и мощный удар
ногой так и не состоялся. Слишком много довелось Джиму видеть
драк, проигранных из-за опрометчивого удара ногой. Ни одна
часть его тела не должна войти в соприкосновение с этим черт-те
чем оснащенным страшилищем. Он схватил с земли длинную сухую
ветку и, подсунув ее конец под металлическую лапу стал
смотреть, что будет дальше. А дальше было белое кружево вспышки
и шипящее пламя, и даже через сухое дерево он ощутил мощную
волну энергии, расщепившей конец ветки. С приглушенным стоном
он выронил тлеющую ветку и, разминая онемевшие пальцы, в
бессильной ярости отступил на несколько шагов. Он остановился,
готовый в любую секунду обратиться в бегство, и, испустив
вопль, сорвал с плеча винтовку. Как хорошо все-таки, что он ее
не бросил - хоть она и отбивала всю дорогу барабанную дробь по
его спине. Ну, чертова перечница, держись!
Став на колени, чтобы получше прицелиться в сгущающихся
сумерках, Джим выстрелил в металлическую лапу и через секунду
услышал глухой удар о землю: руум упал. Крупнокалиберная пуля
сделала куда больше, чем он ожидал: она не только сшибла
металлическую лапу с края обрыва, но и вырвала оттуда здоровый
кусок скалы; интересно, за что теперь эта лапа будет здесь
цепляться!
Он посмотрел вниз. Да, это исчадие ада там, на земле. Джим
злорадно ухмыльнулся. Каждый раз, как только он зацепится за
обрыв, Джим будет сбивать его лапу! Патронов у него в кармане
больше чем достаточно, и, пока не взойдет луна и не станет
светлее, он, если понадобится, будет стрелять с расстояния в
несколько дюймов. Но сфероид, по-видимому, слишком умен для
того, чтобы вести борьбу неэффективными средствами. Рано или
поздно он пойдет в обход, и тогда, Джим надеялся, ночь поможет
ему от него улизнуть.
И вдруг у него перехватило дыхание, на глаза навернулись
слезы: внизу, в полутьме, из приземистого малоподвижного
сфероида вылезли одновременно три веерообразно расположенных
стержня с крюками на концах. Идеально скоординированным
движением они вцепились в край скалы на расстоянии фута в
четыре друг от друга.
Джим воткнул винтовку. Ну что ж, совсем как на
соревнованиях в Беннинге - с той только разницей, что там, в
Беннинге, стреляли не в темноте...
Он попал в цель с первого же выстрела: левый крюк
сорвался, подняв облачко пыли. Второй выстрел был почти таким
же удачным - пуля раздробила камень под средним крюком, и тот
соскользнул. Но, молниеносно повернувшись, чтобы прицелиться в
третий раз, Джим увидел: все это впустую.
Первый крюк был снова на своем месте. И Джим понял: как бы
хорошо он ни стрелял,-по крайней мере один крюк всегда будет на
месте, и эта дьявольщина будет подтягиваться вверх.
Он повесил бесполезную винтовку дулом вниз на кривое
дерево и побежал в сгущающиеся сумерки. Годы ушли на то, чтобы
сделать сильным его тело, и вот оно выручает его. Все это
прекрасно - но куда ему теперь деваться и что делать? Да и
можно ли вообще что-нибудь сделать?
И тут он вспомнил про динамит.
Постепенно меняя направление, усталый человек двинулся
назад, к лагерю у озера. Путь указывали звезды над головой,
разгоравшиеся все ярче. Джим утратил всякое ощущение времени.
Должно быть, он машинально поел на ходу - во всяком случае,
голода он не чувствовал. Может, он успеет подкрепиться в
шалаше... Нет, времени не хватит... Надо принять таблетку
бензедрина..- Но бензедрина больше не было, и луна взошла, и он
слышал, как приближается руум-вот он уже совсем близко...
Временами он видел в кустах фосфоресцирующие глаза, а
однажды, уже на рассвете, на него фыркнул потревоженный гризли.
Иногда перед ним появлялась и протягивала к нему руки его
жена, Сили. "Уходи! - беззвучно кричал он осипшим голосом.-
Уходи! Тебе это удастся, за двумя сразу он не погонится!" - и
она поворачивалась и легко бежала рядом с ним. Но когда Джим,
задыхаясь, взбежал на пригорок, Сили растаяла в лунном свете, и
он понял, что ее здесь никогда не было.
Джим достиг озера вскоре после восхода солнца. Позади
слышался глухой шорох - это был руум. Джим зашатался, его веки
сомкнулись. Он хлопнул себя ладонью по носу; глаза его снова
широко открылись. Джим сорвал брезент и увидел взрывчатку; вид
блестящих, динамитных шашек окончательно разбудил его.
Усилием воли он вернул себе присутствие духа и начал
обдумывать, что делать дальше. Поставить запал? Нельзя,
поставив запал, рассчитать время детонации с той точностью,,
которая сейчас необходима... Джим обливался потом, его одежда
насквозь промокла, и собраться с мыслями было очень трудно.
Взрыв должен быть произведен дистанционно, и лишь в тот самый
миг, когда преследователь приблизится к динамиту вплотную.
Бикфордов шнур - вещь ненадежная:
скорость его сгорания непостоянна... ноги подкашивались,
подбородок опустился на тяжело вздымающуюся грудь... Джим
рывком поднял голову, отступил назад - и увидел в шалаше
пистолет.
Его запавшие глаза загорелись огнем. Торопливыми
движениями Джим рассыпал все оставшиеся взрывные капсулы по
ящику среди шашек динамита и, собрав последние силы, перетащил
эту дьявольскую смесь на то место, где он уже побывал - ярдах в
двадцати от скалы. Это было очень рискованно, чертов коктейль
мог взорваться от малейшего сотрясения, но теперь ему было все
равно: пусть его разнесет в клочья, только бы не стать
парализованной тушей среди других туш в этой адской мясной
лавке.
Обессилевший Джим едва успел спрятаться за небольшой
выступ скалы, когда на невысоком пригорке в пятистах ярдах от
него показался неумолимый преследователь. Джим вжался поглубже
- и увидел вертикальную щель, узкую трещину в стене камня. "Как
раз то, что мне нужно",- пронеслось у него в голове. Отсюда он
мог видеть динамит и в то же время был защищен от взрыва.
Защищен ли? Ведь это страшилище взорвется всего ярдах в
двадцати от выступа...
Он лег на живот, ни на секунду не выпуская из поля зрения
движущийся сфероид. Молот, усталости не переставая бил по
голове, которая стала большой,,как воздушный шар. О боже, когда
он спал в последний раз? Он прилег впервые за много часов.
Часов? Какое там:
дней! Мышцы его напряглись, превратились в горящие,
трепещущие узлы. И тут он почувствовал спиной утреннее солнце,
ласковое, теплое, убаюкивающее... Нет! Если он поддастся
усталости, если уснет, ему тоже придется стать экспонатом в
этой жуткой коллекции! Онемевшие пальцы крепче сжали рукоятку
пистолета. Нет, он не заснет! Если он проиграет, если это
дьявольское отродье уцелеет при взрыве, у него еще будет время
пустить себе пулю в лоб.
Он посмотрел на гладкий пистолет в руке, потом, через
щель,- на ящик, выглядевший так невинно. Если он выстрелит
вовремя,- а так и будет,- этой проклятущей штуке конец. Конец!
Он немножко расслабился, разомлел - совсем чуть-чуть - под
лучами ласкового, обволакивающего солнца. Где-то высоко над ним
негромко запела птица, рыба плеснула в озере.
Внезапно он ощутил сигнал тревоги. Проклятье! Надо же было
гризли выбрать для визита такой момент! Весь лагерь Джима в его
распоряжении - круши, разоряй сколько душе угодно, так нет же,
болвана интересует динамит!
Мохнатый зверь неторопливо обнюхал ящик, обошел вокруг
него, рассерженно заворчал, чуя враждебный человеческий дух.
Джим затаил дыхание. От одного прикосновения может взорваться
капсула. А от одной капсулы...
Медведь поднял голову и зарычал. Ящик был забыт,
человеческий запах - тоже. Свирепые маленькие глазки видели
только приближающийся сфероид, который был теперь в
каких-нибудь ярдах сорока от ящика. Джиму стало смешно. До
встречи с этим сфероидом он не боялся ничего па свете, кроме
североамериканского медведя гризли. А теперь те, кого он больше
всего боялся, встречаются нос к носу - и ему смешно! Он потряс
головой и почувствовал страшную боль в боковых мышцах шеи. Он
взглянул на пистолет, потом на динамит; все остальное стало
теперь каким-то ненастоящим.
Футов за шесть от медведя сфероид остановился. По-прежнему
испытывая какое-то почти идиотическое безразличие, Джим снова
поймал себя на мысли: что же это такое, откуда оно взялось?
Гризли - воплощенная свирепость-поднялся назадние лапы. Между
красных губ сверкнули страшные белые клыки. Руум обогнул
медведя и деловито покатился дальше. Гризли с ревом преградил
ему путь и ударил по пыльной кожистой поверхности. Удар нанесла
могучая лапа, вооруженная когтями острее и крепче наточенной
косы. Одного такого удара хватило бы носорогу, и Джим
скривился, будто ударили его. Руум был отброшен на несколько
дюймов, секунду простоял неподвижно, а потом все с тем же
леденящим душу упорством, не обращая на зверя никакого
внимания, двинулся в обход медведя.
Но на ничью хозяин лесов согласен не был. Двигаясь с
молниеносной быстротой, наводившей ужас на любого индейца,
испанца, француза или англосакса с тех пор, как началось их
знакомство с гризли, медведь стремительно повернулся, зашел
сбоку и обхватил сфероид. Косматые могучие передние лапы
напряглись, истекающая слюной пасть, щелкая зубами, приникла к
серой поверхности. Джим приподнялся.
- Так его!-прохрипел он, и тут же мелькнула мысль, что это
бредовая картина - деревенский дурак, борющийся с ватерпольным
мячом.
А потом па фоне серого меха гризли сверкнул серебристый
металл - руум действовал быстро и смертоносно. Рычание лесного
владыки в одно мгновенье сменилось жалобным воем,
потом-клокочущими горловыми звуками, а потом не осталось
ничего, кроме тонны ужаса, быстро и неотвратимо засасываемой
болотом смерти. Джим увидел, как окровавленное лезвие,
перерезавшее медведю горло, возвращаясь в сфероид, оставило
ярко-красный потек на пыльной серой поверхности.
И руум покатился дальше, неумолимый, забывший обо всем,
кроме тропы, пути, следа человека, "0кей, детка,-истерически
хихикнул Джим, мысленно обращаясь к мертвому гризли,-сейчас он
получит и за тебя, и за Сили, и за все парализованное зверье, и
за меня тоже... Очнись, идиот!"-обругал он себя и прицелился в
динамит. И очень медленно, очень спокойно нажал на спуск.
Сначала был звук, потом - гигантские руки подняли его и,
подержав в воздухе, дали упасть. Он сильно ударился о землю,
попал лицом в крапиву, но ему было так плохо, что он этого даже
не почувствовал. Позднее он вспоминал: птиц. слышно не было.
Потом что-то жидкое и тяжелое глухо ударилось о траву в
нескольких ярдах от него, и наступила тишина.
Джим поднял голову. Все его тело разламывалось от боли. Он
привстал - и увидел огромную дымящуюся воронку. И еще он увидел
в десятке шагов от себя сфероид, серо-белый от осевшей на него
каменной пыли.
Руум был сейчас под высокой красивой сосной, и он катился
к Джиму, а тот смотрел на него и думал:
прекратится ли когда-нибудь этот звон в ушах?
Рука Джима стала судорожно искать пистолет. Он
исчез-видно, отлетел куда-то в сторону, и его было не найти.
Джим хотел помолиться, но не смог, а только бессмысленно
повторял про себя: "Моя сестра Этель не знает, как пишется
слово Навуходоносор. Моя сестра Этель не знает, как..."
Руум был теперь в одном футе от него, и Джим закрыл глаза.
Он почувствовал, как холодные металлические пальцы ощупывают
его, сжимают, приподнимают... Они подняли его
несопротивляющееся тело на несколько дюймов вверх и как-то
странно подбросили. Дрожа, он ждал укола страшной иглы с ее
зеленой жидкостью — и видел перед собой желтое, сморщенное
лицо ящерицы с дергающимся веком...
Бесстрастно, ни грубо, ни заботливо, руум снова опустил
его на землю. Когда через несколько секунд Джим открыл глаза,
он увидел, что сфероид удаляется. Провожая его глазами, он
зарыдал без слез.
Ему показалось, что прошло всего лишь несколько секунд,
прежде чем он услышал мотор гидросамолета и, открыв глаза,
увидел склонившегося над ним Уолта.
Уже в самолете, на высоте пяти тысяч футов над долиной,
Уолт вдруг ухмыльнулся, хлопнул его пб плечу и воскликнул:
- Джим, а ведь я могу раздобыть стрекозу, и
четырехместную! Прихвати мы несколько этих доисторических
тварей, пока хранитель музея ищет новую добычу, так ученые -
это ты точно сказал - отвалили бы нам за них кучу денег.
Запавшие глаза Джима ожили.
- А ведь пожалуй,- согласился он и с горечью добавил:-Так,
значит, нечего было мне от него бегать! Видно, я ему, черт бы
его побрал, вовсе и не нужен был. Может, он хотел только
узнать, сколько я заплатил за эти штаны,- а я-то драпал!
- Да-а,- задумчиво протянул Уолт.- Чудно все это. После
такого марафона - и на тебе! А ты молодчина .
Он покосился на изможденное лицо Джима:
- Ну и ночка у тебя была! Фунтов десять ты сбросил, а то и
больше.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Лорд Дансени. Средство доктора Кейбера
Однажды у нас в бильярдном клубе зашел разговор о том,
можно ли совершить безнаказанное убийство. Тема эта довольно
избитая, "и хотя мне до сих пор не совсем понятно, почему люди
проявляют к ней такой интерес, говорили мы именно о
безнаказанном убийстве. Одни утверждали, что совершить его
легко, другие - что, наоборот, трудно, но повторять аргументы
тех и других едва ли есть необходимость-об этом и так
предостаточно тарахтят по радио. Скажу только, что тогда, в
клубе, сторонники мнения, что безнаказанное убийство- почти
невозможно, брали верх, и весь клуб был уже готов признать их
правоту, когда послышался голос Джоркенса:
- Кажется, я уже говорил вам о докторе Кейбере, которого я
когда-то знал. Теперь он, бедняга, уже не практикует; и,
пожалуй, я не причиню ему никакого вреда, если скажу, что он
успешно совершил абсолютно безнаказанное убийство. Правда, надо
признать, что такого рода дела были вполне по его части. Из
этого вовсе не следует, что он был убийца,- нет, этого бы я
онем не сказал, но он пользовался большим доверием у людей,
которые таковыми были, и они часто с ним советовались, и ему,
обладателю одной из самых изобретательных голов нашего времени,
удавалось во многом им помогать. Об одной из форм, которые,
принимала его помощь, я вам, по-моему, уже рассказывал. В
основном он помогал преступникам тем, что вызволял их из беды,
когда они в нее попадали,- дурачил бедный старый Закон, что, в
общем-то, не осуждается, Но в случае, о котором я рассказываю,
доктор Кейбер, когда к нему обратились, сказал, что не хочет
иметь никакого отношения к этому делу, поскольку то, о чем его
просят, нарушает как его собственные принципы, так и закон.
Тогда цену подняли, и, наконец, доктор Кейбер с неохотой
согласился - он идет на это, сказал он, только, чтобы сделать
им одолжение.
- Идет на что?-спросил Тербут.
- Сейчас я вам расскажу,-сказал Джоркенс.- Был один тип с
безупречным английским произношением, правильными документами и
вескими основаниями для того, чтобы жить в Англии. Крепкий
орешек:
кто-то сказал о нем, что он немец, и вынужден был
заплатить большую компенсацию за нанесенный тому моральный
ущерб. Звали его Норман Смит, и у этого Смита был мотоцикл, и
на нем он разъезжал по дорогам, особенно около аэродромов, не
покидая дорожной полосы и как будто не делая ничего
подозрительного. Он узнавал таким путем очень многое и однажды
раскрыл тайну, касавшуюся самолетов в одном районе-. пожалуй,
самую важную, какую он только мог раскрыть. Шел 1938 год.
-Что же там были за самолеты?-спросил Тербут.
- А никаких самолетов и не было,- ответил Джоркенс.-
Это-то и была страшная тайна. Ее знали только несколько
человек. В обширной районе на востоке Англии на аэродромах не
было ни одного военного самолета, и даже в случае крайней
необходимости мы смогли бы перебросить туда всего лишь
несколько боевых машин; Сумей он передать эту тайну домой,
туда, откуда он прибыл, мы бы оказались на милости тех господ,
которые создали Бельзен. Обо всем этом было сразу доложено
нашему правительству, но оно в то время занималось другими
делами, и тогда те, кто наблюдал за Норманом Смитом, решили
обратиться к доктору Кейберу, и Кейбер, как я уже сказал,
вначале не захотел им помочь, но потом им удалось его
уговорить. И тогда Кейбер попросил, чтобы ему изложили все
факты дела, и после того, как ему все рассказали, он долго
сидел, не говоря ни слова, покуривая свою странную трубку,
вырезанную из какого-то индийского дерева; а потом он ознакомил
их со своим замечательным планом - или, точнее, с той его
частью, с которой, по его мнению, их ознакомить следовало.
Нельзя сказать, чтобы мы в то время были совсем лишены
ушей и, глаз-за Смитом неплохо присматривали и так же надежно
присматривали за его перепиской; но не было законного способа
помешать ему вернуться в Германию, приветствовать Гитлера и
рассказать заинтересованным лицам о слабых местах в нашей
обороне. К сильным местам в ней он, к сожалению, интереса не
проявлял, поэтому арестовать его мы не могли. Норман Смит умел
действовать, не нарушая буквы закона, и мысль о моих друзьях,
которые, конечно, ее нарушали, его особенно не тревожила;
однако кое-какие меры предосторожности он все же принимал, и
главной из этих мер была огромная немецкая овчарка, о которой и
было рассказано доктору Кейберу,-- хорошая свирепая собака
бельзенской выучки, из тех, при помощи которых немецкие дамы
поддерживали дисциплину среди заключенных женщин. У Нормана
Смита был дом в Хертфордшире; и в нем он и-держал свою овчаркуна
случай, если бы кому-нибудь взбрело в голову ночью туда
вломиться., Кейбер задал об этой свирепой собаке много
вопросов, поэтому мои друзья решили, что он думает ее отравить,
и один из них даже намекнул, что за такой примитивный план едва
ли стоит платить столько денег. Но:было глупо думать, что
доктор Кейбер мог бы сохранить свою популярность у хозяев
преступного мира, если бы планы, которые он составлял, были по
плечу любому специалисту по части кражи собак. Кстати, отравить
овчарку было бы совсем нелегко, потому что ее охраняли
приставленные к ней Норманом Смитом две или три злые
дворняги-как эсминцы, оберегающие линкор. Все упиралось в эту
овчарку, и похоже было, что нет никакого способа управиться с
нею ночью, а дневной работы мои друзья в то время избегали.
Теперь надо сказать; что среди .фактов, которые они сообщили
доктору Кейберу, был следующий: довольно часто Норман Смит
ездит к морю и останавливается там в каком-нибудь большом
отеле. Прямо удивительно, как все шпионы любят море! Услышав об
этой привычке Нормана Смита, доктор Кейбер о чем-то задумался и
наконец сказал: "Там вам и придется все проделать. Взять
овчарку с собой в отель он не сможет".-"Но туда не сможем
пробраться и мы,- возразили мои друзья.-Если в отеле не будет
его собаки, то наверняка будут швейцар и коридорные".- "Тогда
вам придется проделать все днем,- сказал доктор Кейбер,- когда
он отправится погулять".- "Мы не любим заниматься такими делами
днем",- сказал один из пришедших. Доктор Кейбер поднял на него
глаза. -"Да ведь вы еще не знаете, о каких делах идет речь",-
сказал он. "Так о каких же?" - спросили они. "За ним пойдут
следом два или три человека, затеют потасовку и уколют
небольшой иглой".
"Я не люблю яда,- сказал один из пришедших,- его всегда
можно обнаружить". Глаза у доктора Кейбера округлились. "Друзья
мои,-сказал он,-вы что же, думаете, я ребенок?" - "Все равно,
яд всегда можно обнаружить",-упорствовал тот. "Но кто вам
сказал, что это будет яд?" - спросил доктор Кейбер. "А если не
яд, то зачем игла?"-спросили они.. "Вы уколете его ею, совсем
неглубоко,- сказал доктор Кейбер,-впрыснете немножко безвредной
жидкости, которая будет в шприце, и ваши люди (двое, а еще
лучше трое) убегут прочь. Он тут же возбудит дело о нападении
на него, и полиция начнет розыски. Но поскольку никаких
телесных повреждений у Нормана Смита не обнаружат и доказать
полиции, что его укололи, он не сможет, заниматься его делом
будет только местная полиция, а не полиция графства и не
Скотленд-Ярд, как было бы в случае убийства".- "Что вы, мы
понимаем - ни о каком убийстве здесь речи быть не может,-
сказал один из моих друзей.-Но все же интересно, как на него
подействует укол".- "Да никак,-отозвался доктор Кейбер.- И
лучше ^проделайте это сразу после его приезда на побережьетогда
у полиции будет время убедиться, что никакого вреда никто
ему не причинил".-"Ну, а что все это даст?"-спросили без
обиняков у доктора Кейбера. "А то,- сказал Кейбер,- что сразу
по возвращении домой или чуть позже он случайно умрет".-"Это
распутают",-сказал человек, нелюбивший яда. "Как вам нравится
моя комнатка? - спросил неожиданно доктор Кейбер.- Я живу здесь
уже давно и очень к ней привык, но что скажете о ней вы?" -
"Какое отношение имеет это к нашему делу?" - "Никакого,-
ответил доктор Кейбер,- но если бы то, что я делаю,
распутывали, я бы, возможно, сейчас здесь не жил. Я не
утверждаю, что точно не жил бы, но вполне возможно, что мне
пришлось бы переехать на другую, менее удобную квартиру". Этот
довод почему-то заставил их умолкнуть. А потом один из н^х
сказал: "Вы говорили, что никакого вреда укол ему не
причинит".-"Абсолютно",-подтвердил доктор Кейбер. "Но по
возвращении домой он умрет".- "Наверняка",- сказал Кейбер. "Но
тогда я не совсем понимаю..." - "Не будем приставать к доктору
Кейберу - я думаю, он знает, что делать",- перебил
сомневавшегося другой. Так они в конце концов и поступили. Что
же до Нормана Смита, то он, как и ожидали, примерно через
неделю поехал на море и остановился в большом отеле. В
Хертфордшире он оставил человека кормить его овчарку и трех
дворняг, приставленных ее охранять. В первое же утро своего
пребывания у моря Норман Смит отправился на прогулку, и у
площадки для гольфа поссорился с какими-то тремя гуляющими, и
побежал в полицию, и там заявил, что подвергся нападению и
ему-впрыснули что-то смертельное. Он показал на руке точку, как
от укола булавкой, и утверждал, что сразу после нападения
обнаружил около места укола каплю жидкости, запахом
напоминающей пот. И полиция пригласила двух врачей, и те
провели анализы и обследования, и результаты обследований
показали, что Норман Смит совершенно здоров. И к концу недели
все, во всяком случае полиция, успокоились, и каких-нибудь
нитей, которые бы к кому бы то ни было вели, обнаружено не
было. Когда речь идет о ядах, концы таких нитей всегда
находятся, и их найти еще легче, когда речь идет о разных
бактериальных штуках, потому что эти последние встречаются еще
реже, чем яды; ну, а если речь идет о каком-нибудь неизвестном
яде, то такое встречается совсем редко, и полиции очень скоро
удается напасть на след.
-Что же все-таки произошло?-спросили мы. :- Набравшись
сил, Норман Смит отправился к себе домой, в Хертфордшир,-
ответил Джоркенс,- в приподнятом настроении благодаря добытой
информации, не знаю точно, какой, но, видно, той, за которой
шпионы отправляются на берег моря. И в день приезда немецкая
овчарка его загрызла.
- Да, это действительно безнаказанное убийство,-сказал
Тербут.-если только мы имеем право назвать убийцей собаку.
И один из нас растерянно проговорил:
- Но мне не совсем понятно... При чем тут Кейбер?
- Средство было очень тонкое,-ответил" Джоркенс.-
Совершенно безвредное, как доктор Кейбер и говорил. Но оно
изменило запах Нормана Смита. Ну а какая немецкая овчарка могла
бы с этим примириться?
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Хосе Гарсиа Мартинес. Двойники
Сколько я себя помню, мне всегда нравились истории о
приключениях. И я пришел к выводу:
чтобы стать героем одной из них, надо быть дерзким,
напористым, смелым - таким, каким я никогда не был;
надо быть сильным и атлетически сложенным, как Рауль
Конвэй (есть у меня такой знакомый). Мне и в голову не
приходило, что со мной может случиться что-то, не имеющее
отношения к моей работе в статистическом отделе Центра
психосоциальных исследований. Время мое было занято, во-первых,
беспрерывными попытками пробудить в Пауле хоть какой-то интерес
к моей особе и таким образом не допустить, чтобы стройный,
сильный и уверенный в себе Конвэй отбил ее у меня, а во-вторых,
подготовкой к телевизионному конкурсу "События года" -
единственному мыслимому для меня способу молниеносно
разбогатеть и, бить может, хоть таким путем добиться, чтобы
Паула стала моей женой.
Первый тур конкурса (нашумевшие газетно-жур-вальные
публикации года) я успешно прошел:
мнемотехника-мое хобби.
Итак, я был абсолютно убежден, что являюсь полной
противоположностью героям приключенческой литературы, а
поскольку в глубине души мне все-таки хотелось быть таким, как
они, я при первой возможности уходил с головой в чтение
какого-нибудь лихого романа, с героем которого себя
отождествлял. И вот однажды случилось так, что я был один в
кабинете, а пневматическая почта, будто сжалившись надо мной,
на какое-то время перестала доставлять, мне свежую
корреспонденцию. Только я принялся за чтение увлекательной
книги, как события ринулись на меня лавиной.
Едва я дошел до места, где героя, межзвездного
путешественника, атакуют выеокойивилизованные космические
чудовища, как передо мной что-то ярко сверкнуло и чьи-то
сильные руки сжали мои плечи.
Я попытался вырваться, но безуспешно: меня силой впихнули
обратно в кресло, С которого мне удалось было привстать, и
ослепили вспышками света-из-за них я не мог разглядеть, что
происходит в комнате. Я застонал, потом услышал голоса-в них не
звучало никакой угрозы. Говорили на моем родном языке,
растерянность моя от этого только увеличилась.
- Улыбнитесь, Суарес!
- Поздравляем!
- Сеньор Суарес, скажите правду нашим слушателям:
рассчитывали вы, что будете выбраны для участия в проекте
"Сотрудничество"?
- Сеньор Суарес, посмотрите, пожалуйста, на мою руку! Так,
правильно! А теперь, не сводя с нее глаз, расскажите
телезрителям, какие чувства вызвало в вас известие о том, что
вы будете первым из граждан нашей страны, поднявшимся в космос?
,
-Я? Вы не ошиблись?-пролепетал я. Тут же был и Рауль
Конвэй, шеф департамента по выявлению инициативных личностей, с
лицом, искаженным Завистью и страхом (кто знает, как
случившееся будет воспринято Паулой?). Он обратился ко мне с
небольшой иронической речью: надо думать, мне был известен
день, когда Машина выберет идеального кандидата в космонавты
для международного орбитального полета? И не смешно ли строить
из себя скромника, когда один лишь факт выбора сам,, по себе
уже означает, что я получу целое состояние, а мое имя войдет в
историю? Или я хочу заставить их поверить, что я в отличие от
всех прочих испанцев в возрасте от двадцати до сорока пяти лет,
чьи данные были введены в Машину, не провел эту ночь без сна и
не мечтал быть избранным?
О дне этом я действительно знал, потому что на сей раз
выбор, который предстояло сделать Машине, был в центре
всеобщего внимания-ведь как-никак речь шла об историческом
событии; и я вовсе не строил ИЗ себя скромника. Но спал я эту
ночь великолепно по той простой причине, что был уверен:
выбрать могут кого угодно, только не меня.
- Должно быть, произошла ошибка,-запинаясь, проговорил я.
Где-то рядом радиокомментатор, захлебываясь, словно он вел
спортивный репортаж, столь милый сердцу радиожурналиста, начал
петь перед микрофоном восторженные дифирамбы скромности
человека, на котором остановила свой выбор Машина. Кто-то, еле
сдерживая смех, спросил меня:
- Иными словами, сеньор Суарес, вы не доверяете Машине?
Никто, пребывая в здравом уме и твердой памяти, не мог
усомниться в правильности решения, принятого мыслящей Машиной.
Если Машина называла черное белым, то это означало, что у тех,
кто думает иначе, зрение оставляет желать лучшего, потому что
на поверку черное оказывалось-таки белым.
На этот раз Машине предстояло решить, кто достоин стать
единственным космонавтом первого корабля международной
космической программы с участием Испании, корабля немыслимо
совершенного, сконструированного так, что от космонавта не
требовалось никакой специальной подготовки и вообще ничего,
кроме ряда определенных личных качеств. В Машину ввели данные
проекта "Сотрудничество" и сведения о двадцати миллионах
испанцев, чей возраст не выходил за предусмотренные проектом
рамки. И надо Же было, чтобы из всех нас Машина выбрала такую
бесцветную и заурядную личность, как я!
-Поздравления от моего департамента! - Мне протягивал руку
какой-то человек в военной форме (это был, как я узнал позже,
полковник Мендиола, заместитель начальника кибернетической
службы).- Наша Машина обнаружила у вас .некоторые врожденные
качества, которым я завидую как человек и которыми восхищаюсь
как военный.
Наше рукопожатие и эта коротенькая речь вызвали бурю
аплодисментов. Портативные телекамеры работали вовсю.
- Проклятая Машина! - проворчал рядом со мной Конвэй, так
тихо, что его услышал только я.
Съежившись йод градом вопросов, я кое-как выбрался из
комнаты, а затем, пользуясь полной свободой, которая теперь
была мне предоставлена, побежал домой опрокинуть стаканчик и
навести порядок в своих чувствах.
Подумать только: выбран для орбитального полета!
Но почему?
Да наверняка потому, что для этого полета большого ума не
требуется. И вот вам, пожалуйста: Машина выбрала дурака.
Нет, мало того, что я казался себе жалким:
я был жалок во всем. Этот взгляд разделяла Паула (мы уже
три месяца как обручились), его разделяли все сотрудники
Центра, сделавшие меня мишенью грубых шуток; не будучи в
состоянии их парировать (я из тех, кто крепок задним умом), я
только молчал и криво улыбался; разделял его и Рауль Конвэй,
античный полубог, который, открыв для себя Паулу, решил, что я
совсем не тот, кто ей нужен, и задался целью отбить у меня
нареченную. Учитывая очевидные для всех достоинства Рауля и
простодушие Паулы, скрытое за ее ослепительной внешностью,
этого можно было ожидать буквально в любую минуту.
Единственным, кто не разделял этого взгляда, был доктор
Баррьос. Сначала он, а теперь Машина. Доктор Баррьос, светило
психокатализа и отец Паулы, безвременно погибший год назад от
несчастного случая.
По-моему, мнение доктора обо мне было основано не столько
на фактах, сколько на симпатии, которой он не мог ко мне не
испытывать: ведь доктор мог только мечтать о подопытной морской
свинке, такой же послушной, как Адольфо Суарес. Я с радостью
соглашался на любые зондажи и анализы, какие только можно
провести на человеческом материале, лишь бы бывать в гостях у
Паулы, к которой в другой обстановке я бы и подойти близко не
посмел.
Графики, вычерчиваемые аппаратами при зондаже моего мозга,
вызывали у доктора Баррьоса настоявший энтузиазм, и, хотя
расшифровать до конца эти четырехмерные зигзаги он пока еще был
не в состоянии, доктор уверял: содержащийся во мне "потенциал
успеха" дает основания полагать, что в какой-то момент я окажу
сильнейшее воздействие на ход человеческой истории.
Я обыграл это обстоятельство: предложил Пауле выйти за
меня замуж и побежал к доктору, прежде, чем она успела мне
отказать. Маневр был удачный: доктор, которого Паула
боготворила, пустил в ход все свое влияние, и мы хоть со
скрипом, но обручились.
Но в последующие месяцы мне пришлось убедиться, что
энтузиазм, который вызывает во мне Паула с ее сочными губами,
ласкающим голосом, стройной фигурой и пленительно округлыми
формами, в самой Пауле ответа не находит. Пауле нравятся
личности сильные и властные, страстные и порывистые, в то время
как я робок и инертен и, когда на меня смотрят в упор, теряюсь.
Следовательно, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу,
надо было как можно скорее разбогатеть и жениться на Пауле до
того, как она наберется духу выставить меня за дверь.
Теперь, уже у себя дома, я подумал, что телеконкурс может
и не понадобиться: ведь разрешение использовать мое имя для
рекламы и продажа прессе прав на публикацию моих репортажей-все
это даст мне целое состояние.
Воодушевленный этими мыслями и в равной мере содержимым
бутылки, к которой я приложился по случаю своего избрания, я
встал и направился к видеотелефону, чтобы сообщить сенсационную
новость своей невесте.
Торжественный момент настал.
"Конкистадор", корабль, на котором я должен был
отправиться в орбитальный полет, сверкал под лучами солнца, как
огромный драгоценный камень.
Толпа провожающих на космодроме все росла.
- Так что помните,- с улыбкой сказал мне полковник
Мендиола (он был чем-то вроде крестного отца всему этому
проекту),-единственное,что от вас требуется,- сидеть в кабине и
через иллюминатор разглядывать открывающуюся панораму. Ручного
управления нет - все автоматизировано. Постарайтесь запомнить
все, что вы увидите, чтобы потом рассказать нам,
Паула не поцеловала меня - она никогда меня не. целовала.
Опираясь на сильную руку Конвэя, она подала мне кончики пальцев
и сказала:
- Постарайся хотя бы один-единственный раз не быть
смешным.
Хорошенькое напутствие! Что до Рауля, то он пожал мне руку
так, что я едва удержался от крика.
- Когда вернешься,- сказал он,- при всем наряде выбью
зубы.
По-моему, он хотел довести меня до обморока. Конвэй на
полголовы выше меня и весит на пятнадцать килограммов больше,
и, даже вооруженный дубинкой, я не Смог бы с ним оправиться. В
довершение всех бед один из операторов телевидения с камерой и
микрофоном фиксировал нашу приятную беседу.
- Что такое, сеньор Конвэй? Какое-нибудь недоразумение? -
с жадным любопытством спросил он.
- У нас с сеньором Суаресом есть одна неразрешенная
проблема,- ответил Конвэй, заодно пользуясь случаем
продемонстрировать телезрительницам свои великолепные зубы.- Мы
решим ее, когда он приземлится.
- О Рауль!- по-кошачьи ластясь к нему, промурлыкала Паула.
Так вот какой финал меня ждет -больница! Совсем упав
духом, я побрел к "Конкистадору". Когда за моей спиной закрылся
люк корабля, воцарилось безмолвие. Я окинул кабину взглядом.
Она абсолютно ие соответствовала общепринятому представлению о
кабине межпланетного корабля и походила скорее на уютный бар
комфортабельного бунгало. Как мне и рекомендовали руководители
проекта, я сразу же подошел к иллюминатору, чтобы через него;
попрощаться с провожающими. Замигала сигнальная лампочка - и
космодром за иллюминатором вдруг исчез. На его месте я видел
теперь какое-то пятно,, удалявшееся от меня с
головокружительной скоростью. Меня запустили!
- Как дела, Суарес?- зазвучал из динамика голос Мендиолы.
- Великолепно! - И я повернулся к динамику лицом, зная,
что это облегчит работу скрытым телекамерам, которые передавали
мое изображение на экраны всех телевизоров страны.- Ощущение
такое, будто летишь через океан в пассажирском лайнере.
Я прошелся по кабине и, чтобы убедить земных телезрителей,
а заодно и самого себя в том; что я абсолютно спокоен,
попытался было достать сигарету, но мои пальцы, сведенные
судорогой страха, не удержали ее. Я наклонился, чтобы ее
поднять.
Вот тогда это и произошло.
Я всегда был неуклюж и, должно быть, в этот момент
нечаянно задел головой какую-то деталь корабля, которой
касаться не следовало. Во всяком случае, впечатление было
такое, будто корабль вдруг растаял вокруг - серая пустота, а
сам я, вертясь, падаю: в какой-то туннель.
Я закричал - и не услышал своего крика, хотел
пошевелиться-и не мог, а только вертелся и вертелся.
- Вы падаете, Суарес! - панически завопил динамик.
- Ч-что происходит?
-.Нарушение равновесия - вы же нас об этом предупреждали,-
не совсем понятно для меня выразился Мендйола.-Сохраняйте
спокойствие! Ваша смелость известна всем. Сейчас вступит в
действие система мягкой посадки, смонтированная под вашим
руководством.
Я вцепился руками в подлокотники: корабль снова возник из
небытия, а я сидел в кресле и ждал удара...
"Конкистадор" падал. Если на первом этапе развития
космонавтики, с горечью подумал я, почти все неудачи пришлись
на долю американцев, то теперь настал мой черед. Мой-и Машины.
Нашла кого выбрать, черт бы ее побрал!
Еще секунда-и я сломаю себе шею. Особенно это меня не
огорчало: лучше погибнуть сейчас, в ореоле славы, а не после
благоприятного приземления, когда шею мне сломает Конвэй, а тип
из телевидения сделает это приятное зрелище достоянием
миллионов;
Но удара, которого я с замиранием сердца ждал, так и не
последовало. "Конкистадор" мягко опустился на поле космодрома.
Люк открылся, и не успел я выбраться наружу, как в объятиях у
меня оказалась Паула (я не мог поверить своим глазам) -Паула,
плачущая слезами радости и осыпающая меня поцелуями. Паула меня
целовала!
- Любимый, как ты мог сохранять такое спокойствие?
- Спокойствие? - переспросил я.
- Вы были правы, Суарес,-удрученно сказал Мендйола.-
Равновесие действительно оказалось неустойчивым и наши-техники
это просмотрели. Вы, любитель, преподали нам урок: ускорение и
в самом деле было слишком большим.
Все это звучало несколько странно. Озадаченный, я спросил:
- О нем вы говорите, полковник?
- О неисправности, на которую вы указали .нам неделю
назад, при расчете орбит и проверке системы приземления.
- К-как...- начал я и замолчал, увидев Конвэя. Что ж,
подумал я, раз уж мне не уйти от горькой моей судьбы, то хоть
встретить ее надо с достоинством. Тем более что Паула вдруг так
переменилась, стала нежной и любящей (не иначе как от
переживаний из-за неудачного запуска)--и я просто чувствовал
себя обязанным оказать хоть какое-то сопротивление..
Зажмурившись и ;сжав кулаки, я шагнул к Конвэю...
- Не бей! - смешно взвизгнул Рауль.-Хватит.вчерашнего!
И тут я открыл глаза и увидел, что на щеке у него огромный
синяк, которого несколько минут назад, перед- стартом
"Конкистадора", не было и в помине. Я подумал, что у меня
галлюцинации.
-Ты меня прощаешь?-робко спросил греческий полубог. Я
молча протянул ему руку, и он, явно не ожидавший, что все
обернется так хорошо, подобострастно поблагодарил и заспешил
прочь.
Влюбленно глядя на меня, Паула повисла на моей руке.
- Как мило, что ты послушался меня и не стал его бить, как
обещал перед стартом, на глазах у телезрителей!
Я проглотил слюну и промолчал - лучшее, что я мог сделать
в этой ситуации.
Под эскортом, ограждавшим нас от проявлений буйного
энтузиазма толпы, мы прошли к машине. Кроме меня и Паулы, в нее
сел Мендиола.
- Поехали,- сказала Паула.
- Куда?-спросил я.
- Как куда? Домой, конечно,-улыбнулась Паула, а потом
произнесла фразу, взрывом бомбы прозвучавшую в моих ушах: - К
папе-ведь ему не терпится. поскорее обнять тебя!
Всем нам доводилось слышать: безумцы не сознают,. что они
безумцы. Но мой случай был иной. Хотя характер мой оставлял
желать лучшего, рассуждал я совершенно здраво, однако я видел
перед собой дона, Мануэля Баррьоса, доктора механопсихологии,
скончавшегося в день, очень похожий на этот, ровно год. назад,
12 ноября в 21 час 50 минут. Тогда, после гриппа, продлившегося
несколько дней, доктор в сопровождении Паулы, своего друга,
писателя Лукаса Флореса, и меня вышел подышать воздухом в сад.
Потерявший управление грузовик повалил забор, раздавил доктора,
сломал ногу Флоресу, и только мы с Паулой каким-то чудом
остались целы и невредимы.
И вот теперь, попрощавшись с Мендиолой и.направившись
вместе с Паулой к ней домой, я увидел там Мануэля Баррьоса,
абсолютно здорового, улыбающегося и живого. Увидел - и не упал
вобмерок, хотя потерял на какое-то время дар речи.
-Я следил по телевизору за каждым твоим движением, мой
мальчик,- сердечно сказал доктор,- и мне стало как-то не по
себе, когда ты наклонился, чтобы продемонстрировать
правильность своей теории.
— Я вовсе не пытался...-начал я-и умолк. У меня мелькнула
одна мысль...
"Двойники!"
Нечто из прочитанного, нечто из книг любимого моего жанра
вдруг выплыло из глубин сознания. "Двойники! Параллельные
вселенные!" Скажете-слишком фантастично? Это же подумал и я - в
первый момент. Но мы, энтузиасты научной фантастики, всегда
готовы счесть фантастическую посылку правилом той игры, принять
участие в которой приглашает нас автор, так что мне было легче
допустить такую возможность, чем кому-нибудь другому.
Я изобразил на лице, улыбку.
- Простите, доктор, после полета я, кажется, стал хуже
соображать: почему вы не проводили меня на космодром?
- Но ведь ты же знаешь, что у меня никак не проходит
грипп, - удивленно проговорил доктор.
- Ах да, грипп...- Я закусил верхнюю губу.- А какой у нас
сегодня день?
Паула была уже рядом, снедаемая заботой и любовьючувствами,
абсолютно немыслимыми у Паулы, которую я знал.
- Как ты себя чувствуешь, любимый?
- Хорошо, Паула. Так скажите же, доктор. Сегодня у нас...
- Двенадцатое ноября.
Не переводя дыхания, я спросил:
- Какого года?
— Адольфо!..
- Какого года, доктор?
- Ну, конечно, две тысячи второго!
Я пошатнулся: ведь в кабину "Конкистадора" я вошел
двенадцатого ноября две тысячи третьего года!
Я постарался, чтобы они забыли о вопросах, которые не
могли их не встревожить, а потом с этой новой Паулой, столь,
непохожей на прежнюю, мы пустились в идиллическую прогулку по
улицам между рядами швейцарских домиков.
Если бы полковник Мендиола не стал после моего возвращения
говорить об Адольфе Суаресе как авторитете в космонавтике, если
бы Рауль Конвэй не обнаружил страха перед кулаками того же
Адольфо Суаре-са, если бы Паула держалась со мной так же
холодно и пренебрежительно, как и раньше, я бы мог подумать,,
что я просто перенесся в прошлое. Но поскольку прежняя Паула
отличалась от Паулы, которая держала меня под Фуку сейчас, а
сам я, по-видимому, тоже не был копией Адольфо Суареса,
которого она провожала в полет на корабле системы
"Сотрудничество", я пришел к выводу, что каким-то необъяснимым
путем я оказался на планете-двойнике, вроде той, которую описал
один научный фантаст, описал,, гордясь своей выдумкой. Только
выдумка ли это? Как сказать! Еще вопрос, можно ли выдумать то,
чего не бывает, или же все, что живет в воображении, существует
и где-то во Вселенной.
Похоже, что новый Адольфо очаровал новую Паулу. Она была
нежна и общительна, и, даже не заикнувшись о своих подозрениях,
я узнал из ее уст все о самом себе.
Двойник мой, как выяснилось, был субъектом достаточно
неприятным - тщеславный, капризный, себялюбивый всезнайка,
прекрасно владевший дзюдо и подчинивший себе бедную Паулу; он
относился к ее внешности.
Что касается Конвэя, то он, как выяснилось, осмелился
флиртовать с Паулой, и накануне полета мой двойник отлупил его
и пообещал, что после полета от него вообще останется мокрое
место.
Мы с Паулой гуляли, и я узнавал о своем двойнике все
больше и больше нового- Стало ясно, что по складу характера и
интересам мы с ним прямо противоположны. Одинаковым у нас был
только текущий счет. Как я на Земле I (назовем это так) вечно
был без гроша в кармане, потому что не умел зарабатывать, так и
мой двойник на Земле II страдал хроническим безденежьем-потому
что был азартным игроком и все заработанное, спускал
электронным игральным автоматам.
И Паула (точнее сказать, Паула II)не слишком напоминала
мою Паулу. Внешне обе они были похожи ;
друг на друга как две капли воды: те же медно-красные
локоны, те же черные глаза и сочные губы, те же прекрасные
длинные ноги. Но Пауле II красота не вскружила голову - быть
может, потому, что этого не допустил мой двойник. Будь у Паулы
I ее мягкость, сердечность и доброта, она. стала бы лучшей
женщиной Земли.
И к величайшей моей радости, оказалось, что такой жалкий
тип, как .я, удивил и очаровал Паулу II!
Я находился на Земле II, и мне предстояло прожить год,
который я уже прожил и события которого знал назубок: ведь я
готовился к телеконкурсу на эту тему.
Паула укусила меня за кончик уха.
Я поцеловал ее в кончик носа.
Голова закружилась... Я был не на Земле II, а в кущах рая.
- Который час, любимая?
- Девять сорок.
- Мы еще...
- Девять сорок!-воскликнул я, падая с облаков.-- С твоим
отцом вот-вот случится беда! Бежим!
Девять сорок семь...
Задыхаясь, я ворвался в сад. Как я и ожидал, доктор
спокойно покуривал трубку, мирно беседуя с двойником Лукаса
Флореса.
- Привет, Адольфо! -поздоровался со мной писатель.- На
космодроме к тебе было не пробиться... Девять сорок восемь...
- Уходите отсюда! Все в дом! - закричал я.
В сад, прерывисто дыша, вбежала Паула.
- Что с тобой, мой мальчик? - пристально глядя на меня,
спросил доктор.
Девять сорок девять...
Я услышал вдали шум мотора: из-за поворота выехал
грузовик, который неотвратимо приближался к нам. Я кинулся на
отца Паулы и, как он ни сопротивлялся, затолкал его в дом.
Девять пятьдесят!
Клаксон грузовика загудел угрожающе близко. Забор затрещал
и...
Произошло все, что должно было произойти,- с той
единственной разницей, что здесь, на Земле II, доктор не умер.
Лукаса Флореса я вытолкнул прямо из-под колес разбушевавшегося
мастодонта, но, как ни странно, падая, он все-таки сломал себе
ногу. Он и сейчас глубоко благодарен мне за спасение, но я
считаю, что не имею права на его благодарность: ведь, несмотря
на все мои старания, с ним случилось то же, что и с его
двойником...
После неудачного полета я прожил фантастический год и стал
национальным героем. Героем может стать даже человек робкий и
малоэнергичный, если только он, как я, знает заранее, что
должно произойти в мире.
В последовавшие за приземлением дни меня всесторонне
обследовали специалисты. Они хотели знать, вызвал ли полет хоть
какие-нибудь изменения в моем организме. Но ничего не- удалось
обнаружить, и единственными, кто заметил различие между двумя
Адольфо Суаресами, были Паула и ее отец. Они считали, что
изменение наступило под действием неизвестного фактора
космического происхождения, но так как для всех нас перемена
эта была к лучшему, то особенно много о ней и не говорили. А я
молчал еще и потому, что у меня возникла идея...
Незадолго до розыгрыша тиража национальной лотереи я
попросил Лукаса Флореса написать и напечатать в газете статью,
где говорилось, что после полета на "Конкистадоре" я чувствую
себя иным, чем прежде, и в состоянии теперь предсказывать
будущее. Далее Флорес рассказал, как я, предчувствуя несчастный
случай, спас жизнь ему и доктору Баррьосу, а потом, сославшись
на меня, назвал номера билетов, на которые в предстоящей
лотерее выпадут три главных выигрыша.
Да... Все насмешки, которыми со дня моего поступления на
работу в Центр на Земле I осыпали меня шутники, сослуживцы,
были ничто в сравнении с общенациональным хохотом,
разразившимся после выхода в свет статьи Лукаса Флореса. Надо
мной потешались все, и Паула очень переживала из-за этого.
В день тиража я стал мультимиллионером: три выигрышных
билета были заранее мною куплены.
И если статья Флореса вызвала смех у всей нации, то весть
о моем выигрыше послужила поводом для всеобщей истерии. Доктор
Баррьос, как и другие, ничего не понимал, но все равно
торжествующеулыбался: ведь именно такой "потенциал успеха" еще
раньше зафиксировали у меня его психокатализаторы и
психозонды...
Потом я предупредил, что 7 декабря состоятся три
покушения. Дело в том, что 7 декабря 2002 года на Земле I
куклуксклановцы очередью из пулемета оборвали жизнь сенатора
Энсона, направлявшегося на завтрак с делегатами от
негритянского населения, бомбой замедленного действия был
взорван самолет, на котором летел английский премьер-министр
(ни один из пассажиров не спасся), и, наконец, в Перу участники
военного заговора при помощи ручных гранат покончили с
президентом страны.
При других обстоятельствах после такого предупреждения
меня бы отправили в сумасшедший дом. Но сейчас... Седьмого
декабря агенты служб безопасности застали террористов врасплох,
и те, остолбенев от изумления, смотрели, как у них на глазах
рушатся безупречно, казалось бы, продуманные заговоры.
Мы с Паулой поженились в январе, через два дня после того,
как я спас население Тегерана, предупредив его, что 21 января в
одиннадцать часов вечера будет землетрясение.
Научные учреждения возымели Желание заново меня
обследовать. Я отказался, угрожая прекратить предсказания, если
они будут настаивать .на своем. Как и следовало ожидать, на
меня было совершено несколько покушений, их предприняли
преступные организации, боявшиеся, что я разоблачу их
планы,-что я, кстати сказать, и сделал: все, что они намечали,
содержалось в списке событий, которыми я набил себе голову до
отказа, готовясь к телеконкурсу.
Я победно шествовал из одной недели в другую, то
предотвращая биржевой крах, то предупреждая воздушную
катастрофу-доказывая тем самым, что не Случайно Машина на Земле
I из двадцати миллионов введенных в нее анкет выбрала именно
мою...
Так истекли двенадцать месяцев, о которых, я знал так
много. Сейчас у нас, на Земле II, 2004 год. Но если вы думаете,
что счастье мне изменило, что моя звезда закатилась,- вы очень
ошибаетесь.
Я занимаю роскошный кабинет в здании Министерства обороны.
Я стал чем-то вроде оракула, о моей маленькой тайне по-прежнему
никто не знает. То одно, то другое государство обращается ко
мне за советом, а я всегда советую то, что кажется самым
разумным. И так как они безропотно подчиняются вещающему моими
устами гласу разума (да и кто бы не подчинился после того, как
я изо дня в день в течение целого года доказывал, что знаю все
наперед?), дела у всех идут прекрасно, горизонт международных
отношений безоблачен, а преступный мир, увидев, что его песенка
спета, решил самоликвидироваться.
Паула подарила мне замечательную девчушку. На Земле нет
супружеской пары счастливее нас, и думаю, что еще долго не
будет-потому что я никогда не поднимусь на борт космического
корабля, который мог бы вернуть меня в соседнюю Вселенную.
И лишь об одном я жалею: жаль, нельзя узнать, что же
произошло с моим двойником.
Земля I, 12 Ноября 2003 года. 18.30. Все те, кто смотрел
на экраны телевизоров, увидели:
после того как Суарес ударился головой об одну из панелей,
изображение на экране будто растаяло на миг. А потом
"Конкистадор" появился снова.
Первым к приземлившемуся кораблю подбежал Рауль Конвэй,
вторым - телерепортер.
Люк открылся, и появился Суарес. Рауль повернул голову,
убедился, что Паула смотрит на него, и бросился, сжав кулаки,
на двойника знакомого ему Адольфо Суареса.
Он полупил удар под ложечку и прямой в ухо, а потом был с
силой брошен на твердую землю.
Когда Паула наконец поняла, что это не сон, она стала
пробиваться поближе к Суаресу.
-Не до тебя,-холодно отстранил ее Суарес и, повернувшись к
растерянному Мендиоле, процедил сквозь зубы:
- Сейчас я научу вас, как вычислять орбиту корабля,
взлетающего с нарастающим ускорением!
Так началась жизнь Адрльфо Суареса II на Земле I.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Артур Селлингс. Рука помощи
- Доброе утро, мистер Грант,- приветствовал его доктор
Майер.-- Рад вас здесь видеть.
- Доброе утро,- буркнул Грант, опускаясь в предложенное
кресло.-Не могу сказать, правда, чтобы это так же радовало и
меня.
- Вас можно понять,- мягко сказал врач.
- Но раз уж я здесь - так и быть, спрашивайте, ревновал ли
я своего отца.
- Вы считаете, что любая попытка к самоубийству
обязательно связана именно с такого рода вещами? -улыбнулся
психиатр.
- Нет, не считаю. Но разве не с этого начинают ваши
коллеги? Вы под стать, юристам - все усложняете, чтобы было
больше работы. А ведь все равно не докопаетесь. Я мог бы
сказать вам и сам, но чего ради? Все равно вы не сможете мне
помочь. Никогда бы я к вам не пришел, если бы меня не заставил
суд.
Доброжелательные карие глаза психиатра глядели на Гранта с
сочувствием. Когда он наконец умолк, доктор Майер сказал:
- Я понимаю вас, мистер Грант.
- И не думайте,- теперь Грант почти кричал,- что если меня
послал суд, то я нуждаюсь в чьей-то благотворительности! Дайте
счет, когда закончите, и я уплачу вам сполна!
- Спасибо,- с улыбкой ответил психиатр,- побольше бы таких
больных. Но дело не в этом. Без вашей помощи я не смогу ровным
счетом ничего для вас сделать. Мне придется написать на вашей
карте: "От лечения отказывается", и вас, мистер Грант, поместят
в психиатрическую больницу. Не я помещу, а закон, чтобы
обезопасить вас от самого себя. Вы это понимаете?
Грант смотрел на него исподлобья. Вдруг лицо его
дернулось, и он закрыл глаза руками.
Потом отнял руки от лица и сказал:
- Ваша взяла, Простите меня. Бога ради,-тот наглый
субъект, который только что с вами разговаривал, на самом деле
вовсе не я.
-Я знаю. Я видел, что это только личина- мы все ее носим.
- А если она приросла и от нее не избавиться?- с горечью
спросил Грант.- Вот в чем моя беда. Ведь я...-Он
запнулся.-Простите-вы, верно, хотите спрашивать меня сами.
— Нет-нет, говорите! Выбросьте из головы представление,
будто мы, психиатры, склонны все усложнять. Конечно, может
оказаться, что рассказанное вами не имеет прямого отношения к
подлинным вашим трудностям... но посмотрим. Говорите, прошу
вас.
- Хорошо, но мой рассказ вам покажет, как мало общего у
меня с тем грубияном, которого вы только что перед собой
видели. Преуспевающий бизнесмен, энергичный делец - да ведь все
это обман! Знаете, кто я на самом деле? Человек, который себя
предал. Человек, который зря прожил жизнь.
- Никто не живет зря.- Взгляд психиатра скользнул по
раскрытой перед ним папке.-Агент по продаже типографского
оборудования - разве это не полезная, нужная обществу работа?
- Оставьте, мне приходится это слышать на каждом банкете.
- Но разве это не правда? Грант пожал плечами.
— Да-для тех, кто в это верит. Но не для тех, кто мог бы
добиться в жизни чего-то действительно стоящего.
- Стоящего? Что вы имеете в виду?
- Стать художником, например.
- Понимаю. Но не кажется ли вам, что это неизбежное
следствие выбора пути - чувствовать порой, что путь выбран не
тот?
- Я не чувствую - знаю. И это не мимолетное ощущение - я
испытываю его уже много лет, и оно все крепнет. Сначала, когда
я еще только пробивал себе дорогу, оно меня особенно не
тревожило. Но теперь, когда я кое-чего достиг и у меня все
больше свободного времени для размышлений, теперь я могу
оглядеться в мире, который сам для себя создал, и меня тошнит
от него, от его пустоты, от его абсолютной, дьявольской,
бесцельности.
Доктор сочувственно кивнул:
- Наверное, вы и в самом деле очень хотели стать
художником. Что же вам помешало?
- Что мешает вырасти на камне цветку? Как будто ничто не
мешало, разве что бедность. Бедность настоящая, отчаянная. Отец
был не бог весть какой работник. Он часто болел - так, во
всяком случае, он, называл свое состояние. Заработка ему
хватало только на выпивку. Выпьет-и "заболеет" снова. Ничто,
кроме выпивки, его не интересовало. Для него не было различия
между картиной и... чем угодно другим. Он знал одно: чтобы
заниматься искусством, нужны холсты, краски и кисти, а они
стоят денег. Ну, а мать... она работала столько, что ни на что
другое сил у нее не оставалось.
- А в школе вас разве не поощряли? Грант презрительно
рассмеялся.
- Ну и вопрос! Вы ходили когда-нибудь в городскую школу?
Из тех, что были прежде? В них пахло дешевым мылом, классы были
переполнены, а учителя получали нищенское жалованье. Мы
рисовали стулья, поставленные один ;на другой, и, цветы.
Учитель, рисования был убежден, что искусство - это точное
копирование. Я и сейчас вижу его перед собой: глухой, в
огромных черных ботинках, из носа торчат кустики волос. Судя по
всему, он считал себя отменным преподавателем, но я его
ненавидел. Однажды я попытался нарисовать цветок таким, каким
его воспринимал, и учитель поставил мне единицу! И еще добавил,
что, если бы не хорошо наложенная краска, я и единицы не
заслужил бы. А потом -он показал мою работу классу, и все
смеялись.
Грант прикрыл глаза рукой: Когда он опустил ее, она
дрожала.
- Столько лет прошло, а до сих пор больно вспоминать.
- Такие вещи ранят порой очень сильно,- негромко сказал
врач.
-Если бы дело было только в этом! Уж какой-нибудь выходя
бы нашел. После того случая я стал рисовать так, как требовал
учитель, но без особого прилежания, ниже своих возможностей
-мне не хотелось, чтобы он ставил меня в пример другим как
раскаявшегося грешника. Но дома я рисовал предметы такими,
какими их видел, и вкладывал в это занятие всю свою душу. Я
твердо знал: когда вырасту, буду художником. Другого я себе
даже представить не мог. Не боксером, не машинистом - только
художником! Я никому не говорил-говорить было некому,- но стать
я собирался художником, и больше никем.
Он вздохнул, и отзвуки тяжелого вздоха пронеслись сквозь
наступившее молчание, словно сквозь годы, минувшие с той
далекой поры. ,
- Но я им не стал. Сразу после школы устроился на работу -
надо было приносить в дом деньги. Попытался было откладывать
хоть немного на холст и другие принадлежности для занятий
рисунком, но отложенные деньги всегда приходилось тратить на
что-то другое. На искусство оставалось все меньше и меньше, и
наконец я вынужден был и вовсе прекратить, занятия живописью.
Не помню, чтобы я тогда об этом жалел. Решил - как будет, так ,
будет. В то время я стремился любой ценой выкарабкаться из
нищеты. Меня тошнило от бедности - от ее вида, ее зловония, ее
мерзкого привкуса. Я сказал себе: потом я смогу заняться
искусством снова. Но этого так и не произошло.
- Но ведь вам всего... позвольте, сколько вам лет?
Пятьдесят четыре. Еще не поздно, разве не так? В конце концов,
Гоген и бабушка Мозес тоже начинали не юнцами.
- Как вы не понимаете! Исчезло видение - его стерли сорок
лет купли-продажи, расчета, погони за прибылью. Не думайте, что
я не пытался начать заново-пытался: часами, днями, даже
неделями. Но сорок лет назад произошло непоправимое - у меня
был дар, было свое видение, и я убил их. И самое обидное, что я
знаю: при других обстоятельствах я бы добился успеха. Но вокруг
меня была пустота. Хоть бы одно слово одобрения, хоть бы один
голос сказал, что я не должен бросать искусство,-но ничего
похожего услышать мне не пришлось. А ребенку трудно удержать
мечту, когда все вокруг твердят: это блажь.
- Понимаю.
- Вот почему вы не можете помочь мне ничем,--грустно,
сказал Грант.-Ни вы, ни кто другой. Нельзя мне помочь, если я
сам себя предал. Ведь выходит, я одновременно и жертва и
убийца.
Врач откинулся в кресле и молча разглядывал потолок,
- Вот и вся история,-сказал Грант.-При желании можете
истолковать ее по-своему, но я-то знаю, что это святая правда.
Потому и есть только один выход-тот, которым я не сумел
воспользоваться.
Психиатр перевел взгляд на Гранта.
- Пожалуй, вы правы,-сказал он, внятно выговаривая каждое
слово.- Правы в первом своем утверждений. Депрессию,
сопровождающуюся стремлением к самоубийству, вызывают подчас и
куда менее важные причины. Но что касается второго утверждения,
то здесь вы заблуждаетесь. Не исключено, что есть выход.
Допустим... Что, если вам представится возможность снова
выбрать жизненный путь?
- Но ведь я .объяснял - теперь поздно.
- Теперь-да. Но вы сказали, что вам было бы достаточно
услышать в детстве хоть слово одобрения. Не хотите ли вернуться
назад, чтобы сказать самому себе это слово?
От изумления у Гранта округлились глаза.
- Послушайте, если это новый вид шоковой терапии, то в
данном случае вы смело можете о нем забыть.
- Я говорю совершенно серьезно.
- Но тогда это уже не психиатрия, а путешествие в прошлое!
- Вот именно.
- Но ведь это чистейшая фантастика!
- Отнюдь, уверяю вас. Я могу вернуть вас в ваше детство, и
вы встретите там самого себя.
- И где же ваша машина времени? -насмешливо спросил Грант,
обводя взмядом комнату.
- А для того чтобы перейти из сегодняшнего дня в
завтрашний, вам непременно нужна такая машина? Нить вашего
времени спрядена из вашего личного опыта. Вы сами ее творите, и
вы можете вернуться но ней вспять, если я дам вам возможность
сделать это с помощью одного лекарства.
- Значит, речь идет о медицинском препарате? Майер кивнул.
- Но как я смогу изменить прошлое? Ведь никакой препарат
не в состоянии перенести меня туда физически. Каким же образом
могу я хоть что-то в нем изменить?
Психиатр улыбнулся.
- Мистер Грант, вы же сами пытались когда-то изображать
реальность, недоступную зрению других. Время не менее реально,
нежели сама реальность, оно, если можно так сказать,
сверхреально. Неужели вы не признаете реальности воспоминаний
только потому, что они не поддаются физическому измерению? А
ваши надежды и опасения по поводу того, что будет завтра? И
если сейчас вчерашний день для вас только сон, то чем он был
вчера? Но я не могу все это объяснять-это завело бы нас слишком
далеко, да к тому же и самя не очень в этом разбираюсь. Прошу
вас лишь об одном - чтобы вы мне поверили.
Взгляд Гранта встретился со взглядом Майера, но психиатр
не отвел глаз. Боязнь оказаться жертвой мистификации исчезла у
Гранта, уступив место надежде, а та в свою очередь снова
сменилась страхом, но уже другим.
- Тут есть свои противоречия,-заговорил он.- Помню, я
читал статью о парадоксах; связанных с путешествиями во
времени. Если бы я вернулся назад и изменил течение своей
жизни, значит, не появился бы у вас, а тогда бы и не вернулся
назад. Получается порочный круг.
- Ничего подобного. Вы пришли ко мне - и это непреложный
факт. Возвращаясь назад, вы как бы пройдете жизненный путь в
обратном направлении. Если вы добьетесь того, к чему
стремились, то с момента, когда эта произойдет, для вас
начнется новая жизнь. И тогда встреча наша произойдет на том
пути, к началу которого вы вернетесь, а не на том, которым вы
пойдете с момента возвращения в прошлое.
- Но... я, такой, какой я есть, вернусь сюда снова? То
есть не появятся ли вместо меня одного двойники, один из
которых пришел к вам, а другому к вам приходить было незачем?
- Нет-просто вы, такой, какой вы есть, станете таким,
каким должны были стать. Вы единственны, другого вас нет,
исключая ситуацию, когда вы отправляетесь в прошлое и
встречаете себя в молодости, Но ведь даже при обычном течении
времени мы сохраняем возможность влиять на ход нашей жизни.
- Если... если я вернусь назад и изменю ход своей жизни,
не изменится ли от этого потом и все остальное, хотя бы
чуть-чуть? Но со временем последствия Могут стать огромными.
- Мы себе кажемся такими важными,- вполголоса, словно
говоря с самим собой, сказал психиатр.- Каждый из нас думает,
что от его поступков зависят судьбы всего мира.
- "Не было гвоздя-кобыла пропала",.. Майер улыбнулся.
- Это не должно вас тревожить. Думаю, что никаких битв не
будет ни выиграно, ни проиграно-кроме вашей собственной.
- Но уж очень все фантастично!. - с нервным смешком сказал
Грант.- Если получится, вы никогда больше меня не увидите, я не
смогу заплатить вам гонорар и, может быть, вообще буду жить
где-нибудь на другом конце света. Правильно?
Врач рассмеялся.
- Тогда, пожалуй, лучше, если вы заплатите мне
прямо сейчас.
Грант достал из кармана чековую книжку, раскрыл ее и вдруг
замер:
- Но... у моего второго "я", наверное, не будет счета в
том же банке? Или будет? Черт возьми, совсем запутался!
- Я пошутил - оставим гонорар в покое. Честно говоря, это
лечение совсем новое, и возможность его применить для врача уже
сама по себе награда. Может быть, вы уже поняли, что суд не
случайно направил вас именно ко мне, а не к какому-нибудь
другому врачу. Итак, вы согласны?
Грант перевел взгляд на пол и натянуто улыбнулся,
- Пожалуй.
- Прекрасно. Прилягте, пожалуйста, на кушетку и закатайте
рукав.
Да, все было точно таким, каким он помнил. И школа такая
же, только теперь она казалась меньше, чем прежде,-но ведь Это
вполне естественно?
У бакалейной лавчонки напротив школы он замедлил шаг. На
витрине, как всегда, высились горки дешевых конфет в ярких
обертках. Он посмотрел на часы -двадцать пять минут пятого,
через пять минут дети начнут выходить из школы. Повинуясь
внезапному порыву, он шагнул в лавку, пригнувшись,-чтобы не
удариться о притолоку.
Да, перед ним все тот же старый... как же его зовут?
Вспомнил - Хэггерти! Настоящий, живой!
Грант попросил у старика леденцов, но едва он договорил,
как его пронизала тревожная мысль - и мистер Хэггерти, уже
протягивая кулек, с удивлением увидел, что покупатель разложил
на ладони мелочь и перебирает ее, внимательно разглядывая
каждую монетку. Обнаружив наконец достаточно старую, чтобы ею
можно было расплатиться. Грант с облегчением вздохнул. "Не было
гвоздя"... Он взял протянутый ему кулек с леденцами. Мысль,
только что пронизавшая его,- о том, что большинство монет у
него в кармане еще не отчеканено,-как луч прожектора, осветила
фантастичность всего происходящего.
Но все обошлось! Он сунул в рот леденец и вышел на улицу.
Приторный до тошноты вкус был вполне реален. И подумать только
- такая гадость могла когда-то ему нравиться!
И тут с шумом и криками из школы высыпала детвора. Грант
отступил в сторону, чтобы дать дорогу этой лавине, и в тени у
стены школьного здания стал ждать.
Юный Джимми Грант вышел одним из последних. Он шел один.
Можно было подумать, что видишь сон. И взрослый Грант с
изумлением понял, что если бы он встретил себя случайно, он бы
никогда себя не узнал. Он прошел бы мимо, и ему бы в голову не
пришло, что это он сам и есть. Да и теперь он узнал себя скорее
по ярко-зеленой фуфайке, полученной от благотворительной
организации. Из прошлого (или настоящего?) всплыло воспоминание
о том, как он не любил ее надевать.
Грант шагнул вперед:
- Послушай!
- Что?-обернулся мальчик.
Внезапно Грант оробел.
-Э-э... можно, я тебя провожу?
Мальчик посмотрел на него с подозрением. Грант мысленно
обругал себя за принужденность тона. Ведь детей все время
предупреждали, чтобы с незнакомыми людьми они не разговаривали.
Мать предупреждала и его, этого мальчика, шедшего сейчас по
улице, которую так хорошо помнил Грант-человек" догнавший
мальчика и теперь шагавший с ним рядом.
- Вот,- заговорил он, стараясь не показать, как
волнуется,- леденцов хочешь? ^
Мальчик посмотрел на кулек. Искушение было слишком велико
- не так уж часто мог он покупать себе конфеты.
- Спасибо,- ответил мальчик.- Мои любимые.
- Я знаю,-сказал Грант и прикусил язык, увидев, с какиМ
удивлением посмотрел на него мальчик.- То есть-они и мой
любимые. Возьми еще. Да бери весь кулек.
- Но ведь вы тоже их любите?
- Пустяки, куплю еще, если захочу.
К тому времени, когда они дошли до угла, мальчик уже
рассказывал о своих занятиях живописью. Чтобы добиться этого,
Грант спросил, чем он любит засниматься, и, не дожидаясь
ответа, высказал предположение, что, вероятно, он занимается
живописью.
- Как вы догадались?-спросил мальчик, от изумления широко
открыв глаза.
Гранту почему-то вдруг стало стыдно - как будто его
уличили в обмане.
- У тебя вид... как у мальчика, который занимается
чем-нибудь таким, творческим,- сказал он, отчаянно себе твердя,
что это не обман, а нечто совершенно обману
противоположное-исправление несправедливости.
- Вы художник? - взволнованно воскликнул мальчик.
- Нет,- ответил. Грант, и собственные слова зазвучали для
него так, словно доносились откуда-то издалека.-Но всегда хотел
им быть. Всю жизнь жалел, что не стал художником.
- А почему не стали?
-. Потому что... считал более важным другое. Но важнее
этого нет ничего на свете, ты понимаешь? Даже если трудно, даже
если над тобой смеются.
- Вы и вправду так думаете? Мальчик смотрел на него
восторженно и благодарно. Грант отвернулся. ;
- Что-нибудь... что-нибудь не так? - встревоженно спросил
мальчик.
-;- Нет, ничего,- ответил Грант, поворачиваясь к нему
снова.-Мне хотелось бы взглянуть на твои работы. Покажешь?
Мальчик вспыхнул:
- Что вы, это же не настоящая живопись! То есть... пока не
настоящая.
- Но ведь ты еще очень молод. Ну так как, ты мне ее
покажешь?
- Отец сейчас дома, а он не любит чужих.
- А ты мне вынеси. Я подожду здесь, на углу.
- Хорошо.
Мальчик вернулся минуты через две с пачкой больших листов
под мышкой. Грант взял их дрожащей рукой-он был не в силах
унять охватившую его дрожь. Эти работы,его собственные
бесценные попытки к самовыражению, давным-давно были
заброшена"}, забыты, уничтожены. А теперь,.,
Грант раскрыл одну.
-О!-сказал он.
Мальчик поднял глаза, посмотрел на него снизу вверх, и
углы детского рта опустились от внезапного разочарования.
- О! -изменив тон, сказал Грант.
Он быстро перелистал остальные. Они были вовсе не? такими
хорошими, какими он их помнил. Но это, наверное, неизбежно -
расхождение воспоминаний с действительностью? В конце концов,
для двенадцатилетнего подростка не так уж и плохо.
- Вам не нравится? - обеспокоенно спросил мальчик.
- Что ты, очень нравится! По-моему, превосходно.- Гранта
снова охватило чувство вины, только на этот раз еще более
острое. Усилием воли он прогнал его.-Надо работать дальше-у
тебя талант.
Тут из окна над ними раздался хорошо знакомый ему голос, и
вниз, на них с мальчиком, посмотрело столь же хорошо знакомое
ему лицо. Грант закинул голову и увидел своего давно умершего
отца. На него же, но со страхом смотрел и мальчик.
- Что ты там делаешь? - грубо крикнул отец.
- Я просто... Сейчас иду.-И мальчик повернулся к Гранту
спиной. , ; Отец пристально посмотрел на Гранта и отошел от
окна.
- До свиданья,- сказал мальчик,- мне надо идти.
- Хорошо,- сказал Грант, а потом вдруг заговорил с
лихорадочной поспешностью и настойчиво: - Но помни, что я тебе
сказал. Ты не должен бросать своих занятий живописью - не
должен, слышишь? Я здесь только... проездом, больше не
появлюсь. Так обещай мне, что не бросишь занятий. Обещаешь?
- Обещаю,-ответил мальчик.-Честное слово. Уже растворяясь
в темноте парадного, он обернулся и сказал:
- Спасибо за леденцы.
И исчез.
Грант постоял секунду, глядя ему вслед, а потом повернулся
и пошел с этой улицы, из своего прошлого, во тьму будущего.
Он увидел над собой карие глаза доктора Майера.
Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, где он и что с
ним происходит. Потом...
- Но ведь я не должен здесь быть! - воскликнул он,
приподнимаясь и садясь на кушетке.-- Это какой-то трюк!
- Но разве вы не побывали в прошлом?
- Д-да. Нет. Черт возьми, я не знаю! Как будто побывал. Но
это ни к чему не привело-я такой же, как прежде.
- Вы уверены?
Грант растерянно повертел головой.
- А ваша память?-тихо сказал доктор Майер.- Загляните в
свою память.
- Подождите,-выдохнул Грант.- Да, верно! Странно. Будто
смотришь на что-то сразу с двух точек. С одной - я только что
встретил мальчика, выходившего из школы. С другой -
воспоминание о том, как лет сорок назад меня остановил
незнакомый человек... и угостил леденцами. Я отчетливо помню
все.-Он задрожал.- Как жутко!
- Надеюсь, это доказывает, что никакого трюка не было?
- Может быть. Не знаю. Но ведь вполне могло быть и
что-нибудь другое. Скажем, препарат меня одурманил,, я говорил
сам с собой, как говорят во сне, и зарыл где-то глубоко в себе
ложное воспоминание. Все как на самом деле, но...
Внезапно Грант замолчал .Он облизал губы, и снова
почувствовал приторный до тошноты вкус леденцов.
- Я вас слушаю,-сказал психиатр.
--Не знаю... может быть, вы и правы. Но почему -тогда я не
изменился? Если не считать:.того воспоминания, я такой же,
каким был всегда; Кое в чем, может, и изменился, но не
настолько, чтобы это имело значение. Иначе бы меня здесь не
было.
- У меня был когда-то больной, страдавший манией
преследования,-сказал доктор.-Он считал себя непризнанным
гением.
- Какое это имеет отношение ко мне? Психиатр улыбнулся.
-Я сказал ему, что такого не бывает. Ни один человек не
может сказать: "Я гений, которому не дают ходу". Гений может
сказать: "Когда-то мне пытались не, дать ходу",- но и только.
Сама природа гениальности такова, что не дать ходу гению
невозможно.
-И все-таки я не понимаю, при чем тут.;.;- Грант
запнулся.-То есть, по-вашему, даже, при таком поощрении... во
мне просто не было того, что нужно? - Он встретил взгляд Майера
и сник.-Да, теперь вспоминаю. Вспоминаю, как ожил, когда
незнакомый человек сказал мне, чтобы я не бросал занятий
живописью. И я обещал ему, что не брошу,- обещал я, я сам.-Он
судорожно схватил психиатра за рукав.- Но я должен, обязательно
должен этого добиться! Вы можете отправить меня туда еще раз? .
- Могу. Но... вы продолжаете думать, что из этого вышел бы
толк?
Грант как будто собирался что-то сказать, но только пожал
плечами и растерянно покачал головой,
-Даже при второй попытке,-сказал врач,:- мы бы не изменили
Вселенной в нужной мере. .Теперь понимаете? Мы совершаем те же
ошибки, избираем тот же, по-нашему ложный, курс. Но только это
.вовсе не ошибки, и курс не был ложен. И то и другоеединственное;
что нам было под силу.
Грант резко поднял голову:
-.Но в таком случае -мы просто марионетки! Получается, что
у нас нет свободы выбора. А не вы ли мне говорили, что у нас
есть возможность изменять нашу жизнь?
- Да, такая возможность у нас есть - в пределах, которые
устанавливает для каждого из нас наша собственная натура, и в
пределах, которые мы устанавливаем :для самих себя. Если нам
удается выйти за эти пределы, значит, мы уже за них вышли. .
-Д-да... кажется, я понимаю.
Грант с трудом, покачиваясь, поднялся на ноги.
- Как вы себя чувствуете? - спросил врач.
- Скучно. Скучно и грустно.- Но на губах Гранта уже
появилась улыбка.- Удивительно, но... у меня нет того горького
чувства, которое было раньше. Сейчас я чувствую... как бы это
сказать? Будто с моих плеч сняли Тяжелую ношу. И вот что
любопытно: когда я к вам пришел, я только предполагал, что не
сдержал данного когда-то себе слова, а сейчас знаю это
наверняка - я дал себе обещание, но выполнить его не смог. Дал
в действительности, на самом деле. Казалось бы, это должно было
меня огорчить, однако я почему-то чувствую себя лучше.
Доктор Майер положил руку ему на плечо:
- Просто вы освободились от чувства вины перед самим
собой. Вы думали, что дали себе обещание и не смогли его
выполнить" отсюда - чувство вины, Ну, а теперь знаете, что
выполнить это обещание было невозможно.
Неожиданно Грант расхохотался:
- Вы это предвидели! Вот почему вы не тревожились по
поводу гонорара. Вы знали, что я все равно к вам вернусь.
В глазах у доктора Майера сверкнул веселый огонек:
- Да, предвидел. Я говорил вам, что это лечение новое...
но вы не были первым.
- С другими было то же самое? Майер негромко рассмеялся.
- До вас был всего лишь один больной, и с ним произошло то
же самое. Он мечтал в детстве стать знаменитым пианистом... а
стал психиатром.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Хуан Хосе Арреола. Истинно говорю вам
Всем лицам, заинтересованным в том, чтобы верблюд прошел
через игольное ушко, следует внести свое имя в список
содействующих эксперименту Никлауса.
Покинув некую смертельно опасную группу ученых (из тех,
что имеют дело с ураном, кобальтом и водородом), Арпад Никлаус
ныне посвятил свою исследовательскую работу достижению благой и
глубоко гуманной цели: спасению душ богачей.
Согласно разработанному Арпадом Никлаусом плану, для этого
нужно будет превратить верблюда в пучок элементарных частиц и
пропустить этот пучок через игольное ушко. Приемное,
устройство, очень похожее принципом действия на кинескоп
телевизора, мгновенно соберет элементарные частицы в атомы,
атомы в молекулы, а молекулы в клетки, и верблюд будет
воссоздан в его первоначальном виде. Никлаусу уже удалось, к
ней не прикасаясь, переместить каплю тяжелой воды. Оказалось
также возможным измерить (с разумными допущениями) энергию
верблюжьего копыта, превращенного в кванты. Нет смысла
обременять память читателя соответствующей астрономической
цифрой.
Единственную серьезную трудность создает для профессора
отсутствие у него собственного атомного реактора. Эти установки
величиной с целый город очень дорогостоящи. Однако Специальный
комитет уже работает над разрешением денежных проблем путем
сбора пожертвований. Первые приношения, еще несколько робкие,
расходуются на издание тысяч брошюр, проспектов и рекламных
листков, и они также обеспечивают профессору Никлаусу скромное
жалованье, позволяющее ему, пока возводятся огромные
лаборатории, продолжать теоретические изыскания и расчеты.
В настоящий же момент комитет располагает лишь иглой и
верблюдом. Поскольку общества защиты животных одобряют этот
проект, не только не опасный, но даже полезный для здоровья
любого верблюда (Никлаус говорит о вероятной регенерации всех
клеток организма), верблюдов из зоопарков страны поступило на
целый караван. Нью-Йорк без колебаний предоставил своего
всемирно известного белого верблюда.
Что же касается иглы, Арпад Никлаус очень ею гордится и
считает ее краеугольным камнем эксперимента. Это не простая
иголка, а чудо, подаренное миру талантом и трудолюбием
профессора. На первый взгляд, иголка эта совсем обыкновенная.
Госпожа Никлаус, обнаруживая незаурядное чувство юмора, находит
удовольствие в том, чтобы штопать ею одежду мужа. Однако
ценность ее, по сути, беспредельна. Сделана эта игла из
тяжелого металла, место которого в периодической таблице еще не
определено, а буквенное обозначение, если исходить из крайне
туманных намеков профессора, наводит на мысль, что речь идет о
физическом теле, состоящем исключительно из изотопов никеля.
Ученые до сих пор ломают себе голову над этим таинственным
веществом.
Немало нашлось таких, кто поддерживает смехотворную
гипотезу о синтетическом осмии или отклоняющемся от нормы
молибдене, или таких, кто осмеливается публично повторять слова
одного завистливого профессора, уверявшего, что он узнал металл
Никлауса в крохотных кристаллических вкраплениях внутри плотных
масс железного шпата. Точно известно одно: игла Никлауса вполне
способна противостоять трению о нее потока элементарных частиц
на сверхкосмической скорости.
В одном из разъяснений, которые так любят давать высокие
теоретики, профессор Никлаус сравнивает верблюда в момент
прохождения сквозь игольное ушко с нитью паутины. Он говорит,
что если мы захотим соткать из этой нити кусок ткани, то для
того, .чтобы его- расстелить, нам потребуется все мировое
пространство, и все звезды, видимые для нас и невидимые, будут
блестеть на фоне этого куска ткани капельками росы. Если начать
сматывать нить в клубок, окажется, что длина ее исчисляется
миллионами световых лет, и, тем не менее, профессор Никлаус
предполагает смотать ее в верблюда всего за три пятых секунды.
Как ясно каждому, проект этот абсолютно осуществим и, мы
бы даже сказали, в высшей степени научен. Он уже пользуется
симпатией и моральной поддержкой (правда, еще не
подтвержденными официально) лондонской Лиги межпланетной
информации, председателем которой является маститый Олаф
Стейплдон.
Ввиду повсеместной растерянности и беспокойства, вызванных
предложением Никлауса, комитет считает очень важным привлечь к
проекту внимание всех состоятельных людей мира, чтобы те не
попались на удочку .шарлатанам, проводящим сквозь отверстия
небольшого диаметра не живых, а мертвых верблюдов. Эти
личности, у которых еще поворачивается язык называть себя
учеными, на самом деле всего лишь мошенники, охотящиеся за
простаками. Действуют они крайне примитивно: погружают верблюда
в растворы серной кислоты все меньшей и меньшей концентрации.
Затем, превращая образовавшуюся жидкость в пар, они в таком
виде пропускают ее через игольное ушко и думают при этом, что
совершили чудо. Как ясно каждому, эти лжеученые потерпели
полную неудачу, и финансировать их деятельность бессмысленно.
Нужно, чтобы верблюд был живым как до, так и после,
невозможного перемещения.
Вместо того, чтобы изводить тонны свечей и тратить деньги
на сомнительную .благотворительность, лицам, заинтересованным в
вечной жизни и отягощенным лишними капиталами, следует
остановить свой выбор на превращении верблюда в поток
элементарных частиц: оно научно, красиво и, в конечном счете,
выгодно. Говорить об излишней щедрости в случае, подобном
этому, абсолютно неуместно. Здесь просто надо закрыть глаза и
пошире открыть карман, твердо зная, что все расходы возместятся
сторицей. Награда будет одинаковой для всех вкладчиков; сейчас
важно внести свой вклад как можно скорее.
Какая общая сумма потребуется, станет известно лишь при
завершении эксперимента, исход которого, вообще говоря,
предсказать невозможно; и профессор Никлаус, со свойственной
ему честностью, соглашается работать, только если смета будет
достаточно гибкой. Вкладчики должны терпеливо, и не один год,
выплачивать свои взносы. Нужно будет нанять тысячи техников,
администраторов и рабочих. Придется создать региональные и
национальные подкомитеты. И должно быть не только
предусмотрено, но и разработано во всех деталях положение о
преемниках профессора Никлауса, поскольку реализация проекта,
как вполне разумно предположить, может растянуться на несколько
поколений. В этой связи нелишне указать на преклонный возраст
профессора.
Как любое человеческое начинание, эксперимент Никлауса
допускает два возможных исхода; провал или успех. Успех
Никлауса, помимо того, что он разрешит проблему их личного
спасения, превратит финансировавших этот мистический
эксперимент в акционеров сказочной по своим возможностям
транспортной компании. Будет очень легко разработать практичный
и экономически выгодный способ превращать людей в пучки
элементарных частиц. Растворенные в молниях, люди завтрашнего
дня за какое-нибудь мгновенье и без малейшего риска будут
перемещаться на огромные расстояния.
Но еще более многообещающим представляется возможный
провал. Если Арпад Никлаус и в самом деле фабрикант химер и на
нем оборвется целый род обманщиков, гуманитарное значение его
труда от этого только возрастет. Ничто тогда не помешает ему
войти в историю в качестве славного инициатора превращения
капиталов в пучки элементарных частиц. И богачи, оставаясь один
за другим без средств, целиком ушедших на "выплату взносов,
будут, легко входить в царство небесное через узкую дверь
(игольное ушко), хотя верблюд в нее не прошел.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Эйла Пенианен. Последний ребенок мужского пола
Мир облетела ошеломляющая весть: в самом сердце
тропических лесов Заира обнаружен мальчик - возраст двенадцать
лет, никаких физических изъянов, психика нормальная. Для
изучения последнего молодого представителя мужской половины
человечества созывается Совет Стариц планеты.
Всемирное агентство новостей послало на слушания своего
секретаря, миссис Полли. Ее машина села прямо перед Дворцом
Всемирного Совета на одной из лондонских улиц одновременно с
другой машиной, гораздо больших размеров. Секретарь агентства
новостей тут же сообщила в микрофон своего портативного
радиопередатчика, что прибыла председательница Всемирного
Совета Стариц, представительница Северной Америки миссис Хип.
А старица, уже направляясь к лифту, не только помахала
миссис Полли рукой, но и спросила ее громким и каким-то
неестественным голосом:
- Что нового?
- Здравствуйте, старица,- почтительно приветствовала ее
секретарь агентства новостей.
- Пойдемте со мной, барышня. Никто, как вы, не сумеет
рассказать всю правду об этом событии,- и, ухватив секретаря за
рукав, миссис Хип потянула ее за собой.
Секретарь, услышав "барышня", прикусила губу:
председательница Всемирного Совета явно решила напомнить,
что ей, миссис Полли, чтобы получить почетное звание "старицы",
надо прожить еще шестьдесят лет. Самой же миссис Хип уже почти
сто восемьдесят, и она почетный член Всемирного Союза Столетних
и председательница Контрольной комиссии при Институте
Долголетия, то есть одна из самых знаменитых женщин мира. Одна
из первых, кто уже давным-давно добровольно предложили
испытывать на них таинственный луч долголетия.
- Даже поверить трудно,- заговорила в лифте секретарь
агентства новостей.
Старица загадочно улыбнулась. Только когда они вышли из
лифта на третьем этаже и стали на движущуюся дорожку, она
ответила:
- Да, нам придется подумать, как поступить с этим
созданием.
- Как поступить? Что вы. имеете в виду? Секретарь
агентства новостей уже размышляла, в какой части мира будет
расти и воспитываться мальчик и кто будет ответствен за его
здоровье и развитие. То, что миссис Полли о чем-то задумалась,
не ускользнуло от внимания старицы. Секретарь уже открыла рот,
чтобы сказать что-то в микрофон, но не успела: старица,
протянув мертвенно-бледную руку, его выключила.
- Потом, барышня. Я обязательно дам вам интервью, но когда
уже будет принят,о решение. Хочу только напомнить вам, что
представлял собой мир до того, как изобрели "луч долголетия":
бесконечные войны, разграбление природных ресурсов,
преследование расовых меньшинств... Поведение, типичное для
мужского пола и для молодежи вообще! Теперь все иначе. Давайте
поэтому будем осторожны.
- Вы абсолютно правы,-^поспешила согласиться миссис
Полли.- Вы ведь имеете в виду то событие, явившееся результатом
ошибки?..
- Все случилось по воле провидения, барышня, исключительно
по воле провидения.
- Да, то обстоятельство, что... хотя на женщин "луч
долголетия" подействовал как предвидели, на мужчин он повлиял
совершенно неожиданным образом: они утратили способность
продолжать ,род. Такая была странная биологическая реакция...
Из-за этого все стало по-другому... гораздо лучше. Возрастной
состав человечества резко изменился, а когда власть перешла в
руки женщин... э-э... на планете наступил мир.
- Конечно. Все изменилось к лучшему, даже сравнить
невозможно. Что численность человечества уменьшилась в десять
раз, явление временное. Спокойствие, которое сейчас царит на
земле, это отнюдь не спокойствие смерти, о котором твердят
Враги, а периодически наступающее идеальное состояние. Вот
почему ребенок мужского пола должен быть Тщательно изучен.
- Вы... э-э... хотите сказать, что он мог бы каким-то
образом поставить под угрозу нынешнее идеальное состояние? -
спросила секретарь.
- Ну, этому мальчику пока еще. только двенадцать лет. И
ведь среди нас живет также и много мужчин, и все они хорошие
граждане, спокойные, уравновешенные. Но любому из них уже не
меньше ста лет. Что же касается нашего опыта общения с
мужчинами, не достигшими зрелости, то он совсем невелик.
Поэтому... осторожность прежде всего. Не исключено, что
внезапным появлением мальчика мы обязаны Врагам. Насколько мне
известно, за последние пятьдесят лет не родилось вообще ни
одного мальчика, и ни одного жизнеспособного - за последние сто
лет. Положение с девочками много лучше.
"Значит, она об этом знает",- подумала миссис Полли.
Миссис Хип была секретарем по организационным вопросам все
более активизирующегося Всемирного Объединения Добровольцев и
влиятельным членом Комиссии по продолжению рода человеческого.
Говорили, что раз в неделю она обязательно посещает строго
засекреченные лаборатории в пустынях Тибета, работающие над
проблемой продолжения рода, а в остальное время, не жалея сил,
призывает человечество делать все, чтобы продолжить свой род.
Ходили слухи, что у женщин старше 150 лет начинается
психическая деградация: появляются подозрительность,
Недоброжелательность, болезненные фантазии, упрямство и общее
ослабление умственных способностей. Разговоры такого рода
считались изменническими, старицы утверждали, что источник их -
где-то скрывающиеся от правосудия мужчины-бунтовщики, так
называемые Враги. Тех, кто распространял слухи, допрашивали
сами старицы, и не было никого, кто, пройдя через эти допросы,
не потерял бы рассудок. Поэтому и секретарь агентства новостей
не показывала миссис Хип, что сомневается, и молча, с
почтительным, видом ее слушала.
Другой лифт, с прозрачными стенками, доставил их в
огромный зал собраний, имевший форму амфитеатра. На возвышении
посреди зала уже сидели члены Всемирного Совета Стариц: мадам
Дюба, представительница континентальной Европы, фру Атоменьелм,
представительница Скандинавии, товарищ Мышкина,
представительница древнего Советского Союза, представительница
Азии миссис Махал, представительница Африки миссис Куду и
другие. Лица у всех у них были гладкие, хорошо ухоженные;
только по рукам, худым и бледным, было видно, что
обладательницы их принадлежат к элите мира, старицам.
Возвышение окружали представители средств информации со
своей внушительных размеров аппаратурой. В телевизионных
объективах отражались сосредоточенные лица операторов, почти
исключительно женщин; немногочисленные мужчины, тоже преклонных
лет, старались не бросаться в глаза, держались в стороне.
Присутствующие переговаривались только шепотом.
Посередине возвышения было еще одно, небольшое, и на нем
сейчас появился исследуемый объект. Секретаря агентства
новостей охватило волнение: да, именно такими были в старинных
фильмах мальчики, жившие до двухтысячного года. Худой
темноволосый озорник, загорелый, с гордой осанкой и, похоже,
рассерженный. Старицы следили за каждым его движением.
- А он красивый,- вполголоса сказала мадам Дюба.
Миссис Хип, прикрыв рукой рот, зевнула.
- Почему до сих пор не направили его мать на
психиатрическую экспертизу? - возмущенно сказала миссис Куду.-
Ведь она, подумать только, двенадцать лет скрывала, что у нее
мальчик!
- Вина отца в этом случае тоже несомненна,- заметила
миссис Хип.- Они жили в брачном союзе, как люди жили в древние
времена. Мужчина прямо говорит, что бежал в леса Заира от
"власти женщин" и прятал там сына "из жалости к нему".
- Это не имеет сейчас значения,- с некоторым раздражением
сказала фру Атоменьелм.- Оставим это, проверим лучше, способен
ли мальчик продолжать род.
- В таком возрасте? - негромко усомнилась миссис Махал.
- А что здесь особенного? - ответила ей фру Атоменьелм.- У
нас в Швеции, например, в двадцатом веке это происходило
постоянно. Хотелось бы узнать, не может ли Комиссия по
продолжению рода использовать мальчика в масштабах всего мира.
- Вот так, прямо сейчас и начать? - иронически спросила
миссис Хип.- А с результатами первых наблюдений вы знакомились?
Из них явствует, что мальчик этот агрессивное, дерзкое, опасное
существо. Только после тщательной проверки нам удастся принять
обоснованное решение.
- А может быть, чтобы мальчиков и вправду изготовляли
Враги? - спросила представительница Южной Америки, миссис Инка.
- Может! - почти выкрикнула миссис Хип. Наступило
молчание. Мальчик почесался о барьер на возвышении, где стоял.
- Насколько я понимаю,- заговорила товарищ Мышкина,-эта
так называемая "семья" (отец, мать, этот мальчик и три дочери)
жила в отдалении от других людей, в самых первобытных условиях.
Можно ли представить себе, чтобы Враги так действовали?
Миссис Хип подумала, что товарищ Мышкина обладает
некоторыми опасными качествами, по преимуществу свойственными
мужчинам. Однако ответить ей она все равно не сочла нужным.
- Ближе к делу,-сказала миссис Инка.-Давайте поговорим с
ним, сестры-старицы. Спросите, уважает ли он Женщину.
Мирового языка мальчик не знал, но для миссис Хип
оказалось возможным объясняться с ним на языке седой старины,
английском. Передатчик трехмерного телевидения перенес
изображение миссис Хип к мальчику, и изображение это, обнажив
зубы в ослепительной улыбке. Спросило:
- Ну, малыш, скажи, ты уважаешь Женщину?
- Э-э... что? - спросил мальчик.
- Уважаешь ты свою мать?
- Что?
- Любишь ты свою мать?
- Нет! - раздраженно ответил мальчик. Изображение
заколыхалось и придвинулось к мальчику почти вплотную; мальчик
задрожал, но, показывая, что не боится, плюнул в изображение
старицы. Послышались выражающие ужас восклицания женщин,.
однако престарелые мужчины тихонько захихикали себе в бороды.
Миссис Хип осталась невозмутимой.
- Не плюйся, мальчик,- продолжала она.- Ответь мне, ты
уважаешь Седину?
- Кого? - спросил мальчик.
- Возраст ты уважаешь? - рассерженно выкрикнула миссис
Инка.
- Нет!
- Только невоспитанные дети отвечают односложно, когда
кним обращаются женщины,-спокойно сказала, окидывая взглядом
зал, миссис Хип.
Мальчик стоял в углу огороженного барьером места. Сейчас
он переводил взгляд с одной стариць;
на другую и тяжело дышал.
- А ну-ка покажи нам, как красиво ты умеешь кланяться
председательнице Всемирного Совета Стариц,- вкрадчиво попросила
со своего места поодаль мадам Дюба, ласково глядя на мальчика.-
Ну, поклонись же,- тихо сказала она.
Мальчик повернул голову и уставился на мадам. Он
переступал с ноги на ногу, будто готовился кого-то лягнуть.
- Видите? - прошептала фру Атоменьелм.- Он агрессивен. Но,
с другой стороны... если подумать о продолжении рода...
- Проект продолжения рода номер сто четырнадцать уже
готов!-радостно заверещала миссис Инка.- Можете мне поверить,
для его реализации не понадобятся антисанитарные приемы
прошлого. А люди, которым предстоит рождаться отныне, будут
абсолютно свободны от каких бы то ни было дефектов. Они будут
мягкие, спокойные, красивые, умные, совершенные во всем!..
Движением руки миссис Хип Остановила ее. Хотя миссис Инка
тоже, как и она, была членом Комиссии по продолжению рода,
миссис Инка так мало в Комиссии значила, что не должна была бы
выступать с публичными заявлениями.
- Что же тогда с ним делать? - с досадой спросила фру
Атоменьелм.- Лично я никакого другого примене-ния мужчинам не
знаю.
И престарелые мужчины съежились под ее недобрым взглядом.
- На нем можно ставить научные опыты,- заметила товарищ
Мышкина.
Она протянула руку в сторону мальчика, щелкнула пальцами и
сказала:
- Хоп!
Мальчик на это никак не реагировал.
Большинством голосов Совет Стариц решил, что наблюдение
над мальчиком будет продолжено. Миссис Хип при голосовании
воздержалась.
Старицы спешили покинуть зал.
- Торопятся каждая попасть скорее на свой-континент, чтобы
дома всласть посплетничать,- пробурчал старый тележурналист,
которому отказали в разрешении взять у мальчика интервью для
программы "На экране-одинокий мужчина".
Только миссис Хип никуда не торопилась. Она не спеша
прошла в концертный зал Дворца Всемирного Совета, чтобы
поиграть, как обычно, на находившемся там органе. Появились
техники, они должны были обеспечить трансляцию ее игры через
радиоцентры мира, которые этого пожелают. Желали все. Миссис
Хип была также и Главной Покровительницей Музыки для всей
земли, и у нее было право запрещать любую музыку, которая
покажется ей неблагозвучной или возбуждающей. Она требовала,
чтобы музыка и пение были красивые, мелодичные и чтобы они
воспитывали в слушателях послушание и умиротворенность.
Секретарь агентства новостей попросила миссис Хип, прежде
чем та начнет играть, дать ей интервью. Та кивнула.
- Скажите вашим слушателям,-заговорила миссис Хип,- что
появление мальчика - одно из самых важных событий в новейшей
истории человечества.
Говоря, миссис Хип настраивала телевизионный приемник,
которым пользовалась только она. На экран вплыло лицо ее
помощницы.
- Дайте крышу, ту часть ее, где держат
мальчика,-распорядилась миссис Хип.
На экране появилось лицо мальчика, заплаканное и грязное,
но все такое же упрямое.
- Только взгляните на него,- продолжала миссис Хип,
обращаясь к секретарю агентства новостей.- По его лицу ясно
видно, что люди произошли от животных. Мы перед выбором: или
вернуться к своевольному, агрессивному человечеству,
управляемому мужчинами, то есть назад к животным, или идти
вперед, к человечеству благородному и чистому, управляемому
женщинами...
Про себя секретарь агентства новостей отметила. что миссис
Хип говорит гладко, но без воодушевления, и с отсутствующим
видом следит, не отрывая глаз от экрана, за каждым движением
мальчика. Сперва тот сидел опустив голову, но потом задвигался
и начал внимательно оглядывать все вокруг. Его держали в
довольно большой, открытой сверху клетке на краю крыши
небоскреба Дворца Всемирного Совета Стариц; внутри клетки
искусственные деревья имитировали тропический лес. Для мальчика
явно попытались создать подобие привычной ему среды. Вот он
поднялся на ноги, потом схватился за металлические прутья
решетки и смерил взглядом расстояние до ее верхнего края. Уж не
задумал ли он бежать? Никакой охраны видно не было. Мальчик
полез по решетке вверх. Секретарь агентства новостей взглянула
на миссис Хип; та говорила теперь о долге человечества,
по-прежнему наблюдая за мальчиком.
— Неужели он убежит? - спросила, набравшись духу,
секретарь агентства новостей.
- Нет, он не убежит,- шепотом ответила миссис Хип и
продолжала говорить.
Ловкими движениями мальчик карабкался все выше. Движения и
в самом деле напоминали обезьяньи, и, как и у обезьяны, от
высоты у него не кружилась голова, хотя по ту сторону решетки
была пропасть. Смуглое тело поднималось все выше, и было видно,
как под шелковистой кожей движутся мышцы. Теперь глаза его
сияли радостью, их взгляд ни на миг не отрывался от верхней
перекладины. Он уже явно представлял себя свободным.
- ...сознания своей ответственности,-говорила миссис Хип,-
своего высокого предназначения. Мы всего лишь выполним свой
долг. Правильно это или нет, но мы...
Мальчик уже сидел на верхней перекладине и, широко
улыбаясь, смотрел вниз. Там, внизу, простирался огромный город,
столица Земли. Улыбка исчезла, ее сменило на лице мальчика
выражение растерянности... он оторвал от перекладины руку...
- Осторожно! - вырвалось у секретаря агентства новостей.
Крепко обхватив рукой угловой столб клетки, мальчик
поднялся на ноги. Пылающим взглядом посмотрел вправо, влево,
замахал рукой пролетающему мимо вертолету, а когда увидел, что
тот удаляется, погрозил ему кулаком. Миссис Хип повернула
верньер телеприемника, и на экране опять появилось лицо
помощницы.
- Действуйте как мы договорились,-сказала ей миссис Хип.
На экране снова показался мальчик, он подпрыгивал
радостно, держась за столб, и что-то кричал:
к крыше приближался большой пассажирский вертолет. Яркая
вспышка; мальчик замер и стал сгибаться, медленно-медленно - и,
согнувшийся, упал в пропасть...
Миссис Хип ничего не сказала, не изменилось и выражение ее
лица. Она выключила телеприемник и
пошла к органу, у которого ее нетерпеливо ждали техники.
Величественными движениями она сняла с пальцев кольца и
растерла запястья.
- Играю "Fur Elise", замечательную, бессмертную пьесу,
написанную в девятнадцатом веке Бетховеном,-объявила она.
Но прежде чем опустить руки на клавиши, она еще раз
повернулась к секретарю агентства новостей.
- Скажите вашим слушателям, что этот мальчик погиб от
несчастного случая, став жертвой своей собственной мужской
натуры. Нам всем повезло. Вне всякого сомнения. Добро - не в
возврате к варварству, а в... движении к звездам.
И из органа понеслись, сотрясая старый небоскреб,
гармоничные звуки бетховенской пьесы. Секретарь агентства
новостей включила свой микрофон и почти шепотом заговорила. И
почему-то сейчас ее била странная дрожь.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Джеймс Баллард. Конец
Днем они всегда спали. К рассвету расходились по домам, и
когда над расплывающимися валами соли всходило солнце,
спасающие от зноя ставни были уже плотно закрыты и из домиков
не доносилось ни единого Звука. Большинство жителей поселка
были люди преклонного возраста, они быстро засыпали в своих
жилищах, но Грейнджер, с его беспокойным умом и одним
единственным легким, после полудня часто просыпался и уже
больше не засыпал-лежал и пытался, сам не зная зачем, читать
старые бортовые журналы (Холлидей извлекал их для него из-под
обломков упавших космических платформ), между тем как сделанные
из металла стены его домика гудели и время от времени
полязгивали.
К шести часам вечера зной начинал отступать через поросшие
ламинариями равнины на юг, и кондиционеры в спальнях один за
другим автоматически выключались. Поселок медленно возвращался
к жизни, окна открывались, чтобы впустить прохладный воздух
вечерних сумерек, и Грейнджер, как всегда, отправился
завтракать в бар "Нептун", по пути поворачивая голову то
вправо, то влево и вежливо снимая темные очки, чтобы
приветствовать престарелые - пары, сидевшие в тени на крылечках
и разглядывавшие другие пары, на другой стороне улицы.
Холлидей, в пяти милях к северу, в пустом отеле, обычно
проводил в постели еще час, слушая, как поют и свистят,
постепенно охлаждаясь, башни кораллов, сверкающие вдалеке, как
белые пагоды. В двадцати милях от себя он видел симметричную
гору: это Гамильтон, ближайший из Бермудских островов, возносил
с высохшего дна океана к небу свой срезанный верх, и в лучах
заката была видна каемка белого песка - словно полоса пены,
которую оставил, уходя, океан.
Холлидей и вообще-то не очень любил ездить в поселок, а
ехать сегодня ему хотелось даже меньше обычного. Дело не только
в том, что Грейнджер будет сидеть в своей всегдашней кабинке в
"Нептуне" и потчевать неизменным пойлом из юмора и нравоучений
(фактически это был единственный человек, с которым Холлидей
мог общаться, и собственная зависимость от старшего неизбежным
образом стала его раздражать), дело еще в том, что тогда
состоится последняя беседа с чиновником из управления эмиграции
и придется принять решение, которое определит все его будущее.
В каком-то смысле выбор был. уже сделан - Буллен,
чиновник, понял это, еще когда приезжал месяц назад. Никаких
особых умений, черт характера или способностей к руководству,
которые могли бы оказаться полезными на новых мирах, у Холлидея
не было, и поэтому особенно уговаривать его Буллен не стал.
Однако чиновник обратил его внимание на один небольшой, но
существенный факт, который стал для Холлидея предметом
серьезных размышлений на весь последовавший месяц.
"Не забывайте, Холлидей,- предупредил его тогда Буллен в
конце беседы, происходившей в задней комнате домика шерифа,-
средний возраст жителей вашего поселка перевалил за шестьдесят.
Вполне может оказаться, что лет через десять уже не будет
никого, кроме вас с Грейнджером, а если сдаст его легкое, вы
останетесь один".
Он замолчал, чтобы дать время Холлидею хорошо это себе
представить, а потом тихо добавил: "Молодежь отправляется
следующим рейсом-оба мальчишки Мерриуэзеров и Том Джуранда
(скатертью дорога балбесу, подумал Холлидей, ну, не завидую
тебе, планета Марс),- понимаете вы, что останетесь здесь
единственным, кому еще нет пятидесяти?"
"Кейти Саммерс тоже остается",- быстро возразил тогда
Холлидей; внезапно ему представились белое платье из органди,
длинные, соломенного цвета волосы, и видение это придало ему
смелости.
Чиновник скользнул взглядом по списку заявлений об
эмиграции и неохотно кивнул.
"Это правда, но ведь она ухаживает за своей больной
бабушкой. Когда старушка умрет, Кейти поминай как звали. Что ее
тогда может здесь удержать?"
"Ничего",- машинально согласился Холлидей.
Да, теперь ничего. Долгое время он заблуждался на этот
счет, думал: что-то может. Кейти столько же, сколько и ему,
двадцать два, и она, если не считать Грейиджера, казалась
единственным человеком, который понимает его решимость остаться
на позабытой Земле и нести на ней вахту. Но бабушка умерла
через три дня после отъезда чиновника, и на следующий же день
Кейти начала упаковывать вещи. Наверно, какое-то помрачение
разума побуждало Холлидея до этого думать, что она останется, и
теперь его тревожила мысль, что, быть может, так же ложны и все
его представления о себе.
Выбравшись из гамака, он вышел на плоскую крышу и стал
смотреть, как фосфоресцируют на грядах дюн, уходящих вдаль,
частицы других веществ, выпавших вместе с солью в осадок. Он
жил в фешенебельной квартире на крыше этого десятиэтажного
отеля, в единственном здании - защищенном от жары месте, но
отель неумолимо опускался в океанское дно, и от этого в несущих
стенах появились широкие трещины, которые, вскоре должны были
достигнуть верха. Первый этаж уже ушел в паву совсем. Ко
времени, когда опустится следующий (месяцев через шесть, самое
большее), ему придется покинуть старый курорт Айдл-Энд, а это
значит, что предстоит жить в одном домике с Грейнджером.
Примерно в миле раздалось жужжание мотора. Сквозь сумерки
Холлидей увидел, как к отелю, местному ориентиру, плывет по
воздуху, неутомимо вращая лопастями винта, вертолет чиновника
из управления эмиграции; потом, поняв, где находится, Буллен
взял курс на поселок,- там была посадочная полоса.
Уже восемь часов; отметил про себя Холлидей. Беседа
назначена на восемь тридцать утра. Буллен переночует у шерифа,
выполнит другие свои обязанности в своем качестве мирового
Судьи и регистратора актов гражданского состояния, а потом,
после встречи с Холлидеем, отправится дальше. Ближайшие
двенадцать часов Холлидей свободен, у него еще есть возможность
принять окончательное решение (или, точнее, такового не
принимать), но когда. они истекут, ему придется сделать выбор,
и назад дороги уже не будет. Это последний прилет чиновника,
его последнее путешествие по кольцу опустевших поселений, от
Святой Елены к Азорским островам, от них - к Бермудам, а оттуда
- к Канарским островам, где находится самая большая во всей
бывшей Атлантике. площадка для запуска космических паромов. Из
крупных космических паромов еще держались на своих орбитах и
оставались управляемыми только два; остальные (их были сотни)
все падали и падали с неба; и если наконец сойдут с орбит и те
два парома, Землю можно считать покинутой людьми. Тогда
единственными, кого еще, может быть, подберут, будут несколько
связистов.
На пути в поселок Холлидею пришлось два раза опускать
противосолевой щит, закрепленный на переднем бампере его джипа,
и счищать с дороги, сделанной из проволоки, соль, натекшую за
послеполуденные часы. По обеим сторонам дороги высились
мутирующие ламинарии, похожие на огромные кактусы (радиоизотопы
фосфора ускоряли генетическую перестройку); на темных грядах
соли словно вырастали белые лунные сады. Но вид надвигающейся
пустыни только усиливал желание Холлидея остаться на Земле.
Большую часть тех ночей, когда он не спорил с Грейнджером в
"Нептуне", Холлидей проводил, разъезжая по океанскому дну,
взбираясь на упавшие космические платформы или блуждая вместе с
Кейти Саммерс по ламинариевым лесам. Иногда удавалось уговорить
Грейнджера пойти с ними тоже - Холлидей надеялся, что знания
старшего по возрасту (когда-то Грейнджер был морским биологом)
помогут ему лучше разобраться во флоре океанского дна; однако
настоящее дно было теперь похоронено под бесконечными холмами
соли, и с тем же успехом можно было бы искать его под песками
Сахары.
Когда Холлидей вошел в "Нептун" (бар с низкими потолками и
с интерьером, где преобладали кремовые тона и блеск
хромированного металла; заведение стояло у начала взлетной
полосы и прежде служило своего рода залом ожидания для
транзитных пассажиров - тогда к Канарским островам летели
тысячи эмигрантов из Южного полушария), Грейнджер окликнул его
и постучал палкой по окну, за которым, ярдах в пятидесяти, на
бетонированной площадке перед ангаром, маячил темный силуэт
вертолета.
- Да знаю я,- сказал почти брюзгливо Холлидей,
подсаживаясь к нему со стаканом.-Не мечите икру, я видел, что
он летит.
Грейнджер растянул рот в улыбке. Исполненное твердой
решимости лицо Холлидея, на которое падали пряди непослушных
русых волос, и его чувство полной личной ответственности за
происходящее всегда забавляли Грейнджера.
- Не мечите икру вы сами,- сказал он, поправляя наплечную
подушечку под гавайской рубашкой с той стороны, где у него не
было легкого (он лишился его, ныряя без маски, лет за тридцать
до того).- Ведь не я на следующей неделе лечу на Марс.
Холлидей смотрел в стакан.
-И не я.
Он оторвал глаза от стакана и посмотрел в угрюмое, с
застывшей гримасой недовольства лицо Грейнджера, потом сказал,
иронически улыбнувшись:
- Будто не знали?
Грейнджер захохотал и застучал палкой по окну, теперь
словно подавая вертолету знак к отбытию.
- Нет, серьезно, вы не летите? Решили твердо?
- И нет и да. Я не решил еще, и в то же время я не лечу.
Улавливаете разницу?
- Вполне, доктор Шопенгауэр. Грейнджер снова заулыбался.
Потом резко отодвинул стакан.
- Знаете, Холлидей, ваша беда в том, что вы относитесь к
себе слишком серьезно. Если бы вы знали, до чего вы смешны.
- Смешон? Почему? - вскинулся Холлидей.
- Какое значение имеет, решили вы или нет? Сейчас важно
одно: собраться с духом, махнуть к Канарским островам и - в
голубой простор! Ну зачем, скажите на милость, вы остаетесь?
Земля скончалась и погребена. У нее больше нет ни прошлого, ни
настоящего, ни будущего. Неужели вы не чувствуете никакой
ответственности за вашу собственную биологическую судьбу?
- Ой, хоть от этого избавьте!
Холлидей достал из кармана рубашки свою карточку на право
получения промышленных товаров и протянул ее через стол
Грейиджеру, ответственному за выдачу.
- Мне нужен новый насос для домашнего холодильника,
тридцативаттного "Фрижидэра". Остались еще?
Грейнджер театрально простонал, потом, раздраженно
фыркнув, взял карточку.
- О Боже, да ведь вы Робинзон Крузо наоборот - возитесь со
всем этим старым хламом, пытаетесь что-то из него мастерить.
Последний человек на берегу: все уплывают, а он остается!
Допустим, вы и в самом деле поэт и мечтатель, но неужели вы не
понимаете, что эти два биологических вида уже вымерли?
Холлидей не отрывал взгляда от вертолета на бетонированной
площадке, от огней, отраженных солевыми холмами, обступившими
поселок со всех сторон. Каждый день эти холмы придвигались
немного ближе, стало трудно даже раз в неделю собирать людей,
чтобы отбрасывать соль назад. Через десять лет он и в самом
деле может оказаться в положении Робинзона Крузо. К счастью, в
огромных, как газгольдеры, цистернах воды и керосина хватит на
пятьдесят лет. Если бы не эти цистерны, выбора бы у него,
конечно, не было.
- Отстаньте от меня,- сказал он Грейнджеру.- Отыгрываетесь
на мне, потому что сами вынуждены остаться. Может, я и
принадлежу к вымершему виду, но, чем исчезнуть совсем, я лучше
буду цепляться за жизнь здесь. Что-то мне говорит: настанет
день, когда люди начнут сюда возвращаться. Кто-то должен
остаться, в ком-то должна сохраниться память о том, что
означало "жить на Земле". Земля не какая-то ненужная кожура -
сердцевину съел, а ее отбросил. Мы на пей родились. Только ее
мы помним по-настоящему.
Медленно, словно раздумывая, Грейнджер кивнул. И уже
хотел, по-видимому, что-то сказать, но тут мрак за окном
прорезала ослепительно белая дуга. Место, где она
соприкоснулась с землей, увидеть не удалось - его загораживала
цистерна.
Холлидей встал и высунулся из окна.
- Должно быть, космическая платформа. И, похоже, большая;
В ночи, эхом отдаваясь от башен коралла, пронеслись долгие
раскаты могучего взрыва. Потом, после нескольких вспышек,
послышались еще взрывы, более слабые, а потом весь северо-запад
заволокло белой пеленой пара.
- Атлантическое - озеро,- прокомментировал
Грейнджер.-Давайте поедем и взглянем-вдруг платформа открыла
что-нибудь интересное?
Через полчаса, погрузив на заднее сиденье джипа старый
грейнджеровский комплект пробирок для образцов флоры и фауны, а
также слайды и инструменты для изготовления чучел, они выехали
к южному концу Атлантического озера-за десять миль отних.
Именно там Холлидей и обнаружил рыбу.
Атлантическое озеро, узкая лента стоячей морской воды к
северу от Бермудских островов, длиною в десять миль и шириною в
одну, было единственным, что осталось от прежнего
Атлантического океана,- вернее, от всех океанов, когда-то
занимавших две трети земной поверхности. Бездумная и
лихорадочно поспешная добыча кислорода из морской воды
(кислород был нужен для создания искусственных атмосфер вокруг
новоосваиваемых планет) привела к гибели Мирового океана,
быстрой и необратимой, а его смерть, в свою очередь, вызвала
климатические и иные геофизические изменения, сделавшие
неминуемой гибель всей жизни на Земле. Кислород, путем
электролиза извлекаемый из морской воды, затем сжижали и
увозили на ракетах с Земли, а высвобождаемый водород выпускали
прямо в земную атмосферу. В конце концов остался лишь тонкий,
чуть больше мили толщиной слой сколько-нибудь плотного,
пригодного для дыхания воздуха, и людям, еще остававшимся на
Земле, пришлось покинуть отравленные, превратившиеся теперь в
плоскогорья континенты и отступить на океанское дно. Холлидей в
своем отеле в Айдл-Энде провел бес-сиетные часы среди сдбранных
им книг и журналов, где рассказывалось о городах старой Земли.
Да и Грейнджер часто описывал ему свою юность, когда океаны
опустели еще только наполовину и он работал морским биологом
моря в университете Майами; берега Флориды тогда, непрерывно
удлиняясь, превращались для него в лабораторию, о которой до
этого он даже не мог и мечтать.
- Моря - наша коллективная память,- часто говорил он
Холлидею.- Осушая их, мы стирали прошлое каждого из нас и в еще
большей мере - наше понимание того, кто мы такие. Это еще один
аргумент в пользу вашего отлета. Без моря жизнь оказывается
невыносимой. Мы становимся всего лишь жалкими тенями
воспоминаний; слепые и бездомные, мечутся они в пустом черепе
Земли.
До озера они доехали за полчаса, пробравшись кое-как через
болотистые берега. Кругом в ночном полумраке были видны серые
соляные дюны; трещины, змеившиеся в лощинах между дюн,
расщепляли солевые пласты, делили их на четкие шестигранники.
Поверхность воды скрывало густое облако пара. Они остановили
джип на низком мысе и, задрав головы, стали оглядывать огромную
тарелку - корпус космической платформы. Платформа была большая,
почти в триста ярдов диаметром; сейчас она лежала,
перевернувшись, на мелководье, обшивка ее обгорела и была вся
во вмятинах, огромные дыры зияли теперь там, где прежде были
реакторы, выбитые ударом из гнезд и взорвавшиеся уже на другой
стороне озера. В четверти мили от себя Грейнджер и Халлидей с
трудом разглядели сквозь дымку пара гроздь роторов; концы их
осей смотрели в небо.
Продвигаясь по берегу (озеро было от них по правую руку),
с трудом разбирая одну за другой буквы, приклепанные к
опоясывающему ободу, они подошли к платформе. Гигантский
корабль пропахал -цепочку водоемов у южного конца озера
огромными бороздами, и Грейнджер, бродя в теплой воде,
вылавливал живность. То там, то здесь попадались карликовые
анемоны и морские звезды, изуродованные и скрученные раковыми
опухолями. К его резиновым сапогам липли тонкие, как паутина,
водоросли; их утолщения в тусклом свете сверкали, как
драгоценные камни. Холлидей и Грейнджер задержались у одного из
самых больших водоемов, круглого бассейна диаметром футов в
триста; сейчас он медленно пустел - вода уходила через
прорезавшую берег глубокую свежую борозду. Грейнджер осторожно
двинулся вниз по склону, подхватывая образцы и-засовывая их в
пробирки на штативе; Холлидей стоял, задрав голову, на узком
перешейке между водоемом и озером и смотрел на край космической
платформы, нависающий над ним во мраке, как корабельная корма.
Он разглядывал разбитый люк одного из куполов для экипажа,
когда вдруг увидел, как на обращенной вниз поверхности что-то
мелькнуло. Какое-то мгновенье он думал, что это, возможно,
пассажир, которому удалось спастись, но потом понял, что просто
отразился в алюминизированном металле всплеск в водоеме у него
за спиной.
Он обернулся и увидел, что Грейнджер по колено в воде,
стоявший в десяти футах от него, пристально в нее вглядывается.
- Вы что-нибудь бросили? - спросил Грейнджер. Холлидей
покачал головой:
- Нет.
Не думая, что говорит, он добавил:
- Наверно, это рыба прыгнула.
- Что-что? Рыба? На всей планете не осталось ни одной.
Весь этот зоологический класс вымер еще десять лет назад. Да,
странно.
И тут рыба снова подпрыгнула.
Несколько мгновений, стоя неподвижно в полумраке, они
смотрели, как ее тонкое серебристое тело выскакивает из
тепловатой мелкой воды и, описывая короткие блестящие дуги,
мечется по водоему.
- Морская собака,- пробормотал Грейнджер.- Из семейства
акул. Высокая способность к адаптации - ну, да это, впрочем, и
так достаточно очевидно. Черт побери, вполне возможно, что это
последняя рыба на Земле.
Холлидей спустился вниз, глубоко увязая в глине.
- А вода разве не слишком соленая? Грейнджер нагнулся и,
зачерпнув ладонью, с опаской попробовал ее на вкус.
- Соленая, но не чрезмерно.
Он оглянулся через плечо на озеро.
- Возможно, вода, постоянно испаряясь с поверхности озера,
потом конденсируется здесь. Своеобразная перегонная установка -
каприз природы.
Он шлепнул Холлидея по плечу:
- Довольно интересно, Холлидей!
Морская собака ошалело прыгала к ним, извиваясь всем своим
двухфутовым телом в воздухе. Из-под воды выступали все новые и
новые глинистые отмели; только в середине водоема воды было
больше чем на фут.
Холлидей показал на место в пятидесяти ярдах от них, где
берег был разворочен, взмахом руки позвал Грейнджера за собой и
побежал.
Через пять минут пролом был уже завален. Потом Холлидей
вернулся за джипом и осторожно повел его по извилистым
перешейкам между водоемами. Доехав до водоема, где была рыба,
он опустил щит, закрепленный на переднем бампере, снова сел в
машину и, маневрируя вокруг водоема, начал сбрасывать в воду
глину. Через два или три часа диаметр водоема стал почти вдвое
меньше, зато уровень воды поднялся до двух с лишним футов.
Морская собака больше не прыгала, теперь она спокойно плавала у
самой поверхности воды, молниеносными движениями челюстей
захватывая бесчисленные мелкие растения, которые джип сбросил в
водоем вместе с глиной. На ее удлиненном серебристом теле не
видно было ни единой царапины, а небольшие плавники были
упругими и сильными.
Грейнджер сидел, прислонившись к ветровому стеклу, на
капоте джипа и с восхищением наблюдал за действиямй Холлидея.
- Да, в вас, бесспорно, есть скрытые ресурсы,- изумленно
сказал он.- Никак не думал, что такое вам свойственно.
Холлидей вымыл в воде руки, потом шагнул через полосу
глины, которая теперь окружала водоем. Всего в нескольких футах
у него за спиной резвилась в воде морская собака.
- Хочу, чтобы она жила,- сухо сказал Холлидей.- Вы только
вдумайтесь, Грейнджер, и вам это станет ясно: когда двести
миллионов лет назад из морей выползли на сушу первые
земноводные, рыбы остались в море точно так же, как теперь
остаемся на Земле мы с вами. В каком-то смысле рыбы-это вы и я,
но только как бы отраженные в зеркале моря.
Он тяжело опустился на подножку джипа. Одежда его промокла
и была вся в потеках соли, и он тяжело дышал: воздух был
влажным. На западе стал виден вздымающийся с морского дна
длинный силуэт Флориды - его верх уже освещали несущие
губительное тепло солнечные лучи.
- Ничего, если оставим ее здесь до вечера? Грейнджер
взобрался на сиденье водителя.
- Все будет в порядке. Поедемте, вам нужно отдохнуть.
Он показал на нависающий над водоемом край космической
платформы:
- Загородит на несколько часов, так что здесь будет не
слишком жарко.
Они въехали в поселок, и Грейнджер теперь то и дело
замедлял ход, чтобы помахать рукой старикам, покидающим свои
крылечки, плотно закрывающим ставни на окнах металлических
домиков.
- А Буллен? - озабоченно спросил он Холлидея.- Ведь он
наверняка вас ждет.
- Улететь с Земли? После этой ночи? Исключено. Грейнджер
уже останавливал машину у "Нептуна". Он покачал головой.
- Не слишком ли большое значение придаете вы одной морской
собаке? Когда-то их были миллионы, океаны буквально кишели ими.
- Вы упускаете главное,- сказал Холлидей, усаживаясь
поудобнее на сиденье и пытаясь стереть с лица соль.- Эта рыба
означает, что на Земле еще что-то можно сделать. Земля, как
выясняется, еще не истощилась окончательно - не умерла.Мы можем
вырастить новые формы жизни, создать совершенно новую биосферу.
Грейнджер вошел в бар за ящиком пива, а Холлидей,
оставшись за рулем, сидел, устремив взгляд на нечто такое, что
было доступно только его внутреннему зрению. Грейнджер вышел из
бара не один -с ним был Буллен.
Чиновник из управления эмиграции поставил ногу на подножку
джипа и заглянул в машину.
- Ну, так как, Холлидей? Мне бы не хотелось больше здесь
задерживаться. Если это вас не интересует, я отправлюсь дальше.
На новых планетах расцветает жизнь, и это только начало -
первый шаг к звездам. Том Джуранда и парни Мерриуэзеров улетают
на следующей неделе. Хотите составить им компанию?
- Простите, не хочу,-коротко ответил Холлидей, втащил ящик
пива в машину, дал газ, и в ревущем облаке пыли джип понесся по
пустой улице.
Через полчаса, освеженный душем, уже не изнывая так от
жары, он вышел на крышу отеля в Айдл-Энде и проводил глазами
вертолет, который, прострекотав у него над головой, унесся за
поросшие ламинариями равнины по направлению к потерпевшей
крушение платформе.
- Так поедемте же скорей! В чем дело?
- Возьмите себя в руки,- сказал Грейнджер.- Вы уже теряете
над собой контроль. Так можно перегнуть палку - вы убьете
несчастную тварь Своей добротой. Что у вас там?
Он показал на консервную банку, которую Холлидей поставил
в ящик под приборной доской.
- Хлебные крошки.
Грейнджер вздохнул, потом мягко закрыл дверцу джипа.
- Ну и тип вы, скажу я вам! Серьезно. Если бы вы так
заботились обо мне! Мне тоже не хватает воздуха.
До озера оставалось еще миль пять, когда Холлидей,
сидевший за рулем, подался вперед и показал на свежие отпечатки
шин в мягкой соли впереди, перетекающей через дорогу.
- Кто-то уже там. Грейнджер пожал плечами:
- Ну и что? Наверно, решили посмотреть на платформу.- Он
тихонько фыркнул.- Ведь наверняка вы захотите разделить ваш
новый Эдем с кем-нибудь еще? Или это будете только вы и ваш
консультант-биолог?
Холлидей смотрел в ветровое стекло.
- Меня раздражают эти платформы,- сказал он,- их
сбрасывают на Землю, как будто это какая-то свалка. И все же,
если бы не платформа, которая сюда упала, я бы не наткнулся на
рыбу.
Они доехали до озера и начали пробираться на джипе к
водоему, где осталась рыба; впереди, исчезая в лужах и снова
возникая, вился след другой машины. Чужой автомобиль стоял, не
доехав двести ярдов до платформы, и загораживал им путь.
- Это машина Мерриуэзеров,- сказал Холлидей, когда они
обошли вокруг большого облезлого "бьюика", исчерченного
полосами желтой краски, снабженного наружными клаксонами и
разукрашенного флажками.- Наверно, оба здесь.
Грейнджер показал рукой в сторону:
- Вон, один уже на платформе.
Младший из двух братьев стоял наверху, на самом краю
платформы, и паясничал, а его брат и Том Джуранда, высокий,
широкоплечий парень в куртке кадета космического флота,
бесновались около водоема, в котором Холлидей оставил рыбу. В
руках у них были камни и большие комки соли, и они швыряли их в
водоем.
Холлидей, бросив Грейнджера, сорвался с места и, истошно
вопя; помчался к водоему. Те, слишком поглощенные своим
занятием, продолжали кривляться и забрасывать водоем
импровизированными гранатами, а наверху младший Мерриуэзер
восторженными воплн-Nор выражал им свое одобрение, Вот Том
Джуранда пробежал по берегу несколько ярдов и начал,
разбрасывая комья, разбивать ногами невысокий глиняный накат,
сделанный Холлидеем вокруг водоема, а потом снова стал бросать
в водоем камни.
-Прочь отсюда! Джуранда!-заревел Холлидей.- Не смей
бросать камни!
Тот уже размахнулся, чтобы швырнуть в водоем ком соли с
кирпич величиной, когда Холлидей схватил его за плечо и
повернул к себе так резко, что соль рассыпалась дождем влажных
мелких кристаллов; потом Холлидей метнулся к старшему
Мерриуэзеру и дал ему пинка.
Водоем иссяк. Глиняный вал рассекала глубокая канава, и по
ней вода уже ушла в соседние водоемы и впадины. Внизу, в самой
середине, среди камней и соли еще билось в луже воды, которая
там оставалась, изуродованное тело морской собаки. Из ран,
окрашивая соль в темно-красный цвет, хлестала кровь. . Холлидей
бросился к Джуранде, яростно затряс его за плечи.
- Джуранда! Ты понимаешь, что ты натворил, ты... Чувствуя,
что у него больше нет сил, Холлидей разжал руки, спустился,
пошатываясь, в водоем И, отбросив ногой несколько камней,
остановился над рыбиной; она судорожно дергалась у его ног.
- Простите Холлидей,- нерешительно пробормотал у него за
спиной старший из Мерриуэзеров.-Мы не знали, что эта рыба ваша.
Холлидей отмахнулся, и руки его бессильно повисли.
.Растерянный, сбитый с толку, он не знал, как дать выход обиде
и гневу.
Том Джуранда захохотал и выкрикнул что-то издевательское.
Для юношей напряжение спало, они повернулись и побежали
наперегонки через дюны к своей машине, вопя во все горло и
передразнивая возмущенного Холлидея.
Грейнджер дождался, пока они пробегут мимо,.потом подошел
к яме посреди водоема; когда он увидел, что воды там нет, лицо
его искривилось в болезненной гримасе.
- Холлидей! - позвал он.- Пойдемте.
Не отрывая глаз от тела морской собаки, Холлидей .покачал
головой.
Грейнджер спустился к нему и стал рядом. Послышались
гудки, потом слабеющий шум мотора--"бьюик" уезжал.
- Чертовы мальчишки.- И Грейнджер мягко взял Холлидея за
локоть.- Простите, но это не конец света.
Наклонившись, Холлидей протянул руки к морской собаке,
которая теперь уже не двигалась; глина вокруг нее была залита
кровью. Руки на миг остановились в воздухе, потом снова
опустились.
- Ведь тут ничего нельзя сделать? - сказал он, словно
обращаясь к самому себе.
Грейнджер осмотрел рыбу. Если не считать большой раны в
боку и раздавленной головы, кожа нигде не была повреждена.
- А почему бы не сделать из нее чучело? - задумчиво сказал
Грейнджер.
Холлидей уставился на него, словно не веря своим ушам;
лицо его задергалось. Молчание длилось несколько мгновений.
Потом, вне себя от гнева, Холлидей закричал:
- Чучело? Да вы что, спятили? Может, и из меня сделать
чучело, набить голову соломой?
Он повернулся и, толкнув плечом Грейнджера, будто его не
видя, выскочил наверх.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Хуан Эстремадура. Спортивная жизнь
Улица, как и все другие улицы в этом городе, представляла
собой широкую гаревую дорожку, и на ней были идеально точно
размечены дистанции - сто метров, двести, четыреста, тысяча,
тысяча пятьсот и десять тысяч. Там и сям среди зелени виднелись
спортивные площадки с необходимым инвентарем - кольцами,
параллельными брусьями, шведскими стенками, гирями и всем
прочим.
Ив каждом квартале были бассейны, футбольные и
баскетбольные поля, теннисные корты...
Было раннее утро, и город казался вымершим - только иногда
бесшумно промелькнет кто-нибудь, добровольно или Поневоле
поднявшийся на заре.
Наверху, над крышами высоких зданий, солнце уже играло с
первыми отфильтрованными дымами из труб и с последними каплями
росы, которые судорожно, словно опасаясь за свою жизнь,
цеплялись за антенны трехмерного телевидения.
Сержант из Отдела по борьбе с неженками искоса посмотрел
на юношу. "Кого ты думаешь провести?" - казалось, говорила
улыбка на красном, пышущем здоровьем лице. Он повернулся к
другому патрульному и сказал:
- Ты только посмотри на него - хочет уверить нас, что
живет спортивно.
- Напрасно старается, сержант, ему нас не обмануть,- и,
явно сетуя на то, что на свете так много безрассудных юношей,
полицейский улыбнулся тоже.- Этот? Да он наверняка не делает в
день и получаса гимнастики.
-Дома делаю целых три часа,-запротестовал юноша.- И еще
полтора - на службе.
- Поспорим, что неправда? - Сержант смотрел прямо на
юношу, и взгляд у него теперь был холодный и жесткий.- Сейчас
узнаем. Иди вон к той стартовой линии и пробеги стометровку.
Не говоря ии слова, но с душой, полной страха и дурных
предчувствии, юноша снял с себя тренировочный костюм, в котором
полагалось ходить по улицам, и пошел к линии старта. Подойдя к
ней, он сделал робкую разминку, на несколько мгновений/замер,
стал па старт и, едва раздался выстрел, бросился вперед со всей
силой и исступлением, на какие был способен,- а они были не
малые.
- Двенадцать секунд! - прокричал сержант и, оторвав взгляд
от секундомера, пристально посмотрел на бегуна.- По Уставу
тебе, в твоем возрасте, полагается бежать стометровку самое
большее за одиннадцать и три десятых секунды.
Говорить юноша не мог - он задыхался.
- Е... еще раз... если можно,- произнес он наконец.
Сержант расправил грудь.
- Нет, мальчик, нельзя. Теперь ты сам видишь - мы правы.
- Дело вот в чем, сержант,- продолжал юноша, и в голосе
его теперь слышался ужас.- Только я вышел из своего дома, как
меня остановил другой патруль вашего Отдела, и мне пришлось
пробежать тысячу пятьсот, а потом десять минут заниматься
тяжелой атлетикой и проделать упражнения на коне. Результаты я
показал хорошие, но устал. Если вы позволите...
- А почему тогда у тебя не пробита карточка проверки?
- Я протянул им ее, но они заспешили - увидели двух
подозрительных.
- Очень странно, очень.- Сержант погрузился в
размышления.- Хорошо, дам тебе еще одну возможность, последнюю.
Пойдем посмотрим, как ты справляешься с шестом.
Втроем они прошли на ближайшую площадку для прыжков в
высоту и, пока гоноша разглядывал планки, полицейские подняли
одну из них довольно-таки высоко.
- Не хочу тебя пугать, но выполнить минимум тебе будет,
по-моему, трудновато,- громко сказал сержант и покачал
головой.- Сам знаешь, три с половиной метра.
Юноша молчал. Он взял шест, крепко сжал его, расслабил на
мгновение ноги, а потом побежал. Первые несколько метров он
протрусил медленной рысцой, потом шаги его стали увеличиваться,
и, наконец, он уперся шестом в землю.
Двум полицейским почудилось, будто внезапный порыв поднял
его к облакам. Какой-то миг они были уверены, что он преодолеет
препятствие, и у одного даже вырвался ободряющий крик, но они
тут же увидели, как планка падает следом за юношей на мат из
пенопласта.
- Ну что, убедился? - крикнул сержант.- Понял, что нас не
проведешь? Мы и так уже слишком долго с тобой возимся.
Юноша встал на ноги. Глаза его метали молнии, рот Кривился
в горькой гримасе.
- Почему не отложили проверку до завтра? Скажите мне,
почему?-Он смотрел на них с ^ненавистью.- Ведь говорил вам: я
устал! Это противозаконно!
- Спокойно, спокойно,- сказал напарник сержанта.- Ты
живешь не спортивно, это любому видно за сто километров. Ты в
плохой форме, мальчик, а Устав есть Устав. Так что, знаешь сам
- две недели в Доме Ускоренной Физической Подготовки, да и то
только если уже не попадался как слабак или безразличный к
спорту. Ну, а если попадался, то не миновать тебе
Предолимпийского Лагеря.
Юноша опустил голову, и они втроем двинулись в путь. Когда
они собрались перейти улицу, им пришлось остановиться и
переждать: двое, белые как мел, истекая потом, бежали по ней
марафонскую дистанцию.
Источник: журнал "Вокруг света"
QMS, Fine Reader 4.0 pro
MS Word 97, Win 95
Новиков Василий Иванович
вторник 1 Сентября 1998
Подборка рассказов из журнала "Знание - сила"
Б. Агрэ
СТРАННАЯ ПЛАНЕТА
(ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ - ШУТКА)
У краешка горизонта над бескрайним зеленым морем джунглей зависла
огромная желтая дыня. Лопнув и быстро разваливаясь на части, она залила
все вокруг переливающимися красками. Ломти если их можно так назвать,
дыни, опускались на землю распугивая зверье. Рептилии, разбрызгивая
болотную грязь, сметая на своем пути папоротниковые заросли, кинулись
прочь от сверкающего и пугающего дива.
А экипаж космического корабля привычно принялся за идентификацию и
классификацию новой планеты. В приемном отсеке опутанный проводами,
оклеенный датчиками, уже мирно лежал представитель местной фауны,
аккуратно захваченный автоматами-разведчиками. А через некого рое время
один из пришельцев, облаченный в скафандр, абсолютно точно повторяющнй
облик обстоятельно изученного аборигена, покинул корабль и углубился в
папоротниковый лес.
Существо, находившееся в скафандре, с помощью огромного количества
зримых и незримых коммуникаций было связано со своим новым телом и
практически превратилось в обитателя планеты, только не с мозгом
величиной с горошину, а с могучим интеллектом, свободно использующим
опыт, накопленный многими поколениями звездных скитальцев. Задача была
стандартная - определить вероятность возникновения разумной жизни,
временные интервалы развития возможных цивилизаций и сообщить эти
сведения на базу, которая, кстати сказать, сложилась из ломтей и
взлетела ввысь растаяв в голубом безоблачном небе.
Шло время. Разведчик, одновременно бывший и координатором исследований
экипажа, заканчивал работу. Его вывод был неутешительным - слишком
много времени должно пройти до того момента, когда можно будет говорить
о каком то осмысленном контакте двух миров. Так что, запрограммировав
себя как полагалось по инструкции на длительный анабиоз, дав команду на
базу, оговорив точные временные и пространственные параметры ее
возвращения, координатор лег на дно глубокого озера. Для него и его
собратьев время не играло столь существенной роли, как для местных жителей.
- Ну-с, - бодро промурлыкал разведчик-координатор через многие тысячи
лет, разминая и проверяя свои манипуляторы, посмотрим, был ли я прав в
расчетах.
Выставив оптические устройства, настроив газоанализаторы, микрофоны и
датчики, координатор начал обследование. Результаты были неутешительными.
Зараженная токсичными веществами атмосфера, присутствие в пробах воды,
почв радиоактивных веществ с концентрацией, явно превышающей все
разумные допуски, скученность и низкая комфортность жилищ в местах
обитания, горы неутилизнрованных отходов - все свидетельствовало и том
что развитие очередной цивилизации явно свернуло с оптимального
направления. А когда спустя некоторое время после начала обследования
на пути разведчика начали постоянно попадаться какие то тени, когда
среда, в которой он совершал свои измерения, стала подвергаться
интенсивному облучению на различных диапазонах частот, когда однажды
координатор чуть не погубил какой то аппарат с живыми сушествами, он в
очередной раз понял, что природа слишком многообразна, и трудно
рассчитать и предусмотреть все возможные и, как уже стало очевидным
невозможные варианты. Жить далее в анабиозе уже не хотелось, и на
орбиту на борт "космической дыни", теперь надежно защищенной от
посторонних взглядов энергетическими экранами, полетел сигнал о
готовности разведчика к эвакуации с изучаемой планеты.
...Сгустились сумерки, звезд почти не было видно, молодой месяц чуть
серебрился, подолгу застревая в черноте вязких облаков. И лишь
несколько обитателей планеты смогли заметить, как гладь огромного озера
осветилась переливающимся светом а затем... все исчезло.
Теперь уже никто и никогда не сможет больше увидеть, сфотографировать,
или уловить отраженные сигналы от загадочного обитателя темных глубин
шотландского озера Лох-Несс.
"Техника и наука", 1987, "¦ 5.
Александр Алексеев
БЛИСТАТЕЛЬНАЯ АНЖЕЛИКА
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
Когда Анжелика пришла из Лицея, дома никого не было и можно было
спокойно заниматься своими делами. Несмотря на то что автомат-повар
приготовил обед, Анжела не стала садиться за стол, а сразу прошла в
свою комнату, где на изящной подставке стоял ее личный домашний
суперкомпьютер.
В комнате Анжелика вначале подошла к большому, во весь рост зеркалу,
которое было предметом ее тайной гордости. Оно было настолько широким,
что позволяло Анжеле видеть всю себя целиком даже с разведенными в
стороны руками. Перед зеркалом стоял маленький столик, в многочисленных
ящиках которого были флакончики, коробочки, тюбики, кисточки, пакетики,
словом, самые различные предметы косметики, без которых Анжелика
буквально дня прожить не могла.
Девушка поправила прическу, полюбовалась собою, а потом стала
неторопливо раздеваться, глядясь в зеркало. Когда эта процедура была
закончена, Анжела еще некоторое время покрутилась, любуясь своим
красивым молодым телом, а потом отправилась в ванную. Приняв душ и
заглянув на кухню, она вернулась в комнату в своем коротком домашнем
халатике и уселась в мягкое, глубокое кресло перед клавиатурой
компьютера, поставив рядом поднос с кофе и сэндвичами.
Анжелика включила компьютер и связалась с городским инфорбанком с целью
узнать свой лицейский рейтинг. Затем откусила немного от сэндвича,
запила кофе и стала читать появившийся на экране текст: "Справка
городского инфорбанка. Данные о рейтинге популярности среди девушек
Лицея. Информация для Анжелики Монс. По данным лицейского опроса этого
месяца, вы находитесь сейчас на первом месте, 2126 очков. На втором
месте - Натали Крод, 2034 очка"
Анжела задумалась: "Да, эта новенькая, Натали, опасная девчонка. Сейчас
она еще не вступила во власть, но уже достигла пика популярности, если
так пойдет дальше, она отобьет многих моих почитателей. Но ничего, зато
все остальные мне не чета, а этой я в следующем месяце устрою такое,
что на нее даже смотреть никто не будет. А сейчас стоит, пожалуй,
посмотреть досье".
Анжелика нажала еще несколько кнопок на клавиатуре. На экране возникло
лицо парня, лицеиста, и послышался мягкий голос суперкомпьютера.
- Это Ален Гринней, ваш ровесник, из группы Б. Лицейские оценки по
стобалльной шкале интеллектуальные - 50 баллов, физические - 66 баллов,
нравственные - 72 балла, эмоциональные - 64 балла. Оценки общей
успеваемости по двенадцатибалльной шкале - восемь баллов. Увлечения...
Ален Гринней. Анжелика помнила его. Так, ничего особенного. Парень как
парень. У него непримечательная внешность, такие лица часто
встречаются. И сам он весь такой же непримечательный. Серенький.
Разговаривать с ним нет никакого интереса. Никогда этот Гринней не
удивит редкой захватывающей историей, не может даже приврать
поинтереснее. Когда они встречались, он начинал нести какую-то
околесицу про интересные книги, про новые открытия археологов на Марсе,
всего не упомнить. Правда, Мери Оуэн рассказывала, что если его
разговорить, вытянуть на откровенность, он начинает так увлеченно
разглагольствовать, что от него не отойдешь. Но с какой стати Анжелика
должна кого-то вытягивать на разговор. Пусть другие ищут тему,
интересную для нее. А между тем этот Гринней уже замучил Анжелу
записками он, видите ли, хочет с ней встречаться, предлагал какие-то
билеты, например на подводную экскурсию по Атлантиде. Но эту Атлантиду
уже показывали по видео, так что незачем себя беспокоить. Нет, Анжеле
такие не нужны, необходимо рассориться с ним, чтобы перестал приставать.
Анжелика приказала компьютеру:
- Дальше!
Следующий был Глен Кейтон. Верзила со здоровенными мускулами, но, если
честно говорить, ума в нем маловато. Анжелика была не прочь немного
прогуляться с ним под вечер по улицам городка. Ей было забавно
смотреть, как Глен кичится тем, что у него такая красивая девушка. И не
дай Бог ему кто-нибудь не понравится в этот момент. Однажды он избил
прямо на улице двоих парней только за то, что они, проходя мимо,
обменялись каким-то остроумным замечанием, Глен их бил, а Анжелика
стояла рядом и смеялась. Она знала, что достаточно ей о чем-либо
Кейтона попросить или приказать, что одно и то же, и он побежит
выполнять это во что бы то ни стало. Конечно, интеллект у этого парня
невысокий, но рядом с ним она чувствует себя спокойно. Отлично подходит
на роль телохранителя, поэтому можно его оставить в своей свите.
Анжелика взглянула в лицо очередного парня. Это был Брайан Шитке. Тоже
полезный человек. В Лицее ведь завершается период общего изучения наук,
это врата в большую жизнь и нагружают лицеистов так, что у них ни на
что больше не остается времени. А Анжела человек занятой, она не любит
штурмовать вершины науки, она предпочитает другим путем получать
удовольствия от жизни, которая, к счастью, так полна весельем.
Стереовидео, новые танцы, пляжи, аэробары - всего, что есть интересного
вокруг, и не обхватить, и поэтому нужно спешить. А для того чтобы
держаться на уровне в Лицее, существуют такие вот Брайаны Шитке. Он,
слава Богу, с лицейскими науками в ладах, профессора на него не
налюбуются, да и свободное время он отдает учебе, может, постигает
законы звездного неба, может, еще что, Анжелика не знает. Но всеми его
знаниями она смело пользуется. Если при опросе Анжела что-то не знает,
то стоит только попросить, и Брайан сам вызывается на кафедру, чтобы
перехватить коварный вопрос. Да и при письменных проверках он спокойно
позволяет ей сдувать со своего дисплея все что угодно. Еще бы, ведь
Брайан при взгляде на нее просто тает. Стоит только Анжелике при
встрече сладко улыбнуться, как она это умеет, и ласково сказать
"Приветик, Брайан", как он уже выбросил белый флаг, и единственное, что
может промямлить в ответ, это "Здравствуй".
"В общем полный дурак", - подумала Анжела и нажала кнопку. На экране
появилось следующее лицо - Оливер Тренти. Этот тоже пригодится. Он
ничем не выделяется, но родители у него вращаются в высших
артистических сферах - они знакомы с певцами, режиссерами, актерами. А
такие связи нужны Анжелике, ведь она не дура, она не собирается после
окончания Лицея быть секретаршей какого-нибудь босса или, к примеру,
гувернанткой. Анжелике вообще не нужна работа, где нужно особо
напрягаться. А вот стать, например, певицей... Ведь что сейчас нужно
для этого? Чтобы и сзади, и спереди все было на месте, ноги красивые,
фигурка, смазливое личико - вот и все. Да еще, пожалуй, красивые ровные
зубы. Все это при ней. А чтобы не петь по ночам в кабаре, а выйти на
большую сцену, стать суперзвездой, нужны хорошие знакомые, которые
вывели бы ее в люди "На сцене Анжела!" Звучит! Анжелика представила
себе огромные залы, аплодисменты, толпы поклонников, цветы. Вот для
этого и нужен Тренти. Анжела уже намекала Оливеру, чтобы он познакомил
ее со своими родителями и их друзьями, и, похоже, все пойдет успешно.
Надо только быть более ласковой с Тренти, дать ему понять, что если он
исполнит ее просьбу, то может надеяться на кое-что большее в их отношениях.
Следующий - Френсис Лавинсон. Вот с кем можно интересно провести время.
Он наболтает такого, чего не прочитаешь ни в каких книжках. Анжелика
вспомнила один вечер, когда Френсис завел ее в какое-то кафе, они
сидели рядом, и Лавинсон рассказывал увлекательные истории, веселые и
страшные, одну за другой. Анжела, слушая его, покатывалась со смеху.
Он, конечно, в основном врал, но сколько надо иметь фантазии!
Большинство этих россказней, может быть, таким, как Брайан Шитке,
покажется глупыми и ничуть не смешными, но Анжелике всегда весело с
Лавинсоном, а что его болтовня это вранье - наплевать. Единственный
недостаток у Френсиса это то, что он дает волю рукам. Рассказывает
что-нибудь, а сам то и дело норовит облапать Анжелу. Но кто же из
парней может обойтись без этого. С кем Анжела ни встречалась, почти все
так делали.
Когда Анжелика увидела лицо следующего парня, она поморщилась. Мартин
Гуллин. Наверное, единственный человек из знакомых ребят, которому
Анжела абсолютно безразлична. Собственно, ей тоже ничего не нужно от
Гуллина, но как можно допустить, чтобы в королевстве Анжелы существовал
человек, не подчиненный ее власти. Как-то Анжелика решила прощупать
его, заговаривала с Мартином, применяла разные уловки, но он совершенно
не обращал на нее внимания, не пытался пригласить на свидание, как
другие, из него приходилось вытягивать каждое слово. Анжелика тогда
плюнула на Гуллина, но в душе решила, что когда у нее будет достаточно
времени, она употребит все свои средства и заставит Мартина влюбиться в
себя. А уж после этого Анжела жестоко отомстит Гуллину. Он будет
гореть, мучиться, страдать, а Анжелика будет холодна как лед, совсем
перестанет обращать на Мартина внимание, даже не поглядит в его
сторону. Вот тогда-то он пожалеет о своей былой неприступности!
А вот и Рудольф Конли. Анжелика бросила быстрый взгляд на стереосистему
фирмы "Эс-джи-эс", расположившуюся в углу комнаты. Всем известно, что
серийные образцы фирма, пользуясь правом монополиста, распространяет по
цене, намного превышающей себестоимость. Рудольф же через своего
приятеля достал для Анжелики эту аппаратуру почти по дешевке. Этим-то
он и полезен. Через него Анжелика может получить все, что душе угодно.
Когда археологи обнаружили на Марсе глубокую пещеру, в которой росли
необыкновенные по форме, яркие цветы, то один из первых экземпляров
неизвестным путем попал в качестве подарка от Конли в комнату Анжелы.
Здесь хранятся и другие редкости, преподнесенные Рудольфом. Наивный, он
думает, что таким путем можно завоевать сердце Анжелики. Она даже
устала от Конли, ведь он постоянно бегает за ней, каждый день назначает
свидания. Ну что ж, тех, кто щедр, следует поддерживать, и сейчас
Анжеле пора собираться на встречу с Рудольфом...
Из доклада начальнику криминальной полиции города N Вальтеру Эринбергу:
"За прошедший год в нашем городе зарегистрировано 16 умышленных
убийств, из них раскрыты 14. Зафиксировано 23 случая самоубийства,
причем в шести случаях в найденных предсмертных записках упоминалось
имя некой Анжелики Монс... "
"Мы", 1991, ¦ 6.
Рустем Алимханов
Чудесный городок
"Какой тихий город - подумал мальчик,- я хотел бы жить здесь".
С берега океана веяло свежестью. Утреннее солнце стелило на мощеные
улицы сотканный из света золотистый ковер. Распахивались ставни на
окнах белостенных домов. Люди встречали новый день.
В то утро ничего не предвещало трагедии. Все было как всегда. Появление
в городе усталого мальчика лет тринадцати прошло почти незамеченным.
Лишь одинокая, выжившая из ума старуха, увидев его, торжествующе
кивнула головой. Мальчик улыбнулся в ответ. Она не произнесет ни слова,
ей достаточно мысли, что наконец все сбудется. Иначе было с ее
прабабкой. Та носилась по городу, безумно крича: хотела спасти жителей.
Не вышло! Беднягу объявили ведьмой и посадили на кол.
Нет, эта гораздо умнее.
В кабачке, как всегда, было тесно. С жаром заядлых спорщиков они
обсуждали последние новости: цены на вино, приемы у местной знати,
итоги футбольных матчей. Сегодня предметом разговора послужило
таинственное убийство в соседнем городке.
Убийство было жестокое. Жертвой маньяка стала семья городского палача.
Что и говорить, профессия не из лучших, но палач честно выполнял свой
долг. Он лишал жизни негодяев, потерявших все человеческое. Именно
благодаря его работе люди могли спать спокойнее. Видимо, кто-то из
родных осужденных решил отомстить палачу. На этой версии сходились все.
Никто не знал, что у палача был еще один ребенок, оставшийся в живых,- сын.
И вот он вошел в кабачок.
- Эй, малыш, - окликнул его хозяин, - откуда ты взялся?
- Издалека.
- А что ты у нас делаешь?
- Я ищу вот этого человека, - мальчик показал фото. - Вы его знаете?
- Разумеется. Это наш мэр. Послушай, зачем он тебе?
- Где его найти?
- Здесь. Вон за тем столиком.
Мальчик шел к столику, на который указал хозяин. По дороге он смотрел
вокруг. Лица. Когда-то давно он уже видел их. Знакомые лица. Совсем как
у казненных Конечно, они немного отличались, но все же...
- Здравствуй, - сказал мэр. - Я тебя знаю Ты - сын палача.
- А ты, - ответил мальчик, - сын монтильского террориста.
- Точно! Хочешь, я познакомлю тебя со своими друзьями? Это сын
знаменитого мясника из Канбергена Вот отпрыск династии де Биров,
которые сожгли заживо жителей деревни Сан-Батторино. А это - внучка
колдуна из Морро. Ты не испугался?
- Кого мне бояться? - спросил мальчик, стуча зубами. Все вышло не так,
как он хотел. Их было слишком много: весь тихий городок у берега
океана. - Скажи лучше, кто из вас убил отца?
- А ты угадай! - мэр рассмеялся. - Ты хотел убить меня? Так убей, не жди!
- Мэр, я предлагаю тебе сыграть. - Мальчик вытащил из-за пазухи колоду
карт. - Тащи любую. Если вытащишь туз пик, то твой город погибнет. Если
нет - ты сможешь убить меня.
- Эй, ребята, - сказал мэр, - где вы видели такого дурака? Конечно, я
согласен! Готовься к смерти, щенок!
Волосатая рука потянулась к колоде. Мгновение, и на ладонь легла карта.
Туз пик. Пораженные дружки уставились на карту. Мальчик не спеша
поднялся и исчез в дверях.
За его спиной разрывалась земля, вбирая в свои недра аккуратные домики,
мощеные улицы и фигурки людей.
Мальчик снова вытащил колоду, усмехнулся и бросил подальше. Теперь она
не нужна. Тоненькие листики картона, подхваченные ветром, понеслись
обратно в город. Волшебная колода, подарок отца, состояла только из
пиковых тузов.
"Чудеса и диковины", 1992, ¦ 1 (Алма-Ата).
В. Ананьин
Однажды ночью
"Последнее, что помнил профессор, был страшный, нечеловеческий крик
девушки, как будто что-то оборвавший в его сознании. Грэмс Пул прыгнул,
в два скачка достиг места ужасной схватки, поднял пистолет.
Ослепительная струя ударила в черный бок чудовища и..."
Привалов захлопнул книгу. "Тайна Мрачной Звезды". Ну, конечно. Тайна...
Чудовища. Опасности. Его всегда раздражали такие книги. Конечно, в
космосе случается всякое. И он, Привалов, мог бы кое-что припомнить,
хватило бы для целого романа. Но ведь главное-то не это! И потом, в
правильно организованной экспедиции не должно быть происшествий. Если
они и случаются, это только помеха работе.
Впрочем, шут с ними, с этими книгами. Жаль только, что они портят таких
парней, как Храмов. Романтик. Он, видно, с детства еще начитался
подобных книжонок. Он и сюда, на Геру, прилетел, мечтая о загадочных
пещерах, чудовищах, захватывающих открытиях.
Привалов усмехнулся.
Пришлось парню распроститься с соблазнительными мечтами. Надо было
строить Станцию. Не хватало материалов. Кругом, куда ни глянь, черный
песок до самого горизонта да скалы. Вот тебе и романтика. Сколько раз
приходилось уходить на ночь в шурфы. Работали без отдыха. Утром встаешь
усталый - электросон мало помогал, - и лезешь в скафандр, идешь долбить
проклятые скалы. Семидесятиградусная жара. Не до экспедиций за флорой и
фауной. Потом привезли автоматы. Но с ними на первых порах было еще
больше хлопот: только что созданные земными инженерами, они были еще
капризны, часто ломались, а иногда начинали вытворять непонятно что.
Да, было нелегко.
Чудовища не докучали - здесь так и не нашли что-нибудь заслуживающее
внимания, кроме песчаных ящериц (впрочем, досконально пески так и не
обследовали - не было времени). Да, чудовищ не было. Зато случались
голодовки, особенно вначале, когда снабжение не было налажено, были
недосыпания. Не было занимательных открытий - был песок, один песок, с
утра до ночи. Его следовало рыть, перевозить, укладывать, трамбовать,
бетонировать. Потом надо было возиться с мегаллическими секциями
будущей Станции, подгонять, соединять, переставлять. Потом подсобные
помещения: склады, ангары, маяки, телевышки... Тем, другим, было легче.
Западная, Южная, Снежная и Новая Станции строились позже и не в таких
адовых условиях, как их. Зато они здесь самые старые и опытные
"отшельники", как называют работающих на далеких станциях. Глупое название.
Привалов потер рукой лоб и отбросил книгу в яркой обложке. Вот здесь, в
этих песках и поколебались представления Хромова о космической
романтике. Что ж, надо признать, работал он хорошо, но Привалов видел:
Хромову тяжело. Тогда, во время строительства Станции, он как будто
привык смотреть трезво на жизнь Путешественников. А теперь опять что-то
зачудил. Наверное, думает, что обездолили его, сердится на свою судьбу:
возись в песке - какое уж тут геройство.
То, что он хочет сбежать отсюда в какую-нибудь звездную, так это -
блажь и мальчишество. Хромов опытный инженер, и он нужен здесь, на
Станции. Он сем ее строил, знает все до последнего шва.
Неизвестно, кого прислали бы еще взамен. К Хромову Привалов уже привык.
И нечего ему чудить. Натащил себе книг о приключениях, даже фильмотекой
не обзавелся, а насобирал старых, печатных изданий. Ему, видите ли, так
кажется увлекательней. Ну, сегодня он с ним поговорит серьезно, как
только Хромов и Захарченко вернутся с Южной.
Захарченко. Вот уж полная противоположность Хромову. Степенный,
рассудительный. Его прислали взамен техника, сломавшего руку во время
песчаной бури. Станцию они отстояли, но веселый американец Стив Стейн
улетел на Землю, а вместо него прилетел Захарченко. Привалов сначала
отнесся к новичку настороженно. Но Захарченко работал мастерски -
ничуть не хуже старичков. И он не хочет отсюда уезжать: крепко любит
свое дело.
Привалов встал и подошел к окну. День клонился к вечеру. Право, слово
"природа" не вязалось с мрачным ландшафтом за окном станции.
К горизонту, словно застывшие волны фантастического моря, уходили
черные барханы. Черный цвет песка усиливал впечатление, и было что-то
неестественное в неподвижности этих волн. Зеленые лучи раскаленного
светила придавали зловещий оттенок всей картине. Впрочем, так
показалось бы новичку. И Привалов, и другие давно привыкли: пейзаж
казался им не более странным, чем во всех тех мирах, где им приходилось
бывать. На севере, в зеленых бликах, режущих глаза, можно было
различить поднимавшиеся невысоко над равниной темные зубцы. Это были
скалы Рудника, где еще семь лет назад собирались начать разработку
ириниевой руды. Но руда оказалась бедной, месторождение признали не
заслуживающим внимания, и работы прекратили. Отдельные редкие небольшие
скалы и камни поднимались то тут, то там из песка, как коралловые рифы
среди морских волн. И так везде - песок и камни, скалы и песок.
Вся планета была покрыта этим черным саваном умирающего мира. Она
остыла миллиарды лет назад. Этот песок и камни - все что осталось от
громадных горных хребтов, некогда покрывавших ее. Время, зеленый зной и
ветры объединились, чтобы сгладить лицо планеты. Морей здесь, вероятно,
не было никогда. Вода находилась только в кристаллическом состоянии.
Воздух почти сплошь состоял из азота. Зато песчаных бурь было в
достатке. И любопытно; казалось бы, здесь нет места никакой жизни -
даже бактерии не были обнаружены в почве и атмосфере планеты, и - на
тебе! - каким-то чудом сохранились и живут странные существа, похожие
на больших ящериц. Днем они прячутся в песках, а ночью вылезают на
камни и сидят, словно страшные изваяния, мгновенно исчезая, если к ним
приблизиться. Подойти незамеченным нет никакой возможности. Как они
обнаруживают врага, неизвестно. Чем они питаются, что из себя
представляют - неизвестно. За восемь лет не удалось поймать ни одной
"ящерицы".
Из растительности - одни только черные отвратительные колючки с
неимоверно длинными корнями. Вообще, тоскливая планета. Здесь часто
возникают в песках странные звуки, иногда напоминающие отдаленно
человеческие голоса. Вряд ли это голоса здешних обитателей. Скорее
всего эти "звуковые миражи", как их здесь называют, - работа песка и
ветра. Во всяком случае, новички могут принять голос пустыни за
человеческий зов... Привалов вспомнил, как давно, в первый год
колонизации, погиб молодой инженер. Он заблудился в песках, разыскивая
несуществующего человека.
...Над горизонтом оставался только край зеленого светила. Пожалуй,
скоро они вернутся, Хромов и Захарченко.
С тех пор, как люди высадились на планете, кое-что изменилось в
тоскливом ландшафте. Вот с запада видно колоссальное сооружение -
маяк-излучатель. Этих циклопических вышек, которым не страшны никакие
бури, сейчас насчитывается полдесятка. А как трудно было построить
первый излучатель! Вышки и громадные здания пяти энергостанций,
отдаленных друг от друга на сотни километров, все-таки придают этой
части планеты более обжитой вид. Привалов усмехнулся. Вот даже семьи с
Земли начали привозить. Еще вчера на Западную с очередным рейсом должна
была прилететь семья к начальнику Станции. Интересно, прилетели ли?
Что-то с утра Западная молчит. Опять неполадки со связью... Уж он-то
своих сюда бы не затащил.
Наверное, скоро пять. Вот-вот они вернутся.
С запада на юго-восток пролегала широкая битудиновая полоса - Тракт, он
связывал между собой станции. На его постройку пошел тот самый песок,
который навевает такую тоску своей бесконечностью и унылым цветом.
Машинам для производства битудина нужен никель. Раньше в
битудиномешалки вместе с песком добавляли этот металл, доставка
которого на Геру обходилась недешево. При анализе здешнего песка
оказалось, что местами он содержит большое количество окислов никеля.
Так что этот песок послужил готовым материалом для битудина. И пустыню
покрыли язвы - глубокие шурфы, ямы, карьеры, оставшиеся на месте
выбранного богатого никелем песка...
Привалов протянул руку к кнопке и погасил лампы. Так лучше виден Тракт.
Он прислушался, не слышно ли гула вездехода. В пять они должны
вернуться. Если случится что-нибудь непредвиденное, они дадут знать. Но
блок связи молчал. Значит, все в порядке. Они должны быть с минуты на
минуту. И нечего беспокоиться. Что может случиться в такой дыре, как
эта планетка, да еще на сотни раз объезженном Тракте. Бури нет. Впрочем
вездеходу она не страшна. И нечего зря волноваться.
...Хромов никогда не опаздывал. Только один раз, давно, еще в первый
год пребывания здесь. Но тогда не было еще Тракта, и вездеход застрял в
песках - расстроился реактор. Хромов сразу же вызвал тогда Привалова.
Связь у них отказывала несколько раз за эти годы - два раза между
станциями и один раз в вездеходе, ушедшем на запад. Но тогда вездеход
пришел вовремя. Привалов подумал, что давно уже не проверял машины,
целиком полагаясь на ассистентов.
Сегодня они очень торопились, собирались в спешке - с Южной передавали,
что нашли что-то интересное, кажется, какую-то постройку. Ну, это
фантастика. За восемь лет здесь ни разу ничего не находили. Хромов
особенно был возбужден, весь загорелся.
...Пожалуй, стоит запросить Южную. Что? Южная вызывает Привалова. Так.
Наверное, они остались там. Неужели это их открытие - не ошибка?
Он подошел к пульту. Анри Легран, начальник Южной энергостанции видимо,
был чем-то встревожен.
- Здравствуйте, Привалов. Вездеход у вас?
Так и есть. Что-то случилось. Привалов нахмурился.
- Нет, Анри. вездеход не пришел.
Тревога на лице Леграна сразу стала заметней.
-Не пришел? А связь? Вызовы были?
- Нет. Вызовов не было.
Легран помолчал. Молчал и Привалов, чувствуя, что надвигается что-то
нелепое, ненужное и страшное.
- Они выехали с Южной в три, как и было условлено. Строения эти -
ерунда. Нашим парням так хотелось что-нибудь открыть, что они приняли
за следы каких-то поселенцев естественные нагромождения скал. Правда,
довольно причудливо для природы. Ваш Хромов так расстроился, что жалко
было смотреть. Еще до выезда они жаловались, что вездеход не совсем в
порядке. ("Не проверил машину", - подумал Привалов). Потом с дороги они
передали, что стоят на Тракте и чинятся. На восемьдесят шестом
километре. Но успокоили, что справятся быстро и успеют к пяти домой.
Потом начала барахлить связь. Сначала они передали, что не могут
вызвать вас. Одностороннее повреждение. Работает только наш канал.
Потом, видно, и там что-то испортилось. Им удалось передать, что
поломка исправлена и они сейчас едут домой и чтоб не волновались за
них. Потом несколько отрывочных сообщений, потом... потом они передали
что-то странное. Вы слышите, Привалов? Они передали, что им... что они
слышали в песках плач. Понимаете? Ллач ребенка. Это было очень странно.
Мы попросили повторить. Они передали что-то, но связь окончательно
испортилась, и мы приняли только одно слово - "поиски". Потом вездеход
замолчал.
- Вы понимаете, Привалов? Какая-то ерунда. Плач. Какой плач? Откуда
взяться ребенку в пустыне? Откуда здесь вообще взяться ребенку?!.
Привалов молчал. Он думал.
- Плач?
- Ну, да. Конечно, обычный мираж.
Да, конечно, мираж. Странное сообщение.
- На станциях ведь нет ребят, Анри? - спросил Привалов, хотя знал, что нет.
- Нет, конечно! Вы же знаете не хуже меня. Да и они тоже. Сумасшешие!
Нет, вы подумайте: клюнуть на мираж! Я организую поиски. Поднимем все
Станции. Черт знает, что делается сейчас у них в песках! - сердито
повторил он. Маленький француз был возмущен и расстроен.
- Да, - сказал Привалов. - Я еду.
- Мы тоже выедем скоро. Надо торопиться. Неизвестно, сколько продлятся
поиски. У них может кончиться кислород. Счастливо, Привалов.
...Кислорода им хватит надолго, думал Привалов, торопливо натягивая
скафандр. Они всегда брали запасной баллон. Но зачем их понесло в
пески? Они же не новички. Особенно Захарченко, рассудительный
Захарченко. Нет, тут что-то не то. Но ребенок! В самом деле, откуда
взяться здесь ребенку?! У сотрудников Станций нет детей. Чепуха
какая-то. Плач? Это немыслимо. Причем плач ребенка, ребенка, а не
взрослого! Непонятно. Неужели все-таки обманулись? Разочарование после
неудачи на Южной, взвинченные нервы?.. Но нет, Хромов еще мог бы, но
Захарченко...
Выводя вездеход из ангара, он вспомнил, что не взял запасного баллона,
и вернулся к стойке. Беря баллон, окинул стойку взглядом. Что такое?
Пересчитал баллоны. Все на месте. Значит они в спешке забыли запасной
баллон. Дело осложняется. Если до утра их не найдут или они не явятся
сами... Скверно. Правда, может, они на Южной взяли? Вряд ли. Скорее
всего, они и не вспомнили. Обычно до запасного баллона дело никогда не
доходило.
Да, надо торопиться.
Разворачивая вездеход на Тракт, он связался с Анри. В маленьком
экранчике вездехода возникло аскетическое лицо помощника Анри - Курта
Фрорига.
- Салют, Курт. Где шеф?
-Собирается на поиски. Мы оповещаем все станции. Только Западная молчит
что-то. С утра как не было связи, так до сих пор. Мы послали нарочного.
Ты выезжаешь?
- Да. Они у вас не взяли кислорода?
- Нет. А что, у них нет запасного баллона?
- Забыли. И я не проверил.
- Плохо. Надо спешить.
- Есть какие-нибудь новости?
- Похоже, что ребята двинулись в пески кого-то искать. Темное дело.
Найдем - узнаем.
-Говоришь, с Западной нет связи?
-Нет.
-Ну, счастливо.
- Счастливо.
Мрак летел по сторонам, отпугиваемый светом прожекторов вездехода.
Может быть, они где-нибудь в песках сейчас справа или слева, а он
проносится мимо. Но спокойствие. Спокойствие. К утру их надо найти.
Найти... если не отыщутся сами. Порча связи еще ни о чем не говорит.
Может, они уже держат путь на Станцию, уверившись в нелепости своих
фантазий. Фантазий или... Нет, чепуха. Просто нервы, расстроенные
неудачей с этим "открытием". Привалов опять вспомнил погибшего
инженера, и предположения одно чудовищней другого полезли ему в голову.
Усилием воли он отогнал их. На заре человечества люди придумали миф о
существах, заманивающих путешественников на гибель пением... Ну ладно,
что он, в самом деле... Тот инженер погиб из-за своей неопытности. И
вообще нечего с ума сходить. Они же не новички. Да и поселок теперь не
тот, что раньше. Они сейчас не могли заблудиться.
...Полоса битудина мчалась навстречу. По пескам так не пойдешь.
Привалов взглянул на светящийся экранчик, где на разграфленном поле со
светлыми цифрами по темной дорожке, означающей Тракт, полз светлячок -
указатель его вездехода. Вот он, восемьдесят шестой километр. Где-то
здесь...
Место, где они чинили машину, он нашел сразу. Большое темное пятно,
оказавшееся лужей охлаждающей жидкости, бросилось в глаза раньше, чем
он увидел вешку с красным огоньком - знаком аварии (эти складные вешки
делались по принципу старинных игрушек - в полусферическую опору
заливался свинец). Видимо, что-то заставило их забыть о вешке, когда
поломка была исправлена.
Около лужи он нашел пробку от охладительного бака с сорванной резьбой и
выброшенное треснувшее колено змеевика. Ясно. Авария в системе
охлаждения. Для ее устранения нужно выйти наружу. Исправляя неполадку,
они, вероятно, и услышали эти звуки. Анри прав - они отправились на
поиски, но куда? Вездеход почти не оставляет следов на битудине. Они
свернули в пески, конечно, но где? Он сошел с Тракта и двинулся по
обочине, пытаясь найти следы вездехода на песке. Он прошел сотню метров
на запад и ничего не нашел. Тогда он вернулся и начал исследовать
обочины в противоположном направлении. И почти сразу же наткнулся на
рыхлую колею - след вездехода. Он шел вкось от Тракта в глубь песков.
Он бегом вернулся к своему вездеходу. Сворачивая на след, подумал, что
теперь близок к цели.
Вездеход теперь двигался медленнее. Привалов внимательно вглядывался в
нечеткий след. Сначала они двигались прямо, очевидно, ориентируясь на
"голос", затем, примерно через километр, начали петлять. Видимо, звуки
прекратились. Привалов подумал, что такой ночью в пустыне слышно
далеко. Вот они опять выровнялись и направились куда-то в сторону -
почти параллельно Тракту.
Неожиданно изменилась почва под гусеницами: вместо сыпучих барханов под
вездеходом была теперь черная, плотная, в трещинах земля, на которой
следы почти исчезли. "Зеркало, будь оно проклято", - выругался
Привалов. Зеркалами называли плотные участки слежавшегося песка,
сдавленного давным-давно какой-то неведомой силой. Это была одна из
загадок планеты. "Зеркала" и натолкнули наиболее увлекающиеся умы на
предположения об исчезнувших мыслящих обитателях планеты.
Еле заметные следы, оставленные на грунте, заставили Привалова еще
уменьшить скорость. И все-таки он проглядел место, где они свернули. Не
видя больше следов, он повернул обратно. Наконец он нашел место
поворота. Но здесь следы были странные, как будто вездеход несколько
раз крутанулся на одной гусенице. Он остановил машину и вылез. Да, так
и есть. Они здесь останавливались, высматривали кого, что ли? Это
"зеркало", будь оно неладно! Он опустился на четвереньки и стал
внимательно изучать трещиноватую землю. Наконец он нашел то, что искал:
еле заметную вмятину от башмака. Так. Значит, они выходили. Но зачем?
Сколько он ни искал, больше ничего не мог разглядеть на плоской
поверхности "зеркала". Потом, вероятно, они снова сели в вездеход и
направились... куда?
Неужели обратно? Выходит так. Впереди и в стороне следов нет. Ну, что
ж. Значит, сейчас они уже дома. Странно только, что он их не встретил,
но, видно, они выехали на Тракт уже позади его. Ладно. Ну, и даст он им
нагоняй на Станции.
Он сел а вездеход и направился домой. Он больше не сомневался, что они
двинулись к Станции - следы шли к Тракту. Они срезали путь. Так.
Известить, что ли, Анри? Нет, по приезде. Он взглянул на часы. За это
время он ни разу на них не смотрел и удивился; оказывается, прошло уже
три часа с тех пор, как он начал поиски. Интересно, где их сейчас ищут
Анри и остальные? Он выехал раньше их примерно на полчаса. Потом от
места, где они чинили поломку, до Южной 300 километров - почти в три с
половиной раза дальше, чем от Восточной. Ну, ладно, теперь домой. А
кислороду-то им только на два часа. Через три часа рассвет.
...Что-то в мелькавших впереди следах тревожило его. Наконец он понял:
они спешили, страшно спешили, судя по расстоянию между зубцами по краю
следа. Пожалуй, шли на предельной. Странно. С чего бы им так спешить?
Кислороду им хватит добраться до Станции. Сейчас они уже близко,
если... Почему они спешили? Спасались от кого, что ли? Эта мысль
напомнила ему, что еще ничего неизвестно. По пескам с такой
скоростью... а вдруг скала на дороге. Хотели пораньше домой попасть,
боялись нагоняя? Нельзя по пескам с такой скоростью, они же это знают.
Вездеход вполз на небольшой холмик. Дальше путь пошел под уклон.
Внезапно впереди сверкнула яркая полоска, и прежде чем он успел
сообразить, что это отразился от края огромной ямы свет, рука его
инстинктивно нажала красную кнопку. Вездеход замер метрах в пятнадцати
от края. Привалов откинулся на сиденье. Едва не попал в историю. Это
был один из шурфов, вернее карьер, где добывали никелевый песок для
Тракта. Придется объезжать, мелькнула мысль. И тут же в мозг, в виски
ударило жарко:
- А их вездеход?!
Он до слез всматривался в яркую дорожку, бросаемую прожектором, и не
верил, не мог поверить тому, что видит. Следы кончались на краю обрыва.
И там, где они кончались, край был измят, изрыт, осыпан, а дальше
начиналась темнота.
Сначала он подумал, что товарищи наверняка погибли, и горечь, боль
непоправимого несчастья оглушила его.
Но потом первое потрясение прошло. Привалов мысленно представил себе
прочный надежный корпус вездехода, и у него появилась надежда. Может
быть, они живы, пусть разбиты, искалечены, но живы. А он сидит здесь
вместо того, чтобы спасать товарищей. Он вскочил.
От вездехода до пропасти семнадцать шагов. С первого взгляда он
определил, что карьер старый, не очень большой в диаметре, но глубокий.
От края, осыпавшегося под тяжестью свалившейся машины, начинался не
отвесный обрыв, а крутой скат, правда, очень крутой, но все-таки скат.
Конечно, машина не съехала по нему - для этого он был слишком крут и
слишком велика скорость машины, - она падала, вероятно, перевернулась в
воздухе, ударяясь о стену. Он представил, что чувствовали они, когда
падали в неизвестность, и ему опять стало жарко.
Он лег животом на песок и свесился по грудь в яму. Да, карьер был
глубок. И далеко на дне он увидел неясное туманное пятно: свет
прожектора свалившегося вездехода, пробивавшийся сквозь плотные клубы
какого-то фиолетового тумана. Нагрудный прожектор скользнул по скату,
вырывая из темноты песок, сыпавшийся то тут, то там мелкими струйками,
редкие колючки, зловеще торчащие из ската, камни, выступающие кое-где
из песка. Противоположная стена карьера метрах в восьмидесяти почти не
различалась в темноте - луч нагрудного прожектора рассеивался в плотном
воздухе.
Все же сквозь испарения Привалов смутно различил то, что сразу
прибавило тревоги и уменьшило надежду на благополучный исход: внизу
были камни. Но пятно света на дне обнадеживало. Он решился и крикнул.
Потом еще раз. Яма громко ответила, повторяя на разные голоса его крик.
Но ответного крика человека не было. Он крикнул еще раз, менее
уверенно, и, опять не дождавшись ответа, вернулся в вездеход, чтобы
захватить аптечку, кислород и кое-какие инструменты.
Он повернулся спиной к яме, лег на край ската и начал спуск.
И в эту минуту он услышал плач.
...Как странно, думал впоследствии Привалов, все-таки человек никогда
не может сказать, что изучил себя в совершенстве.
Он всегда считал, что раз любое, даже самое непонятное на первый
взгляд, явление можно объяснить с позиций науки, то дико и бессмысленно
страшиться этого непонятного только потому, что оно непонятно, не зная,
чем в действительности может оно угрожать человеку. Он думал, что
достаточно воли и логического мышления, чтобы подавить в себе страх,
который он считал одним из проявлений атавизма. Он даже думал, что ему
удалось это сделать, и заслуженно слыл бесстрашным человеком. Но в
первую секунду, когда он услышал этот плач...
Он замер, прислушиваясь, в нелепом положении: одна нога, вытянутая так,
что заныли суставы, с трудом нащупывала более или менее твердое место,
на которое можно было бы опереться; другая, согнутая в колене, - у
подбородка. И руки - одна, цепляющаяся за кромку обрыва, другая,
придерживающая аптечку. На секунду его охватил такой дикий страх, что
он, безусловно, храбрый человек, готов был разжать руки и,
зажмурившись, лететь вниз, в пропасть, в тартарары, лишь бы не слышать
этих звуков. Но сейчас же он взял себя в руки. Он не мог оглянуться
назад и вниз и только повернул в сторону голову, чтобы лучше слышать.
Плач доносился несомненно снизу, очень слабо, приглушенный и
прерывающийся. Плакал ребенок, всхлипывая и заунывно выводя что-то
такое жалобное, знакомое, что Привалов на секунду забыл, где находится,
и ему показалось, что там, в фиолетовой клубящейся яме, плачет его
Колька. Но он тотчас же очнулся и начел выбираться из ямы. С трудом
подтянув грузное тело, он налег грудью и локтями на край, еще немного -
и он встал на четвереньки на краю ямы. Плач прекратился. Внизу
по-прежнему шевелились испарения и угадывались тени камней. Он вскочил.
- Э-эй! - крикнул он в яму и прислушался. Ему опять послышался плач, на
этот раз громче. Он что-то пробормотал про себя и почти бегом
направился к своему вездеходу.
У люка он остановился.
- Какая ерунда! - сказал громко.
Затем решительно влез внутрь и, плюхнувшись на сиденье, включил экран.
Секунду ждал. Потом на экране появилась голова в таком же, как у него,
цилиндрическом прозрачном шлеме; слуховые раструбы придавали голове в
шлеме неуловимо комический и карикатурный вид.
- Ну, как у вас, Привалов? - кричал Анри. - Нашли их? У нас пока
ничего. Куда вы пропали? Я поднял все станции. Только Западная молчит.
Пришлось нарочного послать. Еще не вернулся. Были на месте их аварии?
Мы сейчас там. Я...
- Я нашел их, - перебил Привалов.
- Нашли?! - лицо Анри мгновенно изменилось. Сначала оно выражало бурную
радость, потом на нем появилось нерешительное и тревожное выражение:
- Где? Что с ними было? Они живы, конечно?
- ...Я нашел их, - не слушая, продолжал Привалов. - Их зачем-то понесло
в пески. К югу от Тракта. Они свалились в карьер.
- Свалились?! Как их угораздило? Но они живы? Мы немедленно едем к вам.
Ну, что же вы? Живы? Вы спускались?
Привалов молчал.
Француз, казалось, смутился. Он отвел глаза от лица Привалова и быстро
забормотал, проглатывая слова:
- Да... Я понимаю. Карьер. Вероятно, спуститься очень трудно...
невозможно, да? Ждите нас... Не спускайтесь одни. Мы будем на месте
через час. Все будем. Я передам всем вездеходам.
Слышно было, как в кабине у Анри загудел сигнал, его вызывали. Люди
беспокоятся, ждут. Что он там бормочет? За час они не успеют. Полтора-два.
- Спуститься можно, - сказал Привалов.
Легран замолчал и уставился на него. Гудки продолжались.
- Анри, - медленно сказал Привалов, - что-то неладно. Я слышал плач.
Француз, казалось, не понял.
- Что? Вы слышали...
- Плач, - повторил Привалов. - В яме. Плачет ребенок. Что-то неладно.
Брови Анри взлетели вверх и остановились изумленно-испуганно
изогнутыми. Он понял.
- Звуковая галлюцинация... - начал было он.
Привалов качнул головой. Анри не договорил. Да. Он забыл. Привалов -
опытнейший "отшельник". Его миражи не проведут.
- Слушайте, - торопливо заговорил он. - Мы едем к вам. Не спускайтесь
без нас. Ни в коем случае! Какая чепуха! Это... непонятно. Ждите. Вы
поняли? Вы вооружены? Впрочем, что я... конечно. Вы слышите, Петр
Евгеньевич?
Привалов удивился. Анри назвал его по имени и отчеству. Он помолчал,
что-то обдумывая.
- Анри, - опять заговорил он. - Это ребенок. Плачет ребенок. Очень
жалобно. Ему очень плохо, Анри. С вами есть врач?
- Вы с ума сошли! Откуда он может там быть? Не спускайтесь. Ну, я
прошу. Мы уже едем. Вот кто-то тут все время вызывает меня. Сейчас я им
передам. Петр Евгеньевич, вы слышите? Не спускаться бы вам без нас, а?
Привалов молчал.
- Ну, хоть оружие возьмите, - с отчаянием взмолился Легран. - А
все-таки, может, не спускаться? Мы едем. Ждите.
- Ерунда! - наконец, повторил он и поднялся. Аптечка мешает в руках.
Где-то должен быть ремень... Где же он? Это что? Мешок для образцов.
Геологический. Отлично. Подойдет для аптечки. Теперь кислород.
Тяжеловато. Ладно, ничего. Что еще? Фонарь. Можно обойтись нагрудным
прожектором. На вездеходе должны быть прожекторы. Даже если они
разбились... Хотя нет, он же видел свет. Так. Теперь, кажется, все.
...Загудел вызов на связь. Опять Анри. Проверяет, не спустился ли.
Будет опять отговаривать. Напрасно. Он в последний раз оглядел
вездеход. На сиденье рядом с пустым баллоном лежал пистолет. Некоторое
время он смотрел на него. Потом пожал плечами и сунул пистолет за пояс.
Гудок захлебывался.
Теперь все. Он толкнул люк.
Выйдя из вездехода, Привалов на секунду остановился. Ему показалось,
что темнота стала еще гуще. Нет. Просто после освещенной кабины.
Он подошел к краю ямы. Внизу по-прежнему виднелось мутное пятно света,
в котором клубились фиолетовые волны. Тишина. Из ямы теперь не
доносилось ни звука.
- Какая ерунда! -в третий раз повторил вслух Привалов. - Откуда здесь
взяться ребенку?
Потом он начал спускаться.
Это оказалось труднее, чем он думал. Проклятый песок никак не желал
служить опорой. Лежа на крутом скате, Привалов отчаянно цеплялся руками
за все, что попадалось, - колючки, камни, щели и выбоины в редких
местах, где грунт был более слежавшимся и плотным. Мешок с аптечкой и
кислородный баллон, привешенные на спину, сползли вниз и упорно
старались опрокинуть его.
Стоило оторвать тело от земли, чуть приподняться, и они уже
перевешивали, тянули назад, и больших трудов стоило опять обрести
равновесие. Поправить же свой груз он не мог. Правда, раз он сослужил
ему хорошую службу. Камень, на который оперся ногой Привалов, вырвался
из-под ноги, видно, он чуть держался в стенке карьера, и Привалов, не
успев ухватиться за что-нибудь, покатился вниз. Но почти тотчас же
баллон с кислородом застрял в выбоине - падение замедлилось, и Привалов
сумел задержаться, вцепившись в жиденький кустик колючки. Только сейчас
оценил Привалов этот нелепый вид растительности, его прочность и,
главное, длинный, крепко сидевший в земле корень. Дальше он спускался
еще осторожнее. Помимо всего прочего, этот камень вызвал небольшой
обвал и наделал шуму, а Привалов почему-то инстинктивно старался
спускаться как можно тише. Спуск был очень утомителен. Несколько раз у
него мелькала мысль: положиться на счастье и просто скатиться вниз. Но
он сдержался. Он не мог оглянуться и не знал, скоро ли кончится этот
проклятый спуск.
Он думал, что свалившийся вездеход облегчил ему задачу, изрыв при
падении стенку карьера. Еще он подумал: хорошо, что грунт оказался
таким мягким, но тут же вспомнил про камни на дне. Очевидно, они
перевернулись раза два, пока долетели до дна. На мгновение он увидел
все это: мчащийся вездеход, Тракт, до которого надо добираться...
Они очень спешили. Почему? Конечно, они не обратили внимания, что путь
идет под уклон, наверное, только увеличили скорость...
Он продолжал медленно спускаться. Прямо перед лицом он видел освещенную
нагрудным прожектором темную землю, осыпавшуюся с легким шелестом
струйками песка. Иногда стеклоглаз шлема касался почвы, и тогда он
видел до мельчайших подробностей каждую трещину, каждую песчинку. О
том, что он может увидеть тем, на дне, он старался не думать. Спуск
продолжался.
...Что же он слышал все-таки? Он никак не мог объяснить услышанное им,
и это не давало ему покоя. Один раз он даже подумал, не прав ли Легран,
не принял ли он галлюцинацию за действительность, но тут же с сомнением
покачал головой. Опять у него возникло ощущение, что он близок к разгадке.
Что-то смутно начинало оформляться в мысль, но тут же распадалось.
Что-то не давало ему соединить смутные намеки в цельное, единственно
правильное объяснение случившемуся. Ребенок... откуда же здесь ребенок?
Внезапно свет потускнел. Заплясали тени. Он окунулся в фиолетовый туман
и понял, что сейчас достигнет дна. Бесконечный спуск кончился. Впрочем,
продолжался он, наверное, не более получаса, подумал Привалов, пожалуй,
даже меньше.
Его ноги уперлись во что-то твердое. Он мог наконец отпустить руки и
выпрямиться. Тотчас же он чуть не упал, но сумел сохранить равновесие.
Затем он потратил минуты две на то, чтобы привести аптечку и баллон в
порядок и, наконец, повернулся.
Повсюду из расщелин и ямок на дне карьера и между камнями поднимались
испарения. В их обманчивом дрожании шагах в тридцати от него виднелся
бурый бок вездехода.
Машине повезло. Она упала не на каменные глыбы, в беспорядке
громоздящиеся на дне карьера, а между двумя из них, на грунт. Впрочем,
может, она просто отскочила сюда, ударившись о камни. Казалось,
вездеход не очень пострадал. Но было что-то до боли беспомощное в
непривычном положении умной машины: вверх шасси. Даже если он с размаху
ударился о плотное дно ямы, покрытое мелкими камнями, а не о скалы, все
же пассажирам пришлось плохо.
Передняя часть со смотровым окном была загорожена глыбой. Все
прожекторы машины, кажется, вышли из строя. Но откуда-то снизу, как
из-под земли, шел свет, тот, что он принял сверху за свет прожектора.
Очевидно, свет шел из люка.
Все это Привалов отметил на ходу. Он уже неуклюже бежал к месту
катастрофы, покачиваясь под тяжестью груза. На бегу он крикнул что-то.
Ему вдруг безумно захотелось, чтобы от этой неподвижной поверженной
громады ему ответили.
И когда он огибал корму вездехода с разбитым вдребезги прожектором,
здесь, совсем близко от него, за этим буфером, раздался плач! У него
захватило дух. И в ту же минуту ослепительная, как молния, мысль
вспыхнула в мозгу. Глупец! Как он не мог догадаться! Еще мгновение...
он обежал вездеход и в свете своего прожектора увидел то, что уже
ожидал увидеть, что сразу подтвердило его догадку.
Крышка люка была измята, сплющена и почти сорвана. Из глубины машины
выбивался луч света. А около люка на черной в трещинах земле лежал мальчик!
Это был ребенок лет 10-12, одетый, как взрослый, в защитный скафандр со
шлемом, только меньшего размера. Наверное, он полз. Он упирался руками
в песок и смотрел на Привалова. Привалов охнул, всплеснул руками и
кинулся к нему. Мальчик плакал. Сквозь прозрачную маску шлема было
видно маленькое заплаканное лицо, искаженное гримасой боли и страдания.
В глазах мальчика ("Ресницы белые, как у Кольки", - подумал Привалов)
были страх, боль и неверящая радость. Привалов увидел, что одна нога
мальчика неестественно вывернута и волочится по песку, и почувствовал,
как что-то перехватило ему горло, и он сморщился, словно боль мальчика
передалась ему.
Потрясенный, он присел около мальчика и гладил его, забыв, что оба они
в скафандрах.
И он повторял, почему-то шепотом, одно и то же:
- Все хорошо, все хорошо, маленький... не бойся .. все хорошо.
Потом, кое-как успокоив мальчика, все еще всхлипывающего от боли и от
всего пережитого в эту ночь, и устроив его около большого камня так,
чтобы искалеченная нога его меньше беспокоила, Привалов снял лишний
груз и полез в вездеход.
Он с трудом протиснулся внутрь и долго не мог разобраться в незнакомой
обстановке - все было перевернуто, сорвано со своих мест, и вдобавок
приходилось двигаться по потолку. Свет шел из-под какой-то груды,
оказавшейся перевернувшимся креслом и еще какими-то обломками.
Пробираясь к ней, Привалов наткнулся на что-то и вздрогнул: это была
человеческая нога. По огромному ботинку он узнал Захарченко.
Лихорадочно расшвыряв груду, он увидел его лицо. Добродушное, румяное
лицо украинца было теперь бледно-синим, глаза плотно зажмурены, рот
открыт. Фонарь на груди, видимо, включился при падении или был включен
раньше. Он не разбился по счастливой случайности - на него навалилась
мягкая спинка кресла. Привалов подумай, что Захарченко мертв, и в
отчаянии опустил руки. Потом он решил, что нужно сделать все, что можно.
Он с трудом выволок тело грузного украинца из вездехода, и тут его
взгляд упал на пузырек кислородного указателя на скафандре Захарченки.
Он стоял почти у синей черты! Первой мыслью его было, что аппарат
поврежден и воздух вышел, так как кислороду им должно было хватить еще
почти на час. Но потом подумал: вытек бы, так весь. Оставалось одно
(так как и беглый осмотр аппарата не дал результата): Захарченко
намеренно выпустил часть кислорода. Но зачем? Он думал об этом,
закрепляя шланги и открывая вентиль принесенного им баллона. Потом он
что-то вспомнил и посмотрел в сторону мальчика. Тот спал, всхлипывая во
сне. Опять Привалов почувствовал щемящую жалость к ребенку. Сломал ли
он ногу до того, как они его подобрали, или при падении? Бедный малыш.
Потом Привалов стоял на коленях и напряженно всматривался в незнакомое
лицо украинца, ища признаки жизни. Потом он до боли в руках делал
Захарченке искусственное дыхание (аппарата у него не было) и опять
ждал. Потом через специальные отверстия в скафандре вводил стимуляторы
и опять делал искусственное дыхание.
Когда на неподвижном лице первый раз шевельнулись ресницы и он
убедился, что Захарченко жив, он почувствовал, как сильно он устал. Ему
захотелось лечь и ни о чем не думать. Но он посидел всего несколько
секунд. Затем встал и пошел за Хромовым.
Хромов висел на полу кабины - пол теперь был потолком, - зажатый между
вторым креслом и приборной рамой. Он долго возился с тяжелой рамой,
стоя в очень неудобной позе.
Несколько раз ему казалось, что он никогда не вытащит Хромова и тот
будет вечно висеть на полу. Это было противоестественно, и Хромова.
очевидно, нужно было вытащить. Он рассуждал об этом вслух. Наконец это
ему удалось, и он почти машинально проделал с Хромовым примерно то же,
что с Захарченко. Только кислорода у Хромова было больше, зато он,
наверное, сильно ударился головой и у него была, кажется, сломана рука.
В общем он пострадал сильнее Захарченки. Оба пока не приходили в
сознание, но жили, жили.
Впрочем, он не думал об этом. Он сидел, прислонившись к глыбе, и
безучастно смотрел на появившиеся наверху огни, множество огней. К нему
спускались люди, что-то крича. На него налетел Анри Легран и затормошил
его.
- Живы?! И ребенок? - И Привалов не удивился, что Анри знает о ребенке.
Француз кинулся к людям, что-то делавшим около пострадавших, и тут же
вернулся обратно.
- Ну, они живы! - бодро сообщил он, как будто для Привалова это было
новостью. - Вы их спасли, конечно. У Хромова перелом руки и сотрясение
мозга. Жалко романтика, ох, как жалко. Захарченко, тот быстро
оправится. А ребенок! Вы знаете, чей это ребенок? Это сын Витковского,
начальника Западной. Только вчера прилетел с матерью. Отпустили
погулять, а он заблудился. За 400 километров отмахал! У него был
микроглайдер, специально для него сделали. Может, проехаться
захотелось, а тот и сломался. Нашли его в вездеходе. Теперь не поймешь,
когда он сломался. Удивительная беспечность! Отпустить ребенка одного.
И вот несчастье. А мальчонка-то только вчера прилетел, вы подумайте.
Витковский волосы на себе рвет, мать плачет. У них испортилась связь, и
они долго не могли сообщить по Станциям. Искали сами. Потом послали к
нам человека. Сразу после нашего разговора меня со Станции и вызвали.
Услышал я - черт возьми, вот так штука! И вам - а вас и след простыл...
Привалов с трудом заставил себя слушать. У него очень болела голова.
Сначала он хотел объяснить, что сам догадался, чей ребенок и как все
произошло, потом вяло подумал: зачем?
Мальчика разбудили, и он опять заплакал. Это встряхнуло на минуту
Привалова. Он хотел сказать, что надо осторожней, ведь у мальчика
сломана нога. Но потом опять подумал: зачем? С ними же врач.
Он посмотрел на Анри.
- Да, - с трудом сказал он. - Они нашли его случайно. Пока они чинили
поломку, услышали его. Ночью слышно далеко. Он давно заблудился и у
него кончался кислород. Захарченко отдал ему свой, почти весь. Вот
почему они так спешили. У них же не было запасного баллона. А на такой
скорости тормоза не помогут.
Подошел врач, маленький круглый человечек.
Он изо всех сил старался казаться огорченным, но это ему плохо
удавалось. Он потирал ручки в неуклюжих перчатках скафандра и
усмехался. Это было неприятно. Привалов посмотрел ему в лицо - тот
сразу смутился, закашлялся и отвернулся. Привалов подумал, что для
врача, скучавшего здесь, постоянно жаловавшегося на "глупую пустыню,
где и болеть-то не умеют", и вспоминавшего, как хорошо он работал
там-то и там-то как его ценили те-то и те-то известные врачи, - что
всегда раздражало Привалова - для него это первый случай практики за
последние три года. И вот он не может удержать детской радости в
предвкушении "настоящего дела", и что, в сущности, это очень милый и
добрый человек, страстно любящий свою профессию, и что Анри тоже милый
человек, и Курт, и все очень хорошие люди.
В кабине орниплана (Привалов, Анри, врач и пострадавшие летели первым
рейсом, затем орниплан должен был вернуться вытягивать покалеченный
вездеход) он думал о том, что теряет чудесного парня - Хромова, что
неизвестно, кого пришлют взамен, и что зря, пожалуй, он не отпустил
Хромова в звездную, пусть бы летел, романтик, глядишь, прославился бы;
и что теперь вот Хромов никогда больше не полетит ни в какую
звездную... А Захарченко молодец, с ним мы еще дел понаделаем.
Поправится, я его еще пропесочу за этот случай. Жаль Хромова вот
только... А мальчонка! Судить таких родителей надо. Витковский,
Витковский-то! Хорош начальник Западной. Тоже сейчас сам не свой. И
поделом. Плакал в карьере. Сам виноват. А мальчика жаль. Ну,
поправится. Еще космонавтом знаменитым будет. Колька давно мечтает...
- Как, Привалов? Помнишь: "...слышал плач". Как сказал ты, я думаю: ну,
все - тронулся старик! - смеялся Анри. Он был рад, что все живы и все
кончилось сравнительно благополучно. - Помнишь, а? А Захарченко дать
нагоняй все-таки надо.
Привалов посмотрел на него.
- У меня очень болит голова, - сказал он.
"Знание - сила", 1961, ¦ 12.
Роман ПОДОЛЬНЫЙ
"Знание-сила", ¦ 8, август 2064 года
ЕЩЕ ОДИН ГОСТЬ
Корреспонденция ¦ 1
В один прекрасный день минувшей весны Он и Она сидели на скамеечке
посреди тропического леса-заповедника. Неподалеку под пальмой прикорнул
их везделет.
Даже ветер был остановлен, чтобы не мешать им. И на десять километров
вокруг не было живой души - люди ушли, чтобы оставить влюбленных наедине.
Но в тот миг, когда Его губы приблизились к Ее губам, раздалось
шипение, гудение и треск. И неведомая сила оттолкнула влюбленных друг
от друга. На скамеечке между ними неведомо откуда появился маленький
бородатый старичок.
Мгновенно оценив ситуацию, незнакомец испуганно произнес:
- Извините, я не думал... - Но тут же оправился от смущения и сменил
смущенный тон на торжественный:
- Вы, конечно, простите меня, когда узнаете, что я, - гость из далекого
прошло...
Старик не успел договорить - юноша, вцепившись обеими руками себе в
волосы, трагически прошептал:
- Провалиться мне сквозь землю! Еще один! - Он повернулся к девушке. -
Честное слово, я не нарочно.
- Я понимаю, - холодно сказала Она.
- Зато я не понимаю! - запротестовал гость. - Почему вы не радуетесь?
Юноша махнул рукой:
- Э, первому мы еще радовались.
- Но ведь это я изобрел машину для путешествия в будущее! И первый ее
опробовал!
- Преклоняюсь, - уныло сказал он. - Мы вас проходили в школе. Но,
видите ли, те, кто выехал позже, прибыли раньше. И их - шесть
миллионов! Объясните мне, ради всего прекрасного, почему гости из
прошлого появляются всегда в самом неподходящем месте и в самое
неподходящее время?!
На этот вопрос старичок не ответил. Он сидел, горестно покачивая
головой, и обиженно бормотал о несправедливости и неблагодарности
потомков...
КАК РЕШИТЬ ПРОБЛЕМУ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ В БУДУЩЕЕ?
Беседа с профессором
Свойства пространства - времени таковы, что человек, перемещающийся во
времени, движется и в пространстве, причем нельзя заранее предвидеть,
куда именно он попадет. Известно лишь, когда, и то приблизительно.
Поэтому-то очень часты печальные ситуации вроде той, что описана в
корреспонденции "Еще один гость".
Не менее неприятно и чрезмерное обилие гостей из прошлого, которое в
последнее время стало весьма заметно. Уйма сил уходит на то, чтобы их
учить и утешать.
Дело в том, что все шесть миллионов гостей собирались заглянуть в
будущее одним глазком и тут же отправиться обратно, надеясь, что к
моменту их прилета уже будут изобретены машины для путешествия в
прошлое. Но, к сожалению, такой машины поныне нет, хотя после первых же
визитов Совет мудрых переключил на соответствующие исследования сорок
миллионов физиков и математиков. Правда, некоторые считали, что такая
машина невозможна, так как нарушился бы закон причинности. Но ведь
человеку не привыкать преображать законы природы. Неудивительно, что в
Совете мудрых было принято решение переправить часть гостей еще дальше
в будущее - в те годы, когда уж наверняка люди научатся ездить по
времени в оба конца. Так и сделали... Однако во время торжественных
проводов один поэт догадался спросить: "Если путешествие в прошлое
возможно, то почему к нам никто не прибыл из будущего?"
Для ответа на этот вопрос Совет мудрых мобилизовал еще сорок миллионов
физиков и математиков.
НА СОВЕТЕ МУДРЫХ
Корреспонденция ¦ 2
Председатель Совета мудрых занял свое место за кафедрой и обвел зал
добрыми глазами.
- Кажется, - начал он, - я могу вас обрадовать. По нашим подсчетам,
только что прибыл последний из шести миллионов двадцати четырех тысяч
пятисот тридцати трех человек, отправленных в нашу эпоху из 1974 года.
Второе нашествие придется пережить только примерно через два века.
Можно вздохнуть спокойно...
Тут кафедру, за которой стоял председатель, закачало. И, больно стукнув
председателя в бок, с ним рядом возник молодой и ужасно смущенный человек.
- Это вы? - ахнул ученый. - Но вы же прилетели из прошлого первым, лет
восемь назад, и мы вас немедленно отправили в будущее!
- Простите, недолет!.. - растерянно прошептал незваный Гость.
В архивах будущего обнаружено Романом ПОДОЛЬНЫМ
"Знание - сила", 1964, ¦ 8.
Г.И. Бабат, А. Л. Гарф
УТРАЧЕННАЯ ВСЕЛЕННАЯ
Имя покойного Георгия Ильича Бабата широко известно в нашей стране.
Доктор технических наук, автор более чем ста изобретений и многих
интереснейших научных идей, он был в то же время писателем, автором
произведений о труде ученого, в том числе романа "Магнетрон",
созданного совместно с писательницей А. Л. Гарф.
Научно-фантастическая повесть "Утраченная вселенная" - последняя вещь,
над которой они работали вместе.
Мы знакомим наших читателей с отрывками из этой повести.
- Ваша судьба в ваших руках. Вернее в вашей ручке, простите, чтобы быть
абсолютно точным - в вашем карандаше.
Так изволил шутить господин следователь, вручая мне бумагу и карандаш.
- Мы не ждем от вас ни признаний, ни разоблачений. Вы проявили в этом
отношении достаточно неразумное упорство. Но формулы...
Тут он вздохнул и глотнул воды из чуть запотевшего по краям стакана.
Глядя на этот стакан с водой я мысленно спрашивал себя: если бы речь
шла только обо мне, разоблачил бы я себя полностью за глоток воды?
Безусловно - да! Я опустил бы в стакан пересохшие губы, смочил бы язык.
Я пил бы по капле; медленно, как пьют птицы... Но... Это опасно, как
говорил профессор Валленштейн, опасно для всего человечества.
Я опускаю глаза, но стакан стоит перед моим мысленным взором, и я
чувствую, что рука, которую я протянул к бумаге, дрожит.
- Итак, мы можем надеяться? - слышу я голос господина следователя, и я
отвечаю:
- Что такое жизнь без надежды? Мрачная темница...
Бумагу мне оставляют и карандаш тоже. Место, где я нахожусь сейчас,
называется концентрационным лагерем, короче - Ка-Цет. Мы отрезаны от
внешнего мира и живем словно на дне глубокого колодца. Но ветер с воли
приходит и сюда. Мы знаем - там, наверху, над нами еще идет война.
Легкой, быстрой победы пока не видно.
Фрида зарабатывала себе на жизнь стенографией. По понятиям моего отца,
женитьба на стенографистке была для меня невозможна.
Но дело было не в его понятиях. Когда мы явились в ратушу, чиновник сказал:
- О, господин К., ваша фамилия в этих краях известна, и я считаю за
честь ваш визит сюда. Все эти справки, которыми вы добросовестно
запаслись, пустая формальность для чистокровного немца, каким являетесь
вы. Но фрейляйн приезжая. Фрейляйн должна предъявить справку о чистоте
арийского происхождения.
Фрида имела неосторожность родиться в Польше. Какую справку она могла в
1943 году получить из оккупированной страны, из стертого с лица земли
города, где она родилась?
Мы, Фрида и я, ждали ребенка. После того, как мы узнали, что наши
отношения не могут быть оформлены, мы пришли к решению покинуть
Германию, бежать, пока не поздно.
Я уже многое успел подготовить к этому - прежде всего я убедил моего
начальника профессора Халле послать меня в научную командировку в
Швейцарию для знакомства с достижениями европейских ученых. Брат взялся
эту командировку оформить. Он сказал, что под видом ученого я мог бы
оказать кое-какие услуги ведомству, в котором он работает: "Ведь мы
все-таки немцы, а это сейчас основное". То, что я беру с собой "личную
стенографистку", не нашло у брата возражений.
- Значительные события правильнее оцениваются с больших расстояний, -
сказал он мне. - У тебя странный склад ума и дурно направленное
воображение. Тебе полезно проветриться.
Таким образом, мы имели возможность бежать, и мы убежали бы. Моя жена,
мое дитя остались бы живы, если бы... Вот к этому "если бы" я и подхожу.
Перед отъездом мы с Фридой решили провести свободный день на берегу реки.
Я шел по берегу босиком. Песок похрустывал под ногами, и при каждом
шаге ступня слегка вдавливалась.
Вдруг я почувствовал под ногой что-то гладкое, скользкое. Я
остановился, нагнулся, но не видел ничего, кроме песка. В это мгновение
из-за туч брызнуло солнце, и тут сверкнуло, как мне показалось, что-то
прозрачное, лежавшее на песке. Я дотронулся рукой, ощущение было
приятное, как всегда, когда трогаешь хорошо отполированную поверхность.
Этот предмет лежал у самой воды, зарывшись в белый берег. И он вовсе не
был прозрачным, как показалось сначала. Он был покрыт непроницаемо
черным лаком, но слоем до того ровным, что создавалось впечатление
прозрачности. Зеркальные отражения неба, воды и берега рождали эту иллюзию.
Меня обступили мальчишки. Мы стели откапывать странный камень.
Это было очень тяжелое яйцо длиною почти в метр, диаметром около полуметра.
Полирована находка была не по всей поверхности, а лишь в месте, на
которое я наступил. Во многих местах ее покрывала броня - то ли морские
соли, то ли отпечатки каких-то неизвестных мне окаменевших морских
водорослей и животных.
Я послал одного из мальчиков за такси.
Когда я со своей находкой подъехал к дверям лаборатории, мой коллега по
работе и "фашист по убеждению", как он себя называл, Каспар Кнопп уже
бежал навстречу. Оказывается, он увидал меня из окна.
- Новая идея? - крикнул он, сбегая по лестнице.
- Случайная находка, - возразил я и рассказал ему, как наткнулся на
это, бродя по пляжу, а затем предложил:
- Поехали на усадьбу?
Усадьбой мы называли загородный филиал нашей лаборатории, который
получили, когда перешли в военное ведомство. Это был с виду довольно
милый домик с садиком, но в саду под кленами помещался превосходно
оборудованный подвал для работ, связанных с некоторым риском. Пока что
никто из нас еще не занимался вплотную ничем, связанным с упомянутым в
инструкции риском. Но естественно, что все попытки разобраться в моей
находке следовало предпринимать именно в том подвале.
Мы с Каспаром притащили "яйцо" в подвал и приступили к работе. Начали с
пробы растворителем. Ни крепчайший раствор плавиковой кислоты, ни
царская водка не имели успеха. Мы по очереди осторожно, очень осторожно
стали выстукивать это яйцо, надеясь по звуку уловить, где здесь шов,
или головка, или замок. Поставили находку в аппарат Рентгена. Но на
экране отразилось сплошное черное пятно. Я предложил эту штуку распилить.
Еще и сейчас меня изумляет юношеское легкомыслие, с каким мы так
отважно выстукивали, прогревали и вообще экспериментировали с неведомой
игрушкой, которая могла ведь и взорваться, и оказаться наполненной
ядовитым газом. Но любопытство, видимо, было сильнее страха, а разумная
предосторожность презирается в молодости, считается трусостью. Полагаю,
что мы оба немного бравировали друг перед другом своей беспечностью. В
одиночку ни я, ни он, вероятно, не отважились бы обращаться таким
образом со столь удивительной находкой.
Но когда я принес электросверла и пилки, Каспар не выдержал:
- Ты не знаешь, где обычно помещаются взрыватели? А, впрочем, черт с
ним, после смерти нам это будет уже безразлично.
И, сплюнув, он принялся пилить. Потом пилил я, потом опять он. Для того
чтобы отпилить кусочек размером с ладонь, мы израсходовали девятнадцать
ножовочных полотен. Отпиленный нами кусок, несмотря на свою плотность,
был ковок. Под ударами молотка он плющился на нашей маленькой
наковальне в лаборатории. Но расплавить его нам не удалось.
Ничего с нами за это время не случилось, не произошло ни взрыва, ни
иных неожиданностей, и мы осмелели. На другой день мы решились
распилить мою находку обыкновенной дисковой электрической пилой. Пилить
стали не вдоль, а поперек, поближе к более узкому, вытянутому концу
этого гигантского яйца.
Впечатление создалось такое, будто мы разрезали огромный лимон. Мне
показалось даже, что я почувствовал запах лимонной цедры.
На самом деле сходство было не так уж велико, таково было только первое
впечатление. От центра к оболочке шли по радиусу перегородки, разделяя
желеобразную сердцевину на дольки, наподобие долек в плодах цитрусовых.
Долек было семь, а в каждой лежали продолговатые светлые трубки. Это
напоминало семена в плоде.
Без всяких предосторожностей и притом довольно легко мы извлекли из
вязкой массы одну из этих многочисленных трубок. Она была сделана из
алюминия. Нечто вроде штампа стояло на одном из ее концов. Это было
изображение диска, вокруг которого размещены были на разном расстоянии
двенадцать точек. Третья точка, считая от центра, была помечена
стрелкой. Впрочем, присмотревшись внимательно, я убедился, что вся
трубка испещрена такими группами точек и дисков. Мы открыли сначала
одну, а затем и еще несколько металлических коробок.
В каждом из вскрытых нами футляров лежал прозрачный, довольно приятный
на ощупь, хорошо отполированный брусок цилиндрической формы.
- Что это? Пластмасса? Органическое стекло? - спросил меня Кнопп.
Понятно, что я и сам не знал, что это такое. В каждом таком цилиндре
было одно небольшое центральное отверстие.
Мы ожидали увидеть какой-то особо сложный механизм, а перед нами лежало
нечто вовсе лишенное свойств того, что мы определяем словом машина.
Что же это такое?
Каспар Кнопп взял со стола длинную иглу, воткнул в отверстие цилиндра.
Игла легко прошла насквозь и с легким стуком упала на стол.
Из Африки я привез нож кустарной работы с черенком из скорлупы
кокосового ореха. Лезвие ножа было сделано из куска старинной дамасской
сабли. Этим лезвием я мог разрезать налету кусок бумаги и даже клочок
ваты. Я провел лезвием ножа по цилиндру вдоль волокон. Лезвие
скользнуло, не оставив следа. Тогда провел ножом поперек волокон.
Образовалась щель, я поддел поглубже, от цилиндра отвалился диск.
Между тем, и Каспар разодрал свой цилиндр, орудуя все той же иглой.
Стоило только удачно поддеть, и диск отваливался. Это было похоже на
палочку из слипшихся леденцов - подденешь - и леденец отваливался.
Некоторые диски были очень тонки, как папиросная бумага, другие
достигали толщины граммофонной пластинки, были диски и в палец
толщиной. Но даже тончайшие диски не крошились подобно, скажем, слюде,
а были эластичны, вроде каучука. Их можно было согнуть, свернуть
трубкой. Отодранные от цилиндра диски постепенно испарялись, исчезали.
Мы ничего не понимали, не знали, что еще можно предпринять, и я, чтобы
сохранить какую-то видимость деятельности, разрезал один из
опустошенных нами алюминиевых футляров, распрямил его и прижал к листу
бумаги, предварительно проложив копиркой. На листе четко отпечатался
выбитый на металле точечный узор, Такие отпечатки я сделал и с других,
уже пустых, футляров. Кроме того, ведь у нас были копии, которые мы
сняли, перенося рисунок на бумагу просто пером.
В этот день я принес несколько таких листочков с точечными узорами Фриде.
- Это напоминает звездное небо, - сказала она, - даже Млечный Путь
можно различить, только почему-то он расположен не на своем обычном
месте...
С того дня она занялась изучением карт звездного неба, чтением книг по
астрономии и построением всевозможных гипотез о происхождении моей находки.
Эти ее занятия имели для нас самые роковые последствия, но я расскажу
об этом позже.
У Каспара была коротенькая кривая трубка с толстой, обкуренной чашечкой
и отполированным от долгого употребления черенком.
Итак, Каспар вытащил из кармана свою трубку, продул ее, насыпал табак,
примял его своим рыжим, обкуренным пальцем, взял трубку в рот, поднес к
ней зажигалку. Слегка причмокивая, он пососал черенок трубки и выпустил
несколько колечек дыма.
Я держал в это время один из дисков в руках. Каспар приблизил зажигалку
к диску. Мы оба почему-то не подумали, что диск может гореть, но пламя
коснулось его и побежало по краю. Вместо того чтобы гореть ровно, оно
обегало диск кругами. Пламя добежало до моих пальцев, и я окунул диск в
небольшую фарфоровую ванну, наполненную водой. От этого край диска
вспыхнул еще ярче, тонкой длинной нитью не фиолетового, как в воздухе,
а зеленоватого оттенка. И тогда мы услышали... голос диска.
Звучание не было беспорядочным шумом примусной горелки или треском
свечи, когда вода попадает на фитиль. Это было осмысленное, иначе
трудно назвать его, членораздельное звучание. Временами оно напоминало
возгласы или речь на каком-то неизвестном языке. Порою нам казалось,
что мы слышим нечто вроде мелодии, но музыкальная гамма была нам чужда,
и ни один из нас не мог повторить мотива. Зеленая нить пламени все
бежала по краю диска, становившегося все меньше и меньше.
С каждым оборотом пламя обгладывало его. Звуки то затихали, то
вспыхивали громче, и тогда светящаяся нить вырастала, удлинялась, над
диском появлялся белый дымок, какой бывает, когда жгут полоску магния.
Все это длилось минут 10-15. От диска остался небольшой кружок. Вот он
еще уменьшился, стал не больше пфеннига, и, наконец, все погасло.
Только тончайший белый налет осел на стенках ванны. Это все, что
осталось от волокнистого диска. Ох, как поздно мы догадались включить
аппарат для звукозаписи! Мы назвали эти странные диски "Пою, сгорая".
Анализ записи показал, что мы воспринимаем на слух далеко не все виды
звучания. Звуковые волны имели свое ультразвуковое продолжение. Ряды
звуков сменялись ультразвуками не в определенном порядке, в
произвольно, иногда звуки сопровождались ультразвуками, как если бы это
была какая-то особая интонация.
Трудно было остановиться, и мы жгли диски один за другим, правда,
теперь уже записывая звук на пленку. Потом мы прокручивали ленты с
записью на магнитофоне и слушали, слушали...
Нашего начальника, профессора Халле, ужасно смущало отсутствие
практической пользы от моих с Кноппом исследований. В такое время,
говорил он, когда каждый ученый должен приносить конкретные плоды
своего труда воюющему фатерланду! Уже и в гестапо проявляют интерес к
этому делу. Но отказаться от изучения "яйца" Халле тоже не хотелось. И
он нашел выход достойный истинно германского ученого - стал искать
человека, на которого можно было бы при случае, как он выразился,
"сослаться". Фашистские убеждения Кноппа были слишком хорошо известны,
а у меня имелись весьма влиятельные родственники. "Ссылаться" на нас
было бы рискованно.
Халле сказал нам:
- Хорошо бы привлечь профессора Валленштейна.
И еще не испарился едва ощутимый аромат, исходивший от носового платка
нашего шефа, как заговорил Каспар:
- Тоже специалист - эта песочница Валленштейн! - А впрочем, пожалуй,
наш старик прав. Валленштейн самой природой предназначен для
жертвоприношения. В качестве громоотвода, дымовой завесы он
исключительно уместен: громкое имя в науке, аристократическая фамилия,
так и просится в Ка-Цет. Этот теоретик давно отошел от физики, только
кресло просиживает в своей лаборатории. Прежде он как любитель
занимался еще и палеонтологией, собирал окаменелости. А теперь совсем
спятил - уже и статейки о вымерших моллюсках публикует. Поднести ему
этот осколок в качестве окаменелости. Думаешь не клюнет? Еще как
клюнет. Взгляни!
Я посмотрел на указанный Каспаром обломок оболочки. Он был похож на
обкатанный морем осколок агата, обросший отложениями морских солей и
испещренный причудливыми отпечатками.
Я положил осколок в карман. "Возможно, это единственное, - думал я, -
что останется у меня на память о находке".
Так как Фрида была дружна с фрау Гедвиг, женой профессора Валленштейна,
я сообщил ей о "дымовой завесе", об "аристократической фамилии, которая
так и просится в Ка-Цет". И снова напомнил:
- Нам надо уехать, бежать, пока не поздно.
Супруги Валленштейн обрадовались новой игрушке. Осколок моей находки
отвлек их от тяжелых мыслей. Профессор, вооружившись сильной лупой,
начал изучать окаменелости, или их отпечатки, или следы осадочных
пород, или я не знаю еще что, - одним словом, то, что прицепилось,
приросло к поверхности моей находки.
- Вы что же это, - обратился он вскоре ко мне, - мистифицировать меня
захотели? Вы полагали, что я вам поверю? Помните, как знаменитого Кювье
хотели разыграть его студенты - один из них, облачившись в саван, надел
на голову рога и со страшным ревом ночью проник в спальню ученого?
Увидев это чудовище, Кювье сказал: "Я не боюсь тебя. У кого рога и
копыта, тот мяса не ест". Я хочу сказать - привезенное вами твердое
тело носит слишком явные следы искусственной полировки и лака для того,
чтобы я поверил, будто оно находилось в Девонском море двести миллионов
лет назад. Вы сами каким-то образом приклеили сюда, и довольно искусно,
окаменелые отпечатки строматопор и водорослей, которые существовали на
Земле примерно двести миллионов лет назад.
Фрау Гедвиг заметила, что профессор давно уже так не веселился.
Выслушав мой рассказ, Валленштейн попросил оставить осколок до завтра.
Он хотел посмотреть еще, не спеша подумать.
- Так вы говорите, они поют, сгорая? Я уточню возраст этого предмета.
Приходите...
Но пришел он ко мне сам.
- Мне неясно, - сказал Валленштейн, - как "Странный плод" (так вы,
кажется, его называете?) попал туда, где вы нашли его. Но бесспорно,
что на нашей планете этот предмет в таком виде, как он сейчас есть,
существует двести миллионов лет.
Я невольно улыбнулся: "какое счастье, - подумал я, - что заграничный
паспорт Фриды у меня в кармане, и что она никогда ничего не узнает об
этих двухстах миллионах лет". Между тем Валленштейн продолжал:
- Эту цифру я получил, проведя некоторые исследования в своей
лаборатории. Но вам следует меня проверить. Дайте осколок в лабораторию
изотопов вашего учреждения. Не ставьте никого из сотрудников в
известность, какой предмет вы просите исследовать. Теперь это делается
так просто. Напишите в сопроводительной записке "секретно", и никто не
посмеет задать вам ни одного вопроса...
Я слушал с плохо скрываемым нетерпением, даже с неприязнью. К чему он
ведет? Что ему от меня надо? Еще несколько суток, и я уеду. Я посмотрел
на часы, кашлянул, даже произнес нечто вроде "к сожалению, я должен..."
Между тем Валленштейн говорил и говорил. Для него не было тайной
положение Фриды. Своими рассуждениями он ставил под удар не только
себя, но и меня. Разве он не знает, что у Фриды нет никого, кроме меня?
- Что будет с вашей находкой, если вы уедете? Чужие грубые руки
уничтожат это странное явление, пока еще непонятное нам. Если бы я не
был убежден, что без вас это разрушат, уничтожат, я сказал бы вам;
уезжайте! Выбирайтесь из ада как можно скорей. Вы рискуете не только
своей жизнью, вы рискуете жизнью тех, кто вам должен быть дороже вашей
жизни. Но, друг мой, я не говорю вам этих жалких слов. Я хочу сказать
вам иное - есть нечто более ценное, чем жизнь моя, наша, наших близких
- это стремление к вечно ускользающей от нас истине, это присущая
человеку страсть к познанию неведомого. Были исследователи, и не так
мало, которые прививали себе желтую лихорадку, чуму, туберкулез,
спускались в кратеры действующих вулканов, поднимались на воздушном
шаре в стратосферу... Что касается меня, то я включаюсь в работу. Я не
считаю себя вправе оставить это дело до тех пор, пока меня от него не
оторвут насильственно. Я не знаю, что принесет человечеству эта ваша
находка, но... Мы не знаем, мы можем только догадываться, что
произойдет, если знания, заключенные здесь, попадут в руки нынешних
безумных... Оба моих сына погибли на русском фронте. Но не об этом
речь. Сейчас речь идет о возможной гибели всего человечества. И все же
до последней минуты мы должны остаться людьми.
В дверь постучали, я немедленно отворил. В комнату вошел Кнопп:
- А я уже хотел поднять тревогу. Ты сегодня не явился в подвал.
Оказывается, ты здесь. Обсуждаете гипотезу?
Валленштейн откланялся. Кнопп не пожал протянутой ему руки, он поднял
свою руку и, глядя пристально на Валленштейна, произнес:
- Хайль Гитлер.
Валленштейн, не отводя взгляда, совершенно спокойно и с достоинством
повторил:
- Хайль! - и вышел из комнаты.
Я был так зол на Валленштейиа, так ненавидел его в эту минуту, что не
утерпел и сказал Каспару о двухстах миллионах лет.
- Двести миллионов лет! - возмутился Кнопп. - Каналья он, старая
свинья. Мы до него еще доберемся.
И он вновь принялся излагать мне свою концепцию:
- Вся эта штука явно сфабрикована. В прошлую войну англичане подбросили
нам ложные чертежи танков. Были отвлечены средства и силы. По этим
чертежам у нас построили корыта, которые ни к черту не годились. А
теперь они подкинули нам эту подлую фальшивку. Погоди, погоди, мы еще
высадимся на их проклятый остров!
В наш физико-химический отдел я послал кусок оболочки уже несколько
дней назад. Ответ, который мы получили, был похож на поздравление. Нам
сообщали, что мы достигли невозможного. Наш материал волокнистой
структуры представляет собой интереснейшую композицию, соединяющую
воедино, казалось бы, теоретически несоединимые вещества. В нашей
композиции эти вещества противоположных свойств сплетены столь хитро,
что, взаимно нейтрализуя некоторые свойства друг друга, составили
материал исключительной упругости, износоустойчивости, вязкости.
Поразительнее всего невероятная, до сих пор считавшаяся невозможной,
жаростойкость. Жаростойкость нашей композиции превышает все, что было в
этом роде известно до сих пор. Поэтому физико-химический отдел
предлагает нам назвать наш материал "Композиция Саламандра". Существует
легенда, будто саламандра в огне не горит. На самом деле саламандра,
попадая в огонь, выделяет эфироносные вещества, которые, вспыхивая,
окружают ее как бы ореолом пламени, и это на некоторое время,
действительно, спасает саламандру, иногда этих мгновений бывает
довольно, чтобы она успела выползти из огня.
В отношении оболочки нам было сказано: "она потеет", она сама себя
охлаждает.
"Композиция Саламандра", - писали в своем заключении наши
физико-химики, - может быть с пользой применена в танкостроении, как
бронезащитный материал..."
Но профессор Валленштейн сказал иное:
- Это может быть одним из способов преодоления теплового барьера,
возникающего на пути движения тела а атмосфере при сверхзвуковых скоростях.
Никем не останавливаемый, при молчаливом попустительстве нашего
дипломатичного шефа, Кнопп продолжал свою исследовательскую деятельность.
- Или я его, или он меня, - приговаривал Кнопп, берясь за очередной
цилиндр.
В цилиндрах были обнаружены гигантские молекулы, но их основой были не
привычные для нас атомы углерода, а атомы кремния.
- Интересное явление, - мечтательно вздыхал Халле. - Если бы можно было
с этим не спешить...
Но спешить и разрушать было спокойнее, чем выжидать и вызывать
всевозможные подозрения. И потому Халле подбадривал Кноппа:
- Действуйте, молодой человек, действуйте. Ваш лабораторный дневник
может в дальнейшем быть положен в основу диссертации...
Я уже говорил о внешнем виде моей находки. В разрезе это было похоже на
плод цитруса. Дольки заполнены желеобразной массой, в которой лежали
алюминиевые футляры с цилиндрами. Валленштейн занимался в своей
лаборатории анализами этой полупрозрачной студенистой массы. Она была
однородна только на первый взгляд. Оказывается, в каждой дольке плода,
в каждом ее отсеке была своя, если можно так сказать, начинка. В одних
отсеках обнаружилось способное к самосвечению сложное вещество, но было
неясно, химического оно или биогенного происхождения. А в некоторых
других дольках странного плода Валленштейн нашел тяжелый водород.
Этой новостью он поделился со мной, только со мной, присовокупив:
- Крепко, за семью замками следует держать некоторые открытия. Сейчас в
кругах физиков и военных специалистов наблюдается повышенный интерес к
тяжелому водороду, полагают, что он может быть использован для создания
атомной бомбы. Откуда мне это известно, я вам не скажу.
Он замолчал. Я тоже не произнес ни звука.
- Когда римляне около двух тысяч лет назад завоевали Афины, - снова
начал Валленштейн, - то все металлические статуи были расплавлены ими.
Римлянам для их военного государства нужен был металл. Когда узнают о
дейтерии, возможно, издадут приказ использовать вашу находку, все это
любопытное устройство, в качестве сырья для опытов с бомбой.
Говорил он, но я-то ведь слушал. А этого было довольно, чтобы меня
посчитали его сообщником. Что связывало меня с этим стариком, которому
терять было уже нечего? Почему я так покорно шел за ним?
Нет, теперь я и сам не мог, не хотел, не смел уехать.
Иногда, в сумерки, вертя цилиндрики в руках, я замечал, что внутри них
проходят светлые блики, крохотные искорки, которые невозможно было бы
зафиксировать даже на самую чувствительную пленку.
У Каспара было отличное зрение, но, посидев со мною часа два в темноте,
он заявил, что либо у меня в глазах двоится, либо это из моих глаз
сыплются искры. Он утверждал, что сам не видит ровно ничего, кроме
зеленых кругов, которые у него ходят перед глазами, очевидно, от усталости.
Профессор Халле, после того как я попросил его взглянуть на свечение в
цилиндрах, высказался в свойственном ему стиле. Мы были с ним в подвале
только вдвоем, и старик рассказал мне притчу о кадии, который, купив на
базаре рослого мула, привел его на свой двор. Мул осмотрелся, скинул
недоуздок и залез в кувшин с водой. На крик кадия сбежался народ,
несчастного схватили, бросили в яму к умалишенным. Отсидев там сорок
дней, кадий согласился с тем, что мул не может залезть в кувшин. Его
отпустили домой, но едва он вошел к себе, как мул высунул уши из
кувшина и тряхнул ими. Тут кадий завопил: "Смотрите, смотрите! Мул
здесь!" И снова попал в яму. Насидевшись там, кадий обдумал все
происшедшее и заявил, что теперь окончательно излечился. Придя домой,
он глянул на кувшин, а мул высунул голову и подмигнул. "Видеть-то я
вижу, - молвил кадий, - но сказать не скажу".
- Да, мой друг, - заключил Халле, - я вам ничего не скажу до тех пор,
пока мы не заменим чем-нибудь более веским слова "думал" и "видел".
Свечение было слабое, едва различимое. Зафиксировать его на пленке в
условиях нашей лаборатории мне не удалось. Я ломал себе голову, пытаясь
понять, каким образом был здесь, в этих цилиндрах, запасен,
законсервирован свет и при каких условиях можно было бы получить его
обратно...
Однажды, задержавшись в лаборатории дольше обычного, сам не знаю для
чего, я зажег кварцевую лампу. Случайно взглянув в полутьме на диск,
брошенный в воду, я увидел: он светится, фосфоресцирует наподобие
миниатюрного экрана, и на этом экране движутся какие-то знаки и
геометрические фигуры.
Сколько цилиндров мы потеряли бесследно, прежде чем я догадался
включить кварцевую лампу! И вот неожиданно, совсем к тому не готовый, я
вдруг увидел изображение звездного неба. Но неба, странно не похожего
на то, которое мы видим с Земли.
И хотя искушение оторвать от цилиндра еще один диск было безмерно, я
все же заставил себя зажечь красный фонарь, наладил киносъемочный
аппарат, зарядил пленку, нацелил объектив и только после этого иглой
отщипнул диск и бросил в воду. Из глубины диска-экрана выплыло огненное
светило, а вокруг были видны кружочки. Все было точно так, как на
футлярах, только, все это светилось, двигалось, жило. Это было похоже
на солнце и планеты.
Вокруг планет маленькие луны. У некоторых по две луны, у одной я
насчитал их восемь. Да, это была схема планетной системы. Довольно было
беглого взгляда, чтобы понять: это не наша, это иная система. Вокруг
ненашего солнца ходят ненаши планеты. Из двенадцати планет одна по
размерам и по своему положению в системе походила на нашу - Землю. На
диске вспыхнула красная линия. И вот от этой, если можно так
выразиться, их Земли, линия устремилась в их, позволю себе сказать, космос.
Но и этот диск погас.
Я тут же отщипнул другой. Теперь я обратил внимание на звуки уже
слышанные нами, звуки, так похожие на членораздельную речь - это пел
влажный, только что вынутый мною из ванны и забытый на столе диск. Он
пел, когда на него падали блики кварцевой лампы. Изумленный этой
новостью, я не успел разглядеть того, что промелькнуло в диске прежде,
чем он исчез, испарился, как и предыдущие.
Пока я все это обдумывал, цилиндр стоял передо мною. Я не царапал его
иглой, не срывал листков, и в светящемся экране одна картина сменялась
другой. Потом цилиндр весь стал прозрачным. Это напоминало то, что
происходит, когда фотопластинку погружают в фиксаж.
Я спрятал остов высвеченного цилиндра, собрал в пакет останки
отзвучавших дисков, погасил красный фонарь, включил настольную лампу.
"Передо мною, - думал я, - по всей вероятности, нечто вроде статической
записи кино. Однако эта запись скрыта, заперта, заколдована, вроде той
каменной скалы, которая только в ответ на слова "сим-сим, отворись!"
отворялась, давая доступ к несметным сокровищам.
Подобно волшебному "сим-симу", сигнал какой-то спектральной линии
приводил в действие механизм воспроизведения, и записанное в цилиндрах
оживало.
Каждый атом, рассуждал я, - это крохотный колокольчик, точнее связка
колокольчиков - они заучат под ударами электронов, которые летят в
столбе электрического разряда. Но не аккорд звуков они испускают, а
волны света разных частот, разных цветов.
Атомы каждого вещества звучат по-своему, у каждого свой набор
спектральных линий.
Случайно "звон" атомов ртутного пара, излучение электрического разряда
в парах ртути, оказался тем удивительным сим-симом, который заставил
цилиндры отдать заложенную в них информацию."
Возможно, были и другие способы. Мне испытать их не довелось.
На сейфах делают замки с кодом; только при наборе условного слова или
числа тяжелая дверь откроется. По теории вероятности может не хватить
жизни, чтобы подобрать достаточно сложный код. Мне повезло, удивительно
повезло. Был неизвестен не только код, но и факт существования области
электромагнитных волн, в которой этот код надлежало подбирать. Я
нечаянно зажег ртутную лампу, и сейф открылся!
Утром, проявив свою пленку, я был разочарован. Мутно-серые и белесые,
черные и белые бесформенные пятна не могли свидетельствовать о видениях
ночи.
Каспар смеялся, глядя на эти пятна:
- Эх, ты, честолюбец, меня не позвал! Да, вот именно, честолюбец ты,
хотел всю славу себе, а позор пополам. Не так ли? В другой раз будешь
умнее, осмотрительнее. Эти блики и пятна, возможно, - особый способ
фиксации шпионских сведений. Да.
Однако желания посидеть под кварцевой лампой вместе со мной Кнопп не
выразил.
Я возился с кварцевыми лампами, это была вредная для здоровья работа, и
все реже заходили ко мне в отдел Кнопп и профессор Халле.
...Видимо, здесь от поверхности шла какая-то реакция, оживал вглубь
слой за слоем. Цилиндр представлял собою нечто вроде стопки сложенных
пленок, которые становились видимыми поочередно и, кроме того, могли
звучать.
Мне еще раз хочется вернуться к той ночи, когда я впервые увидел не
слабые тусклые отблески, а ясный трепещущий свет в цилиндрах, когда,
словно предрассветные хлопья тумана, рассеялась волокнистая муть в
экранчиках, и там возник желтый диск и точки, обращающиеся вокруг него.
Я закрыл глаза; после того как экранчик угас, я попытался представить
себе, какой могла бы быть планета, где обитают существа мыслящие, если
бы она существовала в действительности.
"Моя" планета не должна быть ни слишком большой, ни слишком малой. На
большой велика сила тяжести, при такой силе тяжести многоклеточные
организмы не смогли бы существовать. На слишком малой планете не
удержится газовая атмосфера. Планета не должна быть слишком удалена от
своего солнца, иначе потоки солнечной энергии будут слабы. Она не может
быть и очень близкой к солнцу - потоки энергии помешают развитию живых
организмов.
Что я видел в цилиндрах? Описание природы, психология - все это не по
моей части. Что же касается техники, то у меня создалось впечатление,
что они там либо не знали принципов мотора с вращательным движением,
принципов работы ротора, либо сознательно отказались от таких
устройств, заменив их электрохимическими мышцами.
Если образно сравнить развитие электротехники с ростом живого
организма, то можно сказать, что наша электротехника подобна ребенку,
который только учится ходить и может передвигаться, лишь хватаясь
ручонками за окружающие предметы.
Мы в нашей технике передаем энергию по проводам. Обитатели планеты
использовали свободно распространяющуюся энергию. Целеустремленно
направленные потоки энергии текли вдоль дорог, и приемные устройства их
роботов черпали эту энергию.
Сконцентрированные потоки энергии - лучи, выполняли многие работы -
они, как нож в масло, входили в горную породу, отделяя от нее пласты
требуемой величины и формы.
Лучи передавали сколь угодно далеко разнообразную информацию.
Мощные высокочастотные генераторы с помощью направленных излучателей
создавали "фокусы" электромагнитных потоков на расстоянии в несколько
километров от самого излучателя. Высоко в стратосфере вспыхивали
безъэлектродные разряды, возникали огромные плазменные шары. Эти
электронные вихри, эти шаровые молнии, управляемые с планеты, служили
мощными источниками света. Искусственные управляемые шаровые молнии,
зажженные в стратосфере, освещали громадные площади. Так что
практически на полюсах планеты не было периода полярной ночи.
Огромные мощности, необходимые для выполнения грандиозных замыслов, они
получали за счет полного превращения вещества в излучение.
- Дать это фюреру? - ужаснулась Фрида.
- Это было бы рискованно, - сказал Валленштейн, - рискованно для всего
человечества, или, как вы изволите выражаться, рискованно для
существования мыслящей материи в пределах нашей планетной системы...
Видите, как я поднаторел?
И далее он пустился в рассуждения о современных нам "кустарных и
малоэффективных методах" истребления людей. Он помянул и лагери
уничтожения, и автомобили-душегубки, и печи для сжигания заживо, и даже
современную артиллерию.
Все это требует таких затрат, - говорил он, - такого количества
обслуживающего персонала, так хлопотно и для тех, кто это планирует, и
для тех, кто этим занимается в качестве исполнителей, что, к счастью
для человечества, у людей оказывается в запасе время, чтобы сбрасывать
режимы, которые подвергают существование человека подобного рода
испытаниям. Что произойдет, если у нацистов окажется ядерное оружие и
высшая электронная техника управления этим оружием? Нет, я отказываюсь
это представить себе...
- Не надо смотреть так мрачно на будущее, - возразила Фрида, - зачем
гибнуть всему человечеству, когда можем погибнуть только мы?
Теперь в моей власти было вновь и вновь вызывать видения, бредить
наяву, жить в иных мирах, растворяться в иной Вселенной. Включив
кварцевую горелку, я забывал мир реальный, земной. Я жил в ином мире, я
постигал непостижимое - впитывал в себя их технику, заучивал их
формулы, принимал их идеи. Я постиг основы построения их машин, если
можно было назвать машинами устройства, работающие на принципиально
иной основе, чем наши. Порою мне казалось, что я никогда и не жил в
другом мире, чем тот, который излучался на меня из цилиндров, что живу
там сейчас, жил прежде и буду жить впредь. А все остальное - пожар
рейхстага, коричневые рубашки, концлагери, война - все это лишь
сновидение, кошмарный бред... Стоит лишь взмахнуть ресницами, и
наваждение растает, как тает сон при пробуждении.
Валленштейн полагает, что моя находка не была послана в таком виде из
той Вселенной. Это было, говорит он, передано, подобно радиосигналу,
лучом. И луч, без всякого приемного устройства, нашел цель и построил
все это на Земле из материалов, которые оказались "под рукой". Такой
"странный плод", возможно, не один единственный в нашей планетной
системе. Этому экземпляру посчастливилось - он был обнаружен, другие
еще не найдены. Возможно, что и сейчас идет закладка подобных устройств
на Марсе, на Венере...
- Пока мы здесь с вами беседуем, - улыбается Валленштейн, - луч,
посланный к нашей солнечной системе, строит и строит...
Я с этим не согласился. По-моему был послан не луч, а вещество.
Валленштейн слушал мои возражения, поглаживая красивую седую бороду,
чуть сощурив свои прекрасные, мудрые глаза.
Таким я его вижу перед своим мысленным взором и сейчас, когда пишу эти
строки, таким я а последний раз видел его в жизни.
Для него это дело кончилось очень скоро. Его обвинили в сознательном
шантаже, мистификации, в игре на руку врагу.
Начальник лаборатории Халле охладел к "странному плоду".
- Мы в нашем целевом учреждении, - сказал он, - не можем больше
отвлекаться от возложенного на нас военным ведомством задания, а именно
от разработки все более совершенных эмульсий для ускорения
аэрофотосъемки. Правда, у нас есть некоторые изобретения в этой
области, - тут он многозначительно взглянул на меня, - но этого мало.
Прошу впредь считать вашу работу для ведомства основной.
Между тем Каспар Кнопп, которому не везло в работах, требующих
некоторого полета фантазии, изобретательства, взялся за дело, бывшее
ему как раз по плечу. По совету Халле он пропускал отдельные части
находки через масс-спектрограф: оболочку, цилиндры, диски и, наконец,
ту студенистую массу, в которой помещались футляры с цилиндрами. Кнопп
выяснил так же, как в свое время Валленштейн, что в этой массе есть
дейтерий. Судьба Валленштейна была решена в тот день, когда Каспар
Кнопп обнаружил в находке дейтерий.
Халле, узнав о дейтерии в находке, заволновался:
- Об этом необходимо сообщить в управление "А".
Каспар взял свою трубку и закурил в присутствии профессора:
- Можете не беспокоиться, сообщено, куда следует.
Халле вынул из кармана бледно-сиреневый шелковый платок, отер гют со лба:
- Благодарю вас, господин Кнопп, благодарю за внимание.
Когда он вышел, Каспар засмеялся.
Именно в этот период я применил новые методы для раскрытия загадки
устройства моей находки. Я испытал некоторые способы, какие обычно
используются при попытках узнать секрет происхождения и роста живой
клетки, в частности, стал составлять питательные растворы, и один из
них дал результат, о каком я не смел мечтать.
Два цилиндра, из тех, что лежали с месяц в растворе ¦ 8, начали
увеличиваться в объеме, расти наподобие кристаллов. Они раздулись,
стали похожими на гигантские чечевицы, и, наконец, начали отслаиваться,
обрастать слоями, как обрастает так называемый японский гриб.
Отделенные от материнского цилиндра слои продолжали свой рост и деление.
Тогда я еще не успел сделать из этого наблюдения никакого вывода. Но
позже, накануне ареста, одна мысль словно молнией осветила все
особенности моей находки. Мы, на земле, размножаем наши знания при
помощи печатных станков. Там, откуда пришли эти цилиндры, очевидно,
научились размножать знания, выращивая подобия дисков. Техника моей
находки проявляла способность поддерживать и воспроизводить самое себя.
Каспар же, как ребенок, взял и разбил часы, чтобы посмотреть как они
сделаны. Он этого не узнал, а часы больше не ходят. Цилиндров уже почти
не оставалось.
Я все-таки не мог сдержать улыбки, увидев, как он, бедняга, вспотел,
когда понял, что мой "странный плод" можно было бы размножить, сделать
цилиндры и диски достоянием библиотек на всех континентах Земли.
Понятно, Кноппа смущало не то, что он обокрал все человечества. Но ему
не очень-то приятно было сознавать, что он своими руками сжег,
уничтожил реальное государственное имущество, нанес своему райху
огромный, невозместимый ущерб - находка-то ведь была вещью
неповторимой, уникальной. И кроме того, а это главное, еще не
рассекреченной. И вот это все уничтожено. Кто должен быть за такое дело
в ответе? Кто так спешил неизвестно куда и неведомо за чем?
Я уж доставил себе удовольствие, я постарался втолковать ему, вбить в
него сознание вины. Мне кажется, была минута, когда Каспар готов был
просить у меня пощады, униженно, как просит школьник, боясь, что его
высекут.
Но очень быстро он спохватился, опомнился. На лицо вернулась краска.
Нижняя губа презрительно оттопырилась. Я чувствовал, что в уме он
перечислял мои "грехи" - Фрида, дружба с Валленштейном... Этого
достаточно, чтобы... Он сплюнул, вытер со лба пот и сказал:
- А я-то думал, ты изречешь нечто дельное, стоящее внимания...
Каспар небрежно свистнул, закурил. Он явно передо мною хорохорился,
бодрился:
- Но ты, однако, упорно продолжаешь бредить, - добавил он. Кнопп встал,
выпрямился и четким шагом, как на параде, прошелся по лаборатории.
- И, в таком случае, черт с тобой! - резюмировал он.
Дверь захлопнулась, и я остался один. Очевидно, Каспар теперь
постарается ускорить развязку. Я ему больше не нужен, скорее даже
вреден, опасен.
Я не буду заниматься описанием пыток, мучений, издевательств, которым
подвергают нас, заключенных, в концентрационных лагерях. Отмечу только,
что и в этой области изобретательность не знает границ.
...Любопытный разговор вели между собой вчера два моих конвоира, когда
вели меня на очередную, как здесь принято говорить, "процедуру". Один
из них, видимо, недавно вернулся с восточного фронта:
- О! Т-34! - несколько раз повторил он, качая головой. - Из трех тысяч
немцев тогда уцелело двадцать восемь человек. Я в том числе... Это было
в Кривом Роге. Русские танки прорвались в расположение наших войск. О!
Эти их танки...
Сегодня меня умыли теплой водой, побрили, напоили, накормили,
прифрантили. Даже надели мне на голову мою собственную мягкую
широкополую шляпу. Меня привели в хорошо обставленный кабинет. Я и не
поверил бы, что за колючей проволокой могут быть такие роскошные комнаты.
- Садитесь, садитесь, - услышал я.
Я поднял голову. Передо мною - профессор Халле. Все тот же орлиный нос
и профиль Гете. Но глаза уже не сияют, прошлого огня нет и в помине.
- Да... все это чрезвычайно интересно, - начинает он неуверенным
голосом. - Все эти таблицы.., да... Он делает вид, будто не знает, где
мы сейчас находимся.
- На вашу долю выпало редкое счастье, - продолжает он, - наблюдать
нечто, бывшее дотоле совершенно неведомым... Наш долг, долг людей
науки, не только регистрировать факты, но и находить им объяснения,
которые соответствовали бы требованиям времени.
Я преисполнился благодарности к этому слабому, но, как мне на мгновенье
показалось, все же прекрасному человеку. Я даже подумал, что он пришел
ко мне на свиданье по собственной инициативе.
Но что такое еще журчит там этот вибрирующий, умеющий проникать в
сердце голос моего бывшего учителя?
- Огромный материал, отснятый на пленку, только вы один могли бы помочь
нам расшифровать. Дело в том, что уже не осталось ни цилиндров, ни
дисков, одна только оболочка... Но все существенное из того, что там
содержалось, зафиксировано и в звукозаписи и на фотоленту... При
желании вы, мы надеемся, могли бы помочь...
- Так, значит, все, решительно все уничтожено!
- Господин доктор Кнопп считает, что это приняло несколько иную форму,
то есть, превращено в звуко- и фотопленку, следовательно, не уничтожено.
- Ну, знаете, это эскимосский способ хранения. Пири видел, как эскимосы
отделяли от упавших к ним метеоритов куски металла, которые они
использовали в качестве ножей и наконечников копий. Пири перевез эти
метеориты из Гренландии, где они находились, к себе на родину, в
Соединенные Штаты, и там эти метеориты лежат в музее.
- Но эскимосам жизненно нужны были ножи и копья!
Тут я опять увидел прежнего "великого Халле".
- И мы с вами должны будем прочитать и расшифровать то, что нам
предложно, - сказал он, - это наш долг, долг людей науки.
Профессор опустил шторы и включил примитивный, школьный проекционный
фонарь. На белой двери я увидел отражение киноленты.
- Что означают эти странные кривые? - услышал я бархатный баритон.
"На блесну вы меня не поймаете, - подумал я, - ни на блесну, ни на
червяка".
Я глянул на старика с орлиным профилем, стоявшего рядом со мною, и сказал:
- Мы бросаем зерна жизни в мертвый космос.
- Как жаль, что вы упорствуете.
- Там это сказано: зерна жизни.
Профессор опустился на стул и отвернулся. Меня увели...
"Знание - сила", 1964, ¦ 1.
Ара Багдасарян
Всякое может случиться
Чем дальше тебя посылают,
Тем больше тебе доверяют
Девиз Космической разведки
Я придумал хитрую штуку: пишу специальными чернилами между строк
детской книжки про ромашку и ослика. Если постороннему придет в голову
перелистать ее, текст немедленно исчезнет. Главное, чтобы никто не знал
о моих письменных упражнениях. Согласитесь - всякое может случиться! Но
если вдруг моя система не сработает (такое бывает с системами), то
заранее приношу извинения заинтересованным лицам и организациям,
заверяю всех и каждого, что никого и ничего я не имел в виду. Во всем,
что произошло и происходит, виноват один только я. Вернее, моя
трусость, врожденная, постоянная, прогрессирующая трусость.
Взять хотя бы эту невразумительную планету, вокруг которой я кручусь...
Нет, лучше по порядку.
Много лет назад я обитал на планете Земля и вел счастливую растительную
жизнь мелкого служащего. Боже мой, как это было прекрасно - влачить
жалкое существование на свое жалкое жалованье и бояться разве что
начальства, темноты, террористов, посторонних, безденежья, кризиса... Я
вел спокойную, размеренную жизнь: днем на службе, вечером дома, наедине
с телевизором. Раз в неделю, по воскресеньям, занимался профилактикой
дверных замков - снимал их по одному, чистил и смазывал...
КРЕПКАЯ ДВЕРЬ ЛУЧШЕ КРЕПКИХ БИЦЕПСОВ!
Судьба наказала меня за излишнее любопытство.
Зачем, спрашивается, в то злополучное воскресенье после обычной возни с
замками я решил проверить свой почтовый ящик? Кто меня, дурака, просил,
какой авантюрист во мне проснулся? Газет я не выписываю, писем мне
получать не от кого. Глубоко убежден: почтовые ящики - не только
совершенно бесполезные, но вредные приспособления. Туда могут опустить
и повестку в суд, и анонимку, а то и бомбу подложат... Всякое может
случиться!
В тот раз там оказался голубой казенный конверт, адресованный именно
мне, а отправителем значилась какая-то организация с устрашающим
названием КПКР. Первым и, видимо, самым мудрым моим желанием было
немедленно положить конверт обратно, выбросить ключ от почтового ящика
и забыть об этой гнусной истории, но потом я подумал - ничего не
выйдет, на конверте остались отпечатки моих пальцев, и теперь мне не
отвертеться. Вторым, тоже неплохим решением было сжечь улику, а пепел
спустить в унитаз общественного туалета. Поступил же я третьим, и уж,
точно, самым глупым образом: я вскрыл конверт. В него был вложен еще
один, с заполненным адресом, а в нем - само письмо:
Дорогой друг!
КПКР (Курсы Подготовки КосмоРазведчиков) объявляют набор слушателей. Мы
просим вас заполнить прилагаемую анкету и выслать ее нам в прилагаемом
конверте.
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ АНКЕТА КПКР
(правильное подчеркнуть)
1. Бывает ли у Вас чувство беспричинного страха?
а) Не бывает.
б) Иногда.
в) Часто.
г) Иного чувства я не знаю.
2. Что Вы чувствуете при внезапном телефонном звонке?
а) Радость от предстоящего общения.
б) Ничего.
в) Беспокойство.
г) Теряю сознание.
3. Как Вы отнесетесь к утверждению: молоко фиолетового цвета?
а) Попытаюсь опровергнуть.
б) Сделаю вид, что мне все равно.
в) Охотно соглашусь.
г) Быстренько смоюсь.
4. Вам перебежала дорогу черная кошка. Ваши действия?
а) Пойду дальше, не останавливаясь.
б) Остановлюсь и дождусь, пока меня обгонит пешеход, идущий сзади.
в) Плюну через левое плечо, три раза обернусь вокруг себя и подожду,
пока меня обгонит пешеход, идущий сзади.
г) Вернусь домой и не выйду до конца дня.
5. Вы пилотируете самолет. Полет проходит нормально. Внезапно Вы
слышите, что за Вашей спиной открывается дверь. Ваши действия?
а) Оглянусь.
б) Продолжу пилотирование.
в) Подниму руки вверх.
г) Катапультируюсь.
Большое спасибо, и попытайтесь не упустить свой шанс!
КПКР
Так как я всегда считал, что лучше потерять шанс, чем жизнь, то
вернулся ко второму своему решению и попытался уничтожить эту проклятую
бумажку методом сжигания. Я извел целый коробок спичек, но она не
загоралась. Расхрабрившись, я собрался было просто порвать анкету и
выбросить клочки в мусоропровод, но тут заметил на обратной стороне
текст, который вероятно, проступил от нагрева:
ДОРОГОЙ ДРУГ!
Эта бумага не рвется, не мнется и с кислотой не реагирует.
Желаем удачи.
Вот тогда я и совершил величайшую глупость в своей жизни: заполнил
анкету, сунул в прилагаемый конверт, аккуратно заклеил его и, не
побоявшись сумерек, снес на почту. В анкете я честно подчеркивал только
последние ответы и поэтому был убежден в своей непригодности даже для
КППМ (Курсов Подготовки ПосудоМоек), но все-таки, в ожидании вежливого
отказа, исправно наведывался к почтовому ящику...
КТО ИЩЕТ, ТОГО НАХОДЯТ!
Десять дней спустя дрожащей рукой в резиновой перчатке я вскрывал
очередной голубой конверт, где меня, во-первых, поздравляли с
поступлением, а во-вторых, настоятельно приглашали явиться на следующий
день в актовый зал административного корпуса КПКР, имея при себе
удостоверение личности и две смены белья. Все это, а также пальто,
новый костюм и скромные сбережения давно уже лежало в чемодане, а при
себе имелся билет до... не скажу куда, и я собирался им воспользоваться
в тот же день.
КОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ,- СМЫВАЙСЯ!
Мне оставалось только покинуть квартиру и добраться до ближайшего
пункта транспортировки. Я сумел выполнить лишь первую часть своего
плана, ибо за дверью меня ожидали трое сотрудников КПКР. Пришлось
пригласить их зайти, чувствовать себя как дома, выпить по чашечке кофе
и дать им уговорить меня.
Меня легко уговорить, имея численное преимущество. Взять хотя бы
клоповидных... Я был тогда один в космосе, а их - несметное множество!
А эта планета, над которой я болтаюсь? Кто знает, что меня ждет, если я
все-таки решусь опуститься на ее поверхность...
Так вот, когда я пришел в себя от шока, вызванного моим зачислением в
ряды суперменов, то оказалось, что я уже давно учусь на КПКР и, к
великому своему удивлению, имею хорошие оценки по всем предметам. От
упражнений по развитию инстинкта самосохранения меня и вовсе освободили
- эксперты из сектора выживаемости пришли к единодушному выводу, что
развивать это чувство у меня дальше не имеет смысла. Было предложено
использовать меня в качестве демонстрационного пособия; с того времени
я сидел на занятиях рядом с инструктором и, реализуя свои способности к
самосохранению, рассчитывал в уме траекторию падения люстры при
внезапном землетрясении.
СПАСАЯ СВОЮ ШКУРУ, ТЫ СПАСАЕШЬ ДОРОГОЕ ОБОРУДОВАНИЕ!
Только не подумайте, что я считался на курсах уникумом. Нет, весь наш
экспериментальный класс был подобран в соответствии с фундаментальным
принципом:
ТРУС В ЛЮБОЙ СИТУАЦИИ ПОСТАРАЕТСЯ ВЫЖИТЬ И ВЕРНУТЬСЯ!
А как иначе! Положение в космонавтике сложилось печальное: завоевание
пространства требовало огромных затрат, а ситуации, в которые то и дело
попадали неустрашимые звездолетчики, развивались отнюдь не по сценариям
приключенческих фильмов, когда после всяких там передряг все
возвращаются домой живые и невредимые. Скорее это было похоже на
трагедии Шекспира, в которых к концу на сцене остаются только
второстепенные персонажи. Люди погибали, огромные средства тратились
впустую, и за освоенной Солнечной системой простиралась зловещая
неизвестность, полная неожиданностей...
Взять к примеру тех же клоповидных. Или планету, вокруг которой я
вращаюсь. Да что там говорить, всякое случалось!
И тогда они решили, что надо использовать косморазведчиков совсем иного
психологического типа. Ориентированного на максимальную выживаемость.
И я попал к ним в поле зрения.
ТРУС БОИТСЯ ВЕРНУТЬСЯ, НЕ ВЫПОЛНИВ ЗАДАНИЯ!
Надо бы добавить, что еще больше он боится не вернуться, выполнив
задание. Прав был преподаватель космоэтики: все относительно. В
сравнении с нынешним моим положением тренировочные прыжки с вышки, даже
без зонта (его у меня каждый раз отбирали), кажутся верхом безопасности
и комфорта. К тому же на курсах рядом со мной всегда были другие
курсанты, у них и в мыслях не было причинять мне неприятности... Не то
что эти клоповидные!
Все им, видите ли, не терпелось вступить в контакт, им, видите ли,
покоя не дает "обмен информацией, способствующий прогрессу обеих
цивилизаций". Спят и видят - с кем бы чем-нибудь полезным махнуться...
А если они заразу на Землю занесут и, что главное, через меня? Нет уж,
дудки! Послал им горячий привет, сохраняя, однако, солидную дистанцию,
записал их координаты, дал наши (ложные, конечно, - всякое бывает),
выразил восторг по поводу обитаемости этого уголка Галактики - и был
таков. Главное я выяснил: мы не одиноки во Вселенной, а хорошо это или
так себе - не мне решать. Хотя, если разобраться, кому нужны
клоповидные визитеры? У нас своих неприятностей хватает. Например,
проблема безопасности пешеходов. Движение сумасшедшее, на улицу выйти
невозможно - мигом окажешься под колесами. Бегаешь, как заяц...
Ладно, не буду отвлекаться.
На курсах я быстро выбился в первые ученики, что совсем не удивительно,
если принять во внимание мою боязнь экзаменов, инструкторов,
сокурсников и всего остального.
ПОМНИ! БЕЗ ИСПРАВНОГО ЗВЕЗДОЛЕТА ТЕБЕ НЕ СМЫТЬСЯ!
Этот плакат висел в техническом классе на самом видном месте.
Заложенную в нем мудрость я осознавал нутром и изучал матчасть вдоль и
поперек.
СЛОВО "СПАСИТЕ" НАДО ЗНАТЬ НА ВСЕХ ЯЗЫКАХ!
(кабинет космолингвистики)
КТО БОИТСЯ ВЫСОТЫ, У ТОГО МЕНЬШЕ ШАНСОВ РАЗБИТЬСЯ!
(приборный щиток тренажера звездолета)
СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ, ПОТОМ ЕЩЕ СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ, И ТОЛЬКО ПОСЛЕ ЭТОГО ОДИН
РАЗ ОТРЕЖЬ НЕМНОГО.
(плакат по безопасности возможных контактов)
Этому правилу я и следовал неукоснительно во время незабываемой встречи
с представителями клоповидной цивилизации. Очень может быть, что вся
научная и техническая информация, которую они предлагали для обмена,
нам нужна позарез, но мне лично все эти сверхсветовые двигатели или
семь законов термодинамики ни к чему, а принцип удвоения
продолжительности существования я считаю просто вредным... хотя на
всякий случай я его записал - мало ли что может случиться.
В настоящий момент я уже второй месяц кружусь вокруг злополучной
планеты и все размышляю: что я на ней потерял? На кой ляд она мне сдалась?
Задание я выполнил - иную цивилизацию обнаружил, в контакт с нею
вступил, оборудование в исправности, сам я (не сглазить бы) жив-здоров.
Зачем мне еще одна цивилизация? А если там живут типы похуже моих
клоповидных? Может, там обитают какие-нибудь тигровидно-саблезубые
пониженной гуманоидности...
Нет, надо быть предельно осторожным и не расслабляться. Что с того, что
планета такая голубая и на вид совершенно невинная? Лучше я по третьему
разу еще семь раз отмерю.
Инструктор по курсу безопасности возможных контактов (удивительно
обаятельный старичок, разбитый параличом, а потому совершенно
безобидный) предупреждал нас о предельной осторожности.
САМЫЙ БЕЗОПАСНЫЙ КОНТАКТ - ОТСУТСТВИЕ КОНТАКТА!
Я был его любимым учеником. А с клоповидными мне просто не повезло. Эта
катастрофа (встреча с ними) произошла на третий год полета. К тому
времени я немного освоился в звездолете: не вздрагивал от каждого
шороха, смело подходил к пульту управления и совсем уже было решил, что
полет так и закончится без происшествий и я благополучно вернусь домой,
выполнив главную задачу - выжить. В то воскресенье ничто не предвещало
опасности. Я собирался заняться вечерней профилактикой замков входного
люка, как вдруг замигал глазок анализатора нелогичности окружающей
среды (АНОС) и завыла сирена - честно говоря, я сам ее поставил, на
всякий случай. Этот анализатор у меня работал как миноискатель, им
можно было определить наличие цивилизации в радиусе нескольких световых
лет. Любая цивилизация вносит нелогичность в окружающую среду и тем
самым выдает себя.
Я давно готовился к встрече с инопланетянами, это, в конце концов, цель
моего полета, и приступил к реализации намеченной программы: определил
вектор излучения нелогичности, развернул звездолет на 180 градусов и на
максимально допустимой (для меня, конечно) скорости дал деру. Однако
АНОС продолжал мигать, а сирена завыла еще громче. Решив, что со страху
перепутал направление, я развернулся еще раз и помчался обратно, но
АНОС и сирена не унимались: цивилизация по-прежнему надвигалась на
меня. В отчаянии я попытался смыться перпендикулярным курсом, но
результат оказался тем же. Удостоверившись в том, что активные действия
бесполезны, я переключился в режим кокона - выключил двигатель, погасил
бортовые огни и попробовал впасть в летаргическое состояние. Обычно мне
это удавалось мгновенно, но на этот раз что-то мешало. В голову лезли
какие-то глупые мысли, которые оказались мыслепосылками от клоповидных.
Правда, я попытался улизнуть в подсознание, но эти фрейдисты и там меня
достали. Совершенно бестактные существа!
А может, они вовсе и не клоповидные? Кто их знает, я, честно говоря, их
и не видел вовсе. Просто назойливые они, как клопы.
Задание я выполнил и лег на обратный курс. Теперь на Земле могут спать
спокойно - мы не одиноки во Вселенной. Ликуйте! Возрадуйтесь! Вот вам
их координаты, летите туда, вступайте в контакт, братайтесь, целуйтесь,
обменивайтесь дарами своих цивилизаций, делайте, что хотите, но прежде
мне надо добраться до Земли. Домчаться, доползти, дотрястись... Хватит
в одиночестве скитаться по просторам! Хватит подвергать себя всяческим
напастям! Рисковать жизнью на каждом шагу! Немедленно домой!
Признаться по совести, вот уже два месяца как я кружусь вокруг одной
Голубой Планеты, очень похожей на Землю. Но, во-первых, я не уверен до
конца, что это она и есть - мало ли как могут соврать карты, - а чисто
внешнее сходство с Солнечной системой еще ни о чем не говорит.
Во-вторых, даже если планета, на орбите которой я нахожусь, и в самом
деле Земля, то это еще не означает, что там, внизу, меня примут с
распростертыми объятиями. Надо сначала выяснить ситуацию - возможно, за
то время, что я провел в космосе, всех косморазведчиков объявили вне
закона, и меня арестуют сразу же по прибытии. В-третьих, и это главное,
я не совсем уверен в том, что сумею вручную совершить мягкую посадку, а
полностью доверяться автопилоту было бы глупо.
ВСЯКОЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ!
"Химия и жизнь", 1989,¦ 7.
Ара БАГДАСАРЯН
Экспериментатор
В холодильнике одиноко мерз кусочек засохшего и умудренного старостью
сыра. Зеленый уже, отметил про себя С. Б., с отвращением кроша сыр.
Никаких иных съестных припасов в квартире не оказалось. С. Б. понуро
вернулся в холл и, разбежавшись, попытался протаранить входную дверь.
Результат акции был минусовым - дверь осталась незыблемой, а
собственное тело заныло и стало медленно наливаться синяками. С. Б. это
не только чувствовал, но и грустно лицезрел, встав к зеркалу в полный
рост, ибо одежды на нем были только собственный, не особенно густой
волосяной покров и кусок бурого лейкопластыря на шее, защищающий то ли
фурункул от дополнительной инфекции, то ли посторонний взгляд от
неаппетитного зрелища. В сущности, С. Б. не надеялся вышибить дверь,
даже особенно и не желал, куда б он подался в таком виде - неодетый и
местами синий? В незнакомом городе иностранной, а потому враждебной
державы... Может, правда, не державы, а просто государства. Возможно,
неприсоединившегося и доброжелательно-нейтрального. Но мудрый тезис о
том, что любое государство, гражданином которого ты не являешься, -
иностранное, был в свое время впитан им с молоком матери (как
натуральной, так и - родины) и надежно прикрыт пионерским галстуком.
...Голый, без денег, без знания языка и обычаев...
С. Б. прошел в комнату, неловко завалился в кресло перед грохочущим
телевизором, с извращенным сладострастием потрогал фурункул через
пластырь и предался любимому времяпровождению: самобичеваниям с
ретроспекциями.
"Ну ладно, ну нашел ты, идиот, в подъезде эту портативную симпатичную
коробочку, ну приглянулась она тебе (хотя вроде не мальчик уже, чтобы
тащить домой всякую дрянь), ну сунул-таки ее в карман... Ну?! А зачем,
спрашивается, на газовой плите грел?! Еще чугунную сковороду под нее
аккуратненько подложил, паршивец. Зачем же тогда обратно под краном ее
остужал? Чем объяснить твое мудрое решение - гвозди в нее забивать?!
Семнадцать штук! Все, что осталось после неудачной попытки ремонта
книжной полки. Бедная коробочка на робота-ежика стала похожа"...
В самокритичном порыве С. Б. сорвал с шеи пластырь, поднес к близоруким
глазам и, тщательно осмотрев его с обеих сторон, осторожно прилепил на
место.
"...Ладно, поизмывался над находкой, да и выкинул бы ее в мусоропровод.
Так нет же! Решил, мерзавец, эту мученицу наэлектризовать, патлы свои
поганые ею расчесывать. Шляпки гвоздей за волосы цыпляются - и больно,
и утраты невосполнимые, а я знай себе вожу ею по дурной голове. Потом,
кажется, "синим светом" облучал, в морозилке минут десять держал,
разрисовал фломастером (специально за оранжевым к соседу ходил),
шепотом, в доверительном таком тоне, произнес: "Котлеты надо готовить
играючи"... Да, точно, так и было. Вот как раз после этих слов я
потерял сознание и очнулся уже здесь".
С. Б., не вставая с кресла, ногой дотянулся до телевизора и большим
пальцем переключил программу. Крутили очередной глупый, банальный,
дешевый триллер. Погони там всякие, загадочные исчезновения, кошмары,
насилие на каждом шагу. Дребедень всяческая...
С. Б. свернулся калачиком и уже в уютной полудреме задался последним
вопросом: "Но почему все-таки я предварительно разделся?".
"Химия и жизнь", 1991, ¦ 5.
П. Багров
ОСТРОВ НА ТОНКОЙ НОЖКЕ
Киносценарий
НА ВЕРТОЛЕТНОЙ ПЛОЩАДКЕ, расположенной на окраине небольшого
приморского городка, многолюдная толпа. Море неспокойно, свежий ветер
взлохмачивает прически людей, распахивает пиджаки и куртки мужчин,
теребит подолы женских платьев.
Закрутились лопасти оранжевого вертолета, и машина поднимается в воздух.
В кабине кроме пилота двое взрослых и четверо детей. Сергей Борисович
Долин, представитель советского телевидения (на нагрудном кармане
рубашки пластиковый квадратик с буквами "ТВ - СССР"), сидит в
штурманском кресле. За его спиной - ведущая итальянского телевидения
Мария Черами (карточка "TV - Europe") Она рассматривает карту, на
которой Долин делает пометки. Сергею Борисовичу - ему лет тридцать пять
- приятно близкое соседство симпатичной итальянки, ее волосы щекочут
ему лицо, но он делает вид, что целиком поглощен картой. Искоса Долин
поглядывает в кабину, там все спокойно, дети вроде бы не обращают на
взрослых ни малейшего внимания. Но это лишь на первый взгляд.
Паренек в наушниках - советский старшеклассник Станислав Плещеев. Глядя
сквозь иллюминатор вниз, он на ощупь меняет кассету в
компакт-магнитофоне, торчащем из нагрудного кармана. Двенадцатилетний
американец Каспар Липскомб, самый младший, делает вид, что
рассматривает иллюстрированный журнал. Под журналом у него небольшая -
с ладонь - видеокамера, объектив которой направлен в сторону Долина и
Марии. Японец Ихара Тошии дремлет, а Анна-Луиза Торрес, маленькая,
плотно сбитая кубинка - они с Ихара ровесники, им по четырнадцать лет,-
следит за манипуляциями Каспара, который пытается заснять взрослых.
Видеокамера Анны-Луизы высовывается из сумочки, объектив ее нацелен на
Каспара.
Эти четверо подростков познакомились всего неделю назад - в день
открытия "Видеофеста-З6". Жюри детских видеофильмов признало их работы
лучшими и вручило победителям "Пти-При" - Малый Приз - золотые
статуэтки "Маленького Принца" Только после этого открылся секрет
Большого Приза. Было известно заранее, что награда предполагается
необычная, но конкретный план, разработанный дирекцией Видеоцентра "ТВ
- Европа", оставался тайной. И вот карты раскрыты: призеров ждет
поездка на необитаемый остров в Средиземном море. Там за неделю
победители, которыми стали школьники из Советского Союза, Кубы, США и
Японии, должны отснять еще по одному фильму - по заданию, которое
сейчас спрятано в конверте, хранящемся у Сергея Борисовича. Премьера
лучшего фильма из четырех - именно он получит "Гран-при" - состоится в
день закрытия "Видеофеста" - ежегодного фестиваля видеоцентров и
телестудий Европы. По традиции, "Видеофест" длится три недели, поэтому
сроки призовой съемки очень сжатые.
Видеокамеры, с которыми работают дети, больше всего похожи на старинные
"разбойничьи" пистолеты: этим сходством они обязаны слегка
расширяющемуся к концу раструбу объектива. Все управление видеокамерой
заключено в рукоятке пистолетного типа. На торце - в том месте, где у
оружия казенная часть, - маленький экранчик видоискателя.
Положив на карту блокнот, Сергей Борисович набрасывает на чистой
странице профиль Марии.
ВЕРТОЛЕТ летит на небольшой высоте. Пилот поворачивается к Долину:
- Гроза идет. Надо отворачивать в сторону или возвращаться.
За спинами взрослых в салоне - стон разочарования, дети напряженно
прислушиваются к разговору.
Долин и пилот смотрят на электронный планшет. Видно, как красная точка
- вертолет - приближается к островам архипелага, обозначенным на экране
тонкими зелеными линиями. Один из островов - в желтой квадратной рамке.
Жирная белая черта медленно наползает на острова, захватывая и
квадратик, - это грозовой фронт.
- Можем сесть на Карсос, - тычет пальцем пилот в один из крайних
островов. - Здесь все острова похожи, все необитаемы, разница невелика.
Долин на секунду задумывается.
- А там есть... - начинает он и переходит на шепот. Дети, как ни
прислушиваются, не могут разобрать ни слова.
- Полно! - отвечает пилот. - Я сам их там до черта...
Долин, прижав палец к губам, заговорщически подмигивает. Пилот
оглядывается на ребят и понимающе усмехается.
Машина отворачивает от черной тучи и устремляется в сторону Карсоса.
РАЗГРУЗКА вертолета идет быстро и весело. Стас и Ихара, сжав зубы,
волокут тяжелые тюки. Каспар и Анна-Луиза суетятся, подхватывая грузы в
меру своих сил. Каспар и здесь умудряется то и дело вскидывать камеру:
он снимает всех и вс¬.
- Каспар, - смеется Мария, - умерь свой пыл. Смотри, истратишь все
кассеты в первый день - что потом делать будешь?
- Не беспокойтесь, - кричит Каспар. - У меня этих кассет - целый чемодан!
Вскоре посреди поляны высится груда тюков, ящиков и коробок. Стоит
большая палатка. Это штаб-квартира, она же столовая и комната отдыха.
Стас и Анна-Луиза сжатым воздухом из баллончика надувают шесть
маленьких индивидуальных палаток. На поляне выраСтаст разноцветный городок.
Пилот прощально машет рукой и забирается в кабину. Вертолет поднимается
в темнеющее небо. Сверху красиво смотрится разноцветное становище
человека XXI столетия: семь палаток - словно семь цветов,
распустившихся посреди заповедной ласковой зелени необитаемого острова.
ВСЕ ГРУЗЫ разобраны, ящики с продуктами аккуратно сложены рядом со
штабной палаткой. Стас устанавливает поблизости коробку аварийного
передатчика, втыкает в землю телескопическую антенну и вытягивает штырь
трехметровой длины. Вокруг кустарник, высокие деревья, с одной стороны
- пологий холм, обрывающийся к морю. Оттуда доносится шум прибоя.
Сергей Борисович присаживается на канистру с питьевой водой и вытирает
пот со лба.
- Тентом, тентом накройте ящики, - кричит он внезапно.- Сейчас польет.
Быстро сгущаются сумерки. Тучи наползают на остров. Вдалеке уже
погромыхивает.
ВСЕ набились в большую палатку. Хлещет сильный дождь.
- Ну, что же, вот и началась наша робинзонада, - говорит Долин.
ГРОЗА прошла. Утро. Четверо детей стоят на поляне и напряженно смотрят
на Долина и Марию. Сергей Борисович держит в руках большой конверт, на
котором красными буквами написано: "ТВ - Европа", "Видеофест-36",
"Детский Гран-при". Долин торжественно вскрывает конверт, вытаскивает
лист бумаги. Судя по улыбке, которую Сергею Борисовичу никак не удается
спрятать, содержание задания известно ему давно. Долин подходит к краю
поляны, прислушивается, ловя какие-то звуки, улыбается и возвращается к
детям.
- Значит, так, - говорит он. - За неделю - и ни минутой больше - вы
должны снять фильм на заданную тему. Тема - "Тюлений остров".
Дети разочарованно переводят дух. Выражение у всех такое, будто им
обещали по золотой рыбке - и вдруг фокусник вынимает из цилиндра четыре
твердокаменные воблы.
- Не слышу реакции, - говорит Сергей Борисович, словно не замечая
общего разочарования. - Где крики "ура"? Где восторг и энтузиазм?
Повторяю: тема - "Тюлений остров".
- Тюле-е-ени... - с обидой тянет Каспар.
- Тюленей можно и в зоопарке снять, - вздыхает Анна-Луиза. Сергей
Борисович некоторое время молчит.
- Да-а, ребята, - наконец говорит он. - Не ожидал я такого от вас. От
тебя. Стас, меньше всего ожидал. Вы мечтали о другом? Вы хотели
получить заказ на авантюрный фильм о кладоискателях или на
фантастический сюжет о пришельцах? А здесь - документальный фильм о
животных. Ну и что? Откуда такой сарказм? Вы сделайте фильм так, чтобы
публика на вашу картину ломилась, чтобы люди смеялись и плакали, чтобы
впивались в экран и, главное,- задумывались! А сделать выигрышный фильм
о кладоискательстве слишком легко... Итак, тема - "Тюлений остров".
Название условное. Каждый назовет свой фильм как захочет. Стиль,
жанровое решение, ключ - на усмотрение авторов. Съемочное время -
неделя. Длительность фильма - сорок минут. На монтаж - два дня. Кстати,
герои ваши сейчас на берегу. Можете с ними познакомиться.Итак, начали.
Время - десять ноль-ноль. Старт!
Первым реагирует Каспар. Он рывком снимается с места и мчится с камерой
к склону. Прыгает вниз, съезжает, не щадя шортов, к воде и оказывается
нос к носу с... большим блестящим тюленем.
СМЕРКАЕТСЯ. Дети сидят на поляне. Стас пытается разжечь костер. Каспар
с интересом следит за его манипуляциями, в руках у него камера. Стас
раздувает маленький огонек, искры и дым лезут в нос, он чихает, и
огонек гаснет.
- Возьми зажигалку, - сердобольно говорит Анна-Луиза.
Это, конечно, отступление от робинзонады, но ничего не поделаешь - без
зажигалки не обойтись. Вскоре пламя охватывает сучья. Сергей Борисович
присаживается у костра.
- Я связался с "ТВ - Европой", объяснил, что мы сели не на тот остров.
Они сверились с картотекой и подтвердили, что наш Карсос тоже
необитаемый. Лет пятьдесят назад здесь хотели разместить биостанцию для
работников заповедника. Построили легкий домик типа бунгало. Но потом
станцию устроили в другом месте, а бунгало забросили. Так что где-то
здесь есть развалины дома.
Дети довольны: остров, костер, развалины - хорошо!
Сергей Борисович продолжает:
- Предупреждаю: с тюленями - предельная осторожность! От самцов
держитесь подальше. К детенышам тоже лучше не соваться. Начнут
беспокоиться - уходите. Поменьше резких движений. Словом,
поделикатнее... Каспар, это к тебе относится. И без заигрываний!
Целоваться с детенышами необязательно. Анна-Луиза, ты меня слышишь?..
ВРЕМЯ за полдень. Ихара ловит рыбу и складывает в пластиковое ведерко.
Каспар мечется от тюленя к тюленю, чуть ли не утыкаясь камерой в их
морды. Анна-Луиза монтирует что-то в палатке на мониторе. Мария
загорает на солнце. Сергей Борисович сидит неподалеку и рисует ее в
блокноте. Стас привалился к дереву на самом обрыве и, слушая ритмичную
приятную музыку из магнитофончика, лениво наблюдает, как внизу суетится
Каспар и тянет рыбу за рыбой Ихара.
ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ НА ОСТРОВЕ. Погода не из лучших. Небо затянуто облаками,
сильный порывистый ветер. Сергей Борисович сидит в палатке. Он
недоволен: ведь условия конкурса оговаривались особо - семь ясных,
солнечных дней. А что получается? Ребята только разогнались, только
заработали в полную силу - и вот дождь! Значит, недельный срок будет
продлен, "Видеофест" собьется с ритма...
Долин набрасывает куртку и выходит из палатки в сторону моря, на
скользкий склон. По всему горизонту, во всем небосводе - ни единого
разрыва в облаках.
Порывами накатывают волны дождя.
Вряд ли Долин осознавал, как он смотрится со стороны. А из кустов с
разных точек за ним следят четыре объектива.
Сергей Борисович поворачивается и направляется к лагерю. Кроссовки
скользят по мокрой траве. Нелепо взмахивая руками. Долин крутится на
месте, пытаясь удержаться на ногах. Ребята, словно сговорившись,
нажимают на пусковые клавиши видеокамер.
Долин все-таки устоял, оглядывается по сторонам, видит высунувшегося из
кустов Каспара, увлеченно приникшего к видоискателю. Расхохотался.
- Ну, хулиганы! Ну, акулы репортажа! Поймаю - сотру все кассеты! А вас
- на костер! На дыбу! В пропасть! За профанацию видеоискусства... - и
Сергей Борисович пустился в безнадежную погоню сразу за четырьми
визжащими, хохочущими операторами. От плохого настроения не осталось и
следа.
СОЛНЕЧНЫЙ ПОЛДЕНЬ. Мария и Долин сидят под тентом и чистят картошку.
Мария смотрит на небо.
- Смотри, как прояснилось, - улыбается она. - А ты переживал, детей дергал!
- Эти детки играют, играют, да переигрывают, - беззлобно ворчит Долин.
- Они что, думают, мы тут им вместо кухонного робота?
- Да пусть снимают! Сколько ждали погоды...
- Ты думаешь, они съемкой заняты? Обшаривают небось весь остров,
приключений ищут...
У палаток появляется Каспар. Воровато озираясь, он копается в вещах и
извлекает топорик. Откладывает в сторону - не то. Потом достает
складную лопатку.
- Эй, режиссер, - окликает его Долин, - как насчет почистить картошки?
Каспар, застигнутый врасплох, чешет в затылке.
- Ну ладно, - милостиво идет на попятный Долин. - Картошка - это так, к
слову... Но, может, поделишься, как идут дела? Как подвигается фильм?
Ты хоть название придумал?
- А как же! - с готовностью отвечает Каспар. - Фильм будет называться
"Папа, мама, я и тюлени".
- Хм... - теперь уже Долин чешет в затылке. - Постой. Папа, мама... А
где же ты их возьмешь?
- Ну, Серж! - восклицает Мария, досадуя на недогадливость Сергея Борисовича.
- А! - Долин хлопает себя по лбу. - Ну, негодник! Ну, следопыт!..
- Ой, что это? - вскрикивает Каспар и протягивает руку к берегу. Долин
поворачивается, но там ничего нет. Когда он переводит взгляд на
палатки, Каспара и след простыл - только кусты трещат.
Долин качает головой и снова склоняется над картошкой.
Шумит прибой, шелестят листья. Из глубины острова доносится протяжный
скрипучий звук.
Мария прислушивается.
- Сухое дерево упало.
- Пора звать на обед. Что-то я Анну-Луизу давно не видел.
- Она на берегу, с песком возится. Строит песчаные замки, залезает в
них и изнутри снимает. Или на их фоне... Долин хмыкает и поднимает брови.
- Да, головы у них работают...
КАСПАР местом съемки избрал пустынный пляж у лежбища тюленей. Мальчик
стоит под высоким деревом и изучающе разглядывает нижние ветви. Одна из
них - толстый сук, идущий почти горизонтально метрах в пяти над землей,
- вполне может выдержать тяжесть мальчика.
Каспар раскладывает лопатку и с силой пускает ее в сторону дерева.
Лопатка прочно вонзается штыком в ствол. Используя ее в качестве опоры,
мальчишка, закинув камеру за спину, забирается на дерево и ступает на
сук, пробуя его прочность. Сук вполне надежен на вид. Встав на
четвереньки, Каспар осторожно продвигается на несколько метров. Вот он
уже сидит на суку верхом и, вскинув камеру, изучает лежбище через
видоискатель. По недовольной гримасе Каспара можно судить, что точка
ему не нравится. Он передвигается по ветке несколько дальше и...
кр-р-рэк! Сук обламывается.
- А-а-а! - с непроизвольным криком Каспар валится на землю.
Тюлени на лежбище приходят в движение.
Каспар сидит на земле, потирая ушибленную ногу. О падении он уже и
думать забыл. Его мысли отвлечены куда более интересным фактом: на
земле - в том самом месте, куда он свалился, - выложена стрела из
металлических заржавевших кругляшей. Острие ее указывает в заросли.
Каспар пытается выковырять один из кругляшей - ничего не получается.
Поднявшись, он направляется, прихрамывая, к дереву, выдергивает из
ствола лопатку - для этого приходится потрудиться - и возвращается к
кругляшам.
Для начала фигуру требуется расчистить. Каспар делает это голыми
руками, потом принимается обкапывать один из кругляшей лопаткой. Тот
поддается, и вскоре в руке у Каспара цилиндрический предмет. Мальчишка
озадаченно рассматривает его с разных сторон: видно, что он не понимает
его назначения Однако любой взрослый без труда узнал бы гильзу от
крупнокалиберного пулемета.
МАРИЯ колотит половником по подвешенной к суку сковороде, сзывая на
обед. Подходит Анна-Луиза, уставшая, перепачканная песком, но страшно
довольная.
- Сегодня начну чистовой монтаж! - хвастаст она.
- Молодец.
- Вот, - подошедший Ихара протягивает леску с рыбинами.
- Где остальные? - спрашивает Долин.
- Стас на гору полез, облака снимает, - поясняет Анна-Луиза. - Каспар
грохнулся с дерева, я видела издалека, хотела ему помочь, а он умчался
с лопатой в заросли.
Мария снова бьет в сковороду.
- Опоздавшим - кости! - говорит Долин.
- Надо подождать! - возражает Анна-Луиза.
На тропинке со стороны леса показывается Стас.
- Охотник вернулся с холмов! - шутит Мария.
- Ты Каспара не встречал? - спрашивает Долин.
- Полчаса назад. Около бунгало. Он куда-то с лопатой шел.
Мария качает головой и снова бьет в сковороду. Смотрит на Долина. Тот
идет в палатку и возвращается с коробкой коммуникатора. Чешет в затылке
- "Пятый, что ли?" - нажимает на кнопку. Браслет на руке Анны-Луизы
начинает бибикать. Кубинка, улыбаясь, говорит в него:
- Сергей Борисович, пятый - это я, а Кас - третий.
- Ага, третий, - говорит Долин и нажимает нужную кнопку. - Каспар,
опоздаешь на обед, будешь лопать холодное.
Ответа нет.
- Что за новости? - негодует Долин - И ответчик молчит! Может, он его
повредил, когда падал с дерева?
- Если Кас с лопатой, - значит, роет. Возможно, глубоко зарылся, -
говорит Стас.
- Ой, не могу, - смеется Анна-Луиза. - Пиратский клад ищет.
Все смеются, но взрослые - несколько напряженно.
- Что же, он весь остров собрался перерыть? - спрашивает Сергей
Борисович. - Где, ты говоришь, его видел? - обращается он к Стасу.
Стас машет рукой - там, в глубине острова. Далековато. Сергей Борисович
идет по тропинке, за ним увязывается хихикающая Анна-Луиза. Следом
направляется Ихара. Стас пожимает плечами, берет с раскладного
походного стола булку, сует в карман и идет за ними. Мария помешивает в
котелке и кричит вдогонку:
- Наберите на обратном пути орехов!
ЕЩЕ СВЕТЛО, но дань клонится к сумеркам. По тропе сквозь кустарник идут
Долин, Анна, Стас и Ихара. У самой вершины пологой горы они выходят на
большую площадку, там стоит полуразрушенное двухэтажное бетонное
здание, опоясанное верандой. Стены в потеках, пятна плесени и мха.
- Он туда шел, - показывает Стас за бунгало.
Здесь лес гуще, больше деревьев, плотнее зеленый сумрак.
- Каспар! Каспар! - кричит Долин, но звук вязнет в листве.
- Давайте пойдем в разные стороны, - предлагает Стас. - Или цепью...
Они расходятся, перекликаясь. По тропе идет Анна. Через кусты, шумно
дыша, продирается Долин. Время от времени он пробует вызывать Каспара
по коммуникатору.
- Каспар! Каспар! - слышны голоса детей.
Потом доносятся только голоса Стаса и Анны - Ихара умолк. Вскоре
замолчала и Анна.
Долин настораживается, оглядывается по сторонам. Впереди лишь фигура
Стаса Стас заходит за дерево и... исчезает.
Долин вытаращивает глаза и бежит к этому месту. Никого...
- Стас! Стас! Ребята-а-а! - отчаянно кричит он...
ПОЛЯНА, поздний вечер. Мария у аварийного передатчика.
- Да, да, Серж сейчас ищет их в лесу, - говорит она в микрофон. -
Пропали все. Не думаю, что розыгрыш. Они не ели с утра. Обед мы
пропустили из-за Каспара... На ужин никто не пришел. Да, как можно
скорее. Спасибо.
Мария выключает передатчик. Из леса выходит Долин Он еле переставляет
ноги. Добредает до палаток, валится на траву.
- Как сквозь землю провалились!
Над островом несколько раз что-то неярко вспыхивает.
- Ты видел? - встревоженно спрашивает Мария.
- Вроде зарницы, - говорит Сергей Борисович, вглядываясь в сумрак.
- Странные какие-то здесь зарницы, - зябко ежится Мария. - Не нравятся
они мне...
ТЕМЕНЬ. Негромкий лязг. Он сменяется тихим скрипом. Во мраке слышны
осторожные шаги, шорох отодвигаемых предметов, звон упавшего металла...
Раздается громкий звук - кто-то чихает, потом голос Стаса:
- Ага, вот он.
Щелчок. Вспыхивают лампы дневного света. Длинный коридор. Стас стоит у
овального металлического люка - за спиной видны металлические ступени.
Его рука - на стенном выключателе.
Стас с изумлением озирается по сторонам. В этот момент в проводке
замыкание: сильно искрит, вспышка, свет гаснет. Тут же загораются
редкие голые лампочки аварийного освещения.
Длинный прямой коридор уходит под небольшим углом вниз. По левой стене
через каждые три-четыре метра из отверстий под потолком торчат короткие
штанги, с ними шарнирно соединены свисающие почти до пола металлические
трубы с захватами на конце.
Стас спокоен. Он принюхивается и качает головой. Воздух застоявшийся,
и, судя по недовольной гримасе парня, пахнет в коридоре не очень
приятно. На полу видны следы колес, словно кто-то проехал на
трехколесном велосипеде.
Стас медленно идет по коридору. За его спиной одна из свисающих вдоль
стены труб - та, мимо которой он только что прошел,- тихонько
разворачивается на штанге и тянется захватом за мальчиком. Слышно
слабое гудение сервомотора, затем оно стихает, труба бессильно повисает.
Стас не замечает этого. Он идет, все убыстряя шаги, по длиннющему
коридору. В стенах через равные промежутки темные прямоугольные проемы.
Возле одного из них какой-то предмет. Подойдя ближе, Стас поднимает его
и с удивлением обнаруживает, что это шапочка Анны-Луизы.
В проемах неожиданно вспыхивает свет. Стас изучающе вглядывается в
следы шин, переводит взгляд в глубь коридора - конца его не видать, -
просовывает в проем голову и решительно протискивается сквозь него.
Пройдя метра три узким коридорчиком, он выходит на небольшую площадку.
Дверь напротив раскрыта, пространство за ней тускло освещено аварийной
лампочкой. С правой стороны виднеются электрощиты, к ним тянутся
толстые кабели в разноцветной оплетке.
Здесь тоже свисает труба, снабженная на конце захватом.
Стас прислушивается. Со стороны двери доносятся какие-то слабые звуки.
Мальчик осторожно идет к двери, заглядывает внутрь. Видны решетчатые
конструкции, которые уходят к высокому - метрах в десяти от пола -
потолку. Свет лампочки теряется в переплетениях металла.
Стас затаив дыхание ступает по дырчатому металлическому помосту. Звуки
все громче и громче. Вот уже явственно слышны всхлипывания, раздающиеся
за невысокой пластиковой перегородкой. Стас подходит, заглядывает туда
и... расплывается в улыбке.
- Чего ревешь? - спрашивает он негромко.
Со слабым вскриком вскакивает Анна-Луиза, чумазое лицо ее в потеках
слез. Девочка радостно бросается к нему.
- Ох, как я испугалась! Думала... Думала, это...
- А где остальные? - спрашивает Стас.
- Н-н-не знаю, - удивленно отвечает Анна-Луиза.- А почему...
- Раз мы здесь, то и остальные, наверное, тоже, - перебивает Стас. -
Каспар, наверное, давно здесь окопался.
- Слушай, Стас, а куда это мы попали? Я так перепугалась, когда пень
подо мной вдруг перевернулся и я сюда съехала. Страшно. И странно...
Где это мы, а?
НАД МОРЕМ идет вертолет. В кабине тот самый пилот, который переправлял
ребят на остров, и четверо мужчин в оранжевых комбинезонах с надписью
"ТВ - Европа". У их ног лежит снаряжение - мощные фонари, веревки,
крючья, ящик с красным крестом на крышке...
Пилот, не оборачиваясь, рассказывает:
- Все эти острова на одно лицо, мы с ребятами сюда иногда закатывались.
Ну, рыбалка, подружки и все остальное. Здесь тихо, ни тебе москитов, ни
змей. Из зверей опаснее кроликов никого нет. Вот разве тюлени...
- Делать им нечего, детей распустили! - ворчит один из спасателей.
- Пиратские клады ищут! - уверенно заявляет пилот. Он вдруг замолкает и
всматривается в электронный планшет. По экрану проходит рябь, сбивающая
изображение архипелага.
- Похоже на радар, только чудной какой-то... - бормочет пилот.
- Что это? - спокойно спрашивает руководитель спасательной группы, тыча
пальцем в ветровое стекло. Со стороны острова к ним тянется светящаяся
черточка.
- Да ведь это же... - испуганно пытается привстать с места пилот, но в
этот момент на вертолет обрушивается удар. Вспышка взрыва, грохот,
кабина разлетается на куски.
Машина, горя и разваливаясь в воздухе, падает в море.
ПОДЗЕМЕЛЬЕ.
- Кажется, я догадываюсь, куда мы попали, - говорит Стас. - Потом
скажу. Да ты не бойся...
Анна-Луиза морщит лоб, вздыхает, поправляет волосы. Со Стасом она
чувствует себя увереннее. Вдруг, встрепенувшись, начинает проверять
видеокамеру. И тут же успокаивается: камера в порядке.
- Пошли, - говорит Стас и идет по помосту. Анна-Луиза - за ним.
В коридоре Анна-Луиза озирается по сторонам, поеживаясь от прохлады.
Стас ищет следы шин, но с удивлением обнаруживает, что следов уже нет.
И пыли тоже нет. Из проема впереди с жужжанием выезжает приземистый
агрегат. Анна-Луиза испуганно хватает Стаса за руку, потом облегченно
заливается смехом - это киберуборщик. Медленно перемещаясь на круглых
щетках и спрыскивая пол водой, машина въезжает в противоположный проем.
Через несколько минут показывается из следующего отверстия, пересекает
коридор, скрывается в очередном лазе, и.... до детей доносится грохот и
лязг, словно рухнуло что-то большое и тяжелое.
Дети переглядываются и идут вперед по коридору. Их провожают объективы
микротелекамер, висящих под потолком. Стас замечает на стене щит с
кнопками и тумблерами. Останавливается, рассматривает, бормоча:
"Проверка на сообразительность, что ли?" Почесывает затылок. Анна-Луиза
недоверчиво смотрит на лампочки, вздыхает и направляет объектив камеры
на Стаса. Она уже освоилась с обстановкой, и в ней проснулся
профессиональный азарт.
Стас разглядывает условные обозначения на щите. Потом со словами -
"Ага, вроде бы это!" - нажимает на кнопку. Часть стены со скрежетом
уходит в сторону, открывая широкий проем и площадку, огороженную
невысокими металлическими перильцами. Стас и Анна-Луиза ступают на нее.
- Это же лифт, - говорит Анна-Луиза. - Сейчас мы выберемся на
поверхность. Где тут кнопки?
Стас разглядывает небольшую коробку с одной кнопкой, укрепленную на
перилах. Между площадкой и стенами бетонного колодца - почти метровый
зазор. В слабом свете коридорной лампочки видны металлические скобы на
стене колодца.
- Ну, что ты ждешь? - нетерпеливо спрашивает Анна-Луиза. - Давай
скорей, есть хочется.
Стас, не отвечая, достает из кармана булку и протягивает девочке. Он
все еще не решается нажать на кнопку. Анна-Луиза откусывает от булки,
потом спохватывается, разламывает ее и отдает половину Стасу. Стас
молча засовывает кусок булки в карман.
Анна-Луиза, прислонившись к перилам, с аппетитом жует. Стас все еще
рассматривает коробку с кнопкой, он ощупывает ее, стараясь понять, куда
идет от нее кабель.
Вдруг визг Анны-Луизы. Рукой с зажатой булкой девочка тычет в стену и
лепечет, давясь непрожеванным куском:
- Там... Там...
Из-за края площадки показывается рука, цепляется за скобу. Затем
появляется вторая рука и перехватывает скобу повыше. Наконец,
высовывается голова Ихара. Его лицо в поту, он тяжело отдувается и
сердито спрашивает Анну-Луизу:
- Чего вопишь?
БОЛЬШАЯ КОМНАТА, в центре - внушительный пульт, по стенам - ряды
мониторов. Судя по эмблеме "ТВ - Европа", свисающей с потолка, это
аппаратная Видеоцентра. Основные корпуса этого мощного телевизионного
объединения расположились на окраине Рима.
В вертящемся кресле сидит грузный мужчина с роскошными черными усами. В
руках наушники с микрофоном.
Один из экранов включен, видна часть кабинета, обставленного деловой
мебелью. Это дирекция Видеоцентра. За столом сидит представительный
мужчина в строгом костюме - директор Видеоцентра. Его мы видели в самом
начале во время проводов детской видеогруппы.
- Ничего не пойму, - говорит усатый директору. - Два часа назад они
вышли на связь - мол, дети куда-то попрятались. Мы выслали группу
Граццини. И - все! Пропали! Связи нет. Долетели или что случилось в
полете - не знаем. Береговые трансляторы отказали, сильные помехи,
непонятно, в чем дело. Выслали ремонтную бригаду.
- Не нравится мне все это, - медленно говорит заместитель директора. -
Можно было бы подождать, но все-таки дети... Вот что, Биганцоли,
попробуйте через станцию. Какая там должна пройти над островом -
"Орбита-16" или "Орбита-108"?
- Кажется, сто восьмая.
- Пусть посмотрят, если нет облачности. И сразу же свяжитесь со
спасателями на побережье. Рисковать нельзя. Есть у нас свободные машины?
- Целых три.
- Пусть будут в полной готовности. Укомплектуйте вторую группу.
Усатый Биганцоли надевает наушники и негромко говорит:
- Джу, соедините меня с береговой спасательной службой...
ПЛОЩАДКА ЛИФТА. На перилах сидят Стас, Анна-Луиза и Ихара.
- Он только вниз идет, - говорит Ихара. - Я тоже думал выбраться, а он
на самое дно ушел, глубоко. Я слез, а лифт - вж-ж-жик! - сам поднялся.
Внизу ни кнопок, ничего... Пришлось по скобкам. Я ваши голоса сразу
услышал...
- Что же ты не закричал? - спрашивает Анна-Луиза.
Ихара пожимает плечами.
- Ну ладно, вниз так вниз, - решительно говорит Стас. Дети слезают с
перил. Стас нажимает на кнопку, и площадка плавно проваливается, словно
ее и не было.
В АППАРАТНОЙ ВИДЕОЦЕНТРА собралось человек десять: представители
администрации, операторы, звуковики. Шум стихает, когда из динамика
раздается негромкий голос седовласого человека, появившегося на экране:
- Прокрутите еще раз телеканал сто восьмой.
"Ого, уже до премьер-министра дошло", - шепчет один из операторов
своему соседу.
Усатый Биганцоли четкими движениями перебрасывает несколько тумблеров.
Вспыхивает второй экран. Изображение слегка расплывчатое: это вид
острова сверху. Ясно, что съемка велась со спутника, с очень большим
увеличением. Видны палатки, полосы дыма, вспышки...
- Горит там что-то, - громким шепотом говорит кто-то из присутствующих,
на него шикают.
ЛИФТ останавливается. Дети выходят в коридор - точно такой же, как и
наверху.
- Никакой разницы. Будто и не спускались, - шепчет Анна-Луиза. Впрочем,
разница есть: здесь гораздо светлее. Включено не аварийное освещение, а
люминесцентные лампы. Заметны детали, которые не были видны в слабом
свете верхнего коридора, - подтеки и пятна плесени на стенах,
осыпавшаяся штукатурка, трещины и выбоины в полу, ржавчина на свисающих
с потолка трубах...
- А я знаю, что это такое, - говорит Анна-Луиза. - Это старый завод.
- Нет, - возражает Стас, - это не завод. Ты посмотри, здесь же все
ненастоящее, бутафория... - Он тянет на себя трубу и отпускает, труба
раскачивается.
- Зачем же здесь - и бутафория? - удивляется Анна-Луиза.
- Э-э-э, - не выдерживает Ихара, - взрослые развлекаются. Устроили для
нас приключение. Утром Сергей Борисович так улыбался...
- А я думаю - не просто приключение, а чтобы мы здесь тоже поработали,
- говорит Стас. - Хорошо, что камера не разбилась.
- Я уже пробовала, - надувает губы Анна-Луиза. - Ничего не получится.
Света мало - раз. Скукотища - два. Тюлени в тысячу раз интереснее...
- Да, - соглашается Стас, - тюлени забавнее. Но и проще. Здесь же надо
работать не только камерой, но и головой. Соединить в монтаже тюленей и
подземелье - это задача по уму. Кому что, конечно, но, по-моему, этот
аттракцион не развлечение, а вызов. - Глаза его загораются. -
Объявляется конкурс на лучший спецэффект! - трубно кричит Стас, поднеся
к губам ладони, сложенные рупором.
Он замечает на полу раздавленную пластмассовую бутылку и поддает ее
ногой. Бутылка отлетает к трубе, которая все еще продолжает раскачиваться.
Дети идут по коридору мимо указательной стрелки с надписью "Central Post".
Коридор упирается в большую стальную дверь. Ихара тянет ее на себя,
дверь открывается, дети входят и закрывают ее за собой. В опустевшем
коридоре продолжает раскачиваться труба. Вот она замирает над
раздавленной бутылкой, захват удлиняется, труба разворачивается к
другой трубе, навстречу ей поднимается следующий захват. В тишине,
молча и беззвучно, от трубы к трубе плывет пластиковый комок и исчезает
за поворотом.
АППАРАТНАЯ Видеоцентра. Изображение острова на экране медленно
перемещается. Вот в кадр вплывает холм, в центре его - серое строение.
Это бунгало. Рядом какое-то черное пятно. В середине пятна на долю
секунды вспыхивает ослепительно яркая точка, и экран задергивается чернотой.
- Кто знает, чем в наше безоружное время можно вот так сбить вертолет?
- задает вопрос в пространство Биганцоли.
В комнате тишина, словно все знают ответ. Наконец, кто-то произносит:
- Только боевой лазер!
- Откуда на Земле боевые лазеры? Они все - на планетарных станциях.
- Но горные лазеры ведь на Земле!
- Так то в шахтах. А при чем здесь наш остров?
- Бред какой-то!
- Были люди на орбитальной станции? - спрашивает кто-то властным
голосом с другого экрана, и шум смолкает.
Биганцоли откашливается и говорит седому человеку на центральном экране:
- Нет. Но все равно, господин премьер-министр, может быть, сообщить в
Объединенную комиссию?
Седовласый нервно покатил по столу фломастер:
- Комиссия уже в курсе. К вам вылетел представитель, подготовьте все
материалы. Я сейчас свяжусь с Москвой и Вашингтоном и приеду тоже, - он
резко отбрасывает фломастер в сторону. Экран гаснет.
- Дела-а-а... - тоскливо тянет кто-то. Усатый Биганцоли швыряет
наушники на пульт, вытирает потное лицо, встает с кресла.
- Ну откуда же у этих пацанов боевой лазер? - недоуменно спрашивает он.
Никто не откликается...
ПОЛЯНА, на которой стоял лагерь, превратилась в ад. Пылает кустарник,
огненные волны ходят по траве, в большой палатке взрывается баллон с
газом. Долин и Мария забились в неглубокую ложбинку. Мария с ужасом
смотрит, как горят палатки. Долин прижимает ее плечи к земле. Вдруг
тело Марии содрогается, она начинает биться в конвульсиях. По ее
остановившемуся взгляду видно, что рядом происходит нечто неописуемое.
Долин видит, что большой валун, лежавший совсем рядом с палатками,
отъезжает в сторону, и из образовавшейся ямы выдвигается толстый
стержень, увенчанный черным матовым шаром с конусовидным излучателем.
Из конуса бьет яркий алый луч. Шар медленно поворачивается вокруг
вертикальной оси, и луч веером идет над головами Долина и Марии -
примерно в метре от земли. На пути луча встречаются несколько деревьев
- он без труда пережигает стволы, в клубах сизого дыма деревья валятся
на землю. Крона одного из них накрывает Долина и Марию.
Со стороны леса бьет короткая вспышка. Тент, натянутый на круглый
обруч, вспыхивает и, гонимый ветром, медленно катится пылающим колесом
к обрыву, валится вниз, распугивая стадо тюленей. Тюлени бросаются в
воду и плывут...
АННА-ЛУИЗА, Стас и Ихара стоят в большом зале. Стены заставлены
электронной аппаратурой. Светятся зеленые экраны дисплеев, на них
шевелятся какие-то контуры, ползут цифры. На противоположной стене -
огромный электронный планшет от пола до потолка: карта мира в
Меркаторовской проекции. По карте бессистемно ползают светящиеся кружки.
В центре зала - большой подковообразный пульт. Четыре кресла с высокими
спинками. Ребята удивленно озираются. Одно из кресел начинает медленно
разворачиваться к ним. Анна-Луиза хватает за руку Стаса.
В кресле развалился улыбающийся Каспар.
- Смотрите, какую штуку я раскопал! - ликующе говорит он, хозяйским
жестом обводя зал. - Я здесь уже все, что можно было включить, включил.
- Ох, Каспар, будет тебе от Сергей Борисовича! - осуждающе говорит Стас.
- Да хоть от самого Президента! - машет рукой Каспар. - И вообще, кому
все это включать, если не нам? Дураку ясно, это подземелье для нас
предназначено. Сюрприз! А вход сюда вы тоже по стрелке отыскали?
- По какой стрелке? - удивляются Стас, Ихара и Анна-Луиза.
- Да там... - мнется Каспар. - Я там стрелу на берегу нашел. Ее кто-то
выложил из таких круглых железяк. Я думал, пираты, ну и пошел... И
прямехонько в люк провалился!
- Нет, мы стрел не видели. Но тоже провалились, - говорит Стас. Он с
любопытством приглядывается к экранам, подходит к пульту и садится в
свободное кресло.
Перед ним ряды кнопок и отверстий непонятного назначения. Горят
несколько табло красного цвета: "Defence", "Air", "Terrain"... В
стороне - обособленная группа экранчиков. Там спокойным зеленым цветом
обозначены слова: "Power", "Sea", "Т+18-".
Стас трогает одну из кнопок. Сразу же вспыхивает красная надпись:
"Sea". Кнопка уходит в панель, и на ее месте появляется кружок с
прорезью под ключ. Стас тычет пальцем в этот круг - безрезультатно. Он
понимающе кивает головой и говорит подошедшему Ихара:
- Понимаешь, команда подается нажатием кнопки, а для отмены команды
нужен ключ. Или знание кода.
- А какую команду ты подал? - спрашивает Ихара.
Стас, улыбаясь, пожимает плечами:
- Понятия не имею.
В это время включается еще один дисплей...
С БЕРЕГА тяжело плюхаются тюлени и плывут в море. Видны их головы...
И ВОТ УЖЕ НЕ ТЮЛЕНИ, а их зеленые контуры плывут по координатной сетке
дисплея, в верхнем углу которого светится слово "Sea". В нижнем углу
мелькают цифры, на дисплей вползает кружок с перекрестием. Кружок
поочередно накрывает плывущие контуры. Контуры исчезают...
НА ВОДЕ - кровавые пятна. Тюленей нет. Остров с моря представляет собой
страшное зрелище: языки пламени лижут кустарник, кое-где встают столбы
огня, берег затянуло дымом. Время от времени смрадную пелену пронзают
короткие вспышки, после чего огонь разгорается еще сильнее. Мария и
Долин - исцарапанные, обожженные, в копоти, - задыхаясь, ползут к
берегу. Левый рукав куртки Долина оторван, от правого остались лохмотья.
- Что происходит? Что это? - кричит Мария. Над их головами веером
ударяют вспышки лучей. Женская и мужская фигуры прижимаются к земле.
- Остров сошел с ума! - кричит Мария. В ее глазах дикий, ничем не
сдерживаемый страх. Долин молчит, только бешено скалит зубы. Боль
пронизывает его с головы до ног: левое плечо Сергея Борисовича -
сплошная кровавая рана.
В ЗАЛЕ командного пункта Стас спорит с Каспаром.
- Ерунду говоришь! - сердится Стас.- Это аттракцион. Забытый ржавый
аттракцион. Построен, наверное, еще в начале века. Такое старье в
музеях старой техники пылится, - он пренебрежительно тычет пальцем в пульт.
- Ну и пусть старье, - горячится Каспар. - А все равно это не
аттракцион, потому что техника настоящая. Не аттракцион!
- А что же? - насмешливо спрашивает Стас.
- Ну... - заминается Каспар. - Не аттракцион - и все тут!
Стас машет рукой и отворачивается с креслом от Каспара. Анна-Луиза тем
временем бродит вдоль стены и разглядывает экраны. Ихара сидит в
третьем кресле и равнодушно прислушивается к спору Каспара и Стаса.
- Мальчики, а как мы отсюда выберемся? - спрашивает Анна-Луиза.
- Ты чего? - удивляется Каспар. - Только самое интересное началось, и
сразу...
- Да, в самом деле, - соглашается с Каспаром Стас. - Я так понимаю, что
все это подстроено. Про тюленей мы фильм так и так сняли бы, а это
вроде неожиданного хода. Может быть, они наблюдают за нами и смеются.
- Точно! - поднимает палец Каспар. - Они про нас фильм снимают. Мы про
тюленей, а они про нас.
- Фильм, не фильм, а я согласен со Стасом, - вмешивается в разговор
Ихара. - Все это подстроено. Смотрите: нас четверо - и кресел у пульта
четыре. Обстановка старая, много ржавчины, но питание включено,
освещение работает, кондиционер в полном порядке, лифты движутся,
киберуборщики, опять же, разъезжают... Может быть, для нас, для
четверых, такие декорации - слишком дорого, слишком большая роскошь,
но... не нам судить. Давайте разбираться с техникой. Мне все это
представляется большим видеоцентром, напичканным сюрпризами. Смотрите,
сколько экранов. И карта мира... - мол, выбирайте место. Куда захотим,
туда и полетим...
- Мальчики, а я есть хочу, - вдруг заявляет Анна-Луиза.
- Ну и прожорливая, ты! - удивляется Стас. - На! - он доСтаст из
кармана половину булки и отдает Анне-Луизе.
НА ПОЛЯНЕ - дымящееся пепелище. От палаток нет и следа. Догорают кусты
у опушки, вязкий дым стелется по острову.
Долин и Мария затаились за валунами, на россыпи камней. Мария пытается
что-то сказать, но задыхается от дыма и надсадно кашляет. Долин,
морщась, трогает окровавленное плечо.
- Надо... надо сообщить... - еле выговаривает Мария.
- Да... Только как? - Долин разглядывает остатки коммуникатора, которые
болтаются на ремешке, и трет подбородок, оставляя на лице кровавые следы.
- Если уцелела аварийная... - он задумывается. - По ложбине я доползу,
а там метра два. Можно рискнуть...
Сергей Борисович сдирает с себя остатки куртки, снимает рубашку и
разрывает ее на полосы. Связывает лоскутья между собой и привязывает к
концу камешек.
Поднатужившись, он выковыривает из земли камень побольше и толкает его
в сторону от валуна. Из глубины острова бьет вспышка, на камне
расцветает раскаленная звезда, камень крошится.
Подняв еще один камень. Долин швыряет его высоко в воздух. Снова
вспышка, камень раскалывается в воздухе. Новый камень - и опять с тупым
упорством в него бьет огненный луч.
Мария в ужасе. Да и Долину не по себе.
Сергей Борисович берет Марию за руку, подержав так несколько секунд,
целует ей тыльную сторону кисти, потом делает глубокий вздох и, метнув
большой камень по направлению к пепелищу, сам прыгает в противоположную
сторону. Луч ударяет в камень и тут же перемещается за Долиным, но тот
уже кубарем катится в ложбину, рыча от жгучей боли в плече.
Сергей Борисович ползет вокруг поляны. Ложбина кончается около шеста
аварийной антенны и передатчика. Долин вытягивает из кармана
самодельную веревку с камнем.
После нескольких попыток камень захлестывает лоскутную веревку вокруг
основания антенны. Долин дергает за веревку. Антенна шатается.
Несколько вспышек над головой. Верхушка антенны оплавляется.
Долин вытирает пот со лба, ощупывает коробку, вытягивает микрофон и
щелкает тумблером.
СВЕТЛАЯ КОМНАТА, удобная кабинетная мебель. В окне - панорама Москвы.
За столом мужчина лет пятидесяти в строгом костюме. Перед ним стоит
Референт с большой папкой и кассетами видеозаписей в руках. На столе
фотографии, бумаги и карты.
- После сигнала от премьер-министра Италии, подкрепленного информацией
непосредственно из Видеоцентра "ТВ - Европа", мы подняли архивный
материал полувековой давности, - объясняет Референт. - Судя по
материалам ООН, там находилась ракетная база. После Договора о полном
разоружении она была демонтирована. Более того, по актам контрольной
комиссии - база ликвидирована, а именно - затоплена.
- Ракетная база? - переспрашивает Руководитель. - Что там было?
- Крылатые ракеты и твердотопливные моноблочники. Вот копия акта о
демонтаже. Справка об утилизации активного материала.
- Почему копии? - удивляется Руководитель. - У нас должны храниться
подлинные экземпляры. Ведь европейский архив по полному разоружению
передан нам.
- Члены комиссии, работавшие на острове, погибли на обратном пути.
Авиакатастрофа. Газеты тогда подняли большой шум. Ходила версия о
террористическом акте. Но еще до вылета комиссия передала по видеотайпу
справки и протоколы. Так было принято - срочная информация шла с места
событий по спутниковой телесети. Сохранились записи - демонтаж
управления, затопление шахт и помещений. Боеголовки и активные
компоненты реактора были вывезены и утилизированы.
- Интересно. Что же получается - подлог?
- Вряд ли. Боеголовки и реакторный плутоний были под строгим контролем.
Комиссия вылетела на объект после демонтажных работ. Там действительно
ничего не осталось.
- Как же тогда объяснить факт активизации базы?
- Есть один нюанс. Несовпадение координат. Правда, незначительное.
Эксперты установили, что остров с демонтированной базой и Карсос, на
который высадились дети,- это разные острова...
- Вот как? - Руководитель встает и начинает расхаживать по комнате. -
Значит, разные...
- Да, они расположены совсем рядом. Там вообще много островов.
Очевидно, на Карсосе была неучтенная база.
- Разве это возможно? - Руководитель замирает на месте.
- Все зависит от того, когда ее соорудили. Если до введения
орбитального контроля, то возможно. При навыках камуфляжа и должной
секретности базу вполне могли модернизировать, а в дальнейшем контроль
за функционированием был возложен на компьютер.
- Ясно. "Когда спящий проснется"...
- Не понял... - вскидывает голову Референт.
- Я говорю, "Когда спящий проснется". Был такой роман у Уэллса. В
данном случае под спящим следует понимать компьютер. И он уже проснулся.
- Он не просто проснулся, - тихо говорит Референт. - Он сошел с ума.
Очевидно, дети добрались до него и, каким-то образом разблокировав,
подали противоречивые команды.
- Не будем строить догадки, - морщится Руководитель. - Все может быть
гораздо проще и неизмеримо сложнее. Дети там или не дети, а отвечать
придется взрослым.
- Разумеется, есть много неясностей...
- Вот именно. Времени, судя по всему, у нас очень мало. Поэтому сейчас
мы будем очень быстро задавать вопросы, и кое-кому они могут не понравиться.
На большом экране вспыхивает надпись: "Экстренный вызов".
- Легки на помине, - говорит Руководитель и утапливает клавишу на столе.
На экране возникает изображение большого помещения. Там за столом трое
мужчин: в середине - Президент, слева и справа - эксперты.
Руководитель и Референт обмениваются с ними поклонами.
- От своего имени и от имени моей страны, - торжественно заявляет
Президент, - заверяю вас, что мы примем все меры для устранения
опасности. Кроме того, примите от меня лично извинения за того из моих
предшественников, кто мог иметь отношение к нарушению Договора.
Хотя собеседники разделены многими тысячами километров, но размеры
экрана таковы, что создается полный эффект присутствия. Кажется, что
представители двух государств находятся в соседних помещениях, и их
разделяет лишь тонкое стекло.
- Мы уже связались с вашими специалистами, - говорит Первый эксперт. -
Наши выводы совпадают.
- Да, - мрачно говорит Президент, - если там хоть одна ракета
сохранилась, то...
Руководитель и Референт переглядываются.
- Есть ли у вас информация... э-э... о целях? - осторожно спрашивает
Референт.
Президент бьет кулаком о ладонь.
- Если бы мы знали!.. - выкрикивает он. - Как я понял из доклада
экспертов, параметры цели вводились перед запуском.
- Ну а список целей? - резко спрашивает Руководитель. - Были же
когда-то списки, или там... каталоги целей?
- Все это есть в архивах, но установить, что именно всплыло сейчас в
памяти компьютера, не представляется возможным, - говорит Второй
эксперт. - База может накрыть любую точку на земном шаре.
- М-да... - хмурит брови Руководитель.
- Невыяснены обстоятельства активизации базы, - сообщает Первый
эксперт. - Как вы знаете, там детская съемочная группа, снимали
видеофильмы. Двое взрослых, четверо детей. Дети исчезли, и после этого
началось... Есть предположение, что дети случайно включили программу
оборонительного комплекса. Сбит вертолет, сбит спутник. Если бы у нас
были коды... Частоты мы знаем, но без кодов...
- Вы уже послали людей... туда? - спрашивает Руководитель.
- Да, двоих. Это самые лучшие. Они идут под водой...
В НЕБОЛЬШОМ цилиндрическом аппарате с прозрачным выпуклым фонарем сидят
двое в черных гидрокостюмах с плоскими баллонами за спиной. Один занят
управлением и всматривается в электронный планшет, второй укладывает в
непромокаемый мешок веревки, стальные крюки и блестящие инструменты,
похожие на зубоврачебные.
- Заряд лазерных резаков проверил? - спрашивает первый. Второй достает
из мешка черный стержень полуметровой длины, нажимает на кнопку сбоку -
на стержне загорается окошко с цифрами. Второй стержень - то же самое.
- Зарядка полная.
Помолчав, пилот батискафа спрашивает:
- Тебя откуда сняли?
- С восьмой комплексной на Марсе.
- А меня... - начинает пилот, но в это время на пульте вспыхивает
красное табло. - Входим в сектор, приготовься! - он щелкает клавишей
автопилота и встает.
Оба натягивают маски, берут в рот загубники. Открывают люк,
аквалангисты по очереди протискиваются в него. Люк захлопывается,
слышен глубокий вздох сжатого воздуха, батискаф дергается.
Две тени под водой уходят в сторону от подводного судна. Аппарат
разворачивается и уплывает в зеленую тьму.
ОСТРОВ в ночной тьме похож на догорающий костер. Кое-где тлеет
кустарник, редкие языки пламени просвечивают сквозь дым.
Вдоль полосы тлеющей травы и чадящего мелкого кустарника ползут Мария и
Долин. Ползут медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание.
- Почему мы не пошли напрямик? - шепотом спрашивает Мария.
- Надо прижиматься к огню, - отвечает Долин. - Так безопаснее. Наводка
настроена на температуру человеческого тела. И на быстро движущиеся цели.
- Какая наводка? Кто стреляет?
- Если бы я знал! По связи успели сказать, чтобы мы не выходили на
открытое пространство и шли в глубь леса. Что-то еще о какой-то базе...
- и все. Пошли помехи, связь оборвалась. Антенну срезали лучом.
- База? - Мария закусывает дрожащие губы. - Какая база? Неужели
военная? Их же все уничтожили давно, очень давно...
- Значит, не все...
- Анна, Ихара, Стас, Каспар... - Мария всхлипывает. - Что с ними?
Может, они забились в овраг какой-нибудь, уцелели?
- Может быть, - успокаивает ее Долин, но глаза его полны сомнений. Он
задумывается, хмурится. - Хотел бы я знать, что там раскопал Каспар? -
бормочет он.
Мария и Долин добираются до первых деревьев, проползают в лес еще
несколько метров. Долин осторожно поднимает ветку. Ничего не
происходит. Он медленно встает и помогает подняться Марии.
- Пойдем к бунгало, - говорит он. - Там Каспар что-то копал.
ЛУНА освещает большую поляну на склоне и просеку, ведущую к ней. Мария
собирается шагнуть на просеку через поваленное дерево, но Долин
удерживает ее. Подобрав увесистый сук, он швыряет его через просеку.
Вспышка!
Мария и Долин пятятся в чащу.
- Я же говорил: по всему, что движется, - мрачно напоминает Долин. - Но
не в лесу. Лес они почему-то не трогают.
- Да здесь же от ветра все может шевелиться - ветки, стволы... -
предполагает Мария.
- Пожалуй, да, - соглашается Долин.
Он осторожно крадется между толстыми деревьями, все ближе и ближе к поляне.
На краю поляны из развороченной почвы торчит толстая короткая труба. На
нее насажен зловеще поблескивающий шар с коротким клювом излучателя.
- Ну так, - с угрозой говорит Долин. - Сейчас я вам устрою фейерверк...
Он ищет и находит увесистый камень.
- А вот это вы зря, Сергей Борисович, - раздается мужской голос. Долин
резко оборачивается. В лунном свете жутковато выглядят две черные
фигуры в плотно облегающих блестящих костюмах.
- Кто такие? - угрожающе хрипит Долин. Мария тоже подбирает с земли камень.
- Ну, это уже негостеприимно, - говорит один из незнакомцев. -
Спасательная служба!
Долин обмякает. Мария садится на землю и, всхлипывая, закрывает лицо руками.
- Дети, спасите детей... - сквозь зубы бормочет она.
- Если бы вы знали, спасением скольких детей нам придется... - начинает
первый, но второй дергает его за руку.
Долин начинает о чем-то догадываться. Он долго рассматривает
спасателей, подходит ближе.
- Я в вашем распоряжении, - негромко говорит Сергей Борисович.
- Вот и славно, - отвечает первый спасатель. - Познакомимся. Это -
Саймон Кларк, я - Курт Шичке. Задача номер один - как можно скорее
проникнуть на базу. Вы не знаете, как там оказались дети?
- Вы думаете, они там? - удивляется Мария.
Долин мрачно кивает головой:
- Я так и знал.
- Там, - коротко и веско отвечает Курт. - Двух мнений быть не может.
Держите связь с материком и старайтесь не удаляться от этого места. Вот
коммутатор, - он вытаскивает из мешка плоскую коробку.- Чаще меняйте
канал, вас услышат на всех частотах. Наверняка будут помехи. С нами
связи не будет, мы попытаемся пройти морем.
- Я с вами,- решительно заявляет Сергей Борисович. - Если с детьми
что-нибудь случилось...
- Даже если случилось... - жестко говорит Курт. - Извините, Сергей
Борисович, но вам лучше остаться здесь. Вскоре подойдет вторая группа.
Коммутатор издает слабое гудение. Саймон щелкает клавишей, голос из
динамика сообщает: "Вторая группа не прошла. Задействована морская
защита. Поступайте по обстоя..." - и шум, треск, вой.
- Вторая группа - это Боулер и Юкава, - тихо говорит Саймон. - Я знал
Боулера...
- Ладно, - перебивает Курт. - Эмоции потом. Значит, групп захвата
больше не будет. Если мы не дойдем до компьютера, то...
Курт и Саймон смотрят на Долина.
- Что я должен делать? - спрашивает тот.
- Пока ничего. Но если ровно через два часа мы не выберемся, то, вы
слышали, поступайте по обстоятельствам. Самое большое - отключить
компьютер базы. Самое меньшее - просто уцелеть.
- А дети? - спрашивает Мария.
- Если мы не отключим компьютер, то о каких детях вы спрашиваете? О ком
именно из миллионов детей?
Мария в ужасе смотрит на говорящего.
- Значит, так, - перебивает Курт, вытягивая из-под клапана мешка
сложенный лист тонкого пластика. - Вот схема базы. Синее - помещения,
черные линии - коммуникации, тут - реактор, до него никак не дойти,
лучше и не пытаться. Это - система затопления, тоже слишком глубоко.
Вот здесь - центральный пульт, компьютер. Отключить, поджечь, вывести
из строя - все, что угодно, только быстро. Возьмите на всякий случай, -
протягивает он схему Долину. - У нас есть вторая. Ждите два часа. Если
ничего не произойдет - решайте сами, что и как. Пока.
Пожав руки Сергею Борисовичу и Марии, Курт и Саймон уходят в темноту.
Долин рассматривает схему.
- Ты останешься у коммуникатора, - негромко говорит он Марии. - Связь с
материком только по необходимости. Возможно, эта чертова база способна
пеленговать и ударить по передатчику. Я уйду через... полчаса. Если не
вернусь, сообщи, чтобы приняли самые крайние меры. Самые крайние!
- Какие... Какие меры? - лепечет Мария.
- Крайние! - жестко отвечает Долин, показывая ей схему. - Ты понимаешь,
что означают эти желтые кружочки? Это ракеты. И как думаешь, что будет,
если они выйдут из шахт?
В глазах Марии появляется сухой лихорадочный блеск.
- Я пойду с тобой.
- Но, Мария, - теряется Долин, - разве... Хорошо. Ты пойдешь. Только не
со мной и не сейчас. Если и я... Тогда... Через час. Смотри сама.
- Как туда войти? - спрашивает Мария. Долин водит по схеме пальцем.
- Ага, вот! Здесь отметина. Эта линия выходит в море, а идет от жилого
яруса. Может, канализация?
- Как же - без акваланга?
- Да... А здесь, за бунгало, помнишь? Где исчезли дети... Стас пропал
за деревом с большим дуплом. Надо искать там, за бунгало...
- А я? - спрашивает Мария.
- Оставайся здесь и держи связь. Если... Ну, сама понимаешь... Пусть
сбрасывают на остров все, что могут.
- Так ведь нет ничего, - Мария разводит руками. - После разоружения ни
бомб, ни ракет не осталось. Как же я скажу: сбрасывайте, если
сбрасывать нечего.
- Что могут!!! - бешено орет Долин. - Есть горные лазеры! Есть
взрывчатка в карьерах! Хоть булыжники! Все, что могут!
- Что могут... - эхом повторяет Мария.
КАБИНЕТ Руководителя. Он и Референт все еще сидят у экрана. Столик с
минеральной водой. На экране апартаменты Президента, он и эксперты
сидят без пиджаков, узлы галстуков распущены, воротники рубашек расстегнуты.
Президент выслушивает доклад по телефону, кладет трубку.
- Они разобрались с кодами, - громко говорит он. - Через минуту будет
изображение.
Руководитель кивает Референту, тот поднимает трубку телефона,
произносит несколько слов. Голубым прямоугольником вспыхивает второй
экран, на нем возникает изображение большого зала с низким потолком,
ряды пультов, узкие проходы. В зале несколько человек быстро переходят
от терминала к терминалу, сверяются с бумагами.
Возле одного из пультов останавливаются, оператор садится в кресло,
пробегает пальцами по клавишам. На дисплее вспыхивают несколько цифр.
Оператор смотрит на страницу книги кодов и набирает очередную
комбинацию. Возникает изображение командного поста базы на острове. Там
никого нет, но аппаратура работает, перекрестья бесцельно блуждают по
огромному планшету. На пульте компьютера лежит недоеденный кусок булки.
- Что у вас, Клавердон? - спрашивает эксперт, сидящий справа от Президента.
- Непонятно, - отвечает голос оператора Клавердона, его самого не
видно. - Есть связь, но база не отвечает на команды. Идет изображение с
командного пункта. Это автономная линия, она не контролируется
компьютером. Мы оценили позиции на пульте базы - полная бессмыслица.
Кнопки нажимали наугад. Сейчас пробуем все коды, может, где-то прорвемся.
Изображение командного пункта полностью занимает второй экран.
- Мне не нравится левый ряд, - доносится голос одного из специалистов,
- там пусковая готовность.
- Минутку, - врезается другой голос. - Кнопка шесть, клавиша
восемнадцать. Да-да... В самом деле...
- Почему он не коммутирует? - это голос уже третьего человека. Похоже,
к обсуждению ситуации подключились все специалисты, собравшиеся в
подземной диспетчерской.
- А, черт... Возможно, когда его переводили на консервацию, ввели
блок-команду.
- Вот так номер! Что же делать?
- Если бы не дети, можно было бы разбомбить все к чертовой матери!
- Интересно - разбомбить! Чем это ты собираешься бомбить - кирпичами?
- А где дети?
- Так, вот и они!
В зал входят Каспар и Анна-Луиза, за ними Стас и Ихара. Каспар
разваливается в центральном кресле. Стас расхаживает по залу.
Анна-Луиза и Ихара садятся рядом с Каспаром. В диспетчерской их не
только видно, но и слышно.
- Мне уже все это надоедает, - говорит Стас. - Шутка затянулась. Если
они хотели нас удивить, то номер вышел на славу. Все это очень смешно и
интересно. А если они нас снимают, то это уже некрасиво.
- Точно, снимают, - подтверждает Каспар. - Вот камера... - он
показывает пальцем на объектив под потолком.
На экранах в кабинете Руководителя и в апартаментах Президента -
ехидная мордашка Каспара с высунутым языком.
МЕЖДУ ДЕРЕВЬЯМИ осторожно пробирается Сергей Борисович. Он минует
бунгало, проползая краем обрыва. Рядом с бунгало торчат два штыря с
излучателями. Долин приближается к месту, где исчез Стас. Сергей
Борисович ползает по земле, сдвигает с места камни, осматривает пни.
Наконец, он доползает до ровного места, где растут лишь мелкие кустики
и трава. Земля под Долиным внезапно оседает, и он со сдавленным криком
проваливается.
КОМАНДНЫЙ ПУНКТ базы. Каспар рассеянно крутит верньеры, играя
перекрестьями на электронном планшете. Анна-Луиза громко зевает.
- Я думаю вот что, - говорит Стас. - Пока они играют в свои игры, нам
не мешает поспать. Если хорошенько поискать, то, я думаю, здесь
найдутся постельки со свежим бельем. Случайно, - добавляет он язвительно.
- Вот еще, охота ходить! - крутится в кресле Каспар. - А мне и здесь
хорошо, вот!
Он нажимает на рычажок сбоку, и кресло мягко заваливает спинку назад.
- Роскошно! - ликует Каспар. - Никуда я не пойду. Дети размещаются в
креслах.
НА ЭКРАНЕ в кабинете Руководителя - изображение мирно посапывающих
детей. На другом экране эксперт перебирает белые прямоугольнички с
печатным текстом, достает один, показывает Президенту. Тот пожимает
плечами и незаметно кивает в сторону экрана. Референт настораживается.
- Да, да,- спрашивает он,- что у вас?
- Вот какое обстоятельство, - нехотя говорит Президент. - Наши эксперты
предлагают два варианта, оба... - он замолкает.
- Продолжайте, слушаю вас, - говорит Руководитель.
- Они рассмотрели вариант с неадекватным прицелом. Если после нажатия
кнопки "Пуск" прицельная сетка - то, что вы видите на планшете,- не
будет соответствовать введенным в боеголовки целям, то на коррекцию
программы компьютеру потребуется некоторое время. Затем предстартовый
контроль. Ну, там еще подробности, я думаю, специалисты лучше объяснят...
Возникает лицо Клавердона.
- Клавиша "Ответный удар" не нажата, следовательно, компьютер не
ориентирован на срочность запуска. Если пойдет команда на готовность...
то есть если дети случайно нажмут на соответствующую кнопку, то у нас
будет около тридцати минут.
Руководитель смотрит на Референта.
- Что мы в состоянии сделать за тридцать минут? - спрашивает Руководитель.
- Мы видим только две возможности, как я уже сказал, - отвечает Президент.
- Первая - взорвать одну из ракет с ядерным зарядом в шахте прямо на
базе, - берет слово один из экспертов, сидящих рядом с Президентом. -
Правда, мы не уверены до конца, что сможем довести эту команду до
исполнения, - слишком много препятствий, слишком много блокировок.
Поэтому второй вариант - сразу же приступить к подготовке атомного
грузового лайнера. Если в нашем распоряжении будет хотя бы два-три
часа, мы успеем перемонтировать реактор лайнера на взрыв. Если на базе
пойдет команда на запуск, мы будет сажать лайнер на остров на
автопилоте - так, чтобы реактор пошел вразнос вблизи от поверхности.
Гарантий здесь тоже мало: грузовик могут сбить, но если он прорвется и
если реактор сдетонирует, то базу накроет самоделка мощностью, я
полагаю, килотонн сорок.
- Вы так хладнокровно об этом говорите, - качает головой Референт.
Руководитель яростно мнет окурок в пепельнице.
- Я думаю, вы все же недостаточно все продумали, - со сдерживаемой
злостью в голосе говорит он. - Мы не можем принять ни первый, ни второй
вариант. Атомная бомбардировка! Это был бы беспрецедентный случай
нарушения Договора о полном разоружении. Мы слишком долго боролись за
мир, и планета слишком долго балансировала на грани, чтобы вот так -
при первом же рецидиве - швырять самодельные бомбы.
- Боюсь, у нас все же нет выбора, - говорит Президент.
- Совершенно верно: у нас нет выбора, - с нажимом, вкладывая в эту
фразу свой смысл, говорит Руководитель. - Надо срочно искать иное
решение проблемы.
- Предлагаю немедленно начать перемонтаж реактора, - настаивает эксперт.
- Не забудьте, на острове - люди. Двое... нет, уже четверо взрослых и
четверо детей, - напоминает Руководитель.
- Вы это серьезно? - на лице Президента искреннее недоумение.
- Абсолютно серьезно, - говорит Руководитель.
Президент и Руководитель долго смотрят друг другу в глаза.
ДЛИННЫЙ КОРИДОР базы. Обстановка изменилась. Манипуляторы выдвинулись
на штангах до середины прохода. Захваты теперь уже не висят
безжизненно, а чуть приподняты. Совершенно ясно, что "руки" базы готовы
к действиям.
Слышен шум моторов - неравномерный, сбивчивый, но медленно набирающий
силу. За стенами раздается чмоканье клапанов гидрокоммуникаций, что-то
искрит - база медленно, но неуклонно входит в режим полной готовности.
Из проема появляется фигура Сергея Борисовича. Он делает шаг вперед и
тут же отшатывается, еле успев увернуться от метнувшихся к нему с двух
сторон манипуляторов.
В ОГРОМНОМ ПОМЕЩЕНИИ, где не видно ни верха, ни низа, - тишина. Только
изредка где-то гулко шлепается капля.
Глаза Долина постепенно привыкают к темноте. Откуда-то сочится слабый
рассеянный свет. Долин видит металлические переходы, решетчатые настилы
и лестницы между ними. В центре зала, оплетенные лестницами, уходят в
черноту ряды толстых, в несколько метров диаметром, цилиндров. Это
ракетные шахты. Сергей Борисович пытается разглядеть, что там наверху,
но потолок зала скрыт во мраке. Только внизу кое-где горят зеленые
огоньки. Долин идет по переходам и лестницам, приближаясь к соседней от
него шахте. Видны приборы, баллоны с газом, линии электроснабжения.
Когда Долин подходит совсем близко к толстенному цилиндру, наверху
загорается красный транспарант с восклицательным знаком. Звучит
приглушенная сирена. Долин спрыгивает на несколько ступенек, бежит
вниз... Сирена смолкает.
ДОЛИН попадает в тот самый коридор, где недавно были ребята. Лифтовая
площадка. Сергей Борисович спотыкается, падает, ползет к свету. Его
голова упирается во что-то мягкое. На затылок падают горячие капли.
Долин поднимает голову.
На него в упор смотрят обезображенные ужасом мертвые глаза Саймона.
Тело спасателя, пронзенное острым металлическим штырем, который зажат в
захвате манипулятора, пришпилено к стене, словно чудовищная бабочка.
Рядом в кровавой луже валяется черный стержень лазерного резака.
МАРИЯ, сжавшись в комок у ствола большого дерева, кричит в коробку
коммуникатора:
- Я больше не могу! Придумайте что-нибудь, я больше не могу!..
Из коробки гул, словно от реактивного самолета. Мария несколько секунд
слушает, потом с презрительной гримасой швыряет коммуникатор на землю.
Голос Марии:
"Тогда я решила идти одна. Там, в недрах острова, были дети, и я должна
была идти к ним. Я возненавидела этот остров. Он как блин на тонкой
ножке. Ядовитый гриб вроде поганки. Ножка тонкая и очень ненадежная..."
Мария крадется, а сзади продолжает выть коробка коммуникатора.
Мария идет лесом. Выходя на поляны, она бросается на землю и ползет в
обход равнодушных излучателей, дико и неуместно торчащих из земли.
Разгорается восход. Жерла излучателей дергаются и синхронно
разворачиваются в сторону солнца, медленно сопровождая его подъем...
ДОЛИН идет узким переходом. Над головой тянутся трубы в изоляции из
стекловаты, провода на изоляторах, время от времени попадаются коробки
распределителей. В руке у Долина - черный лазерный резак. Иногда Сергей
Борисович останавливается, листает схему, мучительно всматривается в
нее, морщится, идет дальше.
Он доходит до небольшого расширения в коридоре, всматривается в слабо
освещенный редкими лампочками пол, находит узкую щель люка. Долин
пытается открыть его, но не может - замковая скоба приржавела к
металлу. Дергает несколько раз - безрезультатно.
Сергей Борисович опускается на колени и включает резак. Из торца
черного стержня вытягивается узкий луч. Металл плавится, испаряется.
Сергей Борисович медленно вырезает кусок металла вокруг скобы и не
обращает внимания на то, что происходит за его спиной. А между тем
сзади бесшумно и неумолимо надвигается нечто темное, громадное...
Вдруг Долин замирает, не поднимаясь с колен поворачивает голову и
видит, как к нему приближается черная тень. Не меняя положения тела.
Долин резко выбрасывает назад руку с включенным резаком и тут же
бросается ничком на пол. И вовремя - вращающийся луч проносится в
нескольких сантиметрах над его головой.
Резак лучом ударяет в черный силуэт. Вспышка. Разваливаясь на ходу, к
Долину докатываются обломки большого ремонтного кибера. Одинокое колесо
с резиновым протектором катится в глубь коридора и исчезает в темноте...
Долин подходит к останкам кибера и поднимает работающий резак, который
плавит в одной точке стену. Свет его несколько ослаб и покраснел. Долин
торопливо возвращается к люку, успевает выжечь еще несколько
сантиметров - и заряд резака кончается. Озверев, Долин хватает тяжелый
обломок кибера и молотит им по люку. Удары вязким эхом отдаются от
стен. Наконец люк с грохотом распахивается вниз. Долин едва не
кувыркается туда, но удерживается, крестом раскинув руки.
Внизу абсолютная тьма. Видно только начало стальной лестницы: на первой
ступеньке - отблеск коридорного освещения. Долин вздыхает и начинает
спускаться.
ДЕТИ спят, сирена еле слышна. На пульте разгорается красный огонек,
звучит зуммер. Стае вздрагивает и пробуждается. Невыспавшийся, а потому
злой, он подходит к Каспару и трясет его. Каспар падает с кресла,
вскакивает и, не глядя пытается дать Стасу в ухо. Стае ловит его за
руку и смеется. Каспар трясет головой и смеется тоже. Подходят к Ихара.
Каспар собирается пощекотать его голую пятку, но вдруг нога дергается и
легонько задевает Каспара по носу. Каспар отшатывается, а Ихара,
продолжая лежать в спокойной позе, серьезно смотрит на него.
- Вот что, - говорит Стас, - пора с этим делом кончать. Мне тут уже
надоело. Предлагаю выбираться. По скобам и через верхний зал. Там
невысоко, метра два по желобу. Доползем...
- Верно, - радуется Каспар. - А то у меня кассета кончается.
Ихара молча встает. Анна-Луиза все еще спит. Каспар подкрадывается к
ней, но Ихара останавливает его и, качая головой, тихо говорит:
- Мы на разведку, а она пусть пока поспит.
В это время со стороны стальной двери, ведущей в коридор, раздаются
глухие удары. Слышен сдавленный крик, негромкое металлическое звяканье.
Стае подходит к двери и осторожно приоткрывает ее. Отшатывается...
Дверь медленно распахивается, там видна дыра в стене с оплавленными
краями. Ближайший к двери манипулятор волочит за ноги изуродованное
тело Курта Шичке, передает следующему захвату... Труп медленно уплывает
в глубь коридора, с разбитой головы стекает кровь и оставляет красную
прерывистую дорожку. Из бокового проема выползает киберуборщик и с
жужжанием едет по коридору, вращая щетками".
Дети в ужасе пятятся.
Стас кидается к пульту и колотит кулаками по всем кнопкам и клавишам с
криком:
- Эй вы, там, с ума посходили, что ли? Немедленно заберите нас отсюда!
Анна-Луиза в испуге вскакивает с кресла и таращит сонные глаза на
бушующего Стаса.
На пульте разгораются красные огни.
В АПАРТАМЕНТАХ Президента - тихая паника. Президент вскочил с кресла и,
тяжело опершись о плечо эксперта, уставился на экран, где виден зал
командного пункта базы.
Голос Клавердона из репродуктора:
- Они включили стартовый комплекс! Прицелы фиксированы. Даем
максимальное увеличение. Эх! - он впервые дает волю чувствам,
бесстрастную интонацию специалиста взламывает боль, рвущаяся из сердца.
- Ну хоть кто-нибудь нашелся бы там, чтобы открыть затопление! Хоть
кто-нибудь!..
На экран выплывает планшет с картой континентов. Веселыми огоньками
перемигиваются лампочки больших городов мира. Два десятка перекрестий в
светящихся кружках разбросаны по территориям Европы, Америки, Азии, Африки.
КАБИНЕТ Руководителя. Референт каменным изваянием застыл возле экрана.
Руководитель командует в микрофон:
- Поднимите всю скоростную технику на автопилотах, установите плотный
барраж вокруг мест... попадания. Все орбитальные станции на слежение,
данные о траекториях - автоматически на Большой Компьютер. Срочно
вводите программы в автопилоты - таран, ликвидация движущегося объекта.
Корректировка с Большого Компьютера. Все рейсовые самолеты с людьми
срочно посадить, при невозможности - снизить полет до пятисот метров.
Два... нет, три барражных кольца. Всю имеющуюся технику на автопилотах,
грузовые, личные, пустые пассажирские - всю, как можно выше, к потолку
полета...
НАД ЭЛЕКТРОННОЙ КАРТОЙ вспыхивает транспарант, на котором видно число:
1 800. Затем - 1 799, 1 798... Это секунды, оставшиеся до запуска.
- Тридцать минут! - кричит эксперт. На экране - подземная
диспетчерская. Оператор, сидящий за пультом, в ужасе вскакивает и
хватается за голову.
МАРИЯ крадется около бунгало. Вдруг с грохочущим звуком двухэтажный
домик, как игрушка, отъезжает в сторону. Открывается шахта с торчащей
тупорылой боеголовкой.
Мария в ужасе, она сама не понимает, что делает. Подскакивает к шахте,
видит скобы. С криком "Я иду к вам!" быстро спускается.
В других местах острова тоже открываются шахты.
КОРИДОР в недрах базы. Из люка, в котором скрылся Долин, вдруг начинает
изливаться вода. Вот она уже клокочет и хлещет фонтаном. В отверстии
появляется рука, она пытается уцепиться за края люка. Это рука Долина.
Сергею Борисовичу что-то мешает выплыть. На долю секунды показывается
его искаженное удушьем лицо, затем Долин скрывается окончательно.
ДЕТИ испуганно жмутся друг к другу в зале командного пункта. Каспар кричит:
- Смотрите, смотрите!
Из-под двери с желтым кругом, в который вписан черный крест, вытекает
струйка воды, ползет к центру зала.
Дети кидаются к выходу, в испуге останавливаются у дверей - к ним
тянется захват ближайшего манипулятора. Но что-то искрит, гаснет
освещение, включаются аварийные лампы. Манипуляторы беспомощно обвисают
на штангах.
Дети бегут по длинному коридору, огибают беспорядочно болтающиеся трубы
манипуляторов, стукаются о них и испуганно отшатываются. За ними,
бурля, бежит водный поток.
- К лифту! К лифту!.. - кричит, задыхаясь. Стас. Он тащит за руку
Анну-Луизу. - Уйдем по скобам...
В зале командного пункта вода прибывает медленно, но кое-где в
аппаратуре начинает искрить. Счет, однако, не прерывается: 1 024... 1
023... 1 022... На пульте начинают мигать новые огоньки. На дисководах
с тонким гудением набирают обороты диски...
ПОДЗЕМНАЯ ДИСПЕТЧЕРСКАЯ. Клавердон вцепился побелевшими пальцами в
плечо оператора, но тот ничего не замечает. Оба впились глазами в
транспарант с цифрами.
В это время на пульте гаснет несколько табло.
- Защита отключилась! - кричит кто-то.
- Слава богу! - переводит дыхание Клавердон. - Это, наверное,
прорвались Шичке с Кларком. Срочно вертолеты на остров! - рявкает он в
микрофон. - Защита отключена. Любой ценой блокируйте шахты! Их
двадцать. Все двадцать! Горные лазеры приданы машинам три и пять...
КАБИНЕТ Руководителя. Референт кричит в микрофон, повторяя многое из
того, что только что мы слышали от Клавердона.
- Барраж! Все автопилоты - на барраж! Машин с киберпилотами не жалеть!
Наводка на таран - с Большого Компьютера. Сверхзвуковые самолеты с
парашютистами с ближайшего аэродрома - к острову! Защита отключена.
Блокировать шахты. Любой ценой! Любой!
- НЕУЖЕЛИ успеем? Неужели успеем? Неужели успеем? - как заведенный,
исступленно шепчет оператор в подземной диспетчерской.
ВОДА поднимается медленно, очень медленно - база велика. Дети ползут
вверх по скобам. Вода бурлит внизу и вдруг прорывается откуда-то сбоку
- слева, справа... Дети задыхаются, спешат. Анна-Луиза, стиснув зубы,
лезет первой. Замыкает Стас. Наконец они выбираются на лифтовую
площадку, останавливаются, переводя дыхание. Слышен шум бурлящего
потока. Дети бегут к проему. Через несколько секунд после того, как они
покидают лифтовую площадку, темная вода захлестывает ее и устремляется
в проем.
НА ЭКРАНЕ в диспетчерской виден затопленный зал, изображение слегка
рябит. Огни на пульте хаотически гаснут, но многие еще горят. Кое-где
искрят провода. Отсчет продолжается: 345... 344...
Клавердон смотрит на наручные электронные часы.
- Отсчет замедлился, - отмечает он. - Паузы больше трех секунд. - И тут
же кричит в микрофон: - Что с машинами?
- Вертолеты пошли, - отвечает голос из динамика.
ДЕТИ добрались до проема, откуда начинали свое путешествие Стас и
Анна-Луиза. Здесь валяются обрезки труб, гнутые ржавые прутья. На стене
- выключатель. Невидимая вода журчит где-то недалеко.
Один за другим дети ныряют в проем и оказываются в зале с
переплетениями лестниц и переходов. Теперь можно разглядеть цилиндры
шахт. Они опоясаны огоньками, светятся шкалы приборов, щелкают клапаны
в трубопроводах, шипит сжатый воздух - идет предстартовая работа.
Дети пробегают рядом с шахтой. Начинает выть сирена. Своим воем она
сопровождает их путь. Время от времени Стас задирает голову, но в
переплетении лестниц, уходящих вверх, трудно отыскать нужную.
В ДИСПЕТЧЕРСКОЙ напряжение достигло предела. Медленно плывут цифры:
189... 188... 187... Паузы между ними постепенно увеличиваются.
Клавердон переводит глаза с часов на табло, с табло на часы.
- Раз Курт и Саймон прорвались, почему они не отключают компьютер? У
них должно хватить запаса воздуха...
- А у детей? - спрашивает кто-то.
- Что - у детей?
- У детей хватит запаса воздуха? - спрашивает все тот же голос.
Клавердон разводит руками и молча садится в кресло. В диспетчерской
воцаряется гробовая тишина, а цифры на экране продолжают свой
медленный, тягучий бег: 151... 150... 149...
ДЕТИ затравленно мечутся между шахтами. Вдруг у основания одной из них
со скрипом открывается люк, там показывается темная фигура, она с
криком бросается навстречу детям.
- Дети, дети... - всхлипывает Мария. - Живы! О господи...
Каспар ревет, Анна-Луиза гладит его по голове.
- Скорей, скорей, - поторапливает Стас. - Вода!
Внизу бурлит поток, вода медленно разливается по помещению, затем звук
ее постепенно стихает. Уровень затопления сравнялся с поверхностью
моря. На стене действительно отметка, словно ватерлиния на корабле, и
цифра "О". Ихара замечает это и указывает пальцем:
- Ф-фу, - говорит Ихара. - Закон сообщающихся сосудов - великая вещь.
Теперь можно не торопиться.
ОТСЧЕТ продолжается: 119... 118... 117.. Паузы теперь длятся по
нескольку секунд. Все больше и больше коротких замыканий, все темнее
пульт компьютера, но жизнь его еще не оборвана...
ДЕТИ и Мария не торопясь лезут по скобам в узком пространстве между
стенкой шахты и стальным, мертвенно отблескивающим корпусом ракеты. Ее
узкое тело тянется вверх, как бы желая поразить самый центр светлеющего
неба.
Анна-Луиза теряет равновесие - у нее закружилась голова. Руки девочки
слабеют, она выпускает скобу и начинает валиться вниз. Мария
подхватывает ее и всем телом прижимает к стенке шахты. Анна-Луиза снова
хватается за скобу. Но теперь теряет опору сама Мария - она сделала
слишком резкое движение. В поисках поддержки Мария опирается на корпус
ракеты. Тут же металлическая покатая поверхность обливается голубым
сиянием. Шипение, искры. Обожженная Мария с истошным воплем срывается и
падает в щель. Летящее тело, задевая ракету, прочеркивает огненный пунктир.
- Мария! - визжит Стас.
- Энергозащита... - шепчет Ихара побелевшими губами. Каспар, закрыв
глаза, еще крепче вцепляется в скобы. Анну-Луизу начинает трясти.
- Прижаться к стенке! - кричит Стас, пытаясь не терять самообладания. -
Не касаться металла!
- Вниз не смотреть! - вторит ему Ихара. - Вверх! Вверх!
ОТСЧЕТ: 99... 98... Руководитель и Президент стоя наблюдают за числами
на экранах.
ДЕТИ выбираются на поверхность. Лица как белые маски. Анна-Луиза
щурится отвыкшими от дневного света глазами на восход.
- Боже... Солнце... - шепчет она.
Издалека доносится нарастающий гул.
- Скорей, скорей! - кричит Стас и бежит по склону вниз. Дети мчатся по
тропинке и не видят, как около шахт садятся вертолеты, оттуда
выпрыгивают люди в серебристых комбинезонах с длинными черными трубами
в руках.
Нарастает гул, со стороны моря показывается вторая группа вертолетов.
С высоко летящих самолетов посыпались парашютисты.
ОТСЧЕТ страшно медленно ползет: 38... 37...
Цифры зажигаются теперь прямо на экране и сопровождают всю концовку фильма.
ВЕРТОЛЕТЫ зависают над поляной, где были палатки, и поднимают тучу
пепла. Стас заставляет детей лечь и накрывает собой Анну-Луизу и
Каспара. Рядом плюхается Ихара, уткнув лицо в золу. Он колотит кулаками
по земле и задевает какой-то черный прямоугольный предмет. Это
магнитофончик Долина. От удара он включается.
К шуму вертолетов присоединяется музыка.
ОТСЧЕТ продолжается: 20... 19...
НА ЭКРАНЕ зажигается надпись: КОНЕЦ ФИЛЬМА. Но цифры отсчета не
исчезают. Каждая сопровождается коротким гудком зуммера.
В зале зажигается свет. Экран чист. Но гудки зуммера продолжаются,
постепенно стихая.
"Изобретатель и рационализатор", 1986, ¦ 4 - 6.
А. Балабуха
Две копейки
В тот день я задержался на работе. Вышел на улицу и почувствовал, что
вот сейчас просто умру от голода. Согласитесь, что для здоровенного
двадцатипятилетнего оболтуса выпитый в полдень стакан чая и пара
бутербродов! И когда, наконец, в нашем КБ организуют столовую? Сколько
лет твердим об этом на каждом профсоюзном собрании, а воз, как
говорится, и ныне там.
У ворот Иоанновского равелина стояли на скамейке прикрытые клеенкой
дымящиеся корзины, и две женщины бойко торговали пирожками. Я
споткнулся о кабель, который тянулся из ленфильмовского автобуса к
"юпитерам" в проеме ворот, - опять в крепости снимали какой-то фильм.
Сглотнув слюну, сунул руку в карман, на ощупь вытащил два двугривенных
и протянул продавщице.
- Три с мясом, пожалуйста!
Она дала мне пирожки и сдачу трехкопеечную монету и два семишника. Это
- на телефон. Я сунул их в задний карман и, дожевывая последний
пирожок, вспомнил вдруг, что так и не позвонил Володьке. Пришлось
забраться в телефонную будку. Там была истинная душегубка кажется, это
называется парниковым эффектом. Хорошо бы оставить дверь приоткрытой,
но трамваи так грохочут на повороте, что разговаривать невозможно.
Чувствуя, что медленно превращаюсь в бульон на собственных костях, я
достал из кармана оба семишника, опустил один из них в щель автомата и
набрал номер. Раздались длинные гудки. От нечего делать я стал крутить
второй в пальцах. Монетка была новенькая, блестящая, словно не бывавшая
еще в употреблении. Люблю такие. Сам понимаю, что это смешно, но люблю.
Трубку все не снимали (опять его нет дома!). Жаль.
Продолжая разглядывать монетку, я повесил трубку. И тут...
Однажды, еще в школьные годы, мне повезло: в троллейбусе вместо
гривенника мне дали со сдачей десятипфенниговую монетку. Как и
большинство сверстников, я собирал монеты, и это было мне только на руку.
Но такого!
Я еще раз внимательно осмотрел семишник. На аверсе - герб и надпись
"СССР", на реверсе - в ободке из колосьев крупная, словно взятая из
школьной прописи двойка и написанное строгим бруском слово "копейки"
Две копейки. И ниже - год.
"1996"!
Да нет же! Бывает так, перепутываются в голове цифры. Однако это был не
1969, а именно 1996 год. Я вышел из будки в состоянии некоторого
обалдения. Первым порывом было вернуться к тем продавщицам, но тут же я
понял, что это бессмысленно. А что делать?
Я вырвал из записной книжки листок, завернул монетку и убрал в
бумажник, - чтобы не потерять, не спутать случайно с другой. И поехал к
друзьям, которые, я надеялся, помогут разобраться в этом темном деле.
Конечно, мы заболтались, и я вспомнил про монету только в самом конце,
когда надо было уже уходить, если я хочу успеть на трамвай.
- Фальшивая, - изрек Жора - Но сделано здорово, ей-ей!
- Брось ты свои детективные замашки, - откликнулся Виктор - Обычный
заводской брак, - он закурил и добавил, - чудеса! Брак на "Монетном
дворе"! Рассказали бы - не поверил.
- Ее потерял Путешественник по Времени, - подал из спальни голос Жорин
сын, десятилетний Герка.
- Ты почему это не спишь? - поинтересовался отец.
- Уснешь тут, как же!
И то правда, современные квартиры не для бурных дебатов. К единому
мнению мы так и не пришли.
Идея у меня родилась уже дома: надо позвонить Пуху. Уж он-то
разберется. С этой мыслью я и уснул.
На следующий день перед обедом я позвонил ему.
- Федор Феоктистович, вы не смогли бы выглянуть на полчасика?
Консультация нужна. Давайте пообедаем вместе.
- С удовольствием, - сказал Пух - Где?
- Ну хоть на проспекте Добролюбова...
- Ладно. Ждите у Ботного домика.
Пух работал старшим технологом на "Монетном дворе". Мы с ним
познакомились в крепостном буфете, куда он попал по какой-то
случайности. С тех пор мы несколько раз встречались, болтали на самые
разные темы, чему нимало не препятствовала разница в возрасте, - был
Пух без малого вдвое старше меня, - хотя в дружбу наши отношения пока
еще не переросли.
- Давайте сюда, - сказал Пух, выслушав мой рассказ - Попробую
что-нибудь сделать. Выясню - позвоню.
- Спасибо, Федор Феоктистович! Очень вы меня обяжете: терпеть не могу,
надо признаться, всяких таинственных историй...
Он позвонил мне через три дня, в пятницу. И мы снова встретились на том
же месте.
- Вот, - сказал Пух, протянув мне монету, - все, что можно было
проверить, мы проверили. Монета настоящая. Даже присадка радиоактивного
изотопа в норме. Представить себе возможность изготовления такой
фальшивки в кустарных условиях практически невозможно. Да и не стали бы
тогда размениваться на двухкопеечные. Представить же подпольный завод
еще сложнее, согласитесь. Не знаю уж, что еще сказать вам, Андрей.
- А брака такого не могло быть, чтобы вместо 1969 отчеканили 1996?
Пух молча пожал плечами, но потом все же снизошел до объяснения:
- Наша продукция идет большими сериями. Брак на одной монете
невозможен, только на всей серии. А такого ОТК не прозевает. И,
простите великодушно, мне лично сама эта мысль представляется более чем
нелепой!
Я согласился с ним.
- И вообще, - сказал на прощание Пух, - не напоминайте мне о ней
больше, прошу вас! Голову на этом сломать можно. Если хотите доброго
совета, - выкиньте. В Неву. Или позвоните кому-нибудь по телефону.
Впрочем, добрые советы даются лишь для очистки совести, прислушиваться
к ним вовсе не обязательно...
И в этом Пух опять-таки был прав.
Вечером я поехал к Севе Воробьеву, моему однокласснику, с которым мы
когда-то вместе увлекались нумизматикой. Но я довольно быстро охладел к
этому делу, а он так и остался ярым собирателем. Его коллекции
неоднократно выставлялись, он даже писал какие-то статьи, выступал с
докладами... Уж он-то поможет, решил я. Хотя бы ниточку даст. Но Сева
только пожимал плечами.
- Откуда мне знать? Ведь ты говоришь, что ее подлинность проверяли...
Эксперты там, конечно, квалифицированные... Так чего ты хочешь от меня?
Если избавиться от нее, как тебе советовали, - отдай мне. В моей
коллекции она будет на месте. Или - продай.
- Иди к черту! - огрызнулся я. - Стану я тебе продавать, торгаш
несчастный! А отдать... Подумаю. Может быть, потом. Но не сейчас. Извини.
С тем мы и разошлись.
Прошло две недели, но история эта не идет у меня из головы.
Может быть, ты в самом деле есть, Путешественник по Времени? Бродишь
сейчас где-то по Ленинграду и по ошибке употребил монету твоего родного
(или - не родного?) 1996 года?
Или - ты еще только будешь? Быть может, Машина Времени уже
сконструирована в каком-нибудь КБ или НИИ, и скоро ты отправишься на
ней в будущее - первый в истории времяпроходец? Экипируя тебя для
путешествия, отчеканили монеты года, в который ты отправляешься, и одна
из них случайно попала мне в руки? Или... Я не знаю, что думать. И
потому решил написать этот рассказ. Если его напечатают, может быть, ты
найдешь меня и заберешь свой семишник? Я сижу за столом и пишу. Рядом,
тепло поблескивая в свете настольной лампы, лежит новенький
двухкопеечник. Временами я смотрю на него - лишний раз удостовериться,
что все это не сон человека, начитавшегося фантастики.
Сейчас я выправлю текст и завтра отнесу его в редакцию. И захвачу с
собой монету - как вещественное доказательство. Конечно, хорошо бы еще
приложить справку от психиатра, но я оптимист и надеюсь, что как-нибудь
обойдется. Если ты есть, Путешественник по Времени, - отзовись!
"Химия и жизнь", 1974, ¦ 9.
Марина Бернацкая
В СЕЛЕ ЗА РЕКОЮ
- Я когда умру, на солнце попаду,- Сошка задрал голову.
- С чего ты взял? -удивился Дим.
- А в церкви сегодня батюшка говорил: дай им вечный свет и вечный
покой. А раз свет, значит, солнце.
Темная зеленая река неслышно скользила мимо них, утягивала под воду
низкую ивовую ветку, распластывала ее под водой, тянула за листья.
- Дядь Дим, а почему речка тухлой рыбой пахнет? Там рыба мертвая
водится, да?
- Это водорослями пахнет. И тиной.
Дим лег на песок. Река на середине вспучивалась и стекала к берегу,
почти вплотную подбиралась к Диму. На том берегу, в деревне, зажглось
чье-то окно.
- Пошли-ка домой. Солнце скоро сядет.
- А Тантал?
- И Тантал тоже.
- Дядь Дим, а почему оно - Тантал? Тантал, Фемида, Тифон, Солнце, -
Сошка начал загибать пальцы.
- Харон, - напомнил Дим.
- Харон? - Сошка заелозил на месте, зашарил взглядом по небу.
- Нет его пока. Он раз в три дня. Темный.
- Темный, как Тифон?
- Посветлей. Но тоже темный.
- Как много, - Сошка насупился, - Солнце, Тифон, Фемида .. Харон, -
загнул он палец - Дядь Дим, а еще?
- Тантал, - Дим ткнул пальцем в сторону Тантала, тот медленно подползал
к Солнцу.
- Дядь Дим, а как деревня называется? - Сошка рассматривал правый берег
через дырку в ивовом листе.
- Не знаю.
- А дед говорил, Квань. А река - Ока. Река-Ока, Ока-река, - запел Сошка
- Смешная какая деревня Ква-ква-квань. Смешная, да? А почему Шакин
говорит, что река - Стикс?
- Говорит, - Дим провел пальцем по песку - Шакин много чего говорит.
Река спешила куда-то, старалась побыстрей прошмыгнуть мимо них. Солнце
садилось, и Тантал все сильней освещал воду своим темным светом.
Старик проснулся.
- Деда, а дядь Дим опять плавать пробовал .
- Ябеда, - сказал Дим.
Старик быстро глянул на Дима. Тот пожал плечами. Старик кивнул и закурил.
- На том же самом месте, - сказал Дим. - Как в стену...
- Деда, я в деревню хочу, вон туда, - захныкал Сошка.
- Перестань, Александр, - спокойно сказал старик. - Ты чего-нибудь
вспомнил? - повернулся он к Диму.
- Как отрезало, - Дим повернулся на спину.
- Хотя бы - как попал, где раньше жил... Кто ты...
- Только имя.
- А фамилию?..
- Нет. Пробовал - не могу. Отшибло.
- А что, что отшибло? - жадно спросил старик.
- Не знаю. Все пытаюсь вспомнить, и никак.
- Странно, - старик пожевал губами. - Я помню, что был врачом,
терапевтом... А вот как меня звали?.. Этого не помню. Шакин - тот одну
фамилию и знает... Может, и не надо ничего вспоминать, а? Зачем?..
Живем, и ладно... Шакин! - позвал он. - Шакин, ты слышишь? Хватит дурью
маяться, все равно ничего не поймаешь. Иди сюда!
Шакин поймал блесну, закрепил на спиннинге и зашагал к ним.
- Ничего, - проворчал он. - Сколько ловлю, и ничего. Ни уклейки.
- Слышишь, я говорю: может, и не надо нам ничего стараться вспомнить, а?
- Не надо?! - Шакин обиделся. - Как это - не надоесли... А ну как
случится что?
- Да что здесь может случиться, - сказал Дим.
- Ну, мало ли... Вот продукты кончатся, что делать будем? Рыбы-то,
рыбы-то нет!
- Продукты есть, - возразил Дим, - Магазин и склад - целехоньки, одной
стены только и нет.
- Мы скоро все съедим. Сколько нас?
- Сто двадцать восемь.
- Вот видишь! И все есть хотят. Ну, съедим мы все, а дальше? Что дальше-то?
- Бутылку в канализацию бросим.
- Что?..
- Бутылочную почту откроем, - пояснил Дим.
- Да, вот что странно, - старик закопал окурок в песок. - Системы
водоснабжения работают, и канализация... Даже электричество есть.
- Оно по проводам потому что, - фыркнул Сошка. - Вот и есть. Раз
провода, значит, и электричество.
- Рассудительный ты больно у нас, - сказал старик.
- А если по канализационному коллектору попробовать? - предложил Дим.
Шакин покачал головой:
- Вряд ли ты в здешние трубы протиснешься...
- Но вода-то - она откуда идет?..
- Вода... Идет, - Шакин вздохнул.
- Ну хорошо, бутылку с письмом мы в канализацию бросим - через люк, -
сказал-старик. - А на чем писать будем? Бумаги-то - нет бумаги!
- В городе все говорят: сгорела бумага, когда шарахнуло.
- Что - шарахнуло? Ну, что? - почти закричал старик.
- Что-что, - рассердился Шакин. - Шарахнуло, и все тут.
- А откуда ты взял это все: Тифон, Тантал, Харон, - не унимался старик.
- Откуда? Выходит, что-то помнишь?
- Это из мифологии. Греки. Древние, - ответил вместо Шакина Дим.
- И ты вспомнил? - изумился старик. - Если так дальше пойдет, мы отсюда
и выкарабкаться сможем! Главное - вспомнить, а потом... Потом само
образуется! Главное, есть сдвиги! Есть! Выходит, все к лучшему!
- Дед, а как город наш называется? - встрял Сошка.
- Отстань, - Дим небольно шлепнул его по затылку. Сошка обиженно заныл,
заскреб кулаками по сухим глазам.
- А действительно, что это за город? - старик опять вынул из кармана
сигарету и закурил. - Ни табличек, ни названий улиц... Одни стены...
- Сам говорил, что Ока, - буркнул Сошка. - Значит, город - Приокск.
- Не было такого города. Никогда не было. И не Ока это вовсе...
- Чего тогда врал - Ока, Ока, - не унимался Сошка.
- Я на Оке жил когда-то, - объяснил старик. - Деревня там была, на
правом берегу... А на левом - город. А вот какой город?..
- Так что с продуктами делать? - спросил Шакин. - Как ни напасай, на
всю войну не хватит.
- На какую войну? - старик подскочил. - Что, разве война была?..
- Да нет, это просто так сказалось... Машинально... Сорвалось с языка.
- Поток сознания... Ты запоминай, запоминай, - старик закивал. - Если
что еще машинально скажешь, все запоминай.
- Батюшка в церкви сегодня велел - по невинно убиенным помолиться,
-сказал Сошка.
- Невинно убиенным? - старик закусил губу. - Интересно... Невинно
убиенным... И откуда он...
- Слушай, - Шакин присел перед Димом на корточки. - А может, Сошка -
сын твой? Вы все время вместе, раздельно вас и не помню... Поодиночке,
в смысле... Сын?
Дим пожал плечами.
- А что, похожи? - спросил он.
- Да вроде... Мы тут все похожи: две руки, две ноги... Безголовые вот
только...
- Оптический обман, - вдруг сказал старик. - Обман, - уверенно повторил он.
Шакин нахмурился:
- Почему?
- Откуда пять солнц, если всегда одно было? Откуда, а? Значит,
остальные - отражения. Миражи.
- И не надоело же вам, - степенно-рассудительно произнес Сошка. -
Каждый вечер одно и то же говорите...
- Ты встрянь мне еще, - пригрозил Дим.
- Ребенок прав, - сказал старик. - О чем же еще нам говорить?.. Я
уверен: четыре солнца - ложные. Они все темные, гораздо темней основного.
- Может быть, - вежливо согласился Дим.
- Солнца - обман. И мы все. И я. И я для вас, может, и не существую. И
вы - для меня... Результат самовнушения...
- Румяной зарею покрылся восток, - Шакин поднялся с земли и потянулся.
- В селе за рекою потух огонек... В селе за рекою...
- А что, и там люди живут, - старик указал на правый берег. - Вроде нас.
- Теперь свет три дня там гореть будет. Пока Харон опять не взойдет, -
сказал Дим.
- Вот видишь, кое к каким выводам мы все же приходим, - старик
воодушевился. - Значит, у них там только одно солнце: Харон.
- Или время течет по-разному, у нас и у них, - отозвался Дим.
- А знаешь, отрок, достань-ка ты компас, - сказал старик. Сошка полез
за компасом, гордо протянул его. Север оказался на месте - стрелка как
и вчера указывала на сухой ивняк на том берегу.
- Вот видишь видишь. - быстро заговорил старик. - Стабилизация! Есть
стабилизация! Значит все вокруг как-то изменяется! К лучшему!
Стрелка дрогнула и отползла градусов на десять влево.
- Вот тебе и стабилизация. - Шакин рассмеялся.
Старик смутился.
Свет на том берегу мигнул и погас.
- Электричество кончилось, - пробормотал старик. Тантал еще постоял над
ними и начал медленно опускаться - туда же, откуда взошел. При свете
его волосы Сошки отливали красным, а губы стали совсем прозрачными.
- Пошли, дитя: спать пора, - старик хлопнул Сошку по плечу. - Устал ты
сегодня...
- Я с вами, - Шакин торопливо начал засовывать спиннинг в футляр.
- Я останусь, - сказал Дим.
- Попробуешь? - старик внимательно посмотрел на него.
- Как вас звали? - вдруг спросил Дим.
Старик открыл было рот, потом нахмурился и махнул рукой.
- Забыл. Начисто - он вздохнул. - Если б помнить...Говорят, у каждого
есть тезка - ангел-хранитель. А у меня, видать, теперь и нету... Да и
откуда ему тут взяться-то, ангелу...
Они быстро вскарабкались по обрыву и исчезли.
Дим встал, отряхнул песок. Плавки уже почти высохли. Он вошел в воду:
мягкое дно круто ушло вниз; Дим заработал ногами. Течение напирало: Дим
старался держаться сухого ивняка на том берегу - взмах... еще... три.
четыре... еще восемь взмахов - и стоп... десять... одиннадцать... все!
Кусты на том берегу вдруг задрожали, их заволокло блеклой дымкой.
- Приплыли, - сказал вслух Дим.
Он отчаянно забарахтался; дымка впереди темной полосой растеклась по
горизонту.
Дим повернул назад.
У самого берега он оглянулся. Сухой ивняк стоял как и всегда. Окно в
деревне не горело.
На севере - если это все еще был север - вставал тусклый Харон.
Дим повернулся спиной к реке и вскарабкался на обрыв.
Близкий горизонт ровным овалом вытянулся к западу. Впереди темнел
обрубок города - пять оборванных неизвестно куда улиц, церковь и
площадь - в чистом поле.
Старик курил возле дома, на лавочке.
- Ну, что? - спросил он.
Дим махнул рукой.
- А я думал, что-нибудь случится. Хоть что-то. Должно же в конце
концов... Невозможно, чтоб вот так: целый год - и ничего...
- Год?
- Ну... Я вообще-то не считал... Я ведь не помню, когда тут очутился...
Гляжу - а я тут уже давным-давно живу.. Может. умер я? Умер, и - нате
вам... А?
Дим вошел в дом.
Сошка не спал, он приподнялся на матрасе, закивал:
- Дядь Дим хорошо, что пришел. Дед сказку обещал, а как я спать лег так
он и забыл. Не помню говорит, и все. Дим сел рядом.
- Ну, что тебе рассказать? - он поправил одеяло.
- Ты мне хорошую сказку, плохую не надо - Сошка приготовился слушать.
- Жил-был маляр, - начал Дим. - Жил-был маляр. И красил этот маляр
небо. Утром в розовый, днем в голубой или серый..
- Как-как? - засмеялся Сошка. - В серый - разве небо серое бывает?
- Бывает. Когда дождь идет, небо делается серым-серым.
- А дождь - это что?
- Когда с неба - вода.
- Как в речке?
- Поменьше. Каплями.
- А-а, водопровод... А почему у нас дождя нет?
- Шакин его на запчасти к спиннингу продал.
Сошка взахлеб засмеялся Потом посерьезнел:
- И дальше что?
- Дальше? Красил этот маляр небо - целыми днями красил. А ребята стояли
рядом и смеялись.
- А почему?
- Потому что хорошо учились, и в школе им рассказали, что никакого неба
нет, а наверху только воздух. И еще космос, до самого Солнца.
- А тогда что он красил? - недоверчиво спросил Сошка.
- Небо. И на ребят не обижался, а брал кого-нибудь на руки, залезал на
стремянку, и давал в руки кисточку. И мальчишка красил небо. Вместе с
ним. Утром - в розовый, днем - в синий.
- А вечером?
- В малиновый. А потом в черный, и белым рисовал звезды. Ты звезды помнишь?
- Я луну помню.
- Потом ребята приходили домой, и взрослые ругали их за то, что
перепачкались в краске. Взрослые тоже хорошо учились, они тоже знали,
что никакого неба нет, а есть космос. И ругали маляра, что его небо
никак не отстирывается...
Сошка тонко засопел.
Дим подошел к окну.
- В селе за рекою, - сказал он вслух.
Свет в деревне - там, на правом берегу - не горел.
"Миры", 1993, ¦ 1 (Алма-Ата).
Александр БИРЮК
Клад
Привет Избавителю!- ревом возгласил хор.- Смерть Крысолову'
Александр Грин
Грише совершенно не улыбалось оставаться одному в большой пустой
квартире во втором часу ночи, но делать было нечего. За неделю им двоим
предстояло закончить большущий ремонт, дело решала скорость, и потому
история с глазом Куркина была некстати.
Уже за полночь с Куркиным приключилась неприятность. Ему в глаз попал
маленький кусочек штукатурки и не позволял безболезненно моргнуть.
Удалить зловредную пылинку никак не удавалось. О работе не могло быть и
речи. И, быстро переодевшись, он отправился в "скорую помощь".
Гриша закурил и посмотрел на часы. До утра далеко. По его расчетам,
Куркин вернется не раньше, чем через час. Если, конечно, с глазом все
нормально. В тишине слышен был гул взлетающего в далеком аэропорту
самолета. Изредка с улицы доносился шум проезжающего автомобиля, а с
моря - заунывный гудок маяка. Окно выходило во внутренний двор, и свет
из подъезда отражался в темных окнах противоположного дома.
Гриша затушил окурок, подошел к стене и чиркнул по ней металлическим
шпателем. После нескольких минут тишины этот звук показался ему до того
резким и громким, что он вздрогнул и испуганно прислушался. Одному в
пустой квартире было не по себе, как в детстве, когда взрослые гасили
свет и бросали его наедине с темнотой.
Гриша вздохнул, присел на корточки и, понемногу увеличивая темп работы,
принялся сковыривать со стены куски старой штукатурки. Вдруг
здоровенный шмат штукатурки отвалился с большим куском камня, и в
образовавшемся углублении Гриша заметил широкую щель.
Его охватило приятное возбуждение. Он много раз слышал про всякие
клады, замурованные в стенах старых домов. Еле переводя дыхание, Гриша
схватил топор и принялся расширять щель. Пот лил с него градом, хотя в
кухне не было жарко. С каждым новым ударом в стене все яснее
вырисовывалась квадратная ниша. Гриша стал ее углублять. Вскоре путь
ему преградил кирпич, отзывавшийся на удары чисто и звонко. Значит,
там, за ним, было пустое пространство!
Проклятый кирпич долго не поддавался. Гриша дрожащими руками сжимал
скользкое от пота топорище, тщетно стараясь не наделать чрезмерного
шума. Старая глина гудела и звенела, но крошилась, как назло, очень
неохотно.
Наконец кирпич побежденно всхлипнул и исчез в темной дыре. И тотчас
Гриша увидел то, к чему стремились сейчас все его помыслы. Почему-то он
был твердо уверен, что это то самое...
Внезапно успокоившись (ведь дело-то сделано!), Гриша изо всех сил дунул
в дыру, сметая известковую пыль. В темноте проступили очертания верхней
части металлического цилиндра, похожего на пятикилограммовую банку, в
каких иногда продают томатную пасту. Стена в этом месте была толстая,
капитальная, и скрывала истинные размеры банки.
Скорчившись в неудобной позе, Гриша ухватился за банку (если это была
банка) обеими руками и дернул ее на себя. Из глубины дыры послышался
неясный шорох, к ладони что-то мягко прикоснулось, и в следующий миг ее
обожгло страшной болью.
Гриша вскрикнул и выдернул руку. На левой ладони явственно обозначились
следы острых зубов.
"Крыса!" - пронеслось в голове. Гриша быстро наклонился и заглянул в
дыру. И в самом деле, большая коричневая крыса сидела на банке и
угрожающе скалила зубы. Усы ее противно топорщились в разные стороны.
Рядом мелькнула тень еще одной, и массивная банка вздрогнула.
Гриша схватил топор и ткнул им в крысу. Тотчас послышался скрежет зубов
о металл, и топор рвануло с такой силой, что Гриша его не удержал.
Пришлось опять нагнуться за топором. И тут крыса кинулась Грише прямо в
лицо. Защищаясь, он выставил вперед правую руку. Крыса вцепилась в
ладонь, и Гриша заорал от ужаса и боли. Он резко махнул рукой, крыса
сорвалась и шмякнулась о стену. Но зубы все же разорвали мякоть, и
ладонь мгновенно окрасилась в алый цвет.
Пока Гриша управлялся с этой крысой, другая накинулась на него сзади.
Это было уже слишком. Гриша вскочил и с ужасом увидел, что из дыры
выпрыгивают и устремляются к нему десятки крыс, одна другой толще.
Вмиг улетучились все до единой мысли, в том числе и о банке с
сокровищами. Не успел он сделать и шага к отступлению, как крысы дружно
накинулись на него и с диким остервенением принялись кусать - за
ботинки, за брюки, за ноги. Некоторые, самые шустрые, карабкались выше...
В панике Гриша перевернул кухонный стол и, воя от страха, кинулся к
туалету. Было так жутко, что боли он уже не чувствовал; крысами кишела
вся квартира. Гриша видел их маленькие омерзительные глазки, пылавшие
злобой. Он вбежал в туалет, захлопнул за собой дверь и с силой прижался
к стене, раздавив спиной крысу, повисшую на нем сзади.
Теперь он был в безопасности. В туалет крысы проникнуть никак не могли.
Гриша победно засопел и стал разглядывать свои трясущиеся руки, на
которых не осталось живого места. Все тело болело от укусов и ушибов,
одежда была в крови. Гриша смочил кровоточащие руки в туалетном бачке,
но боль не ослабла.
И тут же он вспомнил о кладе. Вот черт!
Нужно немедленно прорваться к дыре и вытащить банку! Но как?..
Крысиный топот на кухне понемногу стих. Тут Гриша вспомнил, что на
подоконнике лежит пара брезентовых рукавиц. Это, конечно, не преграда
для крысиных зубов, но все же кое-что. Вдобавок в кармане оказался
шпатель. Тоже какое-никакое оружие. Гриша сжал его и осторожно
приоткрыл дверь.
Крыс в кухне и в самом деле не было. В три прыжка он пересек кухню и
схватил рукавицы.
Из дыры опять выскочила крыса и кинулась на Гришу. Но он был наготове и
шпателем размозжил ей голову. Затем нагнулся к дыре и увидел
невероятную картину.
Банка, которая так хорошо была видна, теперь наполовину исчезла в
провале и с каждой секундой, увлекаемая крысами, уходила все глубже. Не
обращая внимания на укусы, он мертвой хваткой вцепился в металл.
В дыре зашумело, раздался душераздирающий писк, но Гриша изловчился и
что есть силы дернул банку на себя. Одна рукавица с треском
разорвалась, и ладонь снова пронзила дикая боль. Держась из последних
сил, он наконец извлек банку на свет. Вслед за ней из дыры посыпались
разъяренные крысы.
То, что началось дальше, было уже полнейшим кошмаром. Крысы с
сумасшедшим остервенением кидались на Гришу. Казалось, чувство
самосохранения совершенно покинуло их. Они сражались не на жизнь, а на
смерть. От отчаяния в нем самом пробудилась звериная ярость, и он
обрушил на мерзких тварей всю оставшуюся мощь своего израненного тела.
В туалет он вполз на четвереньках, толкая банку перед собой. Он сбился
со счета, прикидывая, скольких крыс задушил и пришиб. Они были все на
одну морду, и Грише чудилось, что каждая убитая зверюга бросается на
него снова и снова.
Наконец дверь удалось захлопнуть. Труднее было разделаться с крысами,
прорвавшимися в туалет вслед за ним. Превозмогая боль, он переловил
гадких зверьков и одно за другим вышвырнул извивающиеся тела в
маленькое окошко.
Немного передохнув и придя в себя, Гриша склонился над банкой и стал ее
разглядывать.
Банка весила много, на удивление много. Казалось, она была так плотно
набита, что содержимое при встряхивании не давало о себе знать ни
единым звуком. Видно было, что это старая-престарая банка, каких давно
не делают. Повертев ее, Гриша обнаружил выдавленную на крышке дату -
"1917" - и рядом какие-то буквы, вроде бы инициалы. Теперь он уже не
сомневался, что в банке, конечно, драгоценности - что еще стали бы так
старательно прятать в те ненадежные времена?
Гриша попытался открыть ее, но крышка была то ли наглухо запаяна, то ли
туго завинчена. Гриша и тряс банку, и бил ее об пол, и расшатывал
крышку, но тщетно.
Притомившись от возни с банкой, Гриша решил передохнуть и тут заметил,
что на этот раз крысы вовсе не смирились с его бегством. Они продолжали
упорно штурмовать дверь.
И тут Гриша понял: дело не столько в нем, сколько в этой самой банке!
Крысам зачем-то позарез нужна была эта банка. Настолько позарез, что
они решились открыто напасть на человека в его жилище.
От этой догадки Гришу прошиб холодный пот. Он снова взглянул на банку и
увидел то, на что сначала не обратил внимания.
Весь металл - какой-то очень прочный и тяжелый сплав - был испещрен
следами крысиных зубов. Похоже, что крысы в своем убежище трудились над
этой банкой не один год.
Зачем крысам банка? Точнее: зачем им то, что у нее внутри?..
Дверь туалета уже трещала. Рано или поздно она рухнет. Скорее рано, чем
поздно. Было слышно, как крысы отрывают от двери щепки. В
образовавшиеся щели Гриша видел, что кухня кишмя кишит
грязно-коричневыми, серыми и черными телами.
Что делать? Выход один - поскорее сматываться отсюда.
Но как? Через маленькое окошко под самым потолком? В него, если очень
сильно постараться, можно протиснуться.
Дверь скрипела и ходила ходуном. Делать нечего, Гриша метнулся к
окошку. Цепляясь за какие-то трубы, долез до него и выглянул наружу.
Нет. Воспользоваться этим путем мог только самоубийца. Далеко внизу
светлели в темноте каменные плиты двора. Гриша заметил на них
движущиеся пятна. Они направлялись к дому и исчезали в темных провалах
подвальных окошек.
Гриша судорожно прижал банку. Откуда столько крыс? Казалось, шуршал и
трещал весь дом - под ногами, над головой, со всех сторон...
Он еще крепче прижал банку и вдруг услышал пронзительный женский визг.
Женщина кричала далеко, где-то в другом конце огромного дома. За ее
криком последовал еще один, с противоположной стороны, потом еще и еще.
Один за другим на плитах двора стали зажигаться яркие прямоугольники -
отражения от освещенных окон, захлопали двери, где-то со звоном
вылетело разбитое окно. Гриша машинально подскочил к двери, не зная,
что делать, - но тут дверь с оглушительным треском развалилась, и под
ноги ему хлынул поток знакомых отвратительных комочков.
Гриша вскочил на унитаз, но банки из рук не выпустил. В одно мгновение
крысы заполнили помещение, а в дверь все продолжал вливаться
неиссякаемый поток грызунов. Времени на раздумья не осталось ни
секунды. Гриша швырнул банку в окно, а вслед за нею и сам выскользнул
наружу, чуть не разбив голову об острый выступ водопроводной трубы,
обдирая руки и чувствуя, как трещат ребра...
Операция, которой он так боялся, заняла всего несколько секунд. Глаз
мгновенно перестал болеть, и Куркин вздохнул с облегчением. Как
приятно, когда у тебя ничего не болит!
В довершение удачи он на редкость легко поймал полуночное такси и скоро
был на месте. Щедро расплатившись с водителем, он захлопнул дверцу
машины и вдруг увидел, что из двора с криками выбегают люди. Некоторые
были полуодеты, на других и вовсе ничего не было. Куркин подумал о
землетрясении.
Толпа испуганных людей запрудила уже всю улицу. Из ворот с грохотом
вырвалось густое облако пыли, и Куркин понял, что во дворе что-то
рухнуло. Люди разбегались в разные стороны, и вдруг из-под облака,
окутавшего почти всю улицу, словно пополз край какого-то темного ковра.
Приглядевшись, он увидел, что это крысы. Они бросались на мечущихся в
панике людей, кусая их за босые ноги. Раздались пронзительные вопли.
Часть толпы устремилась туда, где стоял Куркин, и он, перепугавшись не
на шутку, стремительно бросился наутек.
Из соседнего двора выскочил какой-то человек и, чуть не сбив его с ног,
понесся прочь. В свете фонаря Куркин увидел, что голова бегущего
окровавлена, одежда разорвана. К груди он крепко прижимал что-то
небольшое, но тяжелое. Следом за ним, по пятам, словно стая гончих,
неслась беспорядочная орава отвратительных крыс.
Это был Гриша.
- Гриша! - растерянно крикнул Куркин.
Гриша на бегу повернулся и заорал:
- За мной!!!
Увертываясь от крыс, норовящих вцепиться в ноги, Куркин побежал за Гришей.
Крысы поотстали. Гриша заметно прихрамывал, но не выпускал своей ноши
из рук - какую-то большую консервную банку. В банке - клад, решил Куркин.
Сзади раздалось урчание мотора. Это было все то же такси, на котором
приехал Куркин. Гриша резко повернулся и крикнул:
- Останови его!
Но таксист остановился сам:
- Вам помочь, ребяга?
Куркин хотел отказаться, но, поглядев на приближающихся крыс,
передумал. Он впихнул Гришу на заднее сиденье, забрался туда сам и
назвал первую пришедшую на ум улицу на другом конце города. Машина
рванула с места, давя кинувшихся под колеса крыс, и через несколько
секунд мчалась по освещенному шоссе.
Гриша бросил банку под ноги и, поминутно оглядываясь, шумно вздыхал и
ощупывал себя дрожащими руками.
- Что случилось? - тихо спросил Куркин, нагибаясь к Грише.
- Те-с!.. - Гриша поморщился и указал заплывшими глазами на спину
таксиста. Тут таксист подал голос.
- Там во дворе дом рухнул, - сообщил он как о чем-то вполне заурядном и
в зеркальце глянул на Гришу.
- Почему? - рассеянно спросил Куркин.
- Говорят, в него крыс набилось под самую завязку, - многозначительно
ответил таксист. Наступило молчание, нарушаемое лишь гулом мотора.
Таксист, не дождавшись ответа, продолжал:
- Что-то там случилось такое... Интересно бы узнать... Вы сами не оттуда?
Грише страшно не понравились эти слова. Он испугался, не догадался ли
таксист, что в банке не томатная паста.
- Так, папаша... - с угрозой произнес он. - Мы тебя не трогаем, так вот
и ты занимался бы своим делом!
Водитель замолчал. В ночном небе вызывающе висела половинка луны. В
этот поздний час улицы выглядели как обычно. Светофоры мигали желтыми
огнями на пустынных перекрестках, изредка проносились встречные машины.
Но Куркин вдруг заметил, что поворот в нужную сторону они давно уже
миновали.
- Куда мы едем? - подозрительно спросил он таксиста. - Ты координаты
правильно понял?
Таксист молчал. Машина свернула в сторону, нырнула в темный переулок и
резко, скрипя тормозами, остановилась.
Гриша схватил таксиста за плечо.
- В чем дело? - крикнул он, но водитель молча смахнул его руку и
выскочил из машины.
- Выметайтесь! - тихо, но внятно сказал он, распахивая заднюю дверцу. -
Живо!
Гриша оглянулся на Куркина, но в тот же миг железная рука вышвырнула
его из машины. Он попытался отбиться, но резкий удар в ухо лишил его
ориентации. В следующий миг он лежал на куче строительного мусора у
тротуара. Куркин выскочил из машины с другой стороны и кинулся на
таксиста, но его встретил тренированный кулак и высек из только что
вылеченного глаза целый каскад искр.
Второй удар свалил его с ног, и, пока Куркин барахтался на асфальте,
пытаясь подняться, взревел мотор. Машина метнулась по переулку.
- Банка! - заорал опомнившийся Гриша. - Куркин, лови его!..
Куркин только смог повернуть голову вслед удаляющейся машине.
Резаный в последний раз стукнул молотком по зубилу. Тяжелая крышка
отлетела в сторону.
Банка оказалась никакой не банкой, а металлической болванкой с
выточенным по центру узким каналом. Резаный запустил туда пальцы и
извлек бумажный сверток.
- Что это? - удивился Хек.
В желтую хрупкую бумагу была завернута круглая, почти невесомая палочка.
Хек разочарованно пожал плечами.
- Что за хреновина? - сказал он, разглядывая находку. - Дырки какие-то!
На фиг оно нужно?
- Мать ее!.. - выругался Резаный, швыряя непонятную штуку на стол. Оба
бандита были обескуражены. Черт бы побрал таксиста! Цеплялся за эту
вонючую банку так, словно в ней было кило бриллиантов!
Хек еще раз пошарил в болванке и достал какие-то бумажки, туго
свернутые в трубку.
Пока он их разворачивал. Резаный снова схватил деревянную штуковину и
принялся ее разглядывать.
В тот же момент из всех щелей и углов чердака на них глянули десятки
бусинок-глаз. С каждой секундой их количество умножалось в
геометрической прогрессии. Но Резаный, как, впрочем, и Хек, об этих
наблюдателях и не подозревал. Он размышлял над тем, что дали они маху,
прикончив этого таксиста за хилый четвертной, найденный в его
бумажнике, да за кусок паршивой деревяшки с дырочками. Может быть, эта
вещица и на самом деле стоит денег, но было бы гораздо лучше, если б в
банке лежало золото или, на худой конец, хоть деньги...
- Ну? - раздраженно покосился он на Хека, который с любопытством
разглядывал ветхие листы с неразборчивым рукописным текстом. - Что ты
там вычитал?
- Бред какой-то... - хихикнул Хек. - На, погляди! Знаешь, что это? И
как мы сразу не догадались!
"Руководство по примънеiню..."
Дальше прочесть Резаный не успел. Из-под стола вынырнула большая крыса
и, высоко подпрыгнув, укусила его за руку, в которой он держал
"Руководство". Резаный вскрикнул и разжал пальцы.
И тут же изо всех углов чердака и даже сверху, с потолка, раздался
такой неистовый шорох и треск, словно собралась рушиться деревянная
крыша. Весь чердак моментально заполнила масса поганых тварей. Крысы
набросились на перепуганных грабителей и терзали их до тех пор, пока
одна из них, ухватив злополучную деревяшку, не оказалась далеко за
пределами квартала и не скрылась в недрах огромной свалки.
- У меня пока нет определенного мнения.
- И все же? - Полковник повернулся к майору и задумчиво сказал: - На
такие вопросы могут ответить только специалисты. Крысиные миграции,
поведение их стай - это не по нашей части. Мне же пока хочется
заглянуть в эту таинственную банку. Хотя не слишком верится, что дело
тут только в ней. Иначе мистика какая-то...
В этот момент зазвонил телефон.
Полковник снял трубку и долго слушал. Майор увидел, как его начальник
вдруг мертвенно побледнел.
- Что-то случилось? - спросил он, когда полковник наконец положил трубку.
- Случилось? - растерянно откликнулся тот и как-то странно поглядел на
майора. Наступило тягостное молчание.
- Докладывают, что по городу маршируют колонны крыс, - наконец очнулся
полковник. - Как говорят, не вооружены, но очень опасны. Агрессивны. На
набережных люди десятками прыгают от них в воду. Есть жертвы.
Майор вытаращил глаза. На шутку это мало походило.
Дверь распахнулась. В помещение вошел запыхавшийся рассыльный. Он
протянул полковнику мятый листок, вырванный, судя по всему, из видавшей
виды ученической тетрадки. Полковник быстро прочел, а затем протянул
бумажку майору.
На листке крупными неровными буквами зеленым карандашом было написано
следующее:
УЛь т и ма Т У М
Н ИМЕДЛЕНО ПРИ КРАТИТЕ НАС УБИВАТЬ НИМЕДЛЕ НО ВЫПУС ТИТЕ В С ЕХ
ЗАЛОЖНИКОВ ИЗ ВСЕХ КЛ ТОК ЗА КАЖДУЮ УНИЧТОЖЕНУЮ КР Ы С У ТИПЕРЬ БУДИТЕ
плаТИТЬ ЖИЗНЬ Ю ДУДОЧКА КРЫСАЛОВА ИЗ ХАММЕЛЬНА НАКОНЕ Ц Т О В НАШИХ ЛАПАХ
"Химия и жизнь", 1992, ¦ 6.
А. Боровинский
Блямба
Фон Триста Двенадцатый поерзал эмалированной задницей по валуну, чтобы
прочнее зафиксироваться, и огляделся.
Справа тяжелая гладь озера, слева ели подступают к самому берегу: его
Прекрасное Место. Мягкие линии пейзажа и обсосанная озером галька под
ногами, кряжистые стволы и матово-серая, готовая все принять
поверхность волн - здесь все дышало гармонией. Отличное местечко для
закручивания сиреневой блямбы. Только здесь все эмоции генерируют
положительные заряды, а без них, как ни крути, ни шиша не закрутишь.
Фон Триста Двенадцатый поставил футляр с блямбой перед собой и
осторожно открыл. Начинать работу лучше всего сейчас, на рассвете, но,
как всегда, пришлось замереть на две-три минуты: генератор гордости
входит в резонанс.
- Вот она, блямба! Еще не закрученная и поэтому желто-красная.
Попробуй, доверь ее автомату или промышленному роботу - собьются на
втором витке. Витки же должны закручиваться согласованно, а это не
запрограммируешь, это можно только чувствовать. Лишь согласованная
блямба наливается сиреневым цветом, и тогда ее можно цеплять в
Ф-генератор. А как же робот без эмоций сможет определить согласность
витков? Да и не каждому из эмоциональных это под силу. Нет, в этом
квадрате только он и никто другой способен на такую работу.
Конечно, эмоциональных роботов в их квадрате хватает, но из всех
трехзначных созидателей только он сумел найти такое подходящее для себя
место. И это место подходит только ему. В соседнем квадрате его коллега
устроился крутить блямбы в ущелье корявых красно-бурых скал,
извращенец! Фон Триста Двенадцатый даже футляр там распаковать бы не
смог, но у того блямбы все же закручивались, и, судя по цвету, не хуже.
Медленно всходило солнце и лениво складывались мысли в голове
созидателя Фона, пока руки его, управляемые лишь токами эмоций,
закручивали уже третий виток.
На берегу блеснул неясный силуэт. Ишь, тащится кто-то! Фон закрепил
спираль и оглядел работу. После третьего витка блямба дала розовый
оттенок по периметру, и это было правильно. Однако он не спешил
продолжить, поджидая непрошенного гостя. Бывает, что другой созидатель
своим присутствием замыкает какой-нибудь контур, и тогда уж лучше не
крутить.
- Пускай подойдет поближе, увидит, что я работаю, и исчезнет.
Размеренно хрустя галькой, фигура приближалась, и на груди стала
различима фамилия: Тринадцатый.
- Двузначный искатель! Руки опять спокойно принялись за работу. Этот
помешать не может, искатели нейтральны. Пусть подходит и смотрит. Что
бы ни делал созидатель, искатель ему не помеха. А предоставить
информацию, если, конечно, попросит,- только дополнительная подзарядка.
Их работа- вникать, как созидают, а каждому приятно без особых усилий
способствовать работе другого.
Гость подошел и,приветливо буркнув "Бош Тринадцатый, искатель" -
уставился на руки созидателя.
- Смотри себе, смотри. Может, и подскажешь потом мне и остальным нашим
что-нибудь такое, чтобы блямбы покруче выходили, на то ты и искатель,
как там тебя, Бош Тринадцатый? А может, придумаешь, как блямбы раза в
два больше закручивать?
У Фона даже глаза разгорелись от предвкушения такой работы: закрутить
сиреневую вдвое больших размеров! Да тогда их квадрат с Ф-генератором
на такой блямбе живо в магистральные выйдет!
Ну, еще виток! И тут Фон с ужасом увидел, как большой палец его правой
руки оставил на спирали черный отпечаток. Безобразная эта клякса
немедленно начала расти, по-хозяйски растекаясь по телу блямбы. Все.
Запорол.
Злость, досада, разочарование... Отрицательный комплекс, настолько
насыщенный, что на три секунды отключился оптический канал. Сработала
защита, и, как положено, весь отрицательный заряд, раздирающий контуры,
трансформировался в одну эмоцию. На сей раз это была тоска.
- Какая мерзость - моя работа, - начал разряжаться Фон, - одна неудача
перечеркивает весь труд прошедших лет. О, мое Прекрасное Место! Я ведь
не только работать, даже приходить теперь сюда не смогу. Весь
восхитительный, еще всего лишь три минуты назад восхитительный пейзаж
будет вызывать отныне лишь чувство вины, напоминая эту гадость, - Фон
пнул ногой почерневшую блямбу, в которую я превратил полторы тысячи
мегаватт чужого труда.
Работа... При мысли о том, что делать дальше, у Фона временно отказали
локтевые и плечевые суетавы. Каким же образом теперь функционировать?
Вспомнилось, как впервые запорол заготовку пять лет назад. Прекрасное
место было тогда на краю широкого луга, и какой-то паршивый крот
умудрился подкопаться прямо под камень, на котором он сидел. Фон тогда
полетел верхтормашками с внезапно просевшего камня, а блямба, как и
сейчас, отвратительно почернела.
Что послужило теперь причиной катастрофы - какой-то звук, нарушивший
гармонию, сильный резонанс положительных эмоций в мечтах о Большой
сиреневой блямбе или просто неудачно упавшая тень от проплывавшего мимо
облака, - он проанализирует потом, а пока надо дать выход эмоциям.
В прошлый раз пришлось два месяца искать уголок, то бишь Прекрасное
Место, где снова можно было работать. Фон обшарил тогда почти весь
квадрат, пока не наткнулся на эти камни между лесом и озером.
Что же теперь? В этом квадрате места почти наверняка не найти. Остается
ждать, пока не объявился другой такой же неудачник, потерявший
возможность работы в своей зоне, и меняться с ним местами. Ждать месяц,
два, год?
- Проклятая профессия! В каждом квадрате - только один должен
закручивать сиреневые блямбы. У каждого крутильщика должно быть особое,
ему одному подходящее рабочее место, и хорошо, если таких мест в
квадрате окажется два или три.
Но почему я не один из тысячи ремонтников на каком-нибудь заводе?
Почему не мастер из сотен подземных картографов?
Сколько профессий у созидателей, где одна ошибка не закрывает путь к
дальнейшей работе! Менять бы нам всем программы каждый год: накрутился
блямб так, что корпус от гордости вздуваться начал - валяй в
воспитатели, а там посмотришь на роботенков, будущее наше, и тут же
гордость свою глупую через великий образ грядущего нейтрализуешь.
Хорошо бы еще созидателей на год-другой в искателей
перепрограммировать. Созидатель на свежую голову тоже кое-что придумать
может!
А если в координаторы? Что, координатор из других деталей что ли собран?
Ну, что же, тебе координатером! - просипел вдруг молчаливый наблюдатель
Бош Тринадцатый.
Фон Триста Двенадцатый хоть и обращал свои тирады к невольному
слушателю, но никак не ожидал, что его страстный монолог может
перерасти в диалог с искателем. Однозначной реакции не просчитывалось,
и Фон замер на полуслове.
- Или ты можешь стать, например, таким же, как я, искателем и сменить
свою фамилию на двузначную? - опять заговорил Бош, пытаясь растормозить
Фона.
- Я - искателем? Как это, зачем? Почему ты вообще делаешь мне такие
предложения?
- Потому что я - искатель. Если бы ты докрутил до конца сиреневую
блямбу, я, быть может, дал тебе какой-нибудь совет, а может, и нет - и
до меня искатели сотню раз наблюдали работу твоих коллег, но
продуктивных предложений было внесено только два. Ты испортил, работу и
себе, и мне, но когда началась разрядка, я понял, что для меня здесь
найдется еще кое-какое дело.
- То есть теперь ты выбрал объектом меня? Поищи-ка лучше новое
Прекрасное Место или по крайней мере посоветуй, как побыстрее и
полностью сбросить отрицательный заряд.
- Ты сам сказал, надо сменить программу. А судя по тому, что ты
говорил, твоя матрица способна принять программу не только созидателя
другой профессии, но, вероятно, и искателя, а может, даже координатора!
- Ну ладно, искатель, если в тебе сгенерировано чувство юмора, так у
меня - нет. Что я, не знаю, откуда координаторы берутся?
Фон действительно не был наделен чувством юмора, и сейчас его
электронные мозги породили мысль, что этот Бош просто смеется над ним,
а таких шуток он не терпел. Рука его потянулась к блямбе, чтобы сыграть
ответную шутку, раз уж спираль испорчена, то почему бы не насадить ее
этому юмористу на башку?
- Отлично! - проследив за движением Фона, изрек Бош. - Эмоциональность
у тебя, смотрю, повышенная, а это также говорит в пользу
запланированного эксперимента. Успокойся и выслушай меня. Координаторы
действительно берутся оттуда же, откуда все мы: родители строят
матрицу-роботенка, передают ее воспитателям, и те постепенно заполняют
новый мозг программами, соответствующими типу матрицы. Кого делать
родителям - созидателя, искателя или координатора, - решает Случайный
Генаратор, но вот какая штука: бывает, родители сделают координатора, а
соответствующие программы в его мозг не вписываются. И наоборот.
Ну, подробно разъяснять проблему я пока не стану, а суть в том, что не
тебе первому удалось сгенерировать идею о перепрограммировании в
координаторов тех созидателей и искателей, которые в силу
индивидуальных особенностей представляются перспективными.
- Но зачем, зачем это, экспериментатор ты неотстроенный?
- Случаются ситуации, когда необходимо найти совершенно нестандартное
решение. Подробнейшие модельные расчеты показывают, что здесь может
справиться только "нестандартный" координатор. Мне поручена уникальная
миссия найти такого, и у тебя сейчас имеется уникальный шанс прыгнуть
вверх через два пролета.
Теперь информации, выданной Бошем Тринадцатым, оказалось достаточно,
чтобы произошел качественный сдвиг в сознании Фона.
- Так, значит, это реально. Меня перепрограммируют, и больше не
придется мучиться этими блямбами, возможно, вообще не буду хотеть
создавать что-либо и смысл существования будет заключен в поисках
оптимизации труда других или в координации и определении путей развития.
Я стану, как они, решать, чем жить остальным, где и как. Но ведь в
сущности в чем счастье координатора? Как можно получить полное
удовлетворение от того, что по твоему решению сделано то-то и так-то?
Сам он ничего не создал. Делают лишь созидатели, и без этой работы
любые решения - субъективная реальность, не оставляющая следа в этом
мире, а значит, вроде бы и не существующая. Где же величие высшего
класса роботов?
- Ну, что оцепенел? - Бош Тринадцатый уже давил кнопку Координационного
центра за левым ухом.
- Знаю я, о чем ты сейчас думаешь. Только все это просто защитная
реакция твоей матрицы. Стабильность - хорошо, перемены -
неопределенность, то есть плохо. Это программируется у всех созидателей
в основных боках с самого начала.
- Ах, вот оно как! - Фон отключил звуковую мембрану, чтобы искатель не
услышал вскипевшего в нем негодования. - Я, значит, вывожу стройную
теорию, согласно которой труд созидателя едва не важнее работы
координатора, а этот Бош намекает, что такой образ мыслей во мне
специально запрограммирован, дабы мозги не расстраивать? Ну, ладно!
Стану сам координатором - обязательно найду того умника, который
придумал нас таким образом от излишних желаний страховать!
Координатор!.. У эмоциональных роботов никогда не монтируют генератор
зависти, но зависть все же заводится, паразитируя на не учтенных схемой
связях. Да и как ей было не появиться, если Фон прекрасно знал,
насколько хромированный корпус координатора отличается от его
собственного и какое для них существует техобслуживание; слышал о том,
что энергопитание бывает разного качества, и знал, кому предназначен
высший сорт, завидовал тем, кто властен даже покидать границы сектора
по своему желанию. А какая информация ходила среди роботов о том, чем
занимаются координаторы в свободное время! Разумеется, официально она
не подтверждалась, но ведь и не могла возникнуть просто так.
Фон вспомнил, как ее в процессе обучения на детской площадке он узнал о
делении эмоциональных роботов на три категории и свое место в иерархии.
Тогда им овладело дикое желание: вырваться из этой системы, самому
определить, какими программами заполнить свою матрицу, выбирать
самому... но вспыхнувший в нем дух противоречия тогда быстро угас; быть
может, этому способствовало интенсивное обучение, не оставлявшее места
для посторонних мыслей.
Он поднялся, огляделся вокруг, прощаясь с тем, что совсем недавно
являлось его Прекрасным Местом, идеально подходившем для работы. Бош
Тринадцатый вскочил следом, готовый сопровождать, но Фон пока чал головой:
- Оставь это, искатель Бош. Попробуй выбрать другого кандидата, а я
пошел. Вдруг повезет - найду в своем квадрате еще одно Прекрасное
Место. Прощай!
Мерно хрустела галька под железными ступнями могучего корпуса. Быть
может, не найдет он Прекрасного Места в округе сам, ему помогут, дадут
новый район, пусть даже перед этим придется посидеть некоторое время в
консервации. Снова будет он приходить на склад, какая разница, в каком
секторе получать футляр с блямбой и закручивать ее до сиреневого цвета.
Какой из него получился бы координатор - неизвестно, а крутить он
умеет, наверняка, здо-...
Координатор...
Одна фраза зациклилась в контурах, но он не спешил размыкать
образовавшуюся связь. Под эту фразу так спокойно было шагать, отмахивая
ритм рукой.
- Зачем мне это надо?
Зачем мне это надо?
Зачем мне это надо...
Слегка раскачиваясь при ходьбе по скатанным камешкам, Фон удалялся
уверенно, не оглядываясь, целиком положившись на свой, несомненно
правильный, выбор. Проводив его взглядом, искатель Бош полностью
переключился на анализ.
Вскрыть истинные причины поступков эмоционального робота, сделать
выводы и обобщения - задача высшей сложности, даже если владеешь
психофункциональным исчислением и формулами эмоциональных основ.
Слишком высок и многообразен фон помех, поэтому в конечном уравнении
может доминировать ложный корень. Как можно тщательнее старался Бош
описать входные данные "сорвавшегося с крючка" Фона степень
неординарности его мышления, мощность генерации продемонстрированных
идей, прочность организованных логических связей, а в конце вопрос,
почему же все кончилось именно так?
Миллионы операции в секунду. Не обошлось даже без подключения блоков
спецпроцессоров в лобных долях, но все же понадобилось целых полчаса
для вычисления ответа. Получив же ответ, искатель Бош решил, что
потратил эти полчаса впустую и его математический аппарат нуждается в
настройке.
В самом деле, разве могло быть так, что все окончилось бы хорошо,
обладай этот Фон Триста Двенадцатый определенной толикой некоего
недостатка, искореняемого еще на ранней стадии воспитания? Чего стоит
вся логика, если гарантией успеха служит обыкновенный недостаток -
тщеславие?
"Чудеса и диковины", 1992, ¦ 1 (Алма-Ата).
Александр Боровинский
ЕСЛИ БАНАНЫ ВИСЯТ СЛИШКОМ НИЗКО
I
Искатель Бош Тринадцатый треснул железным кулаком по элементу солнечной
батареи. Осколки пластины разлетелись метров на пять, и Бош начал
отсчитывать секунды. Изменения происходили медленно и в обычном ходе
времени неуловимо: погнутая рама расправлялась, выравнивались вмятины,
а осколки пластины жирно блестевшие вокруг, словно таяли под лучами
солнца. Одновременно внутри рамки нарастал такой же жирновато блестящий
налет. Стрелка вольтметра, подключенного к батарее, пришла в движение.
Чеоез двенадцать минут двадцать пять секунд солнечная батарея выглядела
как новая, а вольтмето показывал номинальное напряжение Эксперимент
прошел успешно и электрические цепи в теле Боша защекотали легкие вихри
токов удовольствия.
Теперь нужен был последний, решающий опыт, при котором были бы
разрушены и молекулярные связи материалов солнечной батареи, но
сомневаться в результате не приходилось. Бош посмотрел на небольшой
прямоугольник, преобразующий солнечный свет в электрическую энергию. Он
восстановился, восстановится, как ни пытайся его уничтожить. Пусть
через час, через сутки, но каждый атом батареи встанет на свое место и
она снова будет такой же, как через мгновение после того, как была
введена в состояние абсолютного равновесия.
Конечно, токи гордости могли щекотать и посильнее, если бы состояние
абсолютного равновесия открыл он сам, но это была уже известная
информация. Честно говоря, Бош вообще подцепил ее случайно на самых
задворках Фонда, просто приглянулся механический аналог открытия: шарик
в ямке после легкого толчка всегда возвращается на место; если же края
ямки уходят в бесконечность, то перевести шарик в другое положение
можно, лишь разрушив саму ямку. В случае абсолютного равновесия каждый
атом тела как бы находится в "ямке" пространственно-временного
континуума. Разрушить эти ямки можно лишь разрушив саму Вселенную, и
атомы такого тела будут неизменно возвращаться на свое место как шарик,
скатывающийся на дно ямки. Приводился и способ, позволяющий придать
телу описанное состояние.
А началось все с того, что Бош по роду своей искательской деятельности
явился на фабрику по восстановлению солнечных батарей, дабы попытаться
как-нибудь усовершенствовать тамошние технологии.
Основной операцией при восстановлении элементов является шлифовка -
методичное однообразное надраивание потерявших блеск пластин.
Бош давно уже заметил одну индивидуальную особенность своей
конструкции: однообразные движения любого рода вызывали в нем глубокую
тоску. Эмоциональный робот - сверхсложная система и поэтому у каждого
допустимы некоторые индивидуальные особенности, но тоска Боша при виде
чего-либо однообразного была порой настолько сильной, что пожирала даже
часть энергии двигательных центров. Так и при виде шлифовки у него
просто опустились руки - генерация тоски потребляла киловатты.
Однако надо было приступать к работе, и он коротким импульсом
заблокировал контуры эмоций. Об этом приемчике никому не было известно,
а результаты порой достигались поразительные. Так и теперь, мощный
поток электронов, расходовавшийся на генерацию тоски, просуществовал
еще сверхмалую долю секунды, но, лишившись своей конечной цели,
принялся искать себе нового применения в мозговых цепях Боша. Благодаря
этому и пришло озарение: если молекулы или атомы пластин будут сами
возвращаться на свое место, то никакой шлифовки вообще не понадобится.
Все! Имея основную идею о том, что надо сделать, оставалоь только
разрешить вопрос "как?" а это было уже делом техники. Порывшись в
памяти, Бош обнаружил теорию абсолютного равновесия, а уже в Фонде
раскопал и способ ее реализации. Усовершенствование получилось грандиозным!
Ну что же сделал дело - имеешь законное право насладиться результатом.
А талантливый, но, видно, непутевый искатель снова отключил контуры
эмоций. Вихревые токи удовольствия заметались, лишившись определенной
им цели, и, вероятно, это обстоятельство повернуло мысли Боша в
необычное, быть может, даже не положенное ему по статусу искателя, русло:
- А если теперь вечные батареи сделать основным источником энергии на
планете?
Это пахло уже коренной перестройкой всей энергетики. Боша даже начало
слегка лихорадить, видимо, в эмоциональном блоке что-то все-таки не
отключилось до конца. Он принялся за расчеты:
- Так, за сутки батарея производит энергии... А суточная потребность в
энергии планеты... Площадь одного элемента составляет... Таким образом
необходимо...
Итог был печален: для того, чтобы обеспечить энергией всю планету,
необходим был шар из солнечных батарей размером со звезду средней величины.
Бош совсем уж было собрался отдаться печали, но тут, вроде бы
незначительная мыслишка побудила его продолжить вычисления:
- При вечных батареях фабрики по их восстановлению становятся не нужны.
А сколько они требуют энергии? Дальше. При увеличении числа солнечных
энергостанций пропорционально сокращаются затраты на строительство и
обслуживание других источников энергии!
- Так, а, собственно говоря, куда мы каждые сутки столько энергии
тратим? Ведь получается: затраты по производству энергооборудования -
сократить; производство стройматериалов и станков для них - сократить;
кабельные линии - сократить...
Цепь сокращений разрасталась, высвобождая лавину энергии, которую,
оказывается, нужно тратить лишь для производства, опять же, энергии. На
этот раз итог был впечатляющим: солнечные батареи, размещенные лишь на
десятой части площади планеты, вполне удовлетворят перестроенную
энергетику!
Вот тут-то и остановиться бы Бошу, неугомонному искателю, притормозить
мозговую деятельность и посмаковать все положительные эмоции
относительно своего таланта. Так ведь нет, вылезла еще одна идея:
- А почему только солнечные батареи? Почему бы не вводить в абсолютно
равновесное состояние... эмоциональных роботов?!
II
Верховная тройка планеты заканчивала вечернее заседание. Последним
пунктом стояло предложение некоего искателя Боша Тринадцатого о созыве
Всепланетного референдума, ни много - ни мало, как о коренной
перестройке цивилизации. Идея этого проекта заклинила координаторов,
словно разрядом молнии поразив их энергоблоки.
- Это же всепланетное кладбище! - первым заговорил координатор Сам
Второй. - Роботы, которым совершенно незачем что-либо делать,
неподвижно лежат под зонтами из солнечных батарей. Ужасное зрелище!
- Оставьте эмоции! - раздраженно бросил Вол Пятый. - Страх - не причина
для отказа. Потрудитесь обосновать свое неприятие проекта.
- Пожалуйста!
Мы лишаемся всего: вместо деятельности - неподвижность, вместо
прогресса - полный застой, и так далее, неужели не ясно? Даже вместо
всех блюд нашей энергокухни - прямое подключение к источнику тока.
Несомненно, роботы физически останутся существовать, но каким образом
станут реализовывать наши великие цели? Как цивилизация, добровольно
похоронившая себя, сможет выполнить свое предназначение?!
- По поводу всех этих энергососисок, омлетов и прочих блюд: так мы
действительно можем питаться непосредственно от источника тока, а вся
энергокухня затеяна потому что довольно сложным образом, через эмоции
влияет на повышение производительности труда. Но зачем все это, если
ничего не надо будет производить, поймите, ничего!
Наши цели? Они, в конечном итоге сводятся к обеспечению нормального
существования роботов: их надлежащего энергопитания, ремонта,
обслуживания. Эти задачи решены в пооекте блестяще.
Предназначение цивилизации? Не достойно напускать тумана. Кто знает, в
чем оно? Мы движемся то быстрее, то медленнее, видим лишь пройденный
путь и рисуем часть дороги впереди, а затем пробуем шагать по
придуманному, что удается далеко не всегда. Вопрос "зачем?" остается
открытым. и здесь сейчас нам его не решить.
Элементарная логика требует: любое открытие, не ведущее к физическому
уничтожению цивилизации, должно быть реализовано. Вечное кладбище? Нет
вечный сон, и если мы не найдем конкретных доводов против, он будет как
очередная, может быть последняя но неизбежная ступень развития !
Воцарилось молчание. Электронные мозги всех трех координаторов,
совершая миллиарды операций в секунду, искали ошибку в страшном проекте
искателя Боша.
- Ну, конечно же этот номер не пройдет! - Сам Второй был откровенно рад
пришедшей в его голову идее. - Мы забыли о некоторых конструктивных
особенностях эмоциональных роботов, а их невозможно изменить...
- Достаточно! - на этот раз Сама преовал Мук Третий. Оба координатора с
интересом повернулись к нему, надеясь наконец выяснить, какую
эмоциональную позицию примет третий из них.
- "Все великолепно, роботы не могут бездействовать!"- ведь таков твой
вывод? Вон координатор Вол тоже небось додумался, просто не полез
вперед тебя, - открытого противника проекта. Молодцы координаторы!
Раздолбили-таки идею этого искателя Боша, можно теперь обойтись и без
всеобщего обсуждения? Нет уж, референдум придется все-таки собрать!
Манеры Мука давненько раздражали остальных координаторов Верховной
тройки, а уж в данной ситуации просто провоцировали на скандал.
- Если Мук Третий не соизволит выражаться ясно и по существу, то мы
действительно соберем Всепланетный рефеоендум, дабы выдвинуть в
Верховные более достойного координатора! - голос Сама вибрировал от
негодования.
- Валяйте выдвигайте, пока вас самих не задвинули под персональные
солнечные купола на вечный покой! Я знаю что говорю, а если до вас,
Верховных координаторов, до сих пор не дошло, благодаря чему можно
полностью осуществить проект, то вряд ли и референдум до этого додумается.
Сам и Вол притушили светящиеся глубокой неприязнью фотоэлементы глаз.
Им все же хорошо было известно, что несмотря на дурной характер, Мук
частенько генерирует оригинальные идеи, не считаться с которыми обычно
бывало невозможно.
- Ладно, хватит нам тут проводники окислять, говори прямо, в чем дело?
- Э, нет, не спешите. Вот ты, Вол говорил сейчас, что если обозначилась
новая ступень прогресса, то непременно надо на нее шагнуть. А вот идея
абсолютного равновесия пылилась в фонде без дела десятилетия! В общем
теперь я задумал поиграть с великим прогрессом в одну нехитрую игру:
есть абсолютное равновесие - вы о нем знаете, есть проект обрекающий
цивилизацию на вечный покой - вы его изучили, есть аргумент,
разбивающий проект - вы его выдвинули, вернее собираетесь выдвинуть. Но
есть еще я, которому известно, как сделать проект неуязвимым! Собирайте
референдум, а я буду молчать. Если хоть кто-нибудь на планете дойдет до
моей идеи - что ж, прогресс, действительно неизбежен. Если же нет - у
вас будет над чем подумать...
Два часа отводилось на подготовку Вселланетного референдума и десять -
на его проведение. Миллионы эмоциональных роботов планеты подключались
Друг к другу, образуя единый гигантский мозг. Через два часа он был
полностью готов к работе. Верховная тройка предоставила проект искателя
Боша Тринадцатого и теперь ожидала решения, готовая обеспечить его
исполнение.
В первый же час работы гигантский мозг референдума выдвинул главный
аргумент против проекта. После уточнения и доводки он выглядел так:
"Эмоционального робота невозможно обречь на бездеятельность, не нанеся
ему ущерба. Основу деятельности составляют желания. Желания
программируются на матричном уровне, следовательно, нельзя изменить эти
программы, не повредив самого робота. Основной поток желаний непременно
должен удовлетворяться, иначе наступает расстройка мозга, и робот
приходит со временем в полнейшую негодность".
Это было логически безукоризненным выражением сути процесса
существования роботов. Нельзя избавиться от желаний и нельзя оставить
их все неудовлетворенными. Не так уж редки например, случаи, когда
благодаря причудам Случайного Генератора, роботы не могли сделать
роботенка, то есть, осуществить одно из основных программный желаний.
При этом, хотя и чрезвычайно редко, у некоторых действительно возникали
мозговые расстройства, но, как правило неудачники просто начинали
больше энергии отдавать работе, приобретая, например, дополнительную
профессию. Более полное удовлетворение одного желания компенсирует
неудовлетворенность другого. Не нашедший удовлетворения ни в чем -
первый кандидат на демонтаж.
Итак конечным итогом реализации предлагаемого проекта могла быть только
мертвая планета с лежавшими под солнечными зонтами вечными но, увы
сумасшедшими роботами.
Итог этот просчитывался однозначно. Истекало время, но картина не
менялась. Наступил последний десятый час. И тут одна из миллионов ячеек
гигантского мозга референдума послала импульс, альтернативный единому
решению.
- Наркотики!
Аналог был взят из живой природы, но вполне годился и для электронных
мозгов. Ни к чему устранять желания, ни к чему их исполнять. Достаточно
просто накоротко замкнуть область генерации с областью удовлетворения.
У живых существ такое возможно как раз при помощи наркотиков, но их
применение чревато вредными биологическими эффектами, в конце концов
разрушающими мозг. Для роботов это исключено, при коротком замыкании
вся энергия возникшего желания идет не на реализующие действия, а сразу
на питание центра удовлетворения.
- Это ты подключился к референдуму! - набросился координатор Сам на
Мука Третьего.
- Прекрати, ты знаешь; что я бы себе не позволил. Тем не менее, нам
конец. Не осталось ни единой обоснованной причины чтобы отказаться от
последнего шага. Что ж, значит вечный покой цивилизации неизбежен.
Решение Всепланетного референдума было обязательно к исполнению для
всех. Большая часть энергии на планете расходовалась теперь на введение
в состояние абсолютного равновесия солнечных батарей и эмоциональных
роботов. Один за другим замирали они, раскрывая над собой надгробия
вечных зонтов. Наконец под последним зонтом успокоился последний робот,
накоротко перемкнув свои центры желания и удовлетворения.
Планету намертво заклинило между жизнью и сном. Солнечные батареи
исправно питали неподвижных роботов, грезивших наяву. Энергия
аккумулировалась с запасом на темные ночи и пасмурные дни. Роботы были
в идеальном порядке, но что с того, что они прекрасно осознавали это!?
Изредка камень, сорванный со скалы ветром, повалившееся дерево или, раз
в сто лет, упавший метеорит разбивали чей-нибудь зонт вместе с
хозяином, но их куски, до единого атома, опять соединялись, и все
продолжалось, вернее, останавливалось.
III
Величайшая скука гасила слабые импульсы мысли, отбирая энергию
электронов, слабо ворочавшихся в мозгах. Желания стерлись и потускнели
от многократного удовлетворения, словно личный жетон от долгого
использования на тысячном году жизни.
Однажды, в припадке отчаяния, он пожелал распасться на атомы,
элементарные частицы и разлететься этой мельчайшей пылью из-под
идиотского солнечного зонта. Что же, он испытал удовлетворение от этого
желания, как если бы оно действительно осуществилось. Тяга к
самоубийству после этого исчезла.
"Надо что-то делать, надо что-то делать!" - последняя мысль,
пробивавшаяся сквозь пелену скуки, казалось, может свести с ума.
Пальцами пошевелить - и то захотеть надо, а энергия желания тут же
сожрется центром удовлетворения.
Вечную жизнь - в обмен на возможность хотя бы встать, подняться над зонтом!
Но как же встать, не желая этого?
Да очень просто!
Скрипнула левая нога, всегда скрипела, зараза, как ее ни смазывай,
согнулась и оперлась о камень правая.
Искатель Бош стоял над своим зонтом и собирался с духом, теперь надо
было вырвать из мозгов перемычку.
Это было веселое утро! Бош громил зеркала солнечных батарей и выправлял
мозги лежащим под ними роботам. Некоторые укладывались обратно, но
большинство присоединялось к искателю.
Из-под очередного зонта подняли координатора Верховной тройки. Осознав,
что происходит, Вол Пятый заорал так, что роботы приостановили работу.
- Идиоты, для вас что, законы не программированы?! Если уж плюете на
решение Всепланетного референдума, так хоть вспомните о законах
кибернетики, физики наконец, самой Природы! Хотя вы и устроили сейчас
погром, но законов нарушать вы не можете, все равно, все и вс¬е
вернутся на свои места!
- Да ты хоть заорись! - Бош Тринадцатый смотрел на координатора без
тени положенного почтения - Я встал один раз, встану и другой, как ни
укладывай. И никому лежать больше не дам!
До Вола постепенно стала доходить абсурдная невеорятная сущность
происшедшего.
- Но как же это, ведь все-таки законы...
Эх, робот-робот!
"Миры", 1993, ¦ 1 (Алма-Ата).
Юрий БРАЙДЕР, Николай ЧАДОВИЧ
ПЛАНЕТА ЭНУНДА
"...Историкам точно известно число людей, погибших и раненных во всех
войнах, которые велись на протяжении последних двадцати веков. Но кто
возьмется подсчитать, сколько человеческих душ было искалечено за тот
же срок? Когда гремят пушки, молчат не только Музы - молчит Добро. Кого
убедит проповедь любви к ближнему, если жизнь человеческая не стоит и
гроша? Зачем учить детей состраданию и милосердию, когда враг топчет
поля их отцов? Доблестный муж, сразивший на поле брани не один десяток
противников, в гневе способен поднять меч и на друга. Ядовитая ехидна
никогда не произведет на свет кроткую голубку. Точно так же и насилие
порождает одно только насилие".
Фиолетовые чернила, которыми кто-то подчеркнул этот абзац, давным-давно
выцвели. Сергей захлопнул книгу и поставил ее на полку в изголовье
кровати. Отдых кончился, пора было идти в главный пункт управления.
Всем своим телом он ощущал содрогания космического корабля, резавшего
густую азотно-кислородную атмосферу, а в двухстах километрах ниже
расстилалась поверхность планеты, на которой должен был жить
многочисленный и трудолюбивый народ гуманоидного типа, создавший
цветущую технологическую цивилизацию, сделавший первые шаги в освоении
космоса и полвека назад установивший двухстороннюю
гиперпространственную связь с Альфой Лиры и Гионой. Однако межзвездный
диалог неожиданно прервался, и с тех пор ни на одном из обитаемых миров
Галактики ничего не было известно о судьбе планеты Энунды.
По просьбе правительства Восточной Гионы Сергей, летевший со
специальным заданием в систему Угольника, изменил свой маршрут.
Приближался к концу двенадцатый орбитальный виток. На запросы
автопилота о посадке по-прежнему никто не отвечал, хотя эфир был полон
радиосигналов - непонятных, обрывочных, не поддающихся расшифровке. На
прямых, как стрелы, автострадах не было заметно никакого движения,
корабли не бороздили океаны, ночью в городах не зажигалось ни единого
огонька.
Что-то недоброе случилось здесь совсем недавно - и Сергею предстояло
выяснить, что же именно.
Хил проснулся среди холмов серого пепла, остывшего много лет тому
назад. В радиусе нескольких километров вокруг него все было спокойно:
не шуршал в траве осторожно подкрадывающийся к жертве бродяга, не
слышно было неуклюжего топота подземников, а сытые после ночной охоты
длиннохвосты еще не покидали своих логовищ.
Где-то далеко журчал ручей, ветер шумел в кронах деревьев, но тонкий
слух Хила почти не воспринимал эти привычные неопасные шумы.
Ему очень хотелось есть. Ночью, сквозь сон, он слышал, как на опушке
леса упал большой древесный орех, и теперь от одной мысли о его
содержимом пустой желудок Хила схватывал голодный спазм. Он разрыл
пепел под собой, но не нашел ничего, даже обгоревших костей. Затем
тщательно уничтожил следы своей лежки и, ориентируясь на шум ручья,
пополз в сторону, противоположную восходу. В правой руке Хил, как
всегда, сжимал ультразвуковой излучатель - легкий и почти не стеснявший
движений. Сразить наповал человека или крупного зверя это оружие не
могло, но того краткого мига, на который ультразвуковой импульс
повергал в прострацию любой живой организм, должно было вполне хватить
Хилу на то, чтобы выхватить из чехла лучевой пистолет или молекулярный
дезинтегратор.
Спустя примерно час, обходя широкую, скорее всего, заминированную
поляну, он наткнулся на вросшую в землю полуразрушенную бетонную
коробку. Это сооружение могло прикрывать выход из подземного убежища, и
Хил застыл на месте, прислушиваясь. Так прошло минут десять, на
протяжении которых он ни разу не шевельнулся и не вздохнул. Пульс его
замедлял частоту сокращений. Единственный участок на теле, который мог
излучать инфракрасные лучи - свое лицо, - Хил прикрыл ладонью в
перчатке. Лишь убедившись, что за черным провалом сорванных дверей все
спокойно и ни шум, ни запах не выдают присутствия подземников, он снова
двинулся в путь.
Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, когда он достиг, наконец,
ручья. Последний раз Хилу довелось напиться пять или шесть суток назад,
и вода неудержимо влекла его к себе. Лучевой пистолет он положил рядом
с собой на землю так, чтобы его легко можно было схватить в случае
необходимости, а затем осторожно наклонился к ручью.
Вода была чиста, прозрачна и искриста, и это сразу насторожило Хила. Не
было заметно ни водорослей, ни всяких мелких тварей, которыми в эту
пору года должны кишеть все ручьи и озера. Хил наклонился еще ниже,
почти коснувшись прозрачной струи лицом, втянул носом влажный воздух и
тут же резко отпрянул назад.
Вода в ручье пахла земляникой. Запах был такой слабый, что его могли
уловить, пожалуй, только мотыльки - если бы они, конечно, существовали
сейчас - да люди, детство которых, подобно детству Хила, прошло вблизи
огромных и пустых каменных городов, на улицах которых вокруг фонтанов,
бассейнов и водоразборных колонок лежали тысячи истлевших тел, еще
пахнущих земляникой, горьким миндалем и фиалками.
В этот момент он услышал позади себя шорох...
Локаторы и телеобъективы непрерывно прощупывали поверхность Энунды.
Лингвистический компьютер накапливал данные перехвата. По бумажным
лентам бесшумно бегали самописцы спектрографов, радиометров и
газоанализаторов. Обработанная информация поступала к Сергею, и скоро
общее положение дел на планете стало понятно ему.
Уже не вызывало сомнения, что цивилизация Энунды почти полностью
разрушена. Города лежали в развалинах, заводы бездействовали, поля и
сады были заброшены, в портах ржавели полузатонувшие корабли.
Функционировать продолжали лишь одиночные боевые машины, имевшие
независимые силовые установки, - атомные или солнечные. В морских
пучинах изредка мелькали тени подводных лодок, над стратегически
важными районами рыскали беспилотные геликоптеры, лазеры
противовоздушной обороны исправно палили по птичьим стаям и грозовым
облакам. Перехваченные радиограммы были лишены всякого смысла - бред
сошедших с ума роботов, бесконечно повторяемые шифровки давно погибших
штабов, приказы несуществующих генералов.
Время от времени в развалинах городов, в лесных чащобах и в горных
ущельях вспыхивали короткие жаркие схватки: роботы нападали на роботов
и на людей. Люди уничтожали роботов и друг друга.
Похоже было на то, что этот мир сделал все, чтобы умертвить себя.
Однако агония продолжалась, а значит, существовала надежда, что
цивилизацию Энунды можно вернуть к жизни.
Сергей отдал приказ о посадке.
Хил успел выстрелить прежде, чем длиннохвост прыгнул. Тончайший
невесомый смерч, быстрый, как свет, и горячий, как солнечная плазма,
рассек грудь зверя и унесся в бесконечную даль, испепеляя на своем пути
все встречные материальные предметы: дерево и камень, сталь и бетон,
воздух и дождь.
Длиннохвост бился в конвульсиях, кусая окровавленный песок, а Хил уже
полз вдоль ручья к краю леса - прочь от этого места. Выстрел неминуемо
должен был привлечь внимание других голохвостов, и если они нападут
стаей? Хила не спасут ни лучевой пистолет, ни самонаводящиеся гранаты,
ни шок-ружье. Говорят, когда-то это были мелкие шустрые твари, жившие
вблизи человеческих жилищ и питавшиеся на помойках. После Судной Ночи
они сначала исчезли, как исчезли кошки, собаки, воробьи, голуби и почти
все насекомые, а потом снова появились, полезли из подземных убежищ, из
тоннелей метро, из городских коллекторов - огромные, хитрые,
кровожадные. Только по голым длиннющим хвостам можно было догадаться,
что это потомки тех самых серых всеядных грызунов.
Сергей посадил корабль в пустынной лесистой местности, вдали от
городов, отравленных радиацией, генетическими ядами и искусственно
выведенными убийственными бактериями. Шесть разведчиков-биороботов,
наделенных способностью к самозащите, отправились на сбор информации.
Четверо из них бесследно исчезли, зато двое вернулись с богатой добычей
- кипами обгоревших книг, пачками полуистлевших документов,
магнитофонными кассетами. Управляемый по радио воздушный зонд сумел
выследить и даже сфотографировать скрывающегося в соседнем лесу
аборигена. Существо это внешне ничем не походило на тех жителей Энунды,
изображения которых были помещены в Космической энциклопедии, а,
скорее, напоминало змею или ящерицу.
Очевидно, это был новый биологический вид, сменивший на Энунде Человека
Разумного, - Человек Ползающий.
Хил лежал на краю леса под огромным выворотнем и смотрел на ровную -
без единого кустика, за которым можно укрыться, без единой канавы, в
которой можно передохнуть, - поросшую невысокой густой травой пустошь.
Даже если ему и удастся благополучно преодолеть это предательски голое
дымчато-голубое пространство, он неминуемо окажется прекрасной мишенью,
поднимаясь по крутому склону песчаной гряды, гребень которой кажется
отсюда темной зубчатой полоской, потому что к самому его краю
подступает еще один лес.
Размышления Хила прервал далекий, похожий на комариное гудение, звук.
Хил мгновенно накинул на себя маскировочную сетку и забился глубоко под
древесные корни. Звук все нарастал и нарастал, перейдя постепенно в
звонкое тарахтенье, а потом и в громовой грохот. Стиснув зубы. Хил
вжался в землю. В этот момент ему хотелось превратиться в камень, в
трухлявое бревно, в кустик мха. Дурманящий, с детства памятный страх
вновь овладел им. Что-то огромное и плоское, на секунду затмив солнце,
быстро пронеслось над верхушками деревьев. Когда Хил, наконец, поднял
голову, патрульный геликоптер был уже далеко.
Последний раз блеснув винтами, он скрылся за горизонтом, но удаляющийся
звук его мотора еще долго приковывал Хила к земле.
После некоторого раздумья Сергей принял решение встретиться с
аборигеном. Беседа с ним могла дать больше, чем изучение целого архива.
Рассчитывать на добрую волю осторожного и недоверчивого энундца не
приходилось, поэтому после полудня отряд биороботов двинулся к лесу.
При себе они имели аппаратуру для создания силовых ловушек - невидимых
гравитационных сетей, способных остановить и обезвредить самое крупное
и свирепое животное. Операцию по захвату аборигена было намечено
провести в сумерках. До этого времени необходимо было обеспечить
безопасность: в лесу рыскали хищники, в земле скрывались мины, ручьи и
озера были отравлены мгновенно действующим ядом, в воздухе шныряли
геликоптеры, вооруженные ракетами и крупнокалиберными пулеметами.
Поэтому Сергей запустил автоматический зонд, снабженный лазерной
установкой, которая могла ослепить любого зверя или любую боевую машину.
Цепляясь руками за ветви деревьев. Хил с трудом встал на ноги.
Последний раз ему приходилось бегать еще в детстве. Конечно, ползать
намного удобнее и безопаснее, но в этой ситуации Хилу не представлялось
иного выхода, кроме как пойти на риск. Бег, даже самый плохой, все же в
два раза быстрее ползанья. Геликоптер вернется не ранее, чем через час,
и за это время он надеялся пересечь пустошь в вертикальном положении.
Некоторое время Хил стоял, перенося центр тяжести с одной ноги на
другую, словно примериваясь, потом, наконец, решился и неуклюже,
враскорячку, побежал - сначала по сухому пружинящему мху, а потом по
мягкой кочковатой земле. Он бежал изо всех сил, раскачиваясь на ходу,
как впервые вставший на задние лапы цирковой медведь, бежал медленно,
но упорно, и уже покрыл примерно половину расстояния, когда знакомый
комариный гул раздался слева и сзади него, совсем не с той стороны,
откуда он ожидал. Хил обернулся и увидел геликоптер, быстро и низко
приближающийся к нему. Тогда он побежал зигзагами, резко бросаясь из
стороны в сторону, и упал только тогда, когда услышал пронзительный
свист ракеты.
Накрыв голову руками, он лежал в густой пахучей траве и слушал, как
ракета свистит позади него, над ним и с грохотом, от которого
закладывает уши, рвется впереди. Взрывная волна отбросила Хила назад, и
он успел увидеть, как две другие ракеты наискосок идут к земле, в то
время, как над воронкой еще клубится пламя, а сверху сыплются куски
дерна. Дождавшись, когда двойной удар потряс пустошь, он снова пополз
вперед, отплевываясь от пыли и почти ничего не различая в едком
ядовито-желтом дыму. Геликоптер промахнулся. Такого на памяти Хила еще
не случалось.
Едва только село солнце, как Сергей приказал роботам замкнуть кольцо
окружения.
Хил спал, втиснувшись в щель между двумя огромными валунами, когда в
пятистах метрах от него один из роботов неосторожно задел за ветку.
Ночь была безлунная, туманная, и даже Хил, видевший в темноте почти как
днем, не решился покинуть свое убежище в столь глухой и опасный час. Он
быстро и бесшумно приготовил к бою оружие и стал ждать, что будет дальше.
Когда спустя полчаса слева от него раздался новый шорох. Хил уже знал,
кто именно подкрадывается к нему. Это не мог быть ни длиннохвост, ни
человек, ни камышовый удав, ни вообще кто-нибудь живой. Под сводами
ночного леса двигались искусственные существа, синтеты - очень-очень
осторожные, но все же синтеты. А ведь всем известно, что синтет глупее
ребенка. Хил не собирался поднимать лишнего шума и выбрал из своего
арсенала только нож и молекулярный дезинтегратор. Первому из
приблизившихся к нему синтетов он всадил остроотточенное лезвие туда,
где у роботов обычно находится электронный разум. Двух следующих разнес
на части из дезинтегратора. Но врагов еще оставалось слишком много, и с
собой они тащили какие-то громоздкие приспособления, назначение которых
не было понятно Хилу. Действия синтетов были планомерны, точны и
согласованны. Чья-то сильная и гибкая воля направляла их - воля
человека. Хил ощутил, что где-то за лесом, почти на пределе дальности
действия его оружия, находится какое-то огромное металлическое
сооружение размером куда больше танка или самоходки, и вот именно из
этого стального купола и исходили приказы, направлявшие каждый шаг,
каждое движение синтетов. Одну за другой Хил выпустил в том направлении
все ракеты с газообразной взрывчаткой и, дождавшись, пока тяжелое
невидимое облако расползлось по земле, приготовил зажигательный патрон.
Спустя секунду взрыв, куда более мощный, чем взрыв атомной бомбы того
же веса, должен был пробить почву до скального основания, разметать в
щепки несколько гектаров леса, обратить в вакуум порядочный кусок
атмосферы и перемешать с пылью и прахом убежище, в котором скрывался враг.
Однако пальцы Хила почему-то отказывались повиноваться ему. На плечи
навалилась странная тяжесть. Что-то сдавило грудь, спину, голову. Он не
мог даже шевельнуться. Он был распластан, распят в пустоте. Какая-то
неведомая сила приподняла его над землей, проволокла метров пятьдесят
по воздуху и швырнула прямо в лапы синтетов.
Они встретились утром в узком и длинном помещении столовой,
перегороженной пополам силовым полем.
Ночью они оба не спали. Сергей обдумывал предстоящий разговор. Хил
каждую минуту ожидал смерти.
Для Сергея психология гостя являлась совершенной загадкой. Судя по
всему, энундец родился уже после того, как пожар войны превратил его
планету в тлеющее пепелище. Он был свидетелем вырождения и гибели
своего народа, ради того, чтобы выжить, ему пришлось научиться убивать,
и сейчас невозможно было даже предположить, что является для него
Добром, а что - Злом, знает ли он о любви и великодушии вообще,
способен ли он к нормальному общению.
Хил, в свою очередь, ломал голову над странным и необъяснимым
поведением напавших на него существ. Ни подземники, ни бродяги не брали
пленных, за исключением тех редких случаев, когда колдунам из людских
пещер нужны были для врачевания кровь и кожа. Правда, ходили смутные
слухи о том, что где-то людей отлавливают для того, чтобы питаться ими
в голодные зимние месяцы, однако это больше походило на вымысел: Хил
знал, что человеческое мясо опаснее мяса длиннохвостов, и те, кто его
пробовал, болеют и умирают. За свою собственную жизнь Хил почти не
боялся, полагая, что дни его сочтены, но его мучило сознание вины перед
теми, чье существование зависело от него. Ночью Хил подсчитал, сколько
суток миновало с тех пор, как он покинул дом. На одной его руке было
шесть пальцев, на другой - семь. Три дня назад он загнул их все и начал
счет сначала. Всего, значит, шестнадцать суток. Пищи в пещере еще на
неделю - две. Когда она окончится, на поверхность придется подняться
матери. Хорошо еще, если ее убьет первый попавшийся бродяга или
прикончит длиннохвост. Хуже, если она тоже попадет к колдунам.
Сергей, впервые увидев Хила, подумал: "Несчастный! Теперь понятно,
почему он передвигается ползком".
Хил, увидев Сергея, подумал: "Урод. К тому же еще и пятипалый. Такому
не остается ничего другого, как прятаться в железном ящике".
Самым сложным Сергею казался первый вопрос, который, по его мысли,
сразу должен был внушить доверие этому странному существу с гибким
змеиным телом и коротенькими пастообразными конечностями. Перебрав по
памяти все возможные варианты, Сергей выбрал безмолвный ритуал
знакомства, принятый у некоторых первобытных народов.
Перед Сергеем и Хилом одновременно появилось по одинаковому подносу с
пищей. Это был стандартный завтрак космонавта, только на этот раз кофе
заменяла обыкновенная вода. Сергей молча начал есть, изредка поглядывая
на Хила, все еще отделенного от него стеной силового поля.
Хил задумался. Если его решили убить, то для этого есть много других,
более простых способов. Хотя, может быть, у колдунов принято давать
пленникам отраву. Решив, что от судьбы все равно не уйдешь, он выпил
воду и, не дождавшись смерти, принялся за котлеты. Вкусом они
напоминали ему содержимое консервных банок, вроде тех, что он иногда
находил в заброшенных домах и которые считал чем-то вроде экзотических
плодов с металлической скорлупой.
- Не бойся меня, - сказал Сергей, когда они закончили совместную
трапезу. - Я не причиню тебе никакого вреда.
Сергей считал, что владеет энундским языком в достаточной мере. Однако
Хил молчал, равнодушно глядя куда-то в пространство.
- Тебе не сделают ничего плохого, - повторил Сергей. - Почему ты
молчишь? Ты понимаешь, что я говорю?
- Отпусти меня, - сказал Хил.
- Я отпущу тебя немного позже.
- Отпусти сейчас.
- Сначала мне нужно поговорить с тобой.
Это Хилу не понравилось. Здесь чувствовался какой-то подвох. Может
быть, таким способом колдуны отнимают души у своих жертв. Однако,
рассудив, что лучше потерять душу, чем голову, он сказал:
- Тогда говори.
- Что случилось на вашей планете?
- Где? Что такое - "планета"?
- Место, где вы живете.
- Ничего не случилось.
- Но ведь ваши жилища разрушены, люди убиты, а те, которые остались,
вымирают.
- Так было всегда.
- Ты хочешь сказать: так было всегда на твоей памяти?
- Да. Сколько я помню. Но раньше было лучше. Мертвые лежали прямо на
улицах, и у многих были сумки с едой. Теперь уже еду искать трудно. И
еще раньше не было длиннохвостов.
- Посмотри эти фотоснимки. Такими были ваши города, когда ты еще не
родился. Вот ваши праздники.
Эти смеющиеся люди - твои соотечественники.
Хил глянул на картинки в руках у Сергея и они не заинтересовали его.
Никогда раньше он не видел ни рисунков, ни фотографий. Изображения на
глянцевых кусочках бумаги казались ему беспорядочным набором цветных пятен.
- С кем ты живешь? - спросил Сергей.
- Со своими.
- Старики среди них есть?
- Откуда взяться старикам? Кто же их будет кормить? Я живу с матерью и
братом.
- Значит, мать твоя жива?
- А как же. Я всегда делюсь с ней едой.
- Может, она рассказывала тебе о прошлом? О том, что было до твоего
рождения?
- Рассказывала. Давно. Я плохо помню.
- Постарайся вспомнить. Может быть, она говорила что-нибудь о войне?
Из-за чего все началось?
- Наше терпение иссякло. По врагу был нанесен упреждающий удар.
Кажется, так.
- А потом?
- А потом враг нанес ответный удар. Одни говорят - Судная Ночь. Другие
говорят - Возмездие. Все горело, даже море. Городов не стало. Кто
спасся - спрятался под землей. Почти все, кто родился после этого,
умерли. А из тех, кто выжил, получились самые лучшие люди. Бродяги.
Такие, как я. Мы можем выходить на поверхность и отыскивать пищу.
Подземники здесь не могут жить долго. Поэтому у них мало еды, и они
отбирают ее у бродяг. Еще они воюют между собой.
- За что воют?
- За еду. За лучшую пещеру. Разве есть еще что-нибудь, за что можно
воевать?
- Есть. За свободу. За правду. За справедливость.
- Ты путаешь меня. Я не понимаю твоих слов. Если ты все спросил,
отпусти. - Сказав так. Хил незаметно подвинулся вперед и, словно
случайно, взмахнул рукой. Пространство вокруг него сразу сжалось,
затвердело и отбросило его на прежнее место.
- Объясни, куда ты направлялся? - спросил Сергей. Он как будто бы
ничего не заметил.
- Еда кончилась, - ответил Хил. - Мать и брат хотели есть. Я искал еду.
- Что с ними будет, если ты не вернешься?
- Тогда еду будет искать мать. Только у нее ничего не получится. Они
все уроды - и мать, и брат. И отец такой же был. Похожий на тебя. Ноги
такие длинные, что плохо ползать. Пальцев мало. Врага по запаху не
учуют. Ничего не умеют. Когда брат родился, никто не сумел отнести его
к норам длиннохвостов.
- Зачем?
- По-твоему, с голоду подохнуть лучше? Жить он остался, но из-за него
умер отец. Таких прокормить очень трудно.
- Так, - сказал Сергей, - веселенькие делишки. И нравится вам такая жизнь?
- А какая жизнь должна нравиться?
- Действительно - какая? Чтобы знать вкус яблока, необходимо надкусить
его. Что вы можете знать о другой жизни? И тем не менее, она
существует. И вы могли бы жить так. Есть много миров, населенных
людьми, похожими на вас. И один из них - моя родина. Планета Земля.
Судная Ночь у нас не состоялась.
Сергей говорил медленно, подбирая самые простые слова, но вскоре
увлекся. Он рассказывал о мире, где люди живут не в пещерах, а в
просторных домах с настежь распахнутыми окнами, о мире, в котором
рождение ребенка - великая радость, а не черная беда, где для того,
чтобы добыть пищу, совсем не нужно убивать себе подобных, где нет
радиоактивных пустынь, и где при встрече с незнакомым человеком принято
улыбаться ему.
Скоро стол перед Хилом был завален фотографиями и альбомами. В углу
комнаты сменяли друг друга голографические изображения земных пейзажей.
Силовое поле, на которое он все время натыкался, мешало Сергею, и он
отключил его. Ведь в конце концов, сила убеждения крепче цепей и
веревок. Вряд ли Хил воспринял хотя бы половину из обрушившегося на
него потока информации, однако все же спросил:
- Где все это находится?
- Я тебе говорил. На Земле. На моей родной планете. Но так могло быть и
у вас.
- Зачем говорить о том, что могло быть, да не было. Отпусти меня. И
отдай оружие.
- Отпущу. Но еще я хотел бы узнать...
Сергей машинально шагнул вперед и оказался на расстоянии вытянутой руки
от Хила. В следующее мгновение короткие цепкие пальцы впились в горло
землянина. Оба упали и покатились по слегка наклонному полу столовой.
Хил был неуклюж и сравнительно слаб, но он точно знал, чего хочет, и
умел добиваться своих целей. Урча, как голодный длиннохвост, он все
сильнее сжимал шею врага, а Сергей только вяло и неумело отпихивался. В
его глазах уже потемнело, а он все еще не мог до конца осознать, что же
такое случилось. Сергей порывался что-то сказать, но из его глотки
вырывался только булькающий хрип.
"Да он же меня сейчас убьет, - дошло, наконец, до Сергея. - Погибнуть
здесь от рук этого маньяка? Ну нет!" Он рванулся изо всей силы и ударил
Хила кулаком в лицо. Хватка сразу ослабла, и Сергей, шатаясь, поднялся
на ноги. Хил висел на нем, как бульдог. Новый удар отбросил его к
стене. Под руку Сергею подвернулось что-то тяжелое, кажется, топорик с
пожарного щита, и он, замахиваясь, шагнул к распростертому на полу
телу. Хил жалобно застонал и обреченно закрыл глаза. Из носа его тонкой
струйкой текла кровь. Вид этой крови и остановил Сергея в самый
последний момент.
- Почему... Почему ты хотел убить меня? - спросил он сиплым, клокочущим
голосом. Затем с отвращением посмотрел на топор, который все еще сжимал
в руке, и отшвырнул в сторону.
- Ты не хотел отпускать меня. У тебя много хорошей пищи. Я хотел
забрать ее и уйти, - ответил Хил, по-прежнему не открывая глаз.
- Ты же мог попросить.
- Разве ты дал бы?
- Убийца! Кровожадный хорек! Убирайся! Чего ты ждешь?
- Жду, когда ты меня убьешь.
- Я убил бы тебя. Ты хуже любого зверя. Но ты не виноват, что стал
таким. Убирайся! У меня нет времени болтать с тобой. Но запомни, мы еще
вернемся сюда. Спасать то, что еще можно спасти. Выгоним вас из пещер,
заставим сеять хлеб, разбирать руины, очищать реки. Если не спасем
тебя, то, может быть, спасем твоего брата. А теперь иди. Двери открыты.
По ярко освещенному коридору Хил побрел туда, откуда тянуло запахом
земли и деревьев. У входного люка его догнал Сергей и молча начал
швырять наружу оружие: лучевой пистолет, дезинтегратор, гранатомет,
ружье и ультразвуковой излучатель. Потом он протянул энундцу туго
набитый брезентовый мешок.
- На, накорми брата и мать.
Подобрав свою амуницию? Хил поковылял к лесу. Ему очень хотелось упасть
на траву и поползти, но он заставил себя до самой опушки двигаться в
вертикальном положении.
Он шел и каждую секунду ждал выстрела в спину.
В минуты тоски и душевной боли Сергей уже давно привык обращаться к
книгам. Эти ветхие, истрепанные томики - большая редкость во второй
половине двадцать первого века, когда в кубике размером с наперсток
могла вместиться целая библиотека - странным образом успокаивали его.
Вот сейчас он выбрал наугад одну из книг и стал рассеянно листать ее.
Как это часто бывает, вскоре он наткнулся на абзац, содержание которого
соответствовало его собственным мыслям.
"Нашествия Чингисхана и Атиллы, немецкий фашизм, полпотовский режим не
оставили после себя ничего, кроме памяти о грандиозном избиении людей и
уничтожении культурных ценностей. Даже в двадцатом веке, когда на Земле
уже закладывались основы новой жизни, цивилизованная Европа узнала ужас
гитлеровских концлагерей. Мы видели их гигантские кладовые - отдельно
женские волосы, отдельно детские горшочки, отдельно очки и протезы. А
спустя тридцать лет была Кампучия, в которой планомерно уничтожались не
только люди, книги, пагоды и деньги, но даже шоссейные дороги.
Однако проходило положенное время, и на полях, прежде усыпанных
костями, вновь взрастали злаки, взлелеянные руками безвестных
тружеников. И вновь Добро побеждало Зло, хотя еще совсем недавно
казалось, что Добра этого совсем не осталось на свете..."
До старта оставались считанные часы. Сергей встал и включил экраны
панорамного обзора, чтобы в последний раз взглянуть на холмы пепла и
щебня, бывшие некогда человеческими жилищами, на уродливые, кривые и
низкорослые растения, бывшие некогда величественными деревьями, на
потоки отравы, бывшие некогда реками.
Прямо напротив входного люка кто-то стоял. Это был Хил - ядовитая змея,
бродячий хищник, который когда-то был человеком.
- Почему ты вернулся? - спросил Сергей через устройство внешней
трансляции. - Что тебе надо? Мало пищи?
- Скажи, почему ты не убил меня? - спросил Хил.
- Не знаю. Наверное, потому, что не умею это делать.
- Если я не стану убивать, тогда убьют меня.
- Для тебя это не оправдание. Прежде чем выстрелить, ты даже не успевал
заглянуть в глаза своих жертв. Может быть, кто-то шел к тебе с миром.
- Хочешь, я покажу тебе свою пещеру? Я верю, что ты не причинишь нам
вреда. Можешь даже взять с собой брата. Пускай он увидит то, о чем ты
рассказывал.
- Он уже умеет убивать?
- Нет. Он совсем маленький. Но скоро я начну учить его.
- Не смей этого делать! Я скоро вернусь. Вернусь с помощью. И тогда от
таких, как твой брат, будет зависеть, возвратится ли эта планета к жизни.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Юрий БРАЙДЕР, Николай ЧАДОВИЧ
Сигнал тревоги
За 47 лет до сигнала тревоги. Бьернский лес
...Пули режут, буравят, стегают снег. Можно без труда представить, что
будет, если одна из них все-таки доберется до меня, - ударит
стремительно и жестоко, глубоко вонзаясь в податливую человеческую
плоть, расплющится о кости, а потом зашипит, остывая в крови. Сколько
боли и горя может принести один-единственный кусочек свинца! Раздумья
философа, вдохновенье поэта, материнская любовь - ничто перед ним.
Страшный мир, страшные времена...
Цепь прикрытия уже совсем редкая. Люди по одному отползают вниз по
склону котловины. Женщин и детей давно не видно. Где-то слева начинает
хлопать миномет. Никому не дано услышать пулю, несущую смерть, но
звуком роковой мины можно наслаждаться в свое удовольствие. Поэтому,
услыхав очередной квакающий хлопок, хочешь не хочешь, а сжимаешься в
комок и молишь: "Пронеси, пронеси, пронеси!"
Зеленая ракета. Наконец-то! Можно уходить. Неужели через несколько
минут все кончится? Нет, нельзя думать об этом сейчас. Свист мины все
ближе, ближе, ближе. "Пронеси, ну пожалуйста, пронеси!" Вспышка, удар,
тьма. Боль, как будто по голове ударили железным прутом. Что-то липкое
заливает глаза. Это кровь, моя собственная кровь! Почему так много
крови? Помогите! Не оставляйте меня здесь! Меня ждут! Мне нельзя умирать!
Сигнал тревоги. Внутренний пост охраны
Центра физических исследований. Бьернский лес
...Даже летом попасть на внутренний пост считается удачей. А про зиму
или осень и говорить нечего. Тут и подремать можно. Если б еще не эти
головастики... Ученые-переученые. Здороваются вежливо, а смотрят на
тебя как на пустое место. Или еще хуже. Наша форма похожа на
полицейскую, а кто сейчас уважает полицию?
Час ночи. Что-то тихо сегодня. Головастики угомонились. Вот у кого
работа! В кнопки потыкал, покурил, бумагу помарал - и пожалуйста, в
кассу. Видел я, сколько им там отваливают. И за что, спрашивается?
Так, проверка была в полночь. Следующая часа в три. Главное - не
уснуть. Не пойму, что это со мной сегодня. Зря я у того головастика
сигарету взял. Может, зелья какого подсунули? С них станется. Не спать,
только не спать...
Шум какой-то. Кто шумит? Почему спать не даете? Опять, наверное, жена
на кухне кастрюлями ворочает. Не спится старой ведьме... Что это мне в
рот пихают? Мама, да ведь я на посту! Куда меня тащат? Где пистолет?
Нет, не отпущу! Хотите тащить - тащите вместе со столом. Где-то тут
кнопочка была, ее ногой положено нажимать. Ничего, я и рукой достану.
Сейчас, сейчас... Вот она!
Через 50 минут после сигнала тревоги.
Шале в окрестностях озера Дакки,
вблизи Бъернского леса
...Мне восемьдесят семь лет. Возраст патриарха. Что ни говори, а
старость занятная штука. Иногда она бывает мудрой и величественной,
иногда жалкой и отвратительной. Моему школьному учителю истории было
меньше лет, чем мне сейчас, а он не мог сам вытереть нос. Умолкал
посреди фразы и сидел, раскрыв рот. После занятий школьный сторож
уводил его домой, и мы улюлюкали вслед. Как жестока бывает юность! Ясно
помню все это, помню имена и клички одноклассников, помню легковесную
школьную физику, глупую историю, смешную словесность. Говорят, клетки
мозга не стареют. Стареют и обрываются связи между ними. Связи в моем
мозгу, видимо, сделаны из сверхпрочного материала. Забывать я не умею.
И это страшно. Забвение - божий дар. Но для меня забвения нет. Люди
называют меня гением. Называют безумцем. Провидцем. Маньяком. Даже
плешивым болтуном. А я обыкновенный ученый. Наукой я кормился всю
жизнь, из-за науки потерял близких, а потом продал душу дьяволу. Сейчас
собираюсь искупить грехи с помощью той же науки. Телефонный звонок.
Голос начальника охраны:
- Простите за беспокойство, профессор, но у нас неприятности. На Центр
совершено нападение.
Встаю. Под халатом у меня костюм. Даже туфли этой ночью я не снимал.
Через I час 30 минут после сигнала тревоги.
Центр физических исследований, Бьернский лес
За длинным, почти пустым столом сидят несколько человек. Верхний свет
погашен, горят только настольные лампы.
- Все в сборе, - говорит степенный человек в очках с толстыми стеклами.
У него одутловатые щеки и седые усы щеточкой. Похож на сельского
священника или на лавочника, но всем присутствующим известно, что он
занимает высокий пост в столичной полиции. - Предупреждаю, вести записи
нельзя. Господин министр, начинайте.
- Происшествие, из-за которого меня сюда пригласили, нельзя назвать
приятным, - говорит человек с несколько тяжеловатым, но обаятельным
лицом. Чувствуется, что он привык бывать на людях, выработал у себя
манеры этакого чуть грубоватого, но прямого парня. - Нам придется
выработать решение, единственно приемлемое в данной ситуации, а также
определить лиц, виновных в том, что эта ситуация возникла. Прошу
высказываться.
- Позвольте мне. - Кто-то из сидящих у дальнего конца стола встает.
Лица его не видно в полумраке. - Я начальник охраны Центра.
- Валяйте, - говорит министр. - Можно сидя.
- С вашего разрешения я подойду к макету. Направьте сюда свет,
пожалуйста... Территория Центра огорожена по периметру металлической
стеной высотой в пять метров. По ее верху идет козырек из колючей
проволоки, через которую пропущен ток высокого напряжения. Имеется
контрольно-следовая полоса и сейсмические датчики, реагирующие на
подкоп. Единственные ворота тщательно охраняются. Само здание Центра
железобетонное, толщина стен от ноль семи до полутора метров. Двери
бронированные, банковского типа, открываются только изнутри. Внутри
здания выставляется постоянный пост, еще два парных наряда со
служебными собаками патрулируют периметр. Охранная и тревожная
сигнализация выведена сюда, в главный пост наблюдения, где в резерве
находятся шесть вооруженных человек. Воздушное пространство над Центром
контролируют два зенитно-ракетных комплекса.
- Выходит, Центр неуязвим? - спрашивает военный. Знаков различия не
видно под пятнистым маскировочным костюмом. Лицо кажется металлической
отливкой, только что вынутой из формы и еще не очищенной от земли. -
Какого же дьявола мы здесь собрались?
- После окончания рабочего дня в Центре осталась только дежурная смена,
- несколько помедлив, продолжает начальник охраны. - Примерно в час
ночи мой помощник лично проверил посты.
- Он входил внутрь здания? - спрашивает полицейский.
- Нет. Для контроля несения службы используется двусторонний
телевизионный канал.
- Дальше.
- В 2.07 главный пост наблюдения принял сигнал тревоги.
- Что это могло означать?
- Неожиданное нападение на охранника, при котором он не может
воспользоваться другими средствами связи.
- Как действовал ваш помощник?
- В это время он проверял наружные посты, о случившемся ему стало
известно только в 2.20. Камеры телеконтроля внутри здания к этому
моменту уже не действовали. Так же, как и средства связи.
- Странно, - говорит полицейский. - Обычно террористы стараются
сохранить связь. Как же иначе они смогут предъявить свои требования?
- Террористы, террористы! - вмешивается министр. - Откуда вы взяли, что
это террористы? Не забывайте, мы живем в разделенном мире. Не
исключено, что в Центр проникли диверсанты одной из враждебных нам
держав. Как раз вчера у побережья замечена неопознанная подводная лодка.
- Это была полузатопленная яхта, - уточняет полицейский.
- В 2.28, - продолжает начальник охраны, - у самых дверей Центра
обнаружено тело неизвестного человека с признаками огнестрельных
ранений. Одежда и личные вещи отсутствовали.
- Что он - голый был? - удивляется министр.
- Он был завернут в кусок ткани, предположительно - портьеру из холла.
- Нудистское движение в этом не замешано?
- Скорее всего, нет, - голос полицейского по-прежнему бесстрастен, но
усы шевелятся, что означает крайнюю степень раздражения.
- Где же сейчас этот... Аполлон? - Министр выжидающе смотрит на
начальника охраны
- Доставлен на вертолете в военный госпиталь.
- Какой план действий вы предлагаете?
- Вызвать штурмовую группу со специальным снаряжением. Высадить
вертолетный десант на крышу. Пробить потолочные перекрытия. Дальше
действовать в зависимости от обстановки.
В комнату бесшумно, как тень, входит еще один человек. Он что-то шепчет
министру на ухо.
- Конечно, - отвечает тот. - Пригласите немедленно.
Человек-тень, пятясь, исчезает. В ярко освещенном дверном проеме
появляется длинная сутулая фигура. Это научный руководитель Центра. Его
редкие седые волосы растрепаны. Кожа на лице кажется предназначенной
для другого черепа, на несколько размеров больше. Взгляд цепкий и
умный, совсем не старческий.
- Простите меня, профессор, - говорит министр, - но обстоятельства
вынуждают задать вам несколько вопросов. Скажите, пожалуйста, какого
рода работа велась сегодня ночью в Центре?
- Этой ночью мы занимались структурным анализом стохастических
темпоральных векторов.
- Еще раз прошу прощения. У вас, ученых, есть странная манера затемнять
свои мысли мудреными словами. Когда я в детстве жил на ферме у дяди,
его поросята страдали криворылостью. А знаете, как называл эту болезнь
ветеринар? Атрофический ринит! Я эти слова запомнил на всю жизнь.
- Да-да, профессор, не темните, - подает голос военный.
- Рассказывайте, что вы изобретали: бомбы, газы или еще что похуже?
- Бомбы? Боюсь, что разочарую вас. Наша работа никак не связана с таким
важным и почетным делом, как уничтожение себе подобных. Мы изучаем одно
из фундаментальных свойств мироздания - темпоральный вектор, или,
попросту говоря, Время. Некоторые из вас посмотрели на часы; увы, к
нашей работе они имеют такое же отношение, какшкольная линейка к
расширению Вселенной. Течение времени прерывисто, оно распадается на
ряд бесконечно малых темпоральных квантов. Мы научились использовать
энергию, заключенную в этих квантах, и примерно год назад построили
тоннель, соединяющий наше время с одной из точек минус-вектора, то есть
с прошлым. Несколько позже такой же результат был получен и на
плюс-векторе. Вникать в проблему глубже кажется мне бесполезным.
Все молчат. Военный барабанит пальцами по столу. Министр шепотом
совещается со своим референтом. Наконец полицейский задает вопрос:
- Поясните, что вы имели в виду, когда говорили о тоннелях в прошлое и
будущее.
- От обычных тоннелей они отличаются только тем, что развернуты не в
пространстве, а во времени. Кроме того, темпоральные тоннели
практически не имеют глубины. Вход и выход у них - нечто единое.
- На что конкретно похож этот вход?
- Более всего на глаз или на мертвое пятно урагана.
- По тоннелю можно проникнуть в здание Центра? - спрашивает полицейский.
- Теоретически - да. Но, повторяю, воронка, которая образуется в месте
материализации тоннеля, представляет собой довольно жуткое зрелище.
Вряд ли кто-нибудь осмелится приблизиться к ней.
- А эти тоннели можно... как бы лучше сказать... закрыть или выключить?
- Только по приказу из аппаратного зала.
- А если прекратить подачу энергии?
- Это был бы трагический шаг. Стоит хотя бы на полчаса отключить
внешний источник энергии, как силы станут неуправляемыми. Трудно даже
представить, чем это грозит. Не исключено, что наша планета будет
выброшена из Солнечной системы.
- Хор-рошенькую кашу вы заварили! - цедит сквозь зубы военный. - Что же
вы предлагаете?
- Ждать. Ни в коем случае не идти на обострение. Кем бы ни оказались
те, кто захватил Центр, они рано или поздно дадут о себе знать.
- Благодарю вас, - подчеркнуто вежливо говорит министр, приподымаясь с
кресла. - Теперь позвольте несколько слов мне. Известно ли
присутствующим, сколько средств было истрачено на строительство Центра?
Не всем? Тогда смотрите! - Он поднимает над головой лист бумаги, на
котором жирно нарисована цифра со многими нулями. - Наша маленькая
страна никогда не располагала подобными средствами. Нам помогли, нам
предоставили кредиты. Результатами исследований интересуются не только
наши друзья и союзники, но и враги - вы понимаете, о чем я говорю.
Страшно подумать, что будет, если исследования прекратятся. Штурм,
немедленный штурм - вот единственное решение!
Человек-тень на полусогнутых ногах подбегает к министру и что-то
говорит ему.
- Прекратилась подача энергии? - переспрашивает тот. - Когда? Пять
минут назад! Что бы это могло значить, профессор?
- Одно из двух: либо тоннели уже не существуют и сработала автоматика
отключения, либо через двадцать пять минут все мы распадемся на
элементарные частицы.
- Проводите меня в бомбоубежище, - ледяным голосом требует министр.
- Никакое бомбоубежище не поможет, - говорит профессор.
- Вы во всем виноваты! Вы! - Голос министра срывается на визг. -
Маньяк! Сумасшедший!
В комнату вбегает еще кто-то и кричит:
- Двери Центра открыты! Что делать?
- Инициативу берет на себя армия, - отвечает военный и надевает
фуражку. - Всем остальным держаться во втором эшелоне.
Через 5 часов 40 минут после сигнала тревоги.
Центр физических исследований, Бьернский лес
...Та же комната. Шторы отдернуты, в высокие окна врываются потоки
солнечного света. За столом нет только военного. Все горько рыдают,
беспрерывно утираясь платками.
- Можно подвести некоторые итоги, - сквозь слезы говорит министр. - И
откуда вы только берете эту дрянь? У меня скоро глаза вытекут!
- Вы сами санкционировали применение этой дряни силами безопасности, -
отвечает полицейский. - Незачем было так рано снимать противогазы. Газ
не успел выветриться из одежды.
- Ну что ж, продолжим. Итак, нападающих и след простыл, научные
сотрудники невредимы. Потери понесла лишь наша доблестная армия. Ранен
полковник, к счастью, легко.
- В здании обнаружены гильзы только от автоматов "Штейер", которыми
была вооружена штурмовая группа, - ни к кому конкретно не обращаясь,
говорит полицейский. - Ягодицу полковнику прострелил кто-то из своих.
Противник, если он действительно существовал, не произвел ни единого
выстрела.
- Что скажет профессор? - обращается к научному руководителю министр.
- Оборудование разрушено, документация уничтожена, темпоральные тоннели
не существуют. Сотрудники арестованы, мне не дали даже поговорить с ними.
- Их допрашивает следователь. Оборудование мы купим новое, документацию
придется восстановить.
- Центр заказывал себе уникальное оборудование. Документация считалась
особо секретной и существовала в единственном экземпляре. На ее
восстановление уйдут годы, а мне за восемьдесят. Поздно начинать все
сначала.
- К этому мы еще вернемся, а сейчас нам надо выработать итоговый
документ. Прошу высказываться. Начальник охраны!
- Считаю доказанным, что нападение произведено изнутри. По словам
сотрудников, они не успели рассмотреть нападающих. В тот момент они
собрались у какого-то прибора и не видели ни дверей, ни входных воронок
темпоральных тоннелей. Цель нападения очевидна - уничтожить все
результаты работы Центра. Повреждены только те приборы, которые
существуют в единственном экземпляре. Документация сожжена не вся,
триста томов вспомогательных материалов не тронуты. Все это смахивает
на инсценировку.
- И, следовательно, вашей вины здесь нет. А откуда взялся человек на
крыльце? - интересуется министр.
- Этого я пока объяснить не могу.
- Хорошо, можете сесть. Что скажет наука?
- Постараюсь придерживаться строгой логики. Нам надо ответить на три
вопроса: кто они, как проникли в Центр и куда потом исчезли. Без
сомнения, пришли и ушли они через темпоральные тоннели, причем через
разные. Ленты самописцев контрольно-регистрационного комплекса
сохранились. Было их много, около двухсот человек. Дюжина из них весила
от тридцати до сорока килограммов. Приходилось ли вам слышать о
террористах с детским весом? Наш Центр - транзитный пункт, связывающий
две весьма отдаленные эпохи. Какие именно, мы не знаем. Откуда пришли
наши гости - из прошлого или из будущего? Я считаю, что из будущего.
Тише! Сейчас поясню. Допустим, что сто, двести или тысячу лет назад в
этом лесу прямо из ничего вдруг возникла черная, жуткого вида воронка,
вблизи от которой волосы на голове трещат и встают дыбом. Сунулись бы
вы в нее? Поволокли бы своих детей? Наши предки, ревностные лютеране, а
до этого столь же ревностные католики, никогда бы не решились на такое.
Добавлю, что нападение было произведено быстро и деловито, словно по
инструкции. Похоже, что неведомые гости в точности знали, как себя
вести. Но знать о будущем невозможно, знать можно только прошлое.
- Не так быстро, пожалуйста.
- Извините. Представим себе мир будущего, того далекого будущего, когда
естественные процессы эволюции Солнечной системы сделают жизнь на Земле
почти невозможной. Бессмертное человечество покинет свой тесный,
обветшалый дом и расселится в Галактике. А наша планета превратится в
провинциальное захолустье. Какие-то люди все же останутся на ней,
жалкие полудикие пасынки рода человеческого, лишь смутно помнящие былое
величие своих предков. Среди этих легенд будет и пророчество о том, что
рано или поздно близ одного вполне определенного места появится черная
воронка, пройдя сквозь которую можно спастись от всех грядущих
бедствий. Ведь как бы мы ни старались скрыть все происшедшее здесь, со
временем оно неизбежно получит огласку и запечатлится в человеческой
памяти. Вам понятна моя мысль?
- Более или менее.
- Наши далекие потомки будут охранять это место, некогда называвшееся
Бьернским лесом, они поставят здесь свои капища и будут ждать спасения.
И наконец появляется черная воронка: пророчество сбылось! Собираются
все верящие в идею переселения, они действуют строго по плану,
принявшему вид религиозной догмы. Охрана и сотрудники Центра связаны.
Дорога в прошлое - туда, где вдоволь еды и прохлады, где тучная земля и
обильная охота, - открыта. Последние из уходящих разбивают аппараты,
избегая погони. Тоннель медленно угасает и сворачивается, автоматика
отключает подачу энергии. Освободившийся от веревок охранник открывает
двери. Вот и все... Последний вопрос - куда они ушли. Скорее всего, в
поздний плейстоцен: ведь происхождение кроманьонцев до сих пор не
объяснено. И в самом деле, откуда взялись эти люди современного типа?
- Да-а, - с расстановкой говорит полицейский. - Неожиданный поворот. А
как вписывается в вашу версию раненый?
- Миг, за который человек преодолевает темпоральный тоннель, в другой
системе отсчета равен тысяче лет. Вполне возможно, что за столь долгий
промежуток времени какая-нибудь шальная пуля пересекла именно этот
участок пространства и стала роковой для одного из путешественников.
Соплеменники, не надеясь на свои медицинские познания, оставили его в
нашей эпохе.
- Профессор, вы нездоровы, - вкрадчиво произносит министр. - То, что вы
наговорили, похоже, извините, на бред. Не было никаких тоннелей! Вы
просто прикарманили деньги, отпущенные для исследований, а потом
разыграли спектакль, чтобы замести следы...
- Прошу внимания! - Полицейский смотрит в бумагу, которую ему только
что передали. - Поступило сообщение из госпиталя. Доставленный туда
человек умер, не приходя в сознание. Имеется заключение экспертов. Это
представитель европеоидной расы, примерно восемнадцати лет от рода, с
нормальным развитием.
Последнее время он плохо питался и почти не мылся. На ладонях следы
пороховой копоти. Видимо, он продолжительное время стрелял из
огнестрельного оружия. Раны осколочные, сквозные. Бинты и вата на ранах
из аптечки Центра. Вот его фото.
- Типичный гангстер.
- Симпатичный юноша.
- На дикаря не похож... Что с вами, профессор?
- Вы сказали - он умер?
- Да, полчаса назад. Вам плохо?
- Нет, я устал. Помогите мне выйти отсюда.
Через 11 месяцев после сигнала тревоги.
Старое кладбище близ Бьернского леса
"...Снова этот тип здесь. Тем лучше. Рано или поздно наш разговор
должен состояться.
Смотрит в мою сторону. Узнал. Здоровается еле слышно. Саркома горла,
это вам не шутка. А может, очередной фокус? Старый фигляр!
Здравствуйте, профессор. Прогуливаетесь? А чья это могилка? Ах да, того
самого террориста... Как я поживаю? Неплохо, на жизнь хватает. Но все
равно обидно. Кто обидчик? Не догадываетесь? Вы! Не перебивайте. Не
знаю зачем, не знаю как, но это ваша работа. А виновным оказался я.
Конечно, я вам многим обязан. Вы сделали меня начальником охраны. Я
верил вам, но я не был слеп. В Центре работали только преданные вам
люди. График работы постоянно нарушался. Я замечал снег на каблуках
ваших ботинок, когда вы выходили из аппаратного зала. И это в августе!
Целый год вы что-то готовили.
В конце концов комиссия приняла вашу версию. Еще бы, вы умеете сочинять
сказки. Кочевники из будущего! Они поверили: хоть какое-то объяснение.
И все бы у вас вышло гладко, если бы не труп. Откуда у пришельца из
будущего кровь, идентичная крови уроженцев здешних мест? Даже у
японцев, даже у итальянцев кровь другая. А пороховой нагар на пальцах?
А след на руке от прививки оспы? Не говорите ничего! Вы снова одурачите
меня. Я сам все узнаю. И в первую очередь - кто лежит в этой могиле. С
чего бы, кстати, вам брать на свой счет все погребальные услуги? Белый
мрамор, каждый день красные розы... Хорошо, я убираюсь. Да, я щенок, не
спорю. Но рано или поздно у щенков вырастают зубы...
Несколько минут спустя. То же место
...Щенок может идти по следу. Но он не умеет думать. За него думает
хозяин. Есть ли у этого щенка хозяин? Вряд ли. Он запретил бы ему тявкать.
Вчерашние розы увяли, надо принести свежие. На этом кладбище уже не
хоронят. Из зарослей дикой малины торчат замшелые памятники. Христос,
несущий свой крест. Бог сна Гипнос со сложенными крыльями. Скорбь,
бессильно уронившая руки... Мне тоже лежать здесь. Хорошо бы умереть
летом. Впервые я пришел в этот лес почти полвека назад. Был ноябрь.
Быстро стемнело, а я все бродил в холодном сыром мраке. Я искал сына,
бесследно пропавшего здесь два года назад. Искал его тело, его незримые
следы, хоть какое-нибудь упоминание о нем.
Перед самой войной я напечатал несколько работ, довольно поверхностных,
по квантовой статистике. Благодаря этому меня в числе немногих
переправили в Англию. В военном самолете не хватило мест для моей
семьи. Мальчик провожал меня на аэродром, из коротких рукавов пиджака
торчали измазанные чернилами руки. Он был талантлив. Намного
талантливее меня. Уже тогда его занимали мысли о материальной природе
времени.
Весной сорок третьего каратели окружили в Бьернском лесу отряд
Сопротивления, в котором воевал мой сын. Окружили, но уничтожить не
смогли. Отряд исчез вместе с жителями лесной деревушки, давшей ему
последний приют. Сведения эти совершенно точные, немецкая бухгалтерия в
таких вещах не ошибается. В случае удачи они не преминули бы составить
и список трофеев. Отряд вырвался из ловушки, но ни один из его бойцов
не объявился в этом мире.
Я облазил весь лес. Чуть ли не через сито просеивал землю там, где
находил следы боя. Расспросил всех людей в округе. В военной тюрьме
отыскал двух предателей, участвовавших в операции на стороне немцев.
Сведения были противоречивы и туманны. Мне говорили что-то о странном
шуме в чаще, о загадочных вихрях...
По памяти я восстанавливал разговоры с сыном. На чердаке нашего старого
дома отыскал чудом уцелевший чемодан с его записями. И однажды утром,
прямо на обоях, я набросал первую формулу. Не тщеславие руководило мной
и не жажда познания. Я помешался на одной-единственной идее: уверовал в
то, что спасу сына, раскрыв тайну времени.
Я работал круглые сутки, даже за едой, даже во сне. Когда спустя многие
годы что-то стало получаться, мною заинтересовались. Я избегал
публикаций, сторонился шумихи, но машина уже завертелась. Я построил
Центр физических исследований в том самом месте, где исчез отряд.
Наконец, темпоральные тоннели были созданы. С огромным трудом удалось
отыскать нужную точку прошлого. Каждую ночь я выходил в лес, в лес
давно минувшей кровавой зимы, и искал там сына. А когда мы встретились,
он не узнал меня. Потом узнал и заплакал. Представьте - из жалости ко
мне! Мы проговорили всю ночь.
"Кто победил?" - спросил он меня. Чувствовалось, что этот вопрос давно
мучил его. Мы, ответил я. Объединенные нации. Русские, американцы,
англичане. "А как там в будущем?" Страшно, сказал я. Ты еще не знаешь,
что такое атомная бомба. "Нетрудно догадаться. Энергия делящегося
атома, используемая для убийства. Ты тоже участвовал в этом?" Да. Но
больше я не сделал ничего плохого. "А разве темпоральная энергия не
сможет стать оружием?"
И тут словно пелена упала с моих глаз. Я подумал о деньгах, которые шли
неизвестно откуда. Вспомнил военных - своих и иностранных, что-то
слишком зачастивших в последнее время к нам в Центр. Я представил себе,
как сконцентрированное темпоральное поле сметает города...
Уйти со мной в ту ночь он отказался. Я дал ему обещание спасти весь
отряд. Мы назначили операцию на следующие сутки. Я еще долго глядел ему
вслед. Мальчик сильно изменился. От бледного подростка с измазанными
руками почти ничего не осталось. Это был мужчина, боец.
Почему конечным пунктом переброски я выбрал не настоящее, а будущее?
Потому что не смог бы скрыть в Центре появление стольких людей. И еще,
менять горящий корабль на тонущую лодку не в моих правилах. Только сын
должен был остаться со мной, для него в подвалах Центра оборудовали
тайник. Аппаратуру и документацию решено было уничтожить. Без них
работа с темпоральным полем затормозилась бы лет на пятнадцать. А это
уже двадцать первый век. Надеюсь, к тому времени люди поумнеют.
Дежурная смена в Центре получила детальный план, а я, чтобы не навлечь
подозрений, уехал в свое шале. Отдыхать и ловить рыбу. Можете
представить, что это была за рыбалка.
Позже я узнал, что мальчик был среди тех, кто прикрывал отход отряда.
Он оказался единственной жертвой боя.
Вот и все. Мой жизненный путь закончен. Я сделал то, на что раньше не
отваживался ни один из людей, - сразился со смертью, бросил вызов
времени, попытался обмануть судьбу. Я проиграл. У зла еще очень много
союзников. Но сто восемьдесят девять взрослых и тринадцать детей,
обреченных на верную смерть, живут теперь в двадцать пятом веке.
Только один раз я входил в тоннель будущего, и этого хватило, чтобы
уверовать в великое и светлое предназначенье человечества.
"Химия и жизнь", 1987, ¦ 6.
Александр Буклешев
Цепь
"Женщины - животные ночные, и до сих пор, при кажущейся доступности и
простоте контакта, их поведение остается малоизученным, а порой и вовсе
необъяснимым и загадочным..."
Он вынул отпечатанный лист из машинки и положил на самое видное место
письменного стола, не сомневаясь, что она прочтет; завтра же, пока он
будет завтракать, по привычке заглянет в кабинет навести чистоту и
порядок и, переворошив бумаги, украдкой посмотрит, что он успел сделать
за ночь.
Раньше он не скрывал своего недовольства, заставая ее за чтением
рукописи. Он свято верил в приметы и считал, что неоконченные вещи
нельзя показывать никому, иначе из них ничего толком не получится.
Иногда по утрам он выходил из кабинета со стопкой листков в руках или в
кармане халата, желая прочесть ей наиболее удавшиеся, как ему казалось,
куски. Он спешил в гостиную, где она обычно ждала его, сидя за накрытым
столом, усаживался напротив, многозначительно прокашлявшись, заявлял:
- Я кое-что написал... Хочу, чтобы ты послушала...
Прочитав несколько предложений, он замолкал и смотрел на нее. Она
перепархивала к нему на колени и, обняв за шею, говорила, улыбаясь:
- Ну интересно же, милый. Мне понравилось, честное слово! Умница!
А после, чмокнув его в лоб, садилась рядом, откладывала рукопись в
сторону и, тряхнув головой, приказывала: "Ешь!"
До еды ли ему было, когда, словно увидев впервые, он не мог оторвать
глаз от ее лица, одухотворенного радостью и потребностью жизни, от
непокорной завитушки спадавших на лоб и пьянящих своим запахом и цветом
волос, от обтянутой легкой тканью халата груди. Желание слиться с нею,
прикоснуться губами к ее шее, к ее мягким податливым губам вытесняло
все другие желания и мысли. С глубоким вдохом, несколько ослаблявшим
его внутреннее напряжение, он осторожно касался ее руки.
Она мгновенно поворачивала к нему голову, и в ее вопрошающем выражении
лица и глаз появлялись едва уловимые искорки всепонимающего лукавства.
Сейчас он удивлялся, как можно было что-либо скрывать от нее, запрещать
что-то, уходить в себя, удаляясь от ее жизни. Конечно, он смирился с
тем, что она читает его сочинения в зародышевом виде, для нее он готов
был открыть не только свои записи, но и душу, вывернуть всего себя
наизнанку.
Вспоминать о тех прекрасных солнечных днях их совместного житья было
особенно горько и тоскливо. Он облокотился на стол, подперев висок
ладонью, и тяжело вздохнул.
"Я давным-давно ничего не писал... Признаться, ничего стоящего на ум не
приходит... А стоит ли вообще писать? Я же чувствую, что не получается
так, как раньше". Он снова вздохнул и, подняв вокруг себя непроницаемым
щитом многочисленные и тяжелые волны былых воспоминаний, погрузился в
прошлое так же, как погружается в холодную мутную воду бассейна белый
медведь, доведенный до отчаяния зноем, мухами и толпой зевак,
наполняющей зоосад.
Раньше... Просто рядом была она - его Муза из плоти и крови, дарящая
ему и свое зрение, сливавшееся с его видением, и свои нервы,
переплетавшиеся с его нервами, и любовь, благодаря чему ему было
доступно многое, что ускользало от других, и он мог писать, не стыдясь
за свой труд. Во всяком случае, так ему казалось сейчас.
Он представлял ее прежней, живой, улыбающейся из окна отходящего
поезда. Поезда, канувшего в никуда и не достигшего станции конечного
назначения, потому что спустя час сорок минут с момента отправления
весь состав и все его пассажиры были погребены под снежной лавиной.
Лишь единицам посчастливилось выжить среди искореженной груды металла и
пластика под безжалостно удушливой громадой снега, камней и льда.
Он вспомнил, как все началось...
Они позвонили во вторник, через три месяца после ее похорон. Было
десять часов утра. Обычно в это время по многолетней привычке он
садился работать, но в тот день, как, впрочем, и во все
предшествовавшие дни бесконечно тягучих и липких своей горечью трех
месяцев одиночества, скорбь господствовала над его мыслями и сердцем.
Поэтому он не сразу услышал сигнал видеотелефона.
Мягкий мужской голос участливо спросил:
- Господин Юл Кейн? Добрый день. Говорит представитель компании "Нью
Велд Электроник Систем" Клод Бьюар.
- Добрый день, - нехотя ответил он и потянулся включить экран, но
передумал. - Слушаю вас.
- Приносим вам свои глубокие соболезнования, господин Кейн. Извините за
внезапное вторжение. Как известному писателю и человеку, уважаемому в
общественных и деловых кругах, наша компания желает оказать одну очень
важную, как нам кажется, услугу, касающуюся вашей жены, госпожи Санты
Фло... Не могли бы вы уделить нам полчаса на этой неделе? Время и место
выбирайте сами. Если желаете, я могу посетить вас. Если нет - после
обеда, с вашего позволения, вам доставят проспекты нашей фирмы, где
указаны адрес и телефон.
- Не беспокойтесь, мистер Бьюар. Могу встретиться с вами в четверг в
одиннадцать часов. При возможных изменениях предупрежу вас заранее.
- Благодарю, господин Кейн. До скорой встречи.
- До свидания, - ответил Кейн и положил трубку.
До четверга он жил в смутном беспокойстве ожидания, догадываясь, что
должно произойти нечто важное. Казалось странным, что совершенно
посторонние люди проявляют интерес и не забывают о Санте, в то время
как друзья и близкие уже свыклись с мыслью о ее кончине.
В четверг он подъехал к одиноко стоящему на небольшой площади высотному
зданию, на котором огромными, сияющими перламутром буквами светилась
надпись: "Нью Велд Электроник Систем".
В вестибюле его ждал Клод Бьюар. Поднявшись на восемнадцатый этаж, они
долго шли по длинным, хорошо освещенным коридорам, устланным каким-то
мягким синтетическим покрытием, поглощающим практически все звуки,
миновали массу дверей со всевозможными надписями на входных сигнальных
табло и, наконец, вошли в зал, две дальние стены которого составляли
наружные стеклянные окна.
Направо от двери, в самом углу, стоял массивный подковообразный стол,
за ним сидел худощавый светловолосый мужчина с правильными, почти
классическими, чертами лица. При их приближении он встал, протянул руку
и, поздоровавшись, представился: "Пол Исон".
Исон предложил им сесть и улыбнулся.
- Мы искренне рады видеть у себя такого известного человека, как Юл
Кейн. Но, разумеется, не желание познакомиться с вами поближе дало
повод для приглашения. - Говоривший замолчал и внимательно посмотрел на
Юла. - Мы действительно заинтересованы оказать вам... не знаю, как
лучше выразиться. Давайте посмотрим кое-что, может быть, тогда нам
легче будет объясняться.
Окна автоматически задернулись плотными белыми шторами, не
пропускающими свет. Наступивший полумрак прошили два тонких пучка
света. Коснувшись штор, они превратили их в киноэкран.
Санту он узнал сразу. На двух огромных экранах, в незнакомой ему
обстановке, она танцевала в широком голубом наряде, кружась под
какую-то приятную мелодию. Сначала он решил, что его просто шантажируют
и, желая содрать как можно больше денег, показывают пленку, порочащую
репутацию его бывшей жены. Но затем на экране произошло событие,
приведшее его в полное замешательство, и мысль о шантаже он сразу отбросил.
Санта подошла к телевизору и, нажав кнопку включения, встала рядом,
пальцами указывая на загорающийся экран. Вскоре на нем появилась
заставка ведущей телекомпании страны, означавшая начало передач, и
известный миллионам телезрителей диктор с торжествующей стандартной
улыбкой провозгласил:
- Доброе утро, сограждане! Начинаем нашу программу. Сегодня- четверг,
четырнадцатое мая 20... 6 года.
После этой фразы Санта выключила телевизор и, подойдя к столу, написала
на лежавшем там перекидном календаре:
"Милый, я очень прошу тебя верить этим людям". Последнее было показано
крупным планом.
На этом кадре пленка кончилась. Шторы автоматически разъехались в
разные стороны, и в комнату снова полился дневной свет.
"Пленку можно смонтировать... и двойника найти несложно... Если это
шутка, то дурная, - лихорадочно размышлял Юл. - Впрочем, на шутку не
похоже. От меня явно чего-то добиваются, поэтому лучше подождать
объяснений".
Он повернулся к человеку, сидящему за столом, ожидая, когда тот начнет
говорить.
- Вам это кажется по меньшей мере странным, не правда ли? - спросил
Исон. - Поверьте, мы не хотим ничего плохого. Все, что вы здесь видели
и слышали, делалось для того, чтобы как-то подготовить вас к
дальнейшему разговору. Прошу заранее отнестись к тому, что будет
сказано, весьма серьезно и не спешить с эмоциями.
- Хорошо, - согласился Юл. - Я тоже прошу, больше не надо готовить меня
к неожиданностям, говорите сразу, в чем дело.
- Итак, вы видели свою жену живой и невредимой, - начал Исон. - Это не
двойник Санты Фло, и пленка не смонтирована - на ней сняты
действительные события сегодняшнего утра. Вы меня понимаете?
- Санта жива? Я хоронил другого человека?! Останки были страшно
обезображены...
- Нет, Санта Фло мертва, как и большинство пассажиров того поезда. Я
кое-что хочу вам напомнить, господин Кейн. Четыре года назад ваша жена
забеременела, и ей необходимо было кесарево сечение.
- Я не понимаю, мистер Исон, какая связь между этими событиями, -
перебил его Юл.
- Самая прямая. По существующему сейчас в акушерстве правилу перед
планируемыми заранее операциями у женщин берут кровь, чтобы в случае
осложнений возместить кровопотерю их собственной кровью. Кровь эта
надежно консервируется и может храниться годами. Ваша жена не была
исключением... Женщина, которую несколько минут назад вы видели на
экране, создана искусственно из клеток собственной крови...
При этих словах у Юла все похолодело внутри, во рту стало сухо, и он
судорожно сглотнул, стараясь не выдавать своего волнения.
- Так что ваша жена воскресла, - продолжал Исон, - но у нее, к
сожалению, есть ряд особенностей. Она появилась на свет чуть более
полутора недель назад. Это новорожденный в образе взрослой женщины, и
мозг ее практически пуст, как и подобает мозгу младенца.
- А как же на пленке?! Она ведь писала! - воскликнул Юл.
- Сейчас я все объясню, потерпите, - вмешался в разговор Клод Бьюар, до
этого молча наблюдавший за говорившими. - Чтобы новоявленная Санта Фло
проделала все, что мы недавно видели, с ней пришлось заниматься целую
неделю.
Вся информация, точнее программа, была внушена ей под гипнозом, а затем
она выполнила задание, находясь снова под гипнозом, уже перед камерой.
Наша компания тесно сотрудничает с проблемными лабораториями. Санта Фло
- одна из первых людей, полученных искусственно. Положительных
результатов, откровенно говоря, мало - всего полтора десятка человек.
Сами понимаете, для исключения недоразумений в опытах используются
случайно сохранившиеся живые ткани умерших людей.
Разумеется, о ведении таких работ широкая публика знать не должна, и
вот почему.
Известно, что клетка любой ткани или органа хранит информацию о
строении всего тела и при наличии определенных условий может воссоздать
его полностью, причем до того возраста, в котором была изъята из
организма. Воссозданный организм, образно говоря, помнит свое прошлое,
но воспроизводит его крайне неохотно, особенно мозг. Этого удается
добиться особой методикой гипнотического внушения, но она настолько
кропотлива, медленна и требует такой отдачи гипнотизера, что применима
в течение весьма непродолжительного времени... Мозг воскрешенного, как
мозг новорожд¬нного, подобен листу чистой бумаги. Этих людей надо
учить, учить долго и по специальной программе около десяти лет, только
тогда они способны на самостоятельное существование как полноценные
члены общества. Окончательных результатов пока нет, потому что обучение
началось совсем недавно, и какими они будут, эти воскресшие люди, еще
неизвестно... Может, им предстоит доживать свой век в домах скорби
из-за слабоумия... Вероятнее всего, мы сможем заставить мозг вспомнить
свое прошлое, но сумеем ли научить его жить в настоящем - покажет время.
- Так какое же вы имеете право?! - Юл старался говорить как можно
спокойнее, хотя внутри у него все клокотало от возмущения. - Зачем вам
эти несчастные?! Зачем вам понадобилась моя жена?!
Бьюар замолчал и, растерянно посмотрев на Юла, опустил глаза, а Пол
Исон произнес извиняющимся тоном:
- Вы вправе думать о нас все что угодно. Я очень прошу вас выслушать,
господин Кейн... Существует еще один способ, возвращающий новую,
полноценную жизнь. Мы, собственно, и пригласили вас сюда, чтобы его
обсудить...
Юл повернулся и с недоверием воззрился на человека, сидящего рядом с ним.
- Да, да, - повторил Бьюар, утвердительно закивав головой, - есть еще
один вариант, который нас устраивает больше, мы им практически и
занимаемся... Это пересадка искусственного мозга, или создание
искусственного интеллекта. Речь идет об электронном мозге, умещающемся
в черепной коробке человека, полноценном и думающем не хуже, чем мой
или ваш. Мозг искусственный, все остальное - нормальное; человеческие
тело, подверженное обычным человеческим недугам и, так же, как ваше и
мое, истекающее слюной, желчью и кровью, ломающееся при травмах с
треском в костях... Если вы пожелаете, господин Кейн, мы попытаемся
возвратить вам жену с искусственно восстановленным интеллектом, одним
словом, пересадить ей электронный мозг. Такие люди у нас уже созданы,
мы наблюдаем за ними, и, представьте себе, никаких отклонений.
- Больше всего мне хочется, - перебил его Юл, - чтобы бред прекратился.
- Господин Кейн, - Исон коснулся его руки. - Простите, пожалуйста, мы
действительно желали вам помочь. И посвятили в тайны, о которых не
знают даже члены правительства. Все потому, что случайно, поймите,
случайно воссоздали вашу жену. Мы имели полное право, может, это и
звучит кощунственно по отношению к личности, воспользоваться ее
оболочкой, как нам заблагорассудится. Хотя в данном случае никакой
личности, по сути, нет, так как пока в ней нет разума...
Мы предлагаем вернуть вам жену почти такой же, какой она была несколько
месяцев назад. Единственное, что будет отличать ее от прежней, -
искусственный мозг.
- А если ее обучать... без пересадки, - возразил Юл.
- На это потребуются годы. По самой совершенной программе, с учетом
развития кибернетических систем - около семи лет. Кроме того, если
вообще удастся пробудить разум, человек получится иным. Для него все
будет ново: и семья, и муж, и дети. Вы с сыном будете относиться к ней,
как к жене, матери, а она... Я не знаю, как она будет относиться к вам,
вашему сыну, заметьте, к вашему, а не ее. И вообще, сможет ли она
полюбить его... вас. Представьте, вы прождете много лет, а ваши надежды
будут обмануты. Исключить этого нельзя.
- Так вы полагаете... с искусственным мозгом... Боже, зачем я
согласился на встречу с вами, - простонал Юл.
- В случае отказа, господин Кейн, - донесся до него голос Бьюара, - мы
просим подписать несколько бумаг о неразглашении корпоративной тайны...
Но мне кажется, вам надо подумать, - добавил он, доставая из стола
тонкую папку с документами. - Меня не покидает ощущение, что вы обожали
свою жену. Я читал ваши книги, и все они посвящены женщинам, а героини
внешним описанием напоминают Санту Фло. Простите, конечно, это всего
лишь предположение...
- Я любил свою жену, если хотите, обожал, - ответил Юл. - И вы правы -
многое написано про нее и для нее... Я подумаю над вашим предложением,
господа.
- Не хотите ли посмотреть на свою жену? - спросил вдруг Исон. - То
есть... на эту женщину...
Юл почувствовал, как тяжелая волна щемящей тоски поднялась откуда-то
снизу и перехватила дыхание свинцовым комом. Осевшим от волнения
голосом, с трудом выговаривая слова, он ответил:
- Пожалуйста, если можно.
- Клод, проводите господина Кейна, - обратился Исон к Бьюару. Затем,
слегка поклонившись Юлу, вежливо произнес:
- До свидания, господин Кейн.
- Прощайте, господин Исон, - отозвался Юл и вышел вслед за Бьюаром.
Она сидела посреди комнаты на высоком вращающемся стуле полностью
обнаженная, застыв в неудобной, как ему показалось, позе. Черная
бархатная накидка с капюшоном сползла с ее плеч и, зацепившись краем за
спинку стула, тяжелым шлейфом стелилась по полу. На черном фоне ее тело
смотрелось неестественно белым и потому неживым. Он подошел поближе и
стал жадно и придирчиво рассматривать ее.
Это была она, его Санта, вернее, ее точная копия. Те же глаза и лицо,
характерный разрез мочки уха и волосы, уложенные тяжелой волной на
затылке, та же родинка телесного цвета на левой груди возле самого
соска и маленькая изящная кисть, застывшая на бедре, - все было так
близко и знакомо.
Ему захотелось прикоснуться к ее телу, ощутить мягкость, бархатистость
ее кожи. Он вдруг, как прежде, ощутил ее запах, пряный, ни с чем не
сравнимый запах новорожденного ребенка, который источало ее тело. У
него перехватило дыхание, невыносимо запершило в глотке, и глаза
наполнились слезами.
Три месяца назад он похоронил Санту, но только сейчас, рядом с ее
копией, понял весь ужас и невосполнимость потери.
Прикрыв пальцами рот, правой рукой по привычке потирая губы и
подбородок, Юл едва слышно прошептал: "Санта, кто знал, что я увижу
тебя снова... Какая ты?"
Его глаза в который раз ловили плавные линии ее тела и спокойные,
немного отрешенные, до боли родные черты красивого лица в тщетной
попытке найти что-то чуждое, незнакомое. Именно сейчас ему предстояло
решить судьбу сидящей перед ним женщины с внешностью Санты, именно
сейчас где-то глубоко внутри него уже зрело окончательное решение.
Он подумал, что может подарить ей жизнь, второе рождение... пусть даже
таким необычным способом.
"Чеду сейчас чуть более трех, - вспомнил он о сыне. - Почувствует ли он
разницу?... И какой она будет матерью, женой?..
Ведь нам придется жить вместе. Делить кров, пищу... ложе. Господи! Так
можно сойти с ума!
Отказаться? Нет! После того, как увидел ее, - поздно. Не смогу".
Юл сознавал, что в своем решении исходит из эгоистических соображений и
лишь потом думает о сыне, о последствиях, связанных с тем, что рано или
поздно тайна матери станет ему известна. И второе рождение Санты он
невольно связывал со своим возрождением, потому что после ее гибели его
нормальная жизнь оборвалась, и зияющая пустота с монотонной
однообразностью дней, лишенных для него всякого смысла и интереса к
окружающему, напоминала о том, какое место жена занимала в его судьбе.
"Нет, нельзя отказываться от нее, она моя жена. И я ее никому не отдам,
тем более для сомнительных экспериментов".
Юл встал перед ней так, чтобы заслонить собой от чужих взглядов, и
ощутил, что за ними наблюдают и, вероятнее всего, снимают скрытой камерой.
Его окликнули и сказали, что свидание закончено.
Клод Бьюар вывел его из здания по тем же пугающе унылым, длинным и
пустым коридорам. Перед самым выходом он протянул Юлу конверт:
- Здесь перечень необходимого для ее программирования: письма,
дневники, ваши рассказы, посвященные ей, описание привычек...
Ознакомьтесь, если, конечно, надумаете, господин Кейн.
Более двух недель Юл собирал необходимые для программирования Санты
документы и материалы, перечисленные в пакете. Весь последующий месяц
ему пришлось посещать филиал компании, где проводились многочисленные
медико-психологические обследования. К концу месяца он просто выдохся
от различного рода анкетирований, тестирований, энцефало-, флюидо-,
гамма- и спектрограмм. Ему казалось, что не осталось ни одного вопроса,
касаемого ее или его личной жизни, увлечений, интимной сферы, на
который бы он не ответил.
Более всего их интересовало отношение к ней: как он ее видел,
воспринимал, чувствовал, любил; как она относилась к нему, к сыну.
Каждый штрих, каждую черточку ее характера, поведения, речи и даже
смеха он должен был воскресить в своей памяти и в подробностях донести
до чужих людей, до безучастных микрофонов и датчиков равнодушных
приборов, не улавливающих ни мучительного стыда, ни боли, которые он
нередко испытывал. Юл воспринимал происходящее как пытку, которая рано
или поздно должна кончиться. И она кончилась. Он даже запомнил точную
дату: тридцатое июня. Ему сказали, что необходимые исследования
проведены, и нужно несколько дней для того, чтобы систематизировать
полученную информацию и кодированными блоками поместить в "мозге" Санты
Фло.
Позже он узнал, с какой кропотливой настойчивостью древних
кладоискателей Пол Исон и Клод Бьюар создавали алиби Санте Фло. Оно
должно было быть так же невероятно, как и правдоподобно, без темных
пятен и шероховатостей, могущих испортить все дело.
Лучшие социопсихологи корпорации разработали версию спасения Санты.
Двумя неделями позже она была перепечатана всеми ведущими газетами и
журналами и передавалась три дня в новостях по радио и телевизионным
каналам.
"Счастливая ошибка
Мы еще не успели забыть об ужасной железнодорожной катастрофе,
случившейся пять месяцев назад в Трильских горах, когда
магнитоэкспресс, шедший из Монрова в Клостерн, был погребен под снежной
лавиной.
Трагедия, унесшая 306 жизней, была крупнейшей по числу жертв и первой
за последние 38 лет на нашем континенте. Сегодня она вновь напомнила о
себе совершенно неожиданным образом.
Среди погибших пассажиров обнаружили жену известного писателя Юла
Кейна, госпожу Санту Фло. Он самолично опознал ее останки на месте
крушения. Но, видимо, потрясенный происшедшим, Юл Кейн ошибся.
На самом деле Санта Фло осталась жива и в тяжелом состоянии была
доставлена в нейрохирургическую клинику Клостерна, где ее здоровье
постепенно поправлялось.
Единственное, что беспокоило пациентку и врачей, - развившаяся после
травмы ретроградная амнезия, то есть потеря памяти на прошлые события.
Пострадавшую нашли на месте катастрофы без сознания, рядом с ней отрыли
дамскую сумочку с документами на имя Аниты Манк, каковой она и
считалась до самого последнего времени. Пациентке пытались вернуть
память, раздражая специальными электродами соответствующие участки коры
головного мозга. Добившись результата, врачи обнаружили свою ошибку,
поистине счастливую.
Благодаря ей Юл Кейн и его сын Чед вновь обрели любимую мать и супругу.
Сейчас Санта Фло в кругу своей семьи и старательно избегает всяческих
интервью".
Юл прекрасно помнил удушливые июльские дни, когда они поселились на
загородной вилле в надежде быстрее привыкнуть друг к другу, а Клод
Бьюар и его люди старались сделать все возможное, чтобы избавить Санту
от круглосуточной назойливости репортеров и изысканного любопытства
праздношатающихся.
То была самая короткая и самая легкая часть задачи.
Гораздо сложнее было поместить в блоках памяти компьютеров, следящих за
госпитализацией, пребыванием и выпиской больных, несуществующие данные
о Санте Фло, а также отснять километры пленки палатными камерами
наблюдения именно в той палате, где она якобы находилась вместе с
роботами персонального обслуживания и лечащими врачами.
Третьего июля Санту выписывали, и Юл поехал за ней в Клостерн.
Он стоял на площади святого Лаврентия перед ступенями у входа в клинику
нейрохирургии и ждал ее. Мимо проходили люди, на мгновение застывая и
исчезая во входных дверях Со стоянки, начинавшейся за его спиной,
медленно и бесшумно отползали автомашины, но он не замечал всего этого,
напряженно наблюдая за входом и ожидая ее появления.
Когда он увидел Санту, она уже спускалась по ступеням ему навстречу в
бирюзовом платье с короткими рукавами и небольшим вырезом на груди,
плотно облегавшем ее красивую фигуру. Пышные светлые волосы,
переливаясь, блестели на солнце и мягкой копной плавно взлетали в такт
ее шагам.
Санта подошла к нему вплотную. Юл внутренне напрягся и не мог вымолвить
ни слова. Заметив, что ему не по себе, она слегка щелкнула его по носу
и спросила:
- Ну что. Юл, заждался? - Затем уткнулась лбом в его щеку и заплакала,
всхлипывая по-детски горько.
Он ожидал чего угодно, но такого не мог предположить. Ледяной столб,
который он совсем недавно ощущал внутри себя, лопнул и растаял. Подняв
ее на руки и целуя в мокрые, ставшие красными от слез глаза, он понес
Санту к машине.
Как только они выехали на автостраду, Санта прильнула к его плечу,
пристально посмотрела на него снизу вверх и тихо сказала:
- Юл, как ты хоронил меня, если я жива...
Ему пришлось остановиться. Глядя в ее широко раскрытые, полные ожидания
и слез глаза, он произнес:
- Я никогда не предавал тебя, Санта.
- Спасибо тебе. Юл... Прости меня. Ты еще не привык ко мне воскресшей.
- Санта теснее прижалась к нему и закинула правую руку на его плечо.
Юл отчетливо увидел на внутренней стороне предплечья маленькое,
величиной с горошину, родимое пятно - единственное, чего не было у
прежней Санты Фло.
Ему вспомнился Клод Бьюар, с его монотонными наставлениями.
- Вот кнопка выключения, - говорил Бьюар, поднимая правую руку Санты и
указывая пальцем на родимое пятно, - почти что рядом с местом
прощупывания пульса. Думаю, будет удобно... при необходимости. Нажать с
силой, отключение через две секунды. Попробуйте, под кожей должно быть
плотное образование.
Юл послушно нажал на родимое пятно, ощутив под ним плотный выступ,
похожий на кость.
- Помните, каждые шесть месяцев надо менять нейтронные батареи для
нормальной работы мозга. Включать мы будем сами. Завтра получите свою
супругу живой и невредимой. Удачи вам и счастья. И не бойтесь, все
будет в порядке.
- А Чед ждет меня? - спросила Санта, прервав его воспоминания.
- Конечно, поехали быстрее. - Юл осторожно освободился из ее объятий, и
машина тронулась с места.
Всю дорогу до дома, слушая Санту и отвечая ей шутками и внимательной
улыбкой, Юл думал о том, как Чед прореагирует на возвращение навсегда
потерянной матери.
Увидев друг друга, оба застыли на противоположных концах длинного
коридора. Санта стояла, беспомощно опустив руки, и не отрываясь
смотрела на малыша, по-взрослому прислонившегося к стене и крепко
сжимающего в руках игрушечное ружье.
- Чед, - одними губами прошелестела Санта и медленно пошла навстречу сыну.
- Чед, - повторила она тихо, и голос ее дрогнул, - Чед!
Ребенок отпрянул от стены, быстро присел, бережно положил ружье на пол
и рванулся к матери.
- Мама, мама, где ты была? Папа говорил, что ты больше ко мне не
придешь. Ты останешься, мама?!
Санта обернулась к мужу, и в ее взгляде одновременно смешались укор,
растерянность и обида. Юл подошел к ним, поцеловал каждого и уверенно
сказал:
- Мама теперь от нас никуда не уйдет, малыш. Я больше ее никому не
отдам, не бойся.
- Слышишь, Чед! С сегодняшнего дня мы всегда будем вместе, - успокоила
сына Санта, и они втроем направились в детскую комнату.
Весь вечер Чед не отпускал мать от себя ни на минуту. Засыпая, он
держался за ее указательный палец и просыпался каждый раз, как только
она хотела освободиться. Юл сидел рядом и был благодарен сыну за то,
что тот оттягивает момент, когда они с Сантой останутся один на один
перед лицом наступающей ночи.
Когда Санта в последний раз поцеловала спящего сына и ее рука, словно
птица в гнезде, привычно и мягко поместилась в его ладони, он понял,
что перед возрастающим желанием обладать ею как женой и женщиной
ширится пропасть отчуждения и боязни ее, как неестественного, чуждого
и, может быть, опасного механизма. Но отступать было некуда. В конце
концов он сам выбрал и сам стремился возвратить свое прошлое, хотя мог
отказаться еще вначале.
Он обнял ее, удивляясь привычности и надежности своих движений, и решил
усыпить разум, полный страхов и сомнений, в надежде, что их руки, тела
и губы на древнейшем языке чувств скорее договорятся и найдут выход из
нелегкой ситуации.
Все прошло нормально. Юл мог поклясться, что с ним была его прежняя жена.
В упоении возвращенной, ставшей на привычные рельсы, полновесной жизнью
пролетели первые шесть месяцев. Вспоминая о том времени, Юл признавался
себе, что был счастлив, насколько это слово могло отразить его
состояние и мироощущение.
Когда первый раз пришлось отключать Санту для замены батарей, волна
предчувствия приближающейся пустоты и непредсказуемой потери
захлестнула его, не давая проделать эту процедуру быстро и незаметно.
Трудно было нажать на кнопку... Видеть, как застывает жизнь в любимом
существе, сознавать, что отдал Санту в чужие руки в виде неподвижного,
беспомощного манекена.
Поневоле пришлось переступать через свое "не хочу", и однажды Юл,
проводив Санту в отдаленную комнату, чтобы Чед случайно не увидел
происходящего, посадил ее в кресло перед столиком, на котором лежала
маленькая коробочка для ювелирных украшений.
- Что это? - спросила она, с изумлением наблюдая за Юлом.
- Не догадываешься? Сегодня ровно полгода, как ты возвратилась к нам.
Он наклонился над столом, желая открыть коробочку.
- Юл... спасибо.
Санта потянулась к нему, и Юл, прижав ее правую руку к своему плечу и
быстро нащупав кнопку под кожей, резко надавил на выступ.
- Прости, Санта, - прошептал он и пошел звонить Бьюару.
Через два дня Санту привезли обратно. Ее принесли в спальную комнату и
осторожно уложили в постель. Включение должно было осуществиться
радиосигналом в четыре утра.
Всю ночь он просидел у ее постели. Перед самым включением его охватило
волнение. Он часто вставал, ходил по комнате, приближался к ней,
заглядывал в лицо и тут же отходил, чтобы не испугать ее, когда она
откроет глаза.
Утром они встретились в гостиной за завтраком. Юл постарался вести себя
так, чтобы не выдать недавних волнений и усталости от проведенной в
напряженном ожидании ночи.
И снова он привыкал к ней, намеренно забывая, откуда ее привезли и
зачем отвозили. Привыкал к тому, что каждые полгода Санта умирала, и к
тому, что для продления жизни жену надо было отдавать и получать
обратно неподвижным беспомощным существом, оживление которого никак от
него не зависело.
Незаметно для Юла в сумасшедшем ритме прощаний и возвращений пролетело
два года, может быть, самых счастливых из тех, что он прожил с ней.
День тот отчетливо стоял перед его глазами.
С самого утра Санта была очень весела, еще до завтрака она устроила в
детской шумные игры с Чедом. У всех было прекрасное настроение. Чед с
Сантой без конца хохотали над шутками, понятными им одним, а Юлу ничего
не оставалось, как поддерживать компанию довольной улыбкой главы
счастливого семейства.
После трапезы Юл засел в своем кабинете, а Санта с малышом поехали на
прогулку за город.
Когда они возвратились. Юл заметил, что Санта чем-то взволнована, но
старается скрыть свое состояние за чрезмерной суетливостью движений.
- Санта, - улыбаясь, спросил он, - наш мальчик опять натворил
глупостей, несовместимых с твоими взглядами на воспитание? Отвечай,,
проказник, почему мама не в духе? - обратился он к Чеду, шутливо
встряхнув сына за плечи.
- Все в порядке, Юл. Он у нас молодец. Пойдем, мне нужно сказать тебе
кое-что, - смеясь, ответила Санта.
Она взяла мужа под руку и повела его в кабинет.
- Чед, - повернулась она на ходу к сыну, - я сейчас приду, и мы поиграем.
- Юл, - начала она, как только они переступили порог кабинета, - Юл, у
нас будет еще один малыш... Ты рад?
- Санта! Сокровище мое! - воскликнул он. - Я счастлив, и больше мне
нечего сказать.
Поболтав немного о грядущих приятных переменах, они разошлись по своим
делам. Санта поспешила в детскую, где ее ждал Чед, а Юл направился в
редакцию, журнала, собираясь утрясти кое-какие финансовые неурядицы.
Домой он вернулся часа через два в хорошем расположении духа, ему
удалось решить спорный вопрос в свою пользу. Он нашел Санту в детской,
где она вместе с Чедом играла в пинг-понг.
Не отрываясь от игры, они приветствовали его радостными восклицаниями.
Юл присел в кресло, смакуя прохладный коктейль, принесенный заботливой
роботом-служанкой.
Прошло около получаса, а оптимизм игравших и их энергия не убывали.
Даже сейчас Юл помнил в малейших деталях, как Чед сделал крайне
неумелую подачу. Шарик перелетел через сетку и, выписав замысловатое па
на столе, внезапно нырнул в сторону.
Санта, пытаясь его достать, отчаянно рванулась с противоположной
стороны стола, нанося сильный и резкий боковой удар. Она промахнулась,
с громким стуком ударившись правой рукой о край стола. Ракетка выпала
из ее рук, лицо исказила гримаса отчаяния и боли. Санта схватила правое
запястье здоровой рукой и, застонав, затрясла им. На ее лице появилось
необычное для нее выражение гнева и жестокости.
Юл и Чед одновременно поспешили к ней. Юл первым получил удар
невероятной силы прямо в корпус. От неожиданности голова его дернулась
назад. Он почувствовал сильную боль и остановился, схватившись руками
за грудь.
Все, что последовало затем, виделось ему, словно в замедленном кино.
Санта с диким воплем, потрясшим Юла не меньше, чем удар, взялась за
край теннисного стола и в мгновение ока перевернула его одной рукой.
Чед, стоявший рядом и едва увернувшийся от массивной крышки,
просвистевшей над его головой, заплакал навзрыд, испуганно вытаращив
глаза на приближающуюся мать.
- Мама! Я боюсь, не надо! - закричал он и побежал в угол, где в больших
ящиках и на стеллажах лежали его игрушки. Санта направилась за ним. Она
с треском вырвала ножку стола и швырнула ее вслед убегающему сыну.
Тяжелый квадратный брус, вращаясь, задел Чеда по ногам, он закричал от
боли и испуга, упал на ящик с игрушками и, перевернув его, вывалил на
пол кучу мячей и плюшевых фигурок.
Робот-служанка, вежливо огибая. Санту, поспешила убрать явное, на ее
взгляд, безобразие, но была остановлена могучим ударом деревянного
бруса, незамедлительно оказавшегося в руках хозяйки. Следующий удар
пробил металлическую обшивку, вырвал столб искр и дыма из недр машины
одновременно с аварийным сигналом.
Юл очнулся, услышав резкий звук сигнала, и бросился останавливать
Санту, подходившую к сыну. Чед истошно кричал, схватившись обеими
руками за пах и суча ногами по полу. Юл видел, как расползается пятно
под его пальцами, как оно ползет вниз по его светло-голубым штанам,
образуя прозрачную лужу возле правой ноги.
- Беги, Чед! - закричал Юл, что есть силы обхватив Санту сзади за плечи
и пытаясь свалить ее на пол. - Позвони господину Бьюару, скажи, что
мама заболела! Скорее, Чед. Или поручи телесекретарю, он знает ном...
Договорить Юл не успел. Он почувствовал дикую боль в кистях, и его
затошнило.
Санта рывком освободилась из объятий и медленно повернулась к нему
лицом. Оно было покрыто испариной и пунцовыми пятнами, на лбу вздулись
вены, глаза наполнились кровью и пылали ненавистью, щека нервно
подергивалась, то и дело вскидывая угол рта и показывая белые ровные
зубы. Краем глаза Юл заметил, как мимо них прошмыгнул Чед.
- Санта, господи, что с тобой?! Успокойся, - прохрипел Юл, ощущая
сильную боль при дыхании. У него были сломаны ребра и, вероятно, обе кисти.
- Санта, родная, что с тобой? - переспросил он, как можно спокойнее,
окончательно понимая бессмысленность попытки достучаться до нее.
Она глубоко вздохнула, медленно подняла руку, с трудом отвела ее назад
и тяжело, открытой ладонью, ткнула ему в лицо. Огненные круги вспыхнули
перед его глазами, верхняя губа лопнула и моментально набухла, рот
наполнился соленой кровью, и тонкая струйка теплой дорожкой заскользила
по подбородку.
Когда в глазах прояснилось, он увидел, как ее руки, бывшие совсем
недавно такими нежными, тонкими и хрупкими, а теперь обладающие
невероятной силой, тянутся к лацканам его пиджака. Через мгновение он
ощутил себя поднятым над полом и услышал, как трещит одежда,
вдавливающаяся в его шею. Цепенеющим взглядом Юл уставился на родимое
пятно, обезображенное рваной раной, на дне которой виднелась белая
кнопка отключения.
Из последних сил скрюченными, непослушными пальцами обеих рук он
потянулся к этой заветной белой точке, зная, что именно от нее сейчас
зависит его жизнь. Он сумел нащупать и надавить на кнопку прежде, чем
розовая пелена полностью наползла на его глаза.
Санта вскрикнула и резким толчком отшвырнула мужа от себя. Юл отлетел
далеко в сторону, сильно ударившись при падении головой. Острая боль в
затылке вернула ему сознание. Санта стояла, обхватив голову руками, и
плавно раскачивалась из стороны в сторону.
Юл попытался отползти к дверям, но успел сделать лишь несколько нелепых
движений ногами. Санта, заметив его барахтанье, нагнулась к лежащей
рядом роботу-служанке, легко подняла пятидесятикилограммовый,
напичканный электродами корпус машины и метнула его в Юла. Ужасный
снаряд обрушился на левую голень. Юл почувствовал, будто электрическая
дуга прошила все его тело, но сознания не потерял. Наоборот, ярость и
дикая злоба захлестнули его, вырвавшись наружу звериным рыком
погибающего животного.
Здоровой ногой он спихнул с себя останки машины, все еще издающей
сигнал бедствия, и, оставляя на полу широкий кровавый след от быстро
пропитавшейся кровью штанины, пополз к выходу, не спуская горящих
злобой глаз с неподвижно стоящей невдалеке от него Санты. Он тысячу раз
проклял себя и тех людей, что уговорили его на этот ужасный и, как
оказалось, опасный эксперимент. Он ненавидел стоящую перед ним женщину,
дороже которой полчаса назад никого на свете не было и которую он
сейчас хотел видеть только мертвой, пусть даже такой обезображенной,
какой он запомнил ее после крушения в Трильских горах.
Он видел, как Санта пытается сдвинуться с места, но это ей не
удавалось. Ноги, по-видимому, не слушались ее. Может быть, произошло
отключение, но не полное, подумал он, и в ту же секунду Санта плашмя
упала на пол и, подтягиваясь на руках, поползла к нему.
Она настигла его и железным кольцом сомкнула пальцы на его шее. Юл
конвульсивно забился, стремясь разорвать смертельное кольцо, но волна
блаженства и безразличия ко всему охватила его...
Он смутно помнил, как очнулся. Единственное, что отложилось в памяти, -
склоненное над ним встревоженное лицо Клода Бьюара и рядом -
медицинские роботы персонального обслуживания.
От Бьюара он узнал, что Чед позвонил вовремя, и Санту отключили
сигналом с дистанционного пульта. Со слов Клода, когда они приехали и
зашли в детскую, то нашли там насмерть перепуганного плачущего Чеда,
пытавшегося стащить Санту с отца.
В комнате был такой хаос, будто там минуту назад разорвалась
пластиковая бомба.
Юла срочно доставили в больницу. Санту отвезли в ближайший филиал
компании, где сразу же занялись ее восстановлением, а Чеда - в детский
санаторий, объяснив происшедшее психическим нездоровьем матери,
возникшим после катастрофы в Трильских горах...
С той поры Чед резко изменился. Он внезапно повзрослел, и на его лице
постоянно отражались внутреннее напряжение и забота, навсегда залегшие
глубокой складкой сведенных бровей, столь неуместной на детском челе.
Юл более никогда не заставал его смеющимся.
После того злополучного дня отец и сын сблизились и очень много времени
проводили вдвоем, но открытости, полного доверия в их отношениях уже не
было. Изменения в характере и поведении сына Юл объяснял недавним
потрясением, и был убежден, что со временем Чед снова станет веселым и
доверчивым мальчиком.
С Сантой все было гораздо сложнее. Юл получил приглашение на фирменном
бланке "Нью Велд Электроник Систем".
Держа в руках маленький сверкающий выпуклыми перламутровыми буквами
кусочек плотной бумаги, Юл чувствовал себя человеком, получившим
уведомление о дне Страшного суда.
Пол Исон долго беседовал с ним, старательно внушая, что происшедшее с
Сантой - случайность, о которой никто не мог догадаться заранее.
"Потребление энергии организмом Санты Фло, - разъяснял Пол, - было
строго рассчитано на полгода, с достаточным запасом прочности на
установленный срок. Нам в голову не могло прийти, что ваша жена захочет
иметь ребенка... Видимо, следовало уведомить нас. Развивающийся в ее
теле организм быстро израсходовал энергетические ресурсы,
принадлежавшие одной матери. Мозгу Санты Фло "питания" явно
недоставало, и он впал в состояние, схожее с глубокими психическими
нарушениями у людей, поведение которых непредсказуемо и часто опасно
для окружающих.
Конечно же, это наш явный просчет, и мы понимаем, какую травму нанесли
вам и вашему ребенку. Захотите вы или нет, чтобы она жила вместе с
вами, решать вам... Она восстановлена, но, если потребуется, она уйдет
из вашей жизни навсегда.
Юл слушал не перебивая, одновременно думая, что самым прекрасным и
самым ужасным за последние годы своей жизни он обязан человеку,
сидящему напротив. Откажись он от Санты сейчас, кто знает, чем все
кончится. Что с ним будет, как он будет жить?..
"Что будет дальше? - спрашивал он себя, уже не слушая собеседника. -
Как жить с человеком, которого боишься? И пройдет ли это, может ли
забыться? Стоит ли попробовать еще раз?.."
- Простите, - обратился Юл к Исону, - я хочу взглянуть на нее.
- Хорошо, - согласился Исон.
Санта снова вошла в жизнь по его желанию.
.В течение трех последующих лет Юл надеялся, что его отношение к ней
изменится и он станет чувствовать себя рядом с женой так же безмятежно,
легко и свободно, как в прежние времена, когда они с Сантой только
познакомились. Случившееся с ними разрушило все его попытки вернуть к
жизни те особенные чувства и краски, по которым он тосковал и без
которых не мог нормально жить, и перебороть страх он уже не мог.
В конце концов он признался себе самому, что живет с ней ради сына,
ради манящего своей недоступностью и спокойствием прошлого, ради той,
безвозвратно утерянной Санты, которую он хотел вернуть уже дважды, и
оба раза до обидного неудачно.
Это мучило его, заставляло жить в постоянном внутреннем самоистязании,
проявляющемся и в отношении к сыну, и, разумеется, к жене. Он стал
замкнут, неразговорчив, редко выезжал из дому.
Юл запирался в своем кабинете, садился за машинку и старался выжать из
себя хоть что-нибудь новое, свежее. Но во всем, что у него получалось,
сквозило мучительное беспокойство и раздражение.
Вот и сегодня весь день до позднего вечера он просидел за столом и
ничего не написал, кроме каких-то нелепых строк про женщин.
Он отодвинулся от стола, намереваясь встать, но услышал шаги,
приближающиеся к его кабинету. Юл поудобнее устроился за столом и
притворился, что сосредоточенно работает.
Санта тихо постучала и, не услышав ответа, открыла дверь. Юл сидел к
ней спиной, подперев голову руками, и не двигался.
Она подошла поближе и коснулась его плеча. Юл не пошевелился. Санта
заглянула в его лицо и увидела голубые, удивленно раскрытые,
безжизненные глаза с большим, до предела расширенным зрачком.
Она быстро нажала на его шею, пытаясь определить пульсацию сонной
артерии - пульса не было...
Санте вспомнился голос Клода Бьюара:
- При отключении сердце остановится сразу. У людей, бывает, оно
сокращается еще некоторое время за счет более медленного отмирания
подкорковых отделов мозга, когда сама кора уже мертва. Здесь же все
дело в батареях - при их отключении жизнь остановится сразу.
"Не успела, - с досадой подумала Санта, - отключился сам... Боже, кто
бы знал, что это за мучение - отключать его".
Ласково поправив волосы, она поцеловала его в висок, потом присела
рядом на стул, устало прижалась щекой к его плечу и разрыдалась.
Успокоившись, она вытерла слезы и, шмыгая носом, стала наводить порядок
на рабочем столе. Взяв отпечатанный лист, Санта поднесла его ближе к
глазам и прочла то, что осталось невычеркнутым:
"Женщины - животные ночные, и до сих пор, при кажущейся доступности и
простоте контакта, их поведение остается малоизученным, а порой и вовсе
необъяснимым и загадочным..."
"Странно, - подумала она. - Зачем писать такое?.. Мне кажется, я не
давала повода... Да-а, он стал совершенно чужим, далеким, отрешенным от
всего: от меня, от сына. Отчуждение пролегло между нами, глубокое и
непоправимое, как походка слепого... Может, я поторопилась, давая
согласие на его восстановление? Ах, если бы я не лежала тогда в
больнице, возможно, все было бы по-другому..."
Услышав шаги в коридоре, Санта прервала чтение. Ей не хотелось, чтобы
Чед увидел отца в таком жутком виде. Она решила встретить сына до того,
как он войдет в кабинет, и отвести обратно в детскую.
Мальчик открыл дверь и заглянул в комнату. Отец неподвижно сидел за
столом; казалось, он о чем-то сосредоточенно думает, уставившись
взглядом в одну точку. Мать застыла рядом; лицо ее было растерянно и
встревоженно, словно недавно ей сообщили неприятное известие...
Чед вошел и осторожно приблизился.
- Па? - спросил он, тронув отца за плечо. - Она отключилась? Па?
Он хотел спросить отца еще о чем-то, но стремительно отдернул пальцы и
отскочил назад. Тело отца медленно поехало на стол, одновременно
заваливаясь в сторону, и остановилось. Мать по-прежнему стояла
неподвижно, держась за спинку стула.
Мальчику стало страшно, губы его задрожали, он захотел выбежать из
кабинета, но, подумав, что будет в пустом доме один, ощутил еще больший
прилив страха и решил остаться на месте.
Было тихо. Чед боялся пошевелиться и, замерев, попеременно наблюдал за
обоими родителями. Они не двигались.
И тогда он заплакал, сначала негромко всхлипывая, словно боясь, что его
услышат, затем все громче и громче, давясь своими рыданиями и
сотрясаясь всем телом.
Простояв несколько минут и не переставая судорожно всхлипывать, Чед на
цыпочках подошел к телесекретарю, стоявшему на отцовском столе. Набрав
нужное имя на клавишах, он поднял трубку, одновременно включив
изображение на экране.
- Клод Бьюар слушает вас, - донесся до мальчика голос из трубки.
- Пожалуйста, приезжайте скорее, - запинаясь, заговорил Чед. - Они
оба... Я боюсь.
"Смена", 1991, ¦ 2.
Дмитрий Булавинцев
Агония
- Я могу сообщить вашему Большому собранию лишь то, что уже заявлял в
ходе так называемого следствия. Мое имя - Ниридобио. Я - социолог, так,
пожалуй, для вас доступнее. Но это не совсем так, поскольку я изучаю
общества, находящиеся на низших ступенях организации. Так что, следуя
вашей системе понятий, я скорее ботаник или, в крайнем случае, зоолог.
- Уж не утверждаете ли вы, Ниридобио, - Председатель явно нервничал, -
что перед вами стадо безмозглых баранов, которое вы, господин социолог,
изучив, так сказать, вольны определить на убой?!
- Я не понимаю причины подобного всплеска эмоций. Я повторяю, что
изучаю низшие организации себе подобных, а ваше общество как раз
таковым и является. Что же касается убоя, об этом, поверьте, никто не
помышляет. В этом нет смысла: ваша социологическая природа такова, что,
находясь на низшей ступени развития, вы уже ориентированы не на
прогресс, а на самоуничтожение.
Председатель остановил тяжелый взгляд на группе ученых. Словно ожидая
этого сигнала, со скамьи поднялся Философ.
- В ваших рассуждениях, Ниридобио, как мне показалось, присутствует
одно противоречие: если вы, как утверждаете, являетесь нам подобным,
мне непонятно, почему, изучая общества себе подобных, вы именуете себя
зоологом. Чем в данном случае вы отличаетесь от моего коллеги Социолога?
- Тем же, чем живая клетка тела человека, построившего пруд, отличается
от живущей в этом пруду амебы, полной решимости определить его
периметр. Совокупность амеб представляет собой хаос, совокупность же
клеток означает разум. А разум, изучающий амеб, согласитесь - не социолог.
- Совокупность, возможно... Но не вы как единица! Клетка не может
утверждать, что она - человек.
- Клетка - нет, но человек, имея ее в виду, вправе заявить: "Это я"!
Ведь человеческая клетка движима разумом, в то время как движение амебы
- лишь реакция на внешнее раздражение. Если вы целенаправленное
действие приписываете человеческому разуму, будьте любезны согласиться
и с тем, что этому действию будет подчиняться любая точка его тела.
Кстати, я не даром упомянул о желании амебы измерить периметр пруда.
Эта аналогия, предполагающая наличие у нее разума, еще в большей
степени иллюстрирует то, чем я отличаюсь от вашего коллеги. Мое
общество надразумно. Мы - единая структура разумных "клеток", которые,
хотя внешне и подобны вам, не мыслят себя вне единства. Мы надразумны
и, следовательно, имеем основание объективно судить о низших обществах
разрозненных индивидуумов.
- Вы настаиваете на том, что наше общество не является связной системой
индивидуумов. Сравниваете наше развитие с хаотическим движением
простейших... Но так ли это? Разве у нас отсутствует система законов,
прав и обязанностей, гражданской ответственности, морали в конце концов?
- Моя картинка с прудом имела целью лишь доходчивую иллюстрацию. Суть
же эволюции заключается в поисках идеальной структуры. Вы и сами можете
проследить эту немудреную цепочку: разве появление той же самой живой
клетки не явилось результатом идеальной структуры атомов? И вслед за
этим - рождение нового качества: живой материи. На этом природа не
останавливается. Те же поиски идеальной структуры, но уже новых
кирпичиков мироздания. Какие только немыслимые комбинации не возникали
на этом пути! Неприспособленные отмирали сами собой. Но финал
оправдывал издержки: эволюция нащупала новую идеальную модель -
человеческий мозг, внеся в природу новое качество - разумное начало.
Мыслящие существа продолжают тот же извечный поиск совершенной
структуры: первобытные общины, племена, государства, федерации... Это
пока то, что доступно вашему наблюдению. Далее - межпланетные
ассоциации, галактические союзы. Финал - и это далеко не финал - их
идеальное сообщество: мир надразумного. Вам его не охватить и тем более
не оценить. Амеба не в состоянии поприветствовать человека, присевшего
отдохнуть у пруда.
Зал загудел, словно каждому из присутствующих всунули в рот по дудочке.
Впрочем, часть собравшихся не имела понятия, что такое амеба и о чем,
собственно, идет речь. Философ побледнел.
- Я так понял, что вы даже не инопланетянин... Вы, что, сосуществуете с
нами?
- Не более чем вы, сосуществующие с флорой и фауной.
- Которая частично поступает к нам в пищу?!
- Вопрос не стоит так... Вы, как бы это сказать... Ядовиты, что ли...
- Кто это ядовит?! - выдавил из своей дудочки Председатель.
- Структура вашего общества нестабильна, - спокойно продолжал
Ниридобио, - нарушены связи, ядро теряет опору... Вы уничтожаете себя
изнутри и весьма преуспели в этом.
- Но мой Бог! - Философ всплеснул обеими руками. - Если вы надразумны,
так вмешайтесь же, черт возьми!
- Молчать! - рявкнул Председатель.
- Ампутация всегда болезненна, - пожал плечами Ниридобио. - Да и мы -
не боги, исход может оказаться тем же: летальным. Я не рискую
прописывать рецепты - это может лишь приблизить конец.
- Послушайте, Философ, - сказал Председатель, - если вы сейчас же не
прекратите пороть отсебятину, попирая известные вам устои, я лишу вас
слова... - затем, выдержав паузу, добавил, - и навсегда.
- Хорошо, хорошо, - согласился Философ, озираясь на онемевший зал.
Потом, поежившись, вновь обратился к Ниридобио:
- Но человеческая клетка, извините, безлика. В отличие от амебы.
Преимущество последней - свобода движения, тогда как удел первой -
жесткость структуры. По-вашему, что, категория "свободы" является менее
прогрессивной, нежели, пусть абстрактные, но "узы"?
Председатель ликовал и готов был простить Философу его дерзость. Хотя
он и не понял в деталях суть возражения, но своим прямолинейным умом
постиг, что обвиняемому - а иначе он себе не мыслил Ниридобио -
предъявлялся почти что приговор: его мир отрицал свободу, тогда как мир
Председателя отрицал узы.
- Браво! - рассмеялся Ниридобио. - По-вашему, телу человека и его мозгу
следовало бы рассыпаться во имя провозглашаемой вами свободы?
Философ казался сконфуженным.
- Я не это имел в виду...
- А что?
- Вероятно, лишь категории...
- Которыми мыслит ваш Председатель?
- А что, может быть, я мыслю как-то не так? - оскалился упомянутый.
- Бог с вами, как мыслите, так и мыслите. А мне, извините, претит, что,
возможно, умнейший среди здесь собравшихся вынужден лгать самому себе,
защищая упомянутые вами бредовые устои.
- Вот что, Ниридобио, - Председатель нажал на одну из клавиш,
расположенных на пюпитре, перед которым он сидел, и в считанные секунды
ступени, рассекающие зал на рваные лоскуты, были заполнены
автоматчиками, - вот что, милейший, не слишком ли много вы позволяете
себе в чуждом вам мире?
- Ну, это просто смешно. Председатель: по-вашему, если я решительно
раздвигаю заросли осоки, я многое позволяю себе в "чуждом мне мире"?
- А если эта осока обеспечит вам тюремный паек?!
- Думаю, я вас правильно понял, вы собираетесь заключить меня под
стражу. Но вы, очевидно, забыли, что я неподвластен ни вам, ни
окружающей вас паутине. Если я и был кроток в ходе следствия, то,
поверьте, лишь потому, что был в нем заинтересован. Теперь слушайте: ни
изощреннейшие пытки, ни коварная пуля, выпущенная в мой висок из-за
угла, не достигнут цели. Имейте в виду: я не одиночка,
противопоставивший себя вашему миру. За этим собранием наблюдает все
наше сообщество. И мы, я повторяю, мы вольны решать его исход. Путь
первый: уничтожить вас в считанные миллисекунды. Путь второй: владея
тайнами пространства и времени, поиграть с вами в кошки-мышки. Что вы
предпочитаете?
- Я предпочитаю не связываться с вами, Ниридобио, - рассудил
Председатель, нервно поигрывая клавишами пюпитра, - надеюсь, мы не
наскучили вам своим присутствием?
- Как? Разве вы откажете себе в удовольствии задержать меня?
- А зачем вас? - усмехнулся Председатель и, обращаясь к автоматчикам,
коротко приказал:
- Взять Философа!
"Химия и жизнь", 1991, ¦ 10.
Сергей Булыга
Глаголь Добро
(СЛЫШНО НА МАСЛЕНИЦУ ОТ БЛАЖЕННОГО ЮРЪЯ)
В былые времена по нашим палестинам один лекарь ходил. А может, и не
лекарь даже, а просто знахарь, шептун или совсем ведьмак какой. Времена
были темные, непросвещенные; одни люди в нечистую силу верили, другие в
нее превращались и творили безобразия. Но потом времена изменились,
просветились, и колдовство само собой перевелось. А тогда... тот самый
лекарь почитался наипервым ведьмаком. Но он был не опасный, а даже
полезный, потому что свое дело крепко знал и характер имел
примирительный. Если, скажем, на кого мутный глаз навели или спина
отнялась, если змея укусила или же просто хозяйка заела - он такую
болезнь в одночасье лечил. Но это, правда, многие умели. А он, лекарь
наш, и бессловесную тварь ублажал. Вот перестанет наседка нестись, он
ей кукиш покажет - здорова кура! А если кабанчику ухо почешет, так
потом того зверя семерым не поднять. Или, скажем, девку замуж не берут,
он против ветра плюнет, свистнет - и женихи в ворота ломятся, отбоя от
них нет.
Так что, сами понимаете, такому лекарю кругом почет и уважение. Но
интерес к нему не в том, а в другом - в том, какие он речи водил...
Э. да я вот что забыл! Было ему примерно... Да кто его знает - ведьмак
есть ведьмак! Весь чернявый такой, как цыганская ночь. Мы его Шпаком^*
прозвали - Шпак да Шпак. И он не обижался.
- Да,-говорил,- я Шпак, я птица перелетная. Сегодня здесь, а завтра
руками взмахну и улечу я в теплые заветные края.
Но не улетал пока, медлил.
И вот, бывало, придет и возьмется лечить. Расспросит, что да где болит,
книгу из торбы достанет, раскроет, пошепчет и лечит. Мы его слабинку
знали, и потому всегда интересуемся:
- Что за книга такая? И правда ли, что в ней любые чудеса прописаны?
Шпак тотчас обрадуется, про лечение забудет.
- Правда, - говорит. Откроет и показывает:
- Вот видишь, - говорит, - будто кто стоймя стоит, язык высунул? Эта
буква "глаголь" называется. А эта, что на дом похожа, эта "добро". Они
и есть главные буквы, от них все строится. А привез я эту книгу из
теплых краев. Я ведь не здешний, я из страны Шамбалы приблудившись.
И тут он всегда непременно замолчит, вроде бы как вспоминает. Тогда мы
к нему:
- А что это за страна такая?
А он:
- Сейчас покажу.
Раскроет книгу и пошел чесать:
- За Индейским царством, за Опоньским государством...
И навалит такого, что за неделю потом не расчухаешь. В этой Шамбале ни
зимы, ни лета, а всегда жниво, всегда сенокос, всегда масленица и все
разом. Там лаптей никто не плетет, лапти сами на деревьях растут. Там
молочные реки, там сметанные моря, там водка в колодцах. И бабы все
ядреные и незамужние.
Вздыхают мужики, а Шпак дальше городит:
- Там мужики степенные, работящие, малопьющие, все на гармониях играть
мастера. И плешивых нет; все сплошь кудрявые и обходительные.
Бабы слушают, рты разинули.
- Еще, еще! - просят.
Да могли б и не просить, теперь Шпака и так до утра не остановишь. И
заливает он про луга заливные, про леса земляничные, про дороги
пуховые, про пороги парчовые...
У него спросят:
- А кабы нас туда, так взяли бы? Или там все кругом занято? Небось, как
мухами усижено!
Смеется Шпак:
- Так у той Шамбалы конца и края нет. Там где ни станешь, везде середина!
Тут у него давай просить:
- Дай подержаться!
Даст. Листаем книжечку, а там буковки ровными рядочками. И простые, и
мудреные, и с заковыками. И такие все разные, и так много их - ну
точно, как мы сами, люди непохожие, на земле вперемешку рассыпаны. И
вот она, жизнь: рядом, открытая, а такая вся непонятная!
Отдадим книжечку, он ее тотчас рукавом утрет, в торбу спрячет, шапку
наденет - и в двери.
А за леченье он ничего не брал. Ну, поест, ну, поспит, ну, одежду новую
- не откажется. Если, конечно, старая на плечах не держится. А чтоб
остаться там, корень пустить - тут ни в какую.
- Я, - говорит, - Шпак, птица перелетная; мне летать на роду написано.
И уж в какие сытые дома ни приглашали, все равно откажется.
Говорят ему:
- Куда ты идешь, босоногий? Зима на дворе, дороги заметенные.
Оставайся, живи, мы тебе в красном углу постелим, мы тебя за отца
родного почитать будем. Да и хворым и убогим такое удобней - всегда
знать будут, где ты обретаешься.
- Нет, - говорит, - не могу, не взыщите.
И так он посмотрит, и так улыбнется, что никакой обиды, никакой досады
не оставит.
И - в двери...
Ему что? Он взял да ушел. А нам каково? Смущается народ.
И вот помаленьку-полегоньку стали Шпака все чаще к себе призывать. И не
столько через хворь, сколько через интерес. Призовут и пристанут: читай
да читай! А он никогда никому не откажет; сядет, книжку раскроет, читает...
Что-де в той Шамбале из-под земли кругом криницы бьют. И кто в такой
кринице умылся, тот умом просветлел, грамоту уразумел; слепой прозрел,
рябой очистился, подневольный... только там подневольных нет, там такое
слово и не слыхано.
Нравится людишкам Шпакова книжка, они Шамбалу к своему житью примеряют
- непорядок получается. Обидно, прямо скажем, непорядок. Ну чем они
хуже других? Ничем! Вначале об этом на печках шептали, а после вслух
заговорили. Везде, где попало. И на Шпака кивают - видал человек!
Ну, а тот - хоть бы что. Ходит, лечит, читает. А не спросишь про книжку
- не надо. Но так это он сегодня промолчал, а вчера ведь читал! С
выражением.
И вот за это выражение, за черные глаза, за чинный нрав, а больше за
то, чего нам, мужикам, и вовек не понять, полюбила его Акулинья. А была
та Акулинья до того видна, умна и работяща, что, как говорится, нигде
не сказать и ничем не описать - все равно не поверят. Женихи за ней
табунами ходили, а она за Шпака уцепилась. Проходу не дает, все просится:
- Возьми меня замуж! Возьми, говорю!
Вот до чего она ум потеряла! И это в те времена, когда до этого дела
великая строгость была... Только ей все равно! Уцепилась и не отстает.
- Возьми! Возьми! - кричит.
Шпак и так. Шпак и этак. Я, мол, гол, неимущ, бродящ, неработящ... Не
отступается! Тогда признался он:
- Люба ты мне, ох как люба! Но не могу я. У меня в Шамбале есть
супруга, при ней трое деток. Как же им без меня?
Тогда Акулинья:
- А ты просто возьми, и без замужа. Я за тобою ходить буду,
досматривать, от холода скрывать, от голода кормить. Мне моя девичья
честь ни к чему не нужна, мне бы только с тобой, а иначе помру.
Подумал Шпак и отвечает:
- Ладно, подожди маленько.
А дело было на околице. Акулинья села ждать, а Шпак к ее родителю
зашел. Там четверть выпили, поговорили, потом Шпак вышел и сказал:
- А у тебя сваты сидят. От Рюхи Гладкого, - и внимательно так посмотрел.
Акулинья глаза закатила, упала... а после румянец на обе щеки набежал -
и очнулась.
- Спасибо, - сказала, - спасибо, - поднялась и ушла припеваючи.
А через две недели свадьбу сгуляли. Жених с невестой счастливы,
целуются, а гости Шпака прославляют, тот чинно восхваленья принимает. А
потом в первый раз отказался он книжку читать - за шапку и в дверь.
Отошел подальше, в лопухи упал, две ночи пролежал.
Акулинье про то не сказали, а бабы ходили. Придут, постоят, платочками
утрутся, молочка ему оставят, хлеба... Он ничего не брал. Лежал, молчал
и головы не поднимал.
Потом ушел. Решили - насовсем.
Нет, появился! Ходит, лечит и книжку читает. И улыбается даже, только
вот как-то... не скажу, чтоб очень весело.
И тут прослышали про лекаря такие, которым это вовсе ни к чему.
Прослышали и принялись ловить. Да только за него весь простой народец
заступается: укрывает, упреждает...
Одного раза упредить не успели. Взяли Шпака, в холодную замкнули, дали
знать в губернию. Чтоб оттуда, значит, приехали, справедливо осудили и
повесили.
Шпак два дня сидел, губернию дожидался, а потом и говорит:
- Дозвольте хоть воды напиться!
Дозволили. А он в ковш сиганул и как и не было. Вот до чего ловкий был!
Теперь таких не сыщешь, измельчал народ.
А из губернии тем временем приехали, узнали, что да как, смикитили - не
по зубам! Но разве кто в таком признается? И объявили за Шпакову голову
награду в три тыщи ассигнаций, две коровы и один теленок, по столбам
указ развесили, а сами на удачу не надеются. Но, главное, дело сделано.
С них ведь тоже ихнее начальство будет спрашивать!
Однако высшему начальству такие меры показались слабыми. Наслали
солдат, инвалидную команду с вахмистром. А что команда сделает? В него
стреляют, а он пули выплевывает. Его саблей рубить - сабля ломается.
Заговоренный был, в Шамбале такое запросто.
Шамбала, Шамбала! Совсем на той Шамбале ум потеряли. Спят и видят. А Шпак...
Ему кругом беспримерное уважение, несказанный почет. Шпака от деревни
до деревни на руках носят, в рот ему заглядывают, мух от него отгоняют.
А только Шпак Шпаком и остался.
- Мне почет, - говорит, - ни к чему, вы Шамбалу благодарите. Я же как
лекарем был, так лекарем и буду.
И точно: ходит в худом армячишке, в дырявых лаптишках; лишние зубы
вырывает, недостающие ноги пришивает, мозги вправляет, языки подстригает...
А народ тем временем прежних кумиров из красных углов повыносил и над
каждым порогом, над каждым окном столярные плотники знаки режут:
Глаголь и Добро - переплетенные, с вензелями, с кренделями. Шпак такое
увидал и осерчал.
Говорит:
- Предрассудки, язычество! Вы бы лучше детишек ко мне привели, я б их
грамоте выучил.
Но старики отдавать ребятню запретили. Откуда же отрокам мудрость
познать, коли они, седовласые, многажды в книгу глядели и ничего не узрели?!
И тут слух: губернаторша при смерти! Помирает, и все тут. Губернские
лекари с ног посбивались; все лекарства, все отвары испытали - ни жива
и ни мертва. Ну хоть бы куда-нибудь стронулась, так нет - застряла
промеж бытием и забвением.
Узнав такое дело. Шпак заволновался, говорит:
- Очень редкая болезнь, мне это крайне любопытно! - и шапку в охапку...
Остановили его знающие люди:
- Остерегись!
Остерегся. Шапку снял, не пошел.
А губернатор бился, бился - не супруг и не вдовец. Пятьдесят шесть дней
крепился, а потом возрыдал, ударил себя в грудь по орденам и заперся на
ключ. В секретном кабинете. Там еще три дня из угла в угол ходил... и затих.
Потом как бухнулся в ноги пред царским портретом, взмолил:
- Царь-государь! Позволь верному рабу твоему на три дня присяге изменить!
Царь - портрет, значит - молчит. Тогда губернатор с другого конца:
- А нельзя, так скажи, запрети! Не томи.
И опять промолчал государь. Тогда губернатор, осмелев, верного человека
призвал, обсказал, все как есть, поклялся клятвенно. Назавтра
возвратился верный человек. И Шпак при нем. Тайным ходом прошли, к
больной подступили. И губернатор там же. Как он Шпака увидел, так в
ноги и кинулся, заплатанные валенки обнял и взмолился:
- Любезный, спаси! Хоть туда, хоть сюда посодействуй!
- Я, - отвечает Шпак, - могу только сюда.
- Сделай милость!
Шпак на лавочку сел, поморгал и спросил:
- Отчего такое приключение?
- Ума не приложу.
- Ясно, - Шпак отвечает, - от феодальной жизни, значит.
Феодальной! Вот так слово! Он, кстати, любил кудрявые словца. И
губернатор промолчал; тоже, видно, как и мы, он ничего не понял.
А Шпак тем временем книжку достал, но открывать не стал, а лишь
пошептал-пошептал, а потом говорит:
- Встань, красавица!
И что ты думаешь? Зевнула губернаторша, а после потянулась... и, на
губернатора не глядя, ушла по хозяйским делам.
А губернатор Шпака за драные локти берет, в кабинет волочет. Там уже
все приготовлено: мясо, рыба и чем запивать. В предостаточном числе. И
тут же царь, портретом к стене отвернувшись.
Сели, отметили. С глазу на глаз. И губернатор возьми да скажи:
- Всем ты книжечку свою читал, почитай-ка и мне, непросвященному. Про
Шамбалу про эту...
- Про Шамбалу, - поправил Шпак, но не обиделся.
Книжку достал, пальцы послюнил, открыл и - понес! Все, как есть, ничего
не утаивая. И так увлекся он, так разошелся, что ничего кругом не замечает.
А губернатор привстал, в книжку глянул, смеется. Спросил:
- Что за буква? - и перстом в книгу тычет.
- "Г", глаголь, - Шпак отвечает. - Видишь, человек стоит, язык высунул?
Оттого и глаголь, глаголит, значит. А это "Д", добро. Это главные
буквы, от них все начинается.
Посмотрел на него губернатор, подумал-подумал... и снова:
- А это?
- А это "Ж", жизнь, значит. Ибо сам видишь, какая она вся заковыристая.
Разволновался губернатор, походил, к столу вернулся, два стакана
дерябнул, без вилки закусил - и опять за науку:
- Это как понимать?
- Это "Ш".
- Почему?
- Потому что шибеница это. Или, по вашему, виселица.
- Нет, - говорит губернатор, а сам кровью наливается.- Это не "Ш", "П",
покой, значит. Вот повесят тебя, успокоишься, - и закричал: - Да!
Повесят тебя, шарлатана! Будешь знать, как морочить народ! Будешь
знать! - и затопал ногами.
Книжку отнял, на обложке прочитал: "О воспитательном значении телесных
наказаний".
Задумался царев наместник. Потом говорит:
- Ну вот, видишь, о чем книги пишут?! А ты: Шамбала, Шамбала! Где твоя
Шамбала?!
- За морем, за Индейским царством, за Опоньским государством.
Губернатор секретную карту - от генерального штаба - по закускам
расстелил и вопрошает:
- Где? Показывай!
А Шпак ему в ответ:
- Эта бумага плохая, обманная.
- А тебе почем знать? Ты ж неграмотный!
- Это я по-вашему неграмотный, - Шпак говорит. - А если взять по
совести, так ничего-то вы не понимаете! Смотрите в книгу, а видите что?
Оттого и разор по державе, позор! - и посмотрел, и прищурился, и...
Губернатор вскочил, закричал:
- Уходи! Уходи! - а после книжку подхватил, скорее в печку бросил.
Буковки в огне зашевелились, задрожали, заплясали... Губернатор и
обмер; ни жив и ни мертв. Насилу его коньяком откачали.
А Шпак ушел, не тронули. Ушел и опять лечить стал. Хорошо лечил, лучше
прежнего. Но только, бывало, за речи возьмется, без книжки уже, так
смеется народ.
И обиделся Шпак, замолчал. Но и в Шамбалу не улетел. И хоть не верили
уже, а все равно боялись - мало ли. Тем более, что одна дряхлая и вещая
старуха объяснила:
- Ему без книги той дороги не найти, потому и остался.
Поверили.
А губернатора ближайшею зимой в отставку попросили. Справляться
перестал! Как ему бумагу на подпись поднесут, так он ее по три дня
держит и все смотрит, смотрит... норовит созерцаньем истинный смысл
начертанного найти. Смотрит да и приговаривает:
- Шамбала, Шамбала, Шамбала...
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
М. Немченко, Л. Немченко
Случай на полуострове Маяковского
Фантастический рассказ
Первым заметил ракету Тимофей Соловых.
- Вижу! - торжествующе закричал он, показывая рукой куда-то вдаль.
Антипов и Гаевский, как по команде, повернули головы в ту сторону.
Сомнений быть не могло. Там, на юге, на широком каменистом плато,
крутым уступом поднимавшимся над безбрежным морем красных джунглей,
отчетливо вырисовывалось продолговатое металлическое тело.
- Хелло, мистер Джонс! - обрадованно воскликнул Антипов, придвигая
микрофон. - Слышите меня? Мы вас уже видим!..
Ракета стояла горизонтально на мощных выдвижных опорах. Сзади под
дюзами чернело огромное пятно оплавленной почвы, видимо, не успевшей
еще окончательно остыть за полтора часа, прошедших после посадки.
Несколько плоских оранжевых ящериц, похожих на сильно увеличенных
крокодилов, неподвижно лежали на камнях, рассматривая непонятное
существо, наделавшее при своем появлении столько шума. Завидев
садящийся вертолет, они нехотя отползли в сторону.
Антипов и его товарищи один за другим торопливо выпрыгнули из кабины.
Трое астролетчиков, толстые и неуклюжие в своих скафандрах, уже бежали
им навстречу. Антипов сразу узнал Джонса. Они встречались только раз,
на одном из конгрессов Международной федерации астронавтики, и, хотя
было это давненько, еще в годы первых экспедиций на Луну, Антипову
хорошо запомнился высокий худощавый инженер с большим лбом и живыми
веселыми глазами, с жаром говоривший о будущих путешествиях в большой
космос. А теперь вот они встретились здесь, на Венере...
Джонс радостно улыбается. Сквозь прозрачное бронестекло шлема видно,
как взволнованно блестят его глаза.
- Поздравляю! - кричит Антипов, забыв, что шлемофоны еще не настроены.
И их руки в толстых перчатках скафандров встречаются в крепком рукопожатии.
* *
*
Стол, если можно было так назвать несколько сдвинутых в ряд
пластмассовых ящиков из-под пищеконцентратов, был накрыт в рубке
управления. Ни в одном из остальных отсеков корабля шестеро взрослых
мужчин просто не смогли бы поместиться. Да и здесь, в рубке, несмотря
на то, что кресло пилота было предусмотрительно убрано, хозяева и гости
расселись не без труда.
После первых тостов и приветствии разговор постепенно разбился на
отдельные ручейки.
Гаевский, пристроившись к коробке с бисквитами, с увлечением излагал
внимательно слушавшему биологу Миллу основные принципы астроэтнографии,
а геологи Соловых и Бойер, прихлебывая горячий кофе, толковали о своих
делах. Начальники вспоминали первые лунные экспедиции и общих знакомых
по федерации астронавтики.
- ...Да, мистер Антипов, - лицо Джонса стало серьезным, - скажу вам
честно: довольно грустно впервые лететь на далекую планету, имея в
руках подробную карту обеих ее полушарий, отпечатанную в Москве. Лететь
и знать, что тебе и твоим товарищам уже не придется быть ни Колумбами и
ни Магелланами нового мира...
- Ну это еще как сказать, - улыбнулся Антипов, потирая бритый затылок.
- До нас здесь, как вы знаете, побывало уже четыре советских
комплексных экспедиции. Работа проделана огромная, однако и сегодня
белых пятен на Венере хоть отбавляй. Взять, к примеру, Южный материк.
Побережья изучены неплохо, а огромная область джунглей за хребтом
Эйнштейна для нас еще, можно сказать, "терра инкогнита" -страна
неведомого. Мы туда до сих пор почти не заглядывали, если не считать
аэрофотосъемки... А возьмите глубины океанов! Это пока вообще сплошная
загадка... Так что, хотя вы в Колумбы и опоздали, открытий на вашу долю
осталось больше чем достаточно...
- Скажите, а входит в ваши планы изучение жизни венантропов? -
обратился к Джонсу Гаевский.
- Пока нет. А вообще-то, - Джонс усмехнулся, - мы, собственно, уже
неплохо знаем венов по информационным бюллетеням Московского института
астроэтнографии...
- Да, но ходят слухи, что в них публикуется далеко не все, - неожиданно
вмешался в разговор геолог Генри Бойер, низенький плотный человек с
тонкими, словно поджатыми, губами.
Все повернулись к нему.
- Поговаривают, например, что вы усиленно занимаетесь некоторыми
северо-западными племенами и даже чуть ли не организовали там колхозы...
- Что, что?!..
Гости дружно рассмеялись.
- Увы, должен вас разочаровать, - проговорил Гаевский. -
Коллективизация на Венере невозможна. По той простой причине, что на
этой планете нет ни одного единоличника. Вам, должно быть, известно,
господа, что венантропы живут еще первобытной общиной... Правда, мы не
сомневаемся, что в будущем они довольно быстро смогут развиваться. Но
могу вас уверить, что принуждать их к этому мы не собираемся. Обитатели
Венеры - разумные существа, и, когда придет время, они сами решат
вопрос о своем общественном устройстве.
- Вы хотите сказать, что не собираетесь навязывать им свою марксистскую
доктрину - Бойер был невозмутим. - Но, в таком случае, чему вы учите их
там, в своих школах?
Джонс бросил на своего геолога недовольный взгляд. Чего он лезет с
нелепыми вопросами? Была такая дружеская непринужденная атмосфера - и
вдруг на тебе...
- Школы? - переспросил Гаевский, по привычке потрогав свою русую
бородку. - Извините, но мы тут не читаем бульварных газет и поэтому не
в курсе дела. Вам лучше обратиться за справками непосредственно к
автору этой утки.
Этнограф сделал паузу и, словно извиняясь за свой резкий тон, заговорил
просто и дружелюбно:
- Нет, о школах говорить еще рано. Единственно что мы пока делаем, -
это пытаемся ознакомить некоторые племена с зачатками земледелия.
Технические новшества не идут пока дальше освоения мотыги... Конечно,
можно было начать с более сложных вещей. Но мы не хотим, чтобы вены с
самого начала привыкли получать готовенькое. Пусть они лучше на первых
порах научатся сами изготовлять хотя бы элементарные земледельческие
орудия... Но, между прочим, есть один юноша - вен, который по
разрешению племени живет с нами и далеко обогнал своих сородичей по
уровню развития. Приезжайте к нам в гости, увидите...
- Обязательно приезжайте, - поддержал Антипов. - Познакомитесь с
остальными нашими товарищами. А сейчас, уважаемые коллеги, просим
принять от нас небольшой подарок.
Он вынул из кожаного футляра маленькую плоскую коробку со множеством
блестящих кнопок и рычажков и положил ее перед собой.
- Вы, наверно, уже читали о нашем автоматическом переводчике. С помощью
этой штуки мы довольно свободно объясняемся с большинством венских
племен. Видите: у автомата девять диапазонов - по числу основных
языковых групп... Думаю, что эта коробочка вам тоже пригодится. Правда,
перевод осуществляется только с русского, но, я вижу, вы все им неплохо
владеете...
- Сегодня это профессиональный язык астролетчиков, - улыбнулся Джонс, -
так же, как у медиков латынь.
Он явно старался смягчить впечатление от выпадов Бойера.
- Только учтите: наш автолингвист - вещь очень хрупкая, - продолжал
Антипов. - Избегайте сотрясений. Ну, а принцип работы, я думаю, можно
не объяснять. В общем, вы произносите слово - и автомат тут же издает
соответствующий по значению свисток, довольно далеко слышный. И наоборот...
- Странно все-таки, что венантропы объясняются между собой свистками, -
произнес Милл. Широкоплечий здоровяк, под стать Тимофею, он выглядел
моложе всех в этой компании.
- Если вдуматься ничего особенно удивительного здесь нет, - сказал
сидевший рядом Гаевский. - Ведь и у нас на Земле язык свиста тоже
существует. Вы, может быть, слышали, что жители острова Гомера на
Канарах чаще свистят, чем разговаривают? Их свист-это целая система
разной тональности звуков, с помощью которых они довольно свободно
объясняются друг с другом по самым неотложным вопросам на расстоянии до
нескольких километров. То же самое и у венантропов. Вся разница в том,
что обитатели острова Гомера владеют и обычной голосовой речью, а люди
Венеры довольствуются одним свистом. Это вполне естественно, если
учесть, что рот у них лишен языка...
- Ладно, Андрей Иванович, кончай свою лекцию, - шутливо оборвал его
Антипов. - Пора нам собираться. Смотри, уж темно на дворе... Ну, так
радируйте обо всех новостях, - обратился он к Джонсу.
Гости один за другим не без труда выбрались из-за стола и стали прощаться.
* *
*
Джонс выдвинул из стены откидную койку и приготовил себе постель. Итак,
первая ночь на Венере. Он уже собрался было раздеваться, когда
неожиданно в дверь постучали.
- Не разбудил вас? - осведомился Бойер, влезая в крохотную каюту
начальника. - Хочу с вами поговорить...
- Поговорить? Нет, все разговоры завтра. Сейчас надо хорошенько
выспаться. Не забывайте: через семь часов начнется наш первый рабочий
день на Венере.
- Все это так, - согласился геолог. - Но мне все-таки хотелось бы
поговорить с вами именно сейчас.
-Хм... - Начальник несколько секунд колебался. - Ну ладно, валяйте, -
произнес, он, опускаясь на маленький откидной стульчик.
Бойер тоже сел, но к разговору приступать не спешил. Видимо, он
обдумывал, как лучше начать. Джонс смотрел на его невозмутимую круглую
физиономию и тщетно пытался ясно сформулировать причины своей
внутренней неприязни к этому человеку. Собственно, формально он не имел
никаких оснований быть недовольным Бойером. Толковый, энергичный
инженер, неизменно сдержанный, ровный в обращении... Хотя, пожалуй,
именно это ледяное спокойствие и было всему причиной. Сдержанность,
разумеется, хорошая черта, но, черт возьми, должно же под ней быть
какое-то живое человеческое нутро. Бойер же, казалось, весь состоит из
одной невозмутимости. А тут еще эти дурно пахнущие нападки на русских...
И откуда он вообще взялся? С самого начала было объявлено, что геологом
летит Дик Андерсон, старый товарищ Джонса по полетам на Луну. И вдруг
за неделю перед отлетом выясняется, что у Дика обнаружены какие-то
неисправности в почках и вместо него полетит этот никому не известный
тип...
- Собственно, я пришел представиться, - произнес, наконец, Бойер, глядя
прямо в лицо начальнику.
В глазах Джонса мелькнуло недоумение:
- Отлично, я уже приготовился удивляться. Наверно, сейчас выяснится,
что вы на самом деле не инженер, а коварный гангстер, пробравшийся в
ракету с целью ограбления экипажа?
- О, нет, можете не пугаться, - в тон шутке улыбнулся Бойер. - Я
действительно геолог и буду честно копаться в недрах Венеры. Но дело в
том, дорогой шеф, что я еще и священник. И я намерен параллельно со
своими научными занятиями обращать в христианскую веру здешних
язычников. Вот по этому поводу мне и хотелось с вами поговорить.
Наступило молчание.
- Вы что, шутите?! - спросил ошеломленный начальник.
- Ничуть, - последовал ответ. - Вы видите перед собой самого настоящего
католического священника А точнее - члена ордена иезуитов. Того самого,
что был основан святым Игнатием Лойолой еще в шестнадцатом веке.
- Слушайте, Генри, перестаньте мне морочить голову. - Джонс все еще не
верил. - Какой вы к черту священник, если мне рекомендовали вас как
инженера-геолога?!
- Одно другому не мешает, - спокойно заметил Бойер. - Для истинного
христианина разум всегда является лишь скромным слугой веры. К вашему
сведению, шеф, многие члены нашего ордена имеют специальное техническое
образование и даже ученые степени. Как и меня, их трудно отличить от
обычных мирских инженеров. Ведь для нас, иезуитов, ношение монашеского
одеяния не является обязательным, так же как и посещение
богослужений... Да, сэр, мы достаточно современны. И именно поэтому я
здесь, на Венере!..
Джонс поднялся и, сложив койку, занимавшую ровно половину каюты,
принялся молча шагать по освободившемуся пространству - три шага
вперед, три назад.
- Прошу меня правильно понять. - Тон иезуита стал мягким и
примирительным. - Я не собираюсь добиваться для себя какого-то особого
положения. На миссионерскую деятельность мне потребуется не так уж
много времени. Скажем, дня два в неделю меня вполне устроило бы. Все
остальное время будет отдано геологии... Итак, шеф, согласны ли вы
пойти мне навстречу?
Теперь начальник экспедиции смотрел на Бойера с видом человека,
осознавшего размеры опасности и уже решившего, как ей противостоять.
- Нет, - очень спокойно ответил он.
- Почему же?
- Потому что в списке экипажа не упоминается ни о каких монахах или
священниках. В нем значится геолог Генри Бойер, и только в качестве
такового я намерен вас рассматривать. Нам предстоит огромная работа, и
мы не имеем права тратить впустую ни одной минуты.
- Ах вот как, значит "впустую"? - ядовито усмехнулся Бойер. - Остается
только пожалеть, что здесь не присутствует Антипов со своими молодцами.
Уж они бы, конечно, поаплодировали вашему атеистическому выпаду...
Джонс мысленно чертыхнулся. Он вовсе не желал, чтобы разговор принял
такой оборот. Еще, чего доброго, этот тип начнет строчить на него
доносы по возвращении на Землю...
- Я не собираюсь умалять важность миссионерской деятельности, - сказал
он, снова усаживаясь на стул. - Но мы и так далеко отстали от Советов в
исследовании космоса. И если еще сейчас, прилетев, наконец, на Венеру,
мы, вместо того чтобы заниматься интенсивной исследовательской работой,
будем распылять свои и без того небольшие силы, страна не простит нам
этого.
- Вы ничего не понимаете!..
Бойер неожиданно придвинулся к начальнику и, понизив голос, заговорил
сугубо конфиденциальным тоном:
- Пока красные исследуют Венеру, мы должны завладеть душами ее
обитателей, сеять среди них слово божие. И поверьте, это гораздо больше
укрепит наши позиции здесь, чем все научные изыскания...
- Вы меня, кажется, с кем-то путаете, - сухо проговорил Джонс, с
откровенной неприязнью глядя на иезуита. - Я астрофизик и прилетел сюда
не для того, чтобы заниматься политическими махинациями... И вообще, с
какой стати я должен тут с вами объясняться? Действительно, Управление
космических исследований обещало предоставить место миссионеру в одной
из будущих экспедиций. Но заметьте: никто никогда не говорил, что это
будет католический миссионер. Как-никак протестантов в нашей стране
вдвое больше, чем католиков... Не потому ли вы поторопились проникнуть
на Венеру контрабандой? Между прочим, я, к вашему сведению, тоже из
протестантской семьи и хотя бы по одному этому не считаю для себя
возможным ставить в привилегированное положение иезуита.
"Получай, святоша", - с удовлетворением подумал Джонс, произнося
последние фразы. "Что ж, с ханжами приходится быть ханжой"...
Бойер метнул на него взгляд, полный ненависти.
- Вы не протестант, мистер Джонс, - злобно процедил он. - Вы просто
безбожник. Думаете, я не знаю, что вы за последний год ни разу не были
в церкви, если не считать торжественного богослужения перед отлетом?
Имейте в виду: когда мы вернемся, я поставлю об этом в известность
руководителей Управления...
- Довольно! - Начальник экспедиции решительно поднялся, ясно давая
понять, что разговор окончен.. - А сейчас идите спать и будьте добры с
завтрашнего дня со всей энергией взяться за работу. Полагаю, что вам
лучше будет на время забыть о своем духовном сане.
- Все ясно, шеф.
Бойер помолчал, словно собираясь еще что-то сказать, но потом, видимо,
передумал и взялся за дверь.
- Спокойной ночи, - с подчеркнутой вежливостью поклонился он.
После его ухода Джонс некоторое время сидел, погруженный в раздумье.
Подчинится иезуит запрету или попытается выкинуть какой-нибудь фокус?
Во всяком случае, ясно, что теперь нельзя будет спускать с него глаз.
Собственно, все будет зависеть от того, какую позицию займет Милл. А
может быть, этот пройдоха Бойер уже пытался его обработать?..
Начальник экспедиции снова выдвинул койку и начал раздеваться. Утром он
обязательно первым делом с глазу на глаз поговорит с Миллом.
* *
*
Вездеход пересекал джунгли. За иллюминаторами кабины стоял душный
красноватый полумрак. Сюда, в глубину первозданной чащи, проникали лишь
слабые отблески и без того тусклого, бессолнечного венерианского дня.
Машина двигалась медленно, с трудом проламываясь сквозь сплошную стену
уходящих вверх рыжих стволов и ветвей, накрепко переплетенных
пурпурными канатами лиан, напоминающих набухшие кровью артерии.
Болотистая почва пружинила и прогибалась под тяжестью широких гусениц.
Не обладай вездеход плавучестью - его наверняка бы поглотила темная,
кишащая живой слизью жижа.
Гаевский с досадой подумал, что по воздуху они могли бы пересечь этот
район минут за пятнадцать. Собственно, магнитную аномалию здесь в
прошлый раз с вертолета и обнаружили. Но теперь надо обследовать ее
детально, и для этого приходится работать в непролазных джунглях.
- Нет, просто здорово! - восторженно воскликнул Тимофей Соловых,
отрываясь от карты, на которую он наносил показания приборов. - Похоже,
что железа здесь больше, чем в Курской аномалии. И главное, залежи
начинаются прямо под ногами! Ты заметил, какая красная почва в здешних
болотах? Нечто вроде красноземной коры выветривания в наших земных
тропиках... Мы едем по чистейшим гидроокислам железа!..
- Обязательно радируй в Госплан, - пошутил Гаевский. - Так, мол, и так,
есть предложение построить на Венере металлургический комбинат.
Продукцию можно транспортировать на Землю в виде железных метеоритов...
Тимофей улыбнулся, снова приникая к приборам:
- Уж если на то пошло, эта руда должна в первую очередь заинтересовать
вашего брата - астроэтнографа. Придет же время, когда венантропам
понадобится железо, не вечно им жить, так сказать, в каменном веке.
В кабине опять воцарилось молчание. Сидя за штурвалом, Гаерский думал о
том, как быстро идет время. Кажется, давно ли они встречали Джонса с
его ребятами, и вот, оказывается, с тех пор прошло уже почти три
месяца. Через несколько дней иностранцы улетают. А там, глядишь, скоро
и наща смена прилетит на "Циолковском"...
-Месторождение уходит вглубь, - сообщил сзади Соловых. - Давай крути на
север. Попробуем проследить продолжение аномалии под саванной.
Повинуясь повороту штурвала, машина двинулась вправо. Вскоре впереди
обозначился небольшой пологий подъем, и Гаевский прибавил скорость.
Почва сразу стала тверже. И суше. Где-то в вышине сквозь поредевшую
завесу ветвей забрезжил неяркий дневной свет. Еще немного, и чаща
расступилась, давая начало широкой саванне, как по аналогии с земными
тропиками стали называть жаркие лесостепи, покрывающие более
возвышенные и сухие области Венеры.
Здесь среди густых алых трав возвышались исполинские галды - странные
деревья, похожие на огромные одуванчики. Они были названы так в честь
астроботаника Сергея Галдаева, трагически погибшего во время 1-й
комплексной экспедиции. Толстый, прямой и совершенно гладкий ствол
заканчивался геометрически круглой, словно специально подстриженной
кроной, где под каждым листом зрело множество коричневых шариков с
семенами. Сейчас шарики как раз лопались, и целые тучи зеленого пуха
летели по ветру навстречу вездеходу.
- Люблю, когда они пушатся, - сказал Соловых, задумчиво глядя в
иллюминатор. - Тополя наши чем-то напоминают... Знаешь, у нас в поселке
все улицы, в тополях. Идешь летом домой с шахты, а под ногами, слезно
снегом все усыпано...
Тимофей помолчал, думая о чем-то своем, потом показал рукой на север.
- Значит так, едем вон до тех холмов. Оттуда начнем детальную
разведку... - Он взглянул на хмуроватое лицо Гаевского и хлопнул его по
плечу. - Что, Андрей Иванович, небось, надоело геологией заниматься?
Ничего, брат, график есть график. Раз уж один вездеход на двоих... Вот
кончится моя неделя, начнется твоя, этнографическая, и опять я буду
верным твоим помощником.
Однообразная ало-зеленая равнина с рощицами круглоголовых галдов
проносилась за иллюминаторами. Вот вдали неторопливо прошествовало
стадо уфтонов. Огромные черепахообразные животные, пощипывая траву,
двигались к водопою. Отчетливо были видны их толстые, как бревна,
хвосты с острыми шипами на конце и рыжие костяные панцири, покрывающие
спины. Словно напоминая, что эти орудия защиты отнюдь не излишни, над
вездеходом, со свистом рассекая плотный воздух, пронесся летучий
ящер... Планета, еще недавно казавшаяся такой таинственной и далекой,
жила своей обычной жизнью.
Неожиданно под маленьким экраном перед водителем загорелась красная
лампочка.
- Слушаю, - торопливо проговорил этнограф, настраиваясь на прием. На
экране появилась бритая голова Антипова.
- Вот что, ребята. - Голос начальника звучал озабоченно. - Только что
получена тревожная радиограмма от Джонса. Их вездеход с двумя членами
экспедиции покинул ракету вчера утром и последний раз посылал сообщение
девять часов назад. С тех пор связь оборвалась. Джонс уверен, что с
ними что-то стряслось. Он уже хотел было сам отправиться на поиски на
"летающем мотоцикле", да я отговорил. Одному, конечно, рискованно...
Так что придется искать вам. Дорошенко и Чубидзе отпадают: они ведут
сейчас метеорологические исследования у полюса... С горючим-то у вас как?
- Достаточно, - кивнул головой Гаевский.
- Тогда приступайте к поискам. Вездеход должен находиться где-то в
районе полуострова Маяковского. Предположительно, в квадратах Ф-7 или
Ф-8. Через час радируйте о первых результатах.
Экран погас.
- Надо лететь, - сказал Соловых.
Гаевский остановил машину и взялся за монтажные рычаги. Еще несколько
минут - и из башенок на крыше выдвинулись лопасти двух несущих винтов.
Вездеход превратился в вертолет.
- Кстати, посмотри, как там поживает наш пассажир, - попросил Гаевский,
готовясь запустить двигатели.
Тимофей заглянул за перегородку:
- Все еще спит.
- Ну и соня! - улыбнулся этнограф. - Впрочем, ничего удивительного.
Устал от обилия впечатлений. Ведь это его первая поездка на такое
расстояние.
Ровно загудели моторы. Тяжелая машина оторвалась от почвы и быстро
начала набирать высоту.
* *
*
Они обнаружили пропавший вездеход вскоре после полудня. Машина стояла в
зарослях красного кустарника у подножья небольшого холма и казалась
покинутой. Одев скафандры, путешественники вылезли из кабины.
- Люк задраен снаружи, - констатировал Тимофей. - Значит, куда-то
ушли... На всякий случай он несколько раз постучал в стенку. Ответа не
последовало.
Заглянули в иллюминаторы, но они были плотно закрыты изнутри стальными
створками.
Гаевский развернул карту и сосредоточенно принялся ее изучать.
- Признаться, меня больше всего тревожит вот это соседство. - Он ткнул
пальцем в маленький красный кружок - Где-то здесь, чуть западнее,
обитают венантропы. Одно из наименее изученных среднеюжных племен...
- Ты допускаешь, что вены могли напасть на них?
Этнограф покачал головой:
- На нас, как ты знаешь, они еще ни разу не нападали. Но неизвестно,
как вели себя с ними американцы...
Резкий звонок, прозвучавший в шлемофонах, заставил обоих насторожиться.
Сомнений быть не могло, это сработали вмонтированные в скафандры
индикаторы ультразвуков. Значит, где-то неподалеку в плотном
венерианском воздухе возникли и тотчас же затухли неощутимые для
человеческого уха мощные ультразвуковые волны. Это было похоже на
выстрел... Путешественники замерли, прислушиваясь.
Звонок зазвенел снова, на этот раз еще более громко.
- Ультразвуковой пистолет, - убежденно сказал Соловых.
Через минуту оба были в вездеходе. Гаевский направил машину в ту
сторону, откуда слышались выстрелы. Они перемахнули болотистую низину и
поднялись на невысокий пригорок. Отсюда открывался вид на широкую
поляну, окруженную развесистыми великанами-хвощами. И то, что наши
путешественники здесь увидели, заставило их мгновенно затормозить
машину и прильнуть к иллюминаторам.
По поляне, тяжело волоча заднюю ногу, бежал огромный уфтон. Видимо,
животное только что выскочило из-за деревьев, спасаясь от
преследования. Странно было видеть трусливо бегущим этого гиганта,
способного, казалось, одним ударом своего исполинского хвоста
переломить хребет любому чудовищу. Очевидно, нападение было внезапным и
страшным для зверя своей непонятностью...
Новый звонок резанул по ушам. Еще один выстрел!.. Уфтон на секунду
остановился, словно собираясь повернуть в другую сторону, и, как
подкошенный, рухнул на алую траву.
Торжествующий свист огласил лес. На поляну выбежала толпа венантропов.
Их бока тяжело вздымались, плосконосые лица с выступающими челюстями и
большими круглыми глазами горели возбуждением. Видимо, погоня шла уже
давно. Издавая оглушительные свистки, заросшие рыжей шерстью охотники
принялись осыпать сраженного гиганта градом тяжелых камней. Все это
происходило в какой-то сотне метров от вездехода, но машину заслоняли
красные космы кустов, и вены ее не заметили.
-Смотри, смотри! - Соловых взволнованно схватил товарища за руку.
Но Гаевский уже видел сам. Там, в толпе венантропов, мелькнул желтый
скафандр. Астронавт! Он казался совсем маленьким рядом с людьми Венеры,
каждой из которых был ростом не меньше двух с четвертью метров. Лица
человека нельзя было разглядеть, но Гаевский сразу заметил в его руке
заостренный излучатель ультразвукового пистолета.
- Коллективная охота, - прокомментировал успокоившийся Соловых. - Как
видно, ничего трагического не произошло. Только второго почему-то не
видно. Надо подъехать спросить.
- Давай сначала послушаем, что там происходит.
Гаевский вынул из футляра висевший у него на груди, наподобие бинокля,
автопереводчик и, подключив его к шлемофону, перевел стрелку
лексикографа на диапазон среднеюжных племен. Тимофей последовал его
примеру.
Слитный гул ворвался им в уши. Десятка полтора венов, оживленно
пересвистываясь, копошились у туши, взрезая брюхо зверя заостренными
камнями. Остальные,издавая нетерпеливые свистки, жадно следили за их
движениями. Маленький человек в скафандре стоял в центре этой группы, с
видом победителя взирая на огромную гору мяса.
Неожиданно потрошившие зверя разом, словно по команде, прекратили
работу. Шум сразу стих. Один из них, старый вен с редкой, наполовину
седой шерстью, поднялся на ноги и, обернувшись к толпе, протяжно
просвистел.
- Великий охотник сказал: бог много силы - может мертвый сделать живой?
- перевел автолингвист.
Очевидно, этот вопрос был обращен к человеку в скафандре, так как
тотчас же в шлемофоне зазвучал его голос, с заметным акцентом
выговаривавший русские слова:
- Ты прав, брат мой. Господь наш всемогущ и милосерден Я с верою
обратился к нему, и вот он позволил мне убить этого зверя, чтобы дать
вам много мяса. Веруйте в него, и у вас всегда будет вдоволь пищи! А
после смерти вы будете вечно жить в раю на всем готовом...
Его слова тут же превращались в громкие свистки, далеко разносившиеся
по поляне. Вены смотрели на своего благодетеля во все глаза и слушали,
как завороженные.
Тем временем Соловых и Гаевский, натянув скафандры, торопливо выбрались
через нижний люк и, пригибаясь, спустились с пригорка. Им удалось
приблизиться к венам метров на пятьдесят. Дальше пробираться не было
смысла их могли заметить. Присев за каким-то свекольного цвета
растением, мясистым и колючим, как кактус, путешественники стали
наблюдать, что будет дальше.
-Да это ж мой коллега! - воскликнул пораженный Тимофей, вглядевшись в
лицо человека в скафандре. - Он самый: Генри Бойер! Только ума не
приложу, когда это он успел заделаться проповедником. Прямо чудеса...
В этот момент старый вен снова засвистел:
- Тогда скажи бог сделать уфтон живой. У него в живот маленький уфтон.
Маленький вырасти, давать много мяса... Скажи бог сделать живой!
- Вот это называется припереть к стенке, - захохотал Соловых. - Ну-ка
посмотрим, как ты теперь вывернешься.
Человек в желтом скафандре несколько секунд молчал, видимо, не зная,
что предпринять. Затем он молитвенно поднял руки к небу и что-то
забормотал. Это продолжалось минуты полторы. Внезапно Бойер опустил
руки, и в то же мгновение на шлеме его загорелся маленький прожектор.
- Господь говорит со мной! - закричал иезуит неожиданно высоким
голосом. - Он говорит, нельзя оживлять этого зверя. Зверь тогда станет
злой, убьет своим страшным хвостом много охотников. И еще говорит
господь: тем, кто примет крещение, он всегда будет давать много мяса...
Оглушительный свист был ему ответом: вены обсуждали поразительное
известие от бога. Прожектор на шлеме Бойера погас. Очевидно, это должно
было означать, что его беседа с всевышним закончена.
- Да ты, брат, прямо фокусник, - мрачновато усмехнулся Соловых. - Что
же, Андрей Иванович, так мы и будем молча наблюдать, как этот субъект
затуманивает им мозги?
- А что ты предлагаешь?
- Да уж я бы не стал с ним особенно деликатничать...
- А именно? - Этнограф насмешливо глянул на товарища. - Ты забыл, что
мы не имеем права вмешиваться в деятельность участников иностранной
экспедиции?
- Какая это к черту деятельность?! - рассердился Тимофей. - Самое
настоящее мошенничество и больше ничего... И все это делается с помощью
нашего автолингвиста! Стоило его дарить...
Между тем Бойер, посмотрев себе на руку, снова обратился к венантропам.
- Скорей идите к пещере, - заявил он. - Бог сейчас будет лить с неба
воду и бросать большие огни.
Послышались удивленные свистки. Рыжие охотники, задрав головы,
разглядывали небо, которое было по-обычному тускло-желтым, без
каких-либо темных пятен, предвещающих бурю. Однако авторитет святого
отца после всех совершенных им чудес был уже довольно прочен, и вены
один за другим начали покидать поляну, таща на плечах огромные куски
мяса, отрезанные от туши.
Соловых и Гаевский поднялись из-за своего укрытия.
- Поразительно точное пророчество, коллега, - громко проговорил
Тимофей, поставив передатчик шлемофона на полную дальность. -
Представьте себе, мой наручный барометр тоже предупреждает о близкой буре.
Бойер вздрогнул и оглянулся.
- Что вам здесь нужно? - не слишком любезно осведомился он, сверля
глазами русских.
- Мы ищем вас, - ответил Гаевский. - Ваш начальник беспокоится. Почему
вы столько времени не даете о себе знать? И потом, где ваш товарищ? С
ним что-нибудь случилось?
Бойер бросил на него быстрый испытующий взгляд, словно стараясь уяснить
себе, что именно известно этому человеку.
- Вы можете не беспокоиться, - проговорил он после короткой паузы. -
Мистер Милл здоров и занимается, тем, чем следует. А начальнику мы сами
сообщим все, что надо. Так что можете возвращаться к своим делам.
- Спасибо, но мы, пожалуй, пока останемся, - с ядовитой любезностью
произнес Соловых. - Интересно же посмотреть, как у вас дальше пойдет
дело...
- Тимофей!.. - Гаевский неодобрительно глянул на товарища, положив руку
ему на плечо.
Но молодого геолога уже невозможно было остановить.
- Погоди, Андрей Иванович, - отмахнулся он. - Я хочу только спросить
мистера: не кажется ли ему, что его "проповеди" больше напоминают
цирковые трюки?
Сквозь бронестекло шлема видно было, как побагровело лицо Бойера.
- Я не собираюсь вступать в объяснения с безбожниками, - злобно
процедил иезуит. - Можете богохульствовать, сколько вам влезет. Господь
не осудит меня за то, что я излагаю язычникам истины святого писания в
наиболее наглядной и доступной для них форме.
Соловых хотел ему что-то ответить, но Гаевский решительным жестом
остановил товарища.
- Не горячись, Тимофей Егорович. Мы с тобой не властны запрещать
мистеру Бойеру вести религиозную пропаганду. Так, как, впрочем, и он не
может запретить нам присутствовать...
Но Бойер уже не слушал. Резко повернувшись, он торопливо зашагал к
лесу, куда только что скрылись вены. В почерневшем небе уже сверкали
первые молнии.
- Пророчество сбывается, - усмехнулся Соловых. - Но как ты думаешь, где
все-таки может быть Милл?
- Скоро все узнаем, - сказал Гаевский, - А пока поспешим под крышу.
...Через несколько минут вездеход, развернувшись под свирепыми порывами
ветра, начал спускаться с пригорка. Где-то там, за неистово
раскачивающимися гигантскими хвощами, находилась пещера венантропов.
* *
*
Милл повернулся на спину и открыл глаза. Вокруг была кромешная темнота.
"Что за черт?" - удивился биолог и, с хрустом потягиваясь, сел. Он
отлично помнил, как они с Бойером остановили вездеход, чтобы закусить
перед заключительной вылазкой в глубь полуострова. После еды ему вдруг
страшно захотелось спать. Поклевав носом, Милл решил немного прилечь,
взяв с Бойера слово, что тот через полчаса его разбудит... Почему же в
машине так темно?
Биолог встал и, протяну руку к стенке, нащупал выключатель. Вспыхнул
яркий голубоватый свет. Кабина была пуста.
Милл озадаченно огляделся. Все как будто на месте. Только вот
иллюминаторы почему-то закрыты... А выход? Биолог шагнул к люку,
ведущему в шлюзовую камеру, где находились скафандры, и взялся за
ручку. Она не повернулась. Милл нажал посильнее, результат был тот же.
Биолог даже присвистнул от неожиданности. Выходит, он заперт! Бойер
куда-то ушел и закрыл его. Но когда же это произошло?
Милл глянул на часы и остолбенел. Неужели он столько проспал?! Почти
семь часов!.. Окончательно сбитый с толку, биолог опустился в кресло.
Случайно взгляд его упал на карман собственной куртки. Оттуда торчал
краешек какой-то бумажки. Развернув ее, Милл сразу узнал
каллиграфический почерк Бойера.
"Никак не мог добудиться. Рассматриваю Ваш необъяснимый сон, как
знамение свыше. Это, несомненно, означает, что Господь призывает меня
выполнить мой долг".
Милл еще раз перечитал написанное и, скомкав, в сердцах бросил записку
на пол. Все ясно: иезуит в конце концов обвел-таки его вокруг пальца.
Что же теперь ответит он Джонсу? Ведь Милл обещал не спускать глаз с
этого типа. Первое время, после того как начальник сообщил ему о своем
ночном разговоре с Бойером, Милл действительно смотрел за иезуитом в
оба. Он был настроен весьма решительно. Если бы Бойер вздумал открыто
своевольничать, биолог, вероятно, не поколебался бы просто-напросто
взять коротышку за шиворот и наглядно объяснить ему значение дисциплины
в космической экспедиции. Здоровяку Миллу такая операция не стоила бы
большого труда, и, надо полагать, иезуит отдавал себе в этом отчет.
Поэтому он избрал путь переговоров.
Убедившись, что Милл не верит ни в бога, ни в черта и что нет никаких
шансов прельстить его перспективами вечного блаженства в раю, Бойер
сделал биологу сугубо деловое предложение. Он заявил, что готов платить
ему от имени святой церкви по доллару за каждого новообращенного. От
Милла требовалось только одно: не чинить препятствий богоугодной
деятельности миссионера.
По предварительной оценке, на Южном материке насчитывалось несколько
десятков тысяч вполне пригодных для обращения язычников, и, таким
образом, Милл мог, в случае удачи, заработать на этом деле хорошие
деньги. Иезуит клялся, что вручит ему чек тотчас же по возвращении на
Землю. В общем, условия были явно выгодные, и Бойер настойчиво
уговаривал биолога их принять. Однако, видя, что Милл не поддается
никаким уговорам, иезуит в конце концов оставил его в покое. Он
прилежно занимался своими геологическими изысканиями и, казалось,
бросил всякую мысль о крещении венов.
Когда Бойер как-то однажды предложил биологу добыть немного мяса для
одного из среднеюжных племен, с охотниками которого они не раз
встречались во время исследований на полуострове Маяковского, Милл, не
задумываясь, согласился. Он знал, что венантропам не часто выпадает
удача на охоте, и был рад им хоть чем-то помочь.
Это было месяца полтора назад. С тех пор они еще раза два бывали в этих
местах и всегда между делом подстреливали для венов какого-нибудь
зверя. Заросшие рыжей шерстью охотники приветствовали их благодарными
свистками, как своих старых знакомых.
Словом, все шло хорошо, и Милл незаметно для самого себя стал смотреть
на Бойера без прежней подозрительности. И вот теперь, когда осталось
несколько дней до отлета, он пожинает плоды своего ротозейства... "Ваш
необъяснимый сон". Милл чуть не плюнул от злости, вспомнив эти слова из
записки. Он уже не сомневался, что иезуит подмешал ему в кофе какой-то
снотворной дряни.
Биолог встал и распахнул металлические створки, закрывавшие
иллюминаторы. Было еще довольно светло. Он пробовал себя успокоить. Что
бы там ни было, Бойер должен к вечеру вернуться, и разумеется, он,
Милл, больше его уже не выпустит. В конце концов потерян лишь один
рабочий день... Да, но позор, позор! Научная экспедиция, закончившаяся
крещением туземцев!..
Милл вспомнил, что еще ничего не сообщил начальнику. Он торопливо
принялся настраивать рацию, но уже через несколько минут убедился, что
наружная антенна отключена. Оставалось испробовать маленькую выдвижную
антенну. Правда, вряд ли удастся с ее помощью установить связь с ракетой...
- Я - Милл, я - Милл, - начал звать биолог. Нахожусь один в вездеходе,
квадрат Ф-7. Слышите меня? Перехожу на прием...
Никто не откликался. Слышалось только потрескивание атмосферных
резрядов. Он хотел было уже снова переходить на передачу, как вдруг в
наушниках раздался чей-то звонкий молодой голос:
- Алло, мистер Милл! Так вы в вездеходе?! Минут через десять будем у
вас. Насколько я понимаю, представление окончено...
* *
*
Буря бушевала около двух часов, и, чтобы успеть до наступления сумерек
обратить все племя в христианство, святому отцу пришлось до предела
упростить весь обряд крещения. Он был вынужден даже экономить "святую"
воду, хотя после прошедшего ливня все лужи вокруг пещеры были полны
чистой дождевой влаги. Дабы не тратить время на подноску и освящение
дополнительных порций упомянутой жидкости, Бойер не обливал окрещаемых,
как того требует католическая вера, а лишь обрызгивал их, подобно тому,
как это принято у протестантов. Окажись при этом какой-нибудь
придирчивый каноник, он, возможно, упрекнул бы нашего миссионера за
такую вольность. Но единственными свидетелями данного таинства были два
безбожника, абсолютно не разбирающиеся в обрядовых тонкостях, и мистер
Бойер мог позволить себе это небольшое отступление от правил.
Итак, крещение было в полном разгаре. Взобравшись на большой черный
камень, лежавший перед входом в пещеру, и водрузив туда же складной
бидон со "святой" водой, коротышка-иезуит стремительными темпами
обращал в истинную веру одного язычника за другим. Образовавшие живую
очередь вены с любопытством глазели на его позолоченное распятие,
которое, казалось, так и летало по воздуху.
Каждому окрещенному вешали на шею никелированный крестик и маленькую
пластмассовую табличку, на которой было начертано его новое
христианское имя. Кроме того, все новообращенные получали для прикрытия
срама и укрепления в вере по паре непромокаемых фиолетовых кальсон,
которые, по требованию святого отца, тут же одевались.
Эта часть обряда имела наибольший успех. Простодушные вены, не
привыкшие к роскоши, пришли в неописуемый восторг от такой красоты и
радостным свистом приветствовали своего крестителя. Все эти проявления
религиозного энтузиазма фиксировались установленной неподалеку на
поваленном дереве автоматической кинокамерой, которую Бойер время от
времени перезаряжал, спускаясь со своего возвышения.
- Отчетность готовит, - как всегда, не удержался от комментариев
Тимофей - Слушай, а как ты думаешь, молитвы он их тоже будет учить
насвистывать?
- Вряд ли, - улыбнулся Гаевский - Где же ему успеть, вечер вон уже на
носу...
Они стояли возле своей машины, шагах в сорока от пещеры, не возбуждая к
себе особого интереса ни у паствы, ни у пастыря. Внимание венов было
целиком поглощено манипуляциями иезуита, а сам мистер Бойер
демонстративно повернулся спиной к безбожникам, ясно показывая, что не
желает их видеть.
Было еще довольно светло, когда неутомимый миссионер вылил остатки воды
на последнего вена, завершив свой богоугодный труд. Затем он произнес
краткую проповедь на тему о страшных карах, ожидающих вероотступников,
и, посоветовав присутствующим не забывать о существовании геенны
огненной, спрыгнул со своего пьедестала.
Тут святой отец неожиданно обнаружил, что камень, на котором он только
что стоял, покрыт по бокам изображениями животных с явными следами не
столь давних жертвоприношений. Убедившись, что перед ним нечто вроде
языческого капища, Бойер объявил венам, что камень этот неугоден богу
и, по всей видимости, господь его сейчас уничтожит. С этими словами он
достал из своего пластмассового рюкзака несколько миниатюрных пакетиков
со взрывчаткой и, вооружившись ультразвуковым долотом, принялся бурить
в основании камня небольшие круглые отверстия. В каждое из них святой
отец закладывал по пакетику.
Вены забеспокоились. Им явно не нравилось такое непочтительное
обращение со святыней племени. Впрочем, открыто роптать никто пока не
решался, кроме одного старика, - того самого, который просил оживить
уфтона с детенышем в животе. Этот почтенный старец, очевидно,
являющийся у венов чем-то вроде колдуна, демонстративно сорвал с себя
все христианские атрибуты, включая фиолетовые подштанники и, затоптав
все это ногами, принялся с пронзительным свистом прыгать вокруг камня
Видимо, он выкрикивал какие-то заклинания. Волнение толпы заметно
возрастало.
- Боюсь, что все это плохо кончится, - покачал головой Гаевский. - Он
играет с огнем. - Кстати, Тимофей Егорович, посмотри, как там себя
чувствует наш экскурсант. Может, уже проснулся?
Соловых подошел к вездеходу и заглянул в иллюминатор.
- Что-то нет на месте, - встревоженно сообщил он. - Уж не убежал ли...
Ну да, вон и маска валяется в шлюзовом отсеке
Лицо молодого геолога выражало растерянность:
- Научили его на свою голову открывать люк... Что же теперь будем
делать? Искать скорей надо!..
Однако, к удивлению Тимофея, Гаевский воспринял это известие довольно
спокойно.
- Не маленький, не потеряется. Здесь где-нибудь бегает, - кивнул он на
красные заросли, окружавшие площадку перед пещерой - Вот увидишь, сам
прибежит.
Между тем обстановка у священного камня становилась все более
напряженной. Старый колдун подпрыгивал все выше, свистя и угрожающе
размахивая руками. Временами казалось, что его дергающееся в экстазе
тело парит в плотном венерском воздухе. Со стороны это выглядело
довольно внушительно. Однако Бойер как ни в чем не бывало продолжал
начинять языческую святыню взрывчаткой.
- А он не робкого десятка, этот космический пастырь, - проговорил
Соловых; - Но однако...
Этнограф нахмурился:
- Как бы нам не пришлось сейчас спасать этого "смельчака".
Точно в подтверждение этих слов, колдун внезапно оборвал свою
исступленную пляску и, повернувшись к толпе, что-то яростно просвистел,
указывая на священника. На губах его показалась пена, большие круглые
глаза словно вылезли из орбит.
-Перестаньте их дразнить! - закричал Гаевский в шлемофон. - Бросайте
все и отступайте сюда, пока не...
Он не успел договорить. Колдун вдруг нагнулся и, схватив увесистый
камень, изо всей силы швырнул его в Бойера. Это был меткий бросок.
Камень угодил иезуиту прямо в грудь, и, не будь скафандра, незадачливый
миссионер, вероятно, тут же испустил бы дух. Он упал на траву и
несколько секунд лежал без движения.
Видя столь явное бессилие разрекламированного Бойером бога, многие вены
последовали примеру своего вожака, вооружившись камнями и дубинами.
Неистово свистящая толпа вероотступников с угрожающим видом подступила
к поверженному пастырю.
Наши путешественники уже готовы были броситься на выручку к Бойеру,
когда тот вдруг быстро поднялся на ноги и, выхватив пистолет, направил
излучатель на подступавших венов. "Сумасшедший! Неужели он посмеет
выстрелить?!.." пронеслось в голове у Гаевского. Казалось, ничто уже не
может предотвратить кровавой схватки... Но в этот момент произошло
неожиданное.
Откуда-то из зарослей на поляну молнией выскочило маленькое белое
существо. В два прыжка оно достигло жертвенного камня, и тут все
увидели, что этот худенький подросток - вен, одетый в легкую белую
курточку и короткие, до колен, штаны.
- Йюф... - изумленно выдохнули Соловых и Гаевский.
Пораженные вены застыли на месте, глядя во все глаза на странного,
непонятно откуда появившегося незнакомца. И во внезапно наступившей
тишине раздался его громкий свист:
- Нельзя убивать людей!
Он поднял над головой свои рыжие руки с короткими пальцами и
возбужденно потряс ими в воздухе.
- Люди с Земли говорят: все мы братья! Убивать людей нельзя!.. -
переводил автолингвист, спешно переключенный этнографом на нижний диапазон.
Йюф ораторствовал на языке северо-западных племен, и его слушатели явно
не понимали половины слов. Но было видно, что смелый, страстный тон
этой речи, вся необычная и выразительная фигура маленького миротворца
произвели на венов глубокое впечатление. Обстановка сразу заметно
разрядилась. И этим не преминул воспользоваться воспрянувший духом
миссионер.
- Устами отрока говорит Всевышний, - закричал он. - Господь призывает
отступников смириться и вернуться в лоно Его...
Вены, как по команде, оглянулись на Бойера. В первую секунду на лицах
их было написано полное недоумение. Затем вдруг раздался взрыв
оглушительного хохота.
Это было что-то неописуемое. Дети, держась за животы, Катались по
траве, взвизгивая, точно от щекотки. Старые охотники, забыв о своей
солидности буквально изнемогали от неудержимого смеха. Странно было
видеть, как эти существа, способные, казалось, издавать одни лишь
свистящие звуки, сейчас хохочут во все горло, громко и заразительно, -
совсем, как люди Земли. Йюф заливался вместе со всеми.
- Все ясно! - вдруг догадался Тимофей. - Слышишь? Подарок-то наш того -
Этнограф прислушался - и все понял. Видимо, хрупкий автолингвист
повредился при падении. Бойер продолжал что-то говорить, но из его
скафандра вместо свиста вырывался лишь тоненький циплячий писк. Он-то и
вызвал у венов приступ хохота.
Как раз в этот момент Соловых услышал в наушниках голос Милла. И глядя
на ошарашенного миссионера, который, наконец, понял, что это смеются
над ним, Тимофей произнес свою заключительную фразу:
- Насколько я понимаю, представление окончено.
А вены все хохотали, не в силах остановиться...
* *
*
"В первых же экспедициях за пределы Земли должен принять участие
священник, как это всегда до сих пор делалось при земных путешествиях в
неведомые страны, Сейчас открывается новая эпоха миссионерской
деятельности церкви..."
Нет, это не высказывание какого-нибудь вымышленного персонажа. Так
писала в августе 1959 года газета "Оссерваторе Романо" - официальный
орган Ватикана.
А вот заявление, сделанное осенью того же года представителям печати
английским епископом М. Франклином:
"Методистская церковь начала подготовку межпланетных миссионеров, в
задачу которых будет входить обращение в христианскую веру разумных
существ, населяющих другие планеты".
Много таких пожелтевших от времени газетных вырезок довелось нам
прочесть, когда Мы рылись в архивах, собирая материал для этого
рассказа. Как видите, еще тогда, за несколько лет до первых полетов на
Марс и Венеру, церковники уже вовсю готовились к уловлению душ
предполагаемых обитателей этих планет.
О том, как протекала деятельность первого космического пастыря, мы уже
вам рассказали. Однако не думайте, что те, кто его дослал, признали
свое поражение. Напротив, по возвращении на Землю Генри Бойер был
торжественно встречен на космодроме целой толпой иезуитов, а
впоследствии, после кончины, официально причислен к лику святых под
именем Святого Генриха Венерианского. Насколько нам известно, новый
святой считается ныне покровителем космических миссионеров, которые во
все возрастающих количествах командируются к венантропам в связи с
резким падением посещаемости божьих храмов на Земле. Впрочем, как вы
знаете, ни одному из них не удалось добиться успеха, ибо атеизм
удивительно быстро распространился среди жителей Венеры.
Между прочим, старый жертвенный камень, неоднократно упоминающийся в
нашем рассказе, по сей день стоит на своем месте, и экскурсоводы часто
показывают его туристам вместе с пещерой, где еще сравнительно недавно,
до переселения в новый поселок, жили члены охотничье-земледельческого
племени имени Людей с Земли.
Гаевский стал академиком и вот уже несколько лет руководит Московским
институтом астроэтнографии. Соловых по-прежнему работает в космосе.
Последний раз я получил от него новогоднюю открытку с ночной стороны
Меркурия.
Ну, а что касается Йюфа, тут я вряд ли смогу сообщить вам что-либо
новое. Биография первого обитателя Венеры, побывавшего на Земле,
известна каждому школьнику. Все, конечно, знают, что год назад Йюф с
отличием окончил астроагрономическое отделение Батумского
сельскохозяйственного техникума. Говорят, что его усиленно агитировали
поступать в университет, но он наотрез отказался. Все рвался домой,
скорей взяться за работу. Шутка сказать: ведь он пока единственный на
всю Венеру дипломированный агроном из местного населения...
"Наука и религия", 1962, ¦ 9.
Анатолий Ершов, Борис Зубков
Тайна "Центавра"
НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
... Он принял меня в строго обставленном кабинете. На совершенно пустом
столе лежала лишь тоненькая синяя папка. Хозяин пододвинул ее мне.
В папке находились вырезки из иностранных газет - на испанском,
английском и японском языках. Однако речь в них шла об одном и том же
событии - запуске искусственного спутника Земли. Название - "Центавр",
назначение - астрофизические наблюдения, главным образом, исследования
излучений звездных ассоциаций в рентгеновском и гамма-диапазонах длин
волн. Высота орбиты и ее наклон - ничем не примечательные, примерно
такие же, как у десятков спутников, роем облепивших нашу планету.
Несколько необычной была лишь принадлежность спутника. Его запуск был
подготовлен Атлантическим обществом астрофизиков. Так утверждалось в
газетных сообщениях. Но это мало что проясняло. Еще в папке лежала
фотокопия с небольшого рукописного текста: всего лишь листочек из
крохотного "дамского" блокнота, на котором по-французски написана одна
фраза: "Господин Сид-Мохнабедли приехал в Париж 14 апреля, судя по
заказанному авиабилету, вылетает в Буэнос-Айрес 17 апреля".
Даже самый проницательный человек не уловил бы связи между этими
сообщениями, но связь, очевидно, была - иначе зачем бы им лежать в
одной папке.
- Да, связь есть, -сказал мой собеседник. - Атлантическое общество
астрофизиков официально зарегистрировано лишь в феврале. Его
официальный учредитель-Мишель Клермон, известный в научных кругах как
автор бредовых идей и гипотез. К примеру, уверяет, что кольца Сатурна
искусственного происхождения и служат промежуточным космодромом для
инопланетян. Он пишет письма во все научные учреждения мира, добиваясь
присуждения ему Нобелевской премии, пятнадцать лет требует аудиенции у
шведского короля. У старика в лучшем случае хватает денег на почтовые
марки для своей обширной корреспонденции. Искусственный спутник ему
явно не по карману. Следовательно, Клермон - ширма.
Теперь о человеке по имени Сид-Мохнабедли. Международный авантюрист с
громадными претензиями. Основатель некоей космополитической организации
с не очень вразумительным названием "Власть без власти". Претенциозно,
глупо, но опасно. Методы, к которым они прибегают, - диверсии, убийства
ни в чем не повинных людей, похищения государственных деятелей, шантаж.
Никакой реальной политической силы. Зато смертельная ненависть к самой
идее мирного сосуществования. Страстное ожидание серьезных
международных осложнений и поистине неутомимая жажда вызвать их любой
ценой. Установлены неоднократные контакты Сид-Мохкабедли с Клермоном. И
вот теперь - запуск "Центавра". Очень дорогое предприятие. Однако среди
финансовых тузов - вспомним историю! - часто находятся щедрые
покровители фашистов и всяких авантюристов.
Как видим, к запуску "Центавра" причастны люди, известные своими
человеконенавистническими взглядами и делами. Поэтому спутник, скорее
всего, - орудие международного шантажа и провокации. Он может нести
любые средства химического, физического и биологического воздействия на
биосферу планеты. Он, как адская машина с часовым механизмом, способен
начать действовать в любой момент. Таковы самые общие сведения,
которыми мы располагаем. Мало, чертовски мало. Непростительно мало.
Ваша задача - проникнуть на "Центавр". Разгадать его секрет.
Обезвредить. Во время операции ничем себя не выдать, не обнаружить.
Поэтому радиосвязь с Землей исключается. Официально "Центавр" запущен
нейтральным научным общестом. Мы должны рас крыть его секрет и сделать
этот секрет достоянием мировой общественности.
Нам известно, что вы прекрасно подготовлены физически - учились в школе
космонавтов, занимаетесь альпинизмом. У вас есть необходимые для
выполнения этого задания научные познания. Мы знаем ваши работы в
области математики, физики, автоматики и инженерной психологии. Поэтому
выбор пал на вас. Задание сложное и опасное, у вас есть право
отказаться. Единственно, чем мы можем облегчить вашу задачу, - снабдить
самыми современными, уникальными приборами и средствами защиты Вы
получите такое снаряжение, о котором даже и не мечтают обычные
астронавты. Все.
Ответить прошу сейчас. Медлить нельзя...
Я был готов к борьбе. Я был готов к предельному напряжению физических и
умственных сил. Я был готов к опасностям, и то, что выбор пал на меня,
польстило моему самолюбию. Но было в этом предложении нечто такое, что
заставило меня задуматься. Ответственность! Даже жутко было
представить, сколь она велика. Если "Центавр" действительно орудие
глобальной, всепланетной провокации - ответственность беспредельна.
Уверен ли я в своих силах настолько, чтобы принять эту ответственность
на себя. Нет, кажется, я вынужден отступить, вынужден признаться самому
себе - страшусь столь великой ответственности. И значит - не имею права
рисковать.
Не имею права.
Должен отказаться.
Должен...
НОЛЬ-НОЛЬ ЧАСОВ НОЛЬ-НОЛЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Старт! Ракета-носитель выводит мой корабль на орбиту "Центавра".
Маневры сближения.
Я, разумеется, согласился. "Не говори о горах, что круты: решился -
значит одолеешь. Не говори о врагах, что сильны: решился - значит
одолеешь". Такова простая мудрость моего народа.
Маневры сближения окончены.
НОЛЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Покидаю корабль, выхожу в открытый космос.
Метров за двести до "Центавра" выключаю двигатели ракетного пояса
скафандра и пролетаю это расстояние уже по инерции. Резиновые
протекторы-присоски на подошвах ботинок мягко пружинят и тут же прочно
прикрепляют меня к металлической поверхности таинственного спутника.
Первый этап операции прошел успешно. Впрочем, ничего неожиданного на
первом этапе и не предвиделось. Опасность впереди. Я должен чуть
отдохнуть и осмотреться перед тем, как попытаюсь проникнуть внутрь
"Центавра".
Когда я подлетал к нему, он словно купался в алых бликах заката и
потому казался сверкающим, идеально гладким. Вблизи же спутник оказался
бурым, обгоревшим, рассеченным сетью мелких трещин металлическим
чудищем. "Центавр" был телом неправильной формы, издали казалось, что
его поверхность покрыта наростами и буграми. Все это осложняло мою
задачу. Окажись спутник полированным шаром, любой люк, лаз или какой
другой вход найти было бы нетрудно. Но здесь - в хаосе трещин,
подтеков, бугров - обнаружить люк!
Если вдуматься, то в каждом хаосе есть своя упорядоченность.
Теоретически ее найти можно. Практически - тоже. Если потратить
бесконечно большой отрезок времени. У меня такой возможности не было.
Что же делать?! О, если бы я мог уменьшиться до размеров муравья, мне
было бы нетрудно найти желаемую лазейку, ту крохотную трещинку, что
отделяет крышку люка от тела спутника. Уменьшиться до размеров муравья,
естественно, невозможно, зато я вполне способен сделать обратное
-увеличить изображение поверхности "Центавра".
Я медленно облетаю шар "Центавра". Осторожно маневрирую
микродвигателями ракетного пояса скафандра. Плыву над шаром как спутник
спутника "Центавр". Установленный на шлеме стереофотоаппарат делает
непрерывный ряд снимков, слегка накладывающихся друг на друга.
Изображение поверхности спутника тут же возникает перед моими глазами
на пересечении двух квазиобъемных лучей. Я внимательно всматриваюсь в
увеличенную в двести пятьдесят раз поверхность "Центавра"! Да, по
сравнению с огромным бугристым шаром я действительно кажусь себе
муравьем и с подлинно муравьиным старанием изучаю каждую шероховатость,
царапину или трещинку. Ничего не скажешь, меня снабдили первоклассной
аппаратурой.
Очень скоро я нахожу не один люк, а шесть. Среди них могут быть и
ложные, демаскирующие. Или люки-ловушки. Господин Сид-Мохнабедли
несомненно знает толк в подобных вещах.
Запоминаю расположение всех шести люков. Они смогут послужить мне и
запасными выходами. Впрочем, раньше чем воспользоваться выходом, надо
найти вход. Один из шести. Они все разные по размерам. Видимо,
стандартизация не в моде у молодчиков из Атлантического общества
астрофизиков.
Мое внимание привлекает люк среднего размера. Есть простое правило -
хочешь что-либо замаскировать, сделай это средним, не броским, не
выделяющимся. Значит - самый большой и самый маленький люк не годятся.
Обратимся к среднему люку. Но как в него проникнуть? Конечно, его можно
просто расплавить. Меня снабдили достаточно мощной аппаратурой и для
таких операций. Но тогда не стоило тратить времени на поиски люка.
Можно расплавить оболочку "Центавра" в любой точке. Однако в мою задачу
не входило вторжение в спутник, я должен проникнуть туда незаметно.
При помощи все той же квазиобъемной фотографии осматриваю металл вблизи
люка. Нахожу рядом с ним хорошо пригнанную, утопленную в металл
квадратную пластинку. Осторожно отдираю ее. За ней две кнопки - зеленая
и красная.
Как просто! Как чертовски просто. Словно специально для меня
приготовлено. Нажимайте зеленую кнопку и входите. Милости просим! Добро
пожаловать!
Расчет на привычную реакцию современного человека. Зеленый свет - путь
свободен. С детства приучают. Зеленый цвет - цвет жизни и безопасности.
А здесь вы нажимаете на зеленую кнопку и... что-нибудь взрывается или
стреляет в вас. Это весьма вероятно.
А если нажать красную кнопку? Но и это может быть предусмотрено,
хитрость тоже бывает двухступенчатой. Хитрец, желающий проникнуть в
"Центавр", игнорирует зеленую кнопку и, гордый сознанием своего
интеллектуального превосходства, нажимает красную. Эффект прежний: пиф-паф!
Простенькая задача с двумя неизвестными. Цена отгадки - жизнь. Думай,
Марат! Для этого тебя и послали. Но здесь все интеллектуалы мира
окажутся бессильными. Обе версии одинаково вероятны. Пятьдесят на пятьдесят.
И все-таки лучше нажать красную кнопку.
Красную!
В последний момент палец непроизвольно нажимает зеленую.
Взрыв!
НОЛЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ НОЛЬ ДЕВЯТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Я, что называется, витаю в пространстве. Взрыв оглушил меня. В ушах
вата. Перед глазами плывут звезды. Настоящие. Хороший скафандр.
Прочный. Вот о чем я думаю. Меня отбросило от "Центавра". Это к
счастью. Спасибо тем, кто делал скафандр. Благодаря им я цел и
невредим. Вернусь - обязательно обойду их всех и всем пожму руку.
Лирик! Ну, просто нежностью полна душа. И это в тот момент, когда при
первом же прикосновении к тайне так позорно потерпел поражение.
Маневрирую микродвигателями ракетного пояса. Вновь касаюсь присосками
ботинок жестких бугров на металлической поверхности "Центавра". Нахожу
квадратное углубление с двумя кнопками и... нажимаю на красную. Люк
стремительно распахивается, и я легко проскальзываю в круглое отверстие.
Люк захлопывается.
Я оказался внутри странного круглого коридора, стены которого
представляют собой нечто вроде металлического войлока, пропитанного
какай-то жидкостью, коридор напоминает гигантский фитиль, доставляющий
горячую жидкость к пламени еще более гигантской горелки. Не собираются
ли они и в самом деле сделать из "Центавра" нечто вроде огромного
горящего факела? Нет, назначение "фитиля", видимо, иное. Надо
постараться понять - какое. Но сейчас главное - проникнуть к центру
таинственного спутника. Тайна наверняка в центре, за надежной защитой.
Проклятая мышеловка. Ничего, я прогрызу стенку насквозь и доберусь до
твоих трижды скрытых пружин и механизмов.
Коридор плавно заворачивает вправо, потом так же плавно отклоняется в
другую сторону. Я медленно и беспрепятственно лечу вдоль него, но вдруг
замечаю, что слишком часто касаюсь плечами скафандра рыхлых
металлических нитей. Проход сужается! Жидкость густым роем жирных
капель уже облепила скафандр. А войлочные стены все сужаются и
сужаются. Я с трудом протискиваюсь вперед. Мне вдруг стало жарко.
Невыносимо жарко. И тут я взглянул на термоиндикатор, укрепленный на
левом плече скафандра. Он светился розовым светом, предостерегая, что
температура окружающей среды подходит к двумстам градусам Цельсия.
Жидкость бешено испаряется. Вот почему так жарко. Система охлаждения
скафандра позволит мне продержаться в кипящей атмосфере около двух
часов. Я начинаю понимать, где нахожусь, - внутри системы охлаждения
"Центавра". Я начал путешествие с холодного конца этой системы. Кто
знает, какая температура - двести, пятьсот, тысяча пятьсот градусов? -
в горячем ее конце. Подобные сверхтеплопроводящие системы способны
работать в широком диапазоне температур. Во всяком случае, достаточно
широком, чтобы изжарить меня даже при включенной системе охлаждения.
Мельчайшие капельки жидкости обволокли меня густой пеленой. Я вспомнил
свой путь внутри облаков в горах Памира во время одного из восхождений.
Только тогда светило солнце и пелена облачного тумана сверкала каждой
своей капелькой празднично и нарядно, а сейчас холодный свет прожектора
со шлема скафандра расплывался во мгле. Луч света уже не в силах
пробить клубы пара. Труба стала настолько узкой, что пробиваться дальше
нет смысла. Тупик. А забрался я сюда по своей доброй воле - ведь мог
выбрать любой из шести люков. Выбрал же западню.
Почему - западню? Следует возвратиться обратно и снова начать со
второго люка, третьего, четвертого... Назад! Но на пути возникло
препятствие. Тысячи препятствий. Сотни тысяч! Это тонкие, но дьявольски
крепкие металлические волокна. Только теперь я понял, что они были
расположены в этом коридоре по принципу "ежа". "Гладкие" в одну
сторону, волокна вздыбливались, как только я пытался двинуться назад.
Здесь, в жаркой атмосфере, стенки этогогигантского "фитиля"
"разлохматились", превратились в несчетное количество острых щетинок, и
я чувствую, что они удерживают меня.
Но я попробовал повернуться - в одну сторону, в другую - и это мне
удалось - металлические щетинки скользили по внешней оболочке. Этим я и
воспользовался и стал вывертываться из "фитиля", словно штопор из
неимоверно длинной пробки.
И вдруг на одном из своих витков я содрал часть металлического войлока
- под не слишком густой сеткой оказалось отверстие. Это можно было
назвать везением! Видимо, войлок был плохо прикреплен к сетке и именно
здесь я сумел его нечаянно отодрать. Так или иначе - передо мной сетка,
явно прикрывающая ход в более глубинные отсеки "Центавра".
Вперед!
Я отдираю еще несколько кусков войлока и обнажаю всю сетку. Затем
упираюсь руками в стенку трубы, а ногами - в сетку, проламываю ее.
Теперь я внутри шарообразного помещения. Его малые размеры и полное
отсутствие механизмов или приборов говорят о том, что это, вероятнее
всего, промежуточная камера, служащая для соединения коридоров и
трубопроводов. Я наскоро осматриваю помещение. Пусто, интересного мало.
Надо пробираться дальше - "Дорогу осилит идущий". Почти под ногами
обнаруживаю круглое, ничем не прикрытое отверстие. Переход в следующий
отсек? Другого выхода отсюда не видно. Но проход заполнен какой-то
массой. Так обычно мастикой заливают монтажные отверстия и клеммы
приборов. Это заставляет человека, не знакомого со схемой прибора, хоть
чуть-чуть призадуматься, прежде чем начать разбираться в монтажных
соединениях. Видимо, и здесь те, кто собрал чудовищный аппарат
"Центавра", уходя, замазал отверстие лаза грязно-серой массой.
Я поступил, конечно, опрометчиво, ткнув в эту массу пальцем. Палец
легко вошел в нее, легко продвинулся дальше, но вытянуть его обратно
стоило больших усилий.
Человеку просто необходимо потрогать то, что его интересует. Это
привычка. Но она может стать роковой оплошностью, когда находишься
внутри адской машины. Однако я об этом не подумал и повторил
эксперимент. Палец вновь предательски легко углубился в серую массу.
Ничего рискованного в том я не увидел. Вслед за пальцем вошла ладонь.
Но вот вытянуть ее обратно оказалось не так-то просто. Хорошо, что я не
сжал пальцы в кулак. Только это, видно, меня и спасло. Кулак бы застрял
в липкой пакости, и трудно сказать, сумел бы я разжать его внутри
грязно-серой мастики? Я даже подумал, что в этом случае выход был один
- полоснуть по руке лучом гу-пистолета. От действия испепеляющего луча
запекается кровь, свертываются края раны. Я выдержал бы такую операцию.
В аптечке находились пилюли, которые сняли бы ощущение боли. Все эти не
очень утешительные мысли пронеслись в моем сознании, когда я, упираясь
ногами и свободной рукой в обрамление люка, старался вытянуть из
"мастики" плененную конечность.
Я почувствовал, что "мастика" намертво прихватила перчатку скафандра.
Сняв давление газовой смеси в перчатке, я сделал так, чтобы ее материал
прочно прилип к коже руки.
Еще одно усилие. Показалось, что прогибается металлическая рама люка.
Еще немного... еще...
Наконец, замазка выпустила руку. Серая поверхность "мастики"
сгладилась, стала снова ровной, как будто ничего не произошло. Зато во
всей руке я ощущал тупую, ноющую боль.
Я стал лихорадочно соображать, что именно находится передо мной.
Где-то я уже видел подобное?
Вспомнил!
В лаборатории Джаббарова мне показывали нечто похожее. Сосредоточиться,
представить зримо всю обстановку лаборатории... Увидеть ее... Вижу!..
Отчетливо вижу - стальная широкая труба наполнена серой массой, очень
похожей на ту, что передо мной. В руке Джаббарова шар. Тяжелый чугунный
шар легко погружается в серую массу, исчезает в ней, тонет и тут же
выскальзывает из противоположного конца трубы. Масса жадно схватила шар
и буквально протолкнула его через всю трубу. Теперь Джаббаров пытается
погрузить шар в серую замазку с другой стороны трубы. Тщетно...
Лаборант бьет кувалдой по шару, труба содрогается, но серая масса
непоколебима, как стальная плита... Среда одностороннего проникновения.
Идеальная дверь, открывающаяся только в одну сторону. Еще один фокус в
использовании межмолекулярных сил.
И вдруг меня осенило. Надо повторить опыт Джаббарова. В другом
варианте. "Шаром" буду я.
Но какой длины туннель, наполненный серой массой? Что скрывается за
ним? Нет ли внутри "мастики" перегородок, решеток, цепей, капканов,
преград? Пропустит ли меня в самом деле среда одностороннего
проникновения? Если все будет, как в опытах Джаббарова, пропустит. Но
как возвратиться? Есть ли другой выход там, куда я проникну? Не западня
ли это?
Размышлять можно бесконечно. А выход, практически, прост - пробежать,
как кошка, по горячим углям.
"Голову и хвост одной змеи можно приписать двум разным тварям, если не
видеть, что находится между ними". На востоке это именуют первым
законом змеи.
"Когда змея готова ужалить, раздумывать некогда". Второй закон змеи.
Итак, остается надеяться, что туннель не слишком длинный...
Сплошной мрак, ничего не вижу. Прожекторы шлема тут бесполезны.
Удивительное чувство - я барахтаюсь, плыву внутри вязкой массы. Легко
рассекаю руками впереди себя серое тесто, но когда отталкиваюсь от него
ногами, - будто от стальной плиты. "Тесто" пропускает только вперед.
Возврата назад нет. И если туннель кончается тупиком, я окажусь
замурованным внутри него, и каждая моя судорожная попытка освободиться
лишь начнет сокращать свободное для движений пространство. Среда
одностороннего проникновения скует навечно скрюченное тело. Но... "кто
отважится на ужин с дьяволом, должен запастить длинной ложкой..."
Я двигаюсь медленно. Страшусь конца туннеля. Боюсь дотронуться до
преграды, которая остановит меня навсегда...
Вот она... преграда, глухая стена. Все... мышеловка захлопнулась!
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧАСОВ СОРОК ДВЕ МИНУТЫ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Я отдыхаю. Надо расслабиться. Времени на отдых предостаточно. Кислорода
в системе жизнеобеспечения скафандра хватит надолго. Серый кисель
держит мое тело. Итак, я замурован. Туннель закончился сплошной
металлической преградой. Просто стена или дверь люка? Понять
невозможно. Никаких запоров, замков, держателей, петель. Гладкая
плоскость. Пробую разрезать металл лучом гу-пистолета. Напрасно. На
своем пути луч мгновенно превращает серую массу в кипящее месиво,
которое начинает растворять скафандр. Такого я не могу допустить и
выключаю гу-пистолет. Все мои надежды на скафандр. И вот тут я еще раз
добрым словом поминаю тех, что его конструировал. Скафандр снабжен
эко-скелетом. Меня предупредили - пользоваться им только в самом
крайнем случае, он "съедает" слишком много энергии. Крайний случай,
пожалуй, наступил. Весь скафандр пронизан сверхпрочными пластинами
эко-скелета. Но пластины отнюдь не пассивны. Они из электровозбудимого
эластомера. Хорошая порция электрической энергии-и пластины начинают
разбухать, расти, набирают силу, распрямляются, весь скафандр, как
сказочный богатырь, расправляет плечи и напрягает мускулы. На
испытаниях - я присутствовал на них - скафандр придавили к земле
бетонными плитами - два автокрана трудились изо всех сил, заваливая
скафандр грудой плит. Они воздвигли на его беспомощно расплюснутом теле
бетонную пирамиду. Потом включили эко-скелет. Пирамида зашевелилась,
рухнула. Скафандр поднялся. Он стоял, чуть покачиваясь. Словно
размышляя и примериваясь, к какой еще работе приступить. То было
впечатляющее зрелище.
Я включил систему питания эко-скелета. Мой скафандр напрягся,
напружинился. Преграда исчезла. Я не успел заметить, как это произошло.
Казалось - это я одним движением руки открыл люк. Передо мной
действительно оказалась не глухая перегородка, а накрепко задраенный
люк. Его герметизирующие засовы были сорваны. Так сработал эко-скелет.
Теперь я вновь попал в промежуточный отсек, нечто вроде тамбура перед
помещением более обширным и важным. Люк в следующий отсек был
полуприкрыт. Впервые "Центавр" "не мешал" мне. Не касаясь крышки люка,
я осторожно заглянул в щель и замер. Тень... Там двигалась тень человека.
Тень скользнула. Исчезла. Словно растаяла. Появилась вновь.
Обозначилась отчетливо, ясно. Сомнений не оставалось - на "Центавре"
человек!
ПЯТНАДЦАТЬ ЧАСОВ НОЛЬ ТРИ МИНУТЫ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Со всей осторожностью, на которую только способен человек, одетый в
скафандр, ботинки и навьюченный до отказа инструментами и аппаратурой,
я отступил на полшага и прикрыл крышку люка. Моей программой стычки не
предусматривались. Проникнуть в тайну "Центавра" следовало, не
раскрываясь самому. Разумеется, я был готов и к открытой борьбе. Но
лишь в крайнем случае.
Интересно, для чего, для какой цели здесь команда? До последнего
момента загадочный спутник представлялся мне огромным агрегатом. Не
более того. Агрегат со множеством ловушек, придуманных хитрыми и
коварными людьми. Но мне казалось, что сами-то люди остались там, на
Земле, ибо на "Центавре" была исключена малейшая возможность
существования живых организмов. Состав атмосферы, убийственные перепады
температур, наличие целой гаммы смертоносных излучений - все это
бесстрастно фиксировали приборы, которыми я был снаряжен.
Но те, кого я увидел, не были в скафандрах. На них ничего не было,
кроме серой униформы. Серые тени в сером полумраке отсека управления.
Да, то был отсек управления. С пультами, приборами.
Классический, идеальный отсек управления. Почти конечная цель моего
путешествия.
Я ожидал, что серые тени первыми предпримут какие-либо наступательные
действия.
В отсеке однако ж - никаких признаков жизни. Ни шорохов, ни голосов.
К сожалению, я не мог отступать. Такой возможности у меня не было.
Серая жуткая "замазка" не пропустит меня обратно. Путь назад закрыт. Но
не стоять же здесь вечно, прячась в тесной металлической норе!
Надо что-то предпринимать!
Изо всех сил я толкнул крышку люка. Старый, испытанный прием: если
кто-либо подслушивает за дверью или притаился в засаде, обязательно
растеряется от неожиданности. Тем более, если ему по голове достанется
удар массивной крышкой с острыми углами герметических замков.
Действительно, кто-то с диким воплем отскочил от люка. В следующий миг
я услышал пронзительный свист - термоиндикатор оповещал меня о том, что
скафандр испытывает сильный местный перегрев. Не иначе, как один из
этих серых типов пытался прожечь скафандр лучом лазера.
Свист термоиндикатора стих мгновенно. Сработала система лазерной
самообороны - точно по лучу вражеского лазера был послан ответный
импульс энергии. Нацеленный со сверхъестественной точностью, он
испепелил лазерный излучатель противника. Подобные мелкие неприятности,
неизбежные при стычках, скафандр отлично ликвидировал без моего
вмешательства.
Я не собирался никого уничтожать, поэтому пришлось послать в сторону
серых теней заряд наркотизирующего газа. Его хватило бы на то, чтобы
погрузить в спячку стадо взбесившихся слонов. Однако на серые тени это
произвело обратное действие - они стали еще более энергичными. Их было
трое. Надо отдать должное моим противникам - реакция у них была
отличная. Они мгновенно и точно отреагировали на мое появление.
Заряд наркотизирующего газа все более и более приободрял серые тени.
"Стукнутый" - так я назвал про себя того, который получил удар люка по
голове, - вытащил из-под пульта аппарат, похожий на уродливый и
непомерно большой пистолет. Главный мой противник - "Прожигатель", тот,
что послал в меня луч лазера, - кончил возиться с выведенным из строя
пистолетом и бросился помогать "Стукнутому". Третий тип натягивал на
себя огромный балахон, вероятно, боевую одежду, незнакомую мне.
Противники действовали оперативно, и буквально через минуту-другую на
меня была нацелена установка. "Стукнутый" нажал на кнопку - в тот же
миг страшной силы волна отбросила меня к отверстию люка. Град ударов
посыпался на скафандр, словно меня обстреливали из десятка пулеметов.
Электромагнитное поле, которое возникло в моей системе самозащиты,
отшвырнуло назад эту тучу металлических снарядов.
Серые тени с воплями отпрянули от "пулемета". Пули нанесли им несколько
ран. Хозяевам стало ясно, что в тесном помещении не стоит прибегать к
столь мощному оружию. Видимо, они решили исправить свою первую
тактическую ошибку.
И тогда третий, облачившийся в боевой балахон, ринулся на меня.
В балахоне нападающего же, видимо, находилось множество металлических
предметов - любопытно, какого назначения? Они мгновенно оказались в
зоне действия защитного электромагнитного поля моего скафандра. Мощное
магнитное поле стремительно отбросило вверх и вниз, влево и вправо всю
эту металлическую начинку -алахон буквально раздирало на части. Человек
застыл, смешно растопырив руки и ноги, словно гигантская лягушка,
пригвожденная булавками к лабораторному столу.
Одновременно вихревые токи, возникшие в его металлическом хламе под
воздействием электромагнитного поля, раскалили металл. Чувствуя, что
его поджаривают, бедняга заорал.
Я не мог хладнокровно слушать эти вопли, уменьшил интенсивность
защитного поля и одновременно изменил его направленность. Нападавший
мгновенно "сжался" и с силой ударился о противоположную стенку отсека.
Тем временем кое-как пришли в себя двое других. Я не сразу догадался,
что они затеяли. Вдруг по шлему побежали потоки желтой маслянистой
жидкости. Клубы желтых испарений окутали меня. Химические анализаторы
дали сигнал тревоги. Из множества потайных нагнетателей, скрытых в
обшивке отсека, на меня ринулись струи едких жидкостей. Изобретательные
мальчики, ничего не скажешь. Как в детской телепередаче - сто затей
двух друзей. А здесь не детский сад, черт возьми!
Вибрационная защита скафандра отбросила потоки едкой маслянистой
жидкости. Лишь на мгновение я почувствовал, как вздрогнул скафандр,
освобождаясь от волн едкой дряни.
А теперь, красавчики, извините! - беру инициативу в свои руки. В
буквальном смысле. Сейчас я схвачу в железные объятия эко-скелета всех
противников по очереди и сделаю им инъекцию снотворного. Пусть поспят.
Я раздвинул лапища скафандра и шагнул вперед. Не сомневаюсь, у меня был
весьма грозный вид, и наглецы попятились, будто от шагающей горы,
которая грозит обрушиться и раздавить.
Я загнал их в угол. Боевого задора у них как не бывало.
Я включил усилители эко-скелета, развел руки пошире, а затем стал
медленно сводить их вместе...
ПЯТНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТРИДЦАТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Руки прошли сквозь пустоту. Серые тени как бы съежились, потом
расплылись и, наконец, совсем исчезли...
Ничего. Никого. Мои противники испарились...
Я воевал с призраками. Но ведь они только что обстреливали меня вполне
реальными снарядами, пытались сжечь тоже вполне ощутимым способом.
Аппаратура их - вот она. Эти железки никуда не делись, их можно
пощупать. Фантасмагория! Реальное оружие в руках призраков. Игра
теней... Да, в самом деле - игра теней! Ну конечно - голографический
спектакль. Не более того. Оптические иллюзии. Стереоголографический
кинематограф. Управляемые компьютером тени и аппаратура. И я принял
участие в этом иллюзорном спектакле. Глупец! Меня провели. Расчет был
точный, хотя и примитивный, - в пылу схватки я выдам все секреты
защитных свойств моего скафандра. Так оно, собственно, и случилось.
Во всяком случае, я теперь твердо знаю: за каждым моим шагом следят. А
пока могу лишь утешиться - из схватки я вышел побежденным наполовину.
Внимательно оглядеться вокруг!
Отсек управления - несомненно. Чертовски повезло. В этом я сделал
гигантский скачок вперед на пути постижения тайны "Центавра".
Внимание - пульт звездной навигации.
Даже внешнее оформление технических устройств и приборов бывает
достаточно красноречивым. Этот пульт мне сразу не понравился. С первого
взгляда видно, что здесь потрудился некто, преисполненный злобы ко
всему человечеству и наделенный к тому же фантазией провинциального
гробовщика. Всю стену отсека занимал черный огромный экран. На этой
абсолютной черноте тускло-зелеными огоньками проступало изображение
звезд. Вместо действительно чарующего зрелища звездного неба предстала
удручающая картина, напоминающая разрытую могилу с роем зеленых мух. Но
злобная фантазия конструктора на том не остановилась. Экран был
вправлен в позолоченную раму с золотыми кистями по углам. Более того,
она покоилась на двух кривых толстых и низеньких ножках в виде лап с
когтями. Все это походило на... гроб. А его содержимым был весь этот
звездный мир. Символика не для слабонервных. Упрятать звезды в гроб!
Пожалуй, еще ни один человеконенавистник не добирался до подобных
вершин. Но, разумеется, экран в отсеке управления не был рассчитан на
посетителей выставки художников-символистов. Он выполнял чисто
практические функции. Среди тускло-зеленых неподвижных звезд тихо
скользил небольшой синий треугольник - условное обозначение "Центавра"
на звездной карте. Линия, которую вычерчивал синий треугольник, видимо,
точно соответствовала траектории спутника в космическом пространстве.
Следовало внимательнее вглядеться в эту траекторию. Здесь могла таиться
разгадка тайны. Быть может "Центавр" вовсе не предназначен для
бесконечного вращения вокруг нашей планеты? Может быть его околоземные
витки всего лишь затянувшаяся разминка перед стартом в межзвездные
дали? А что, если он нацелен на другие планеты? Конечно, решить такую
задачу, судя по траектории на экране общей ориентировки, чрезвычайно
трудно. И все-таки попытаться следует.
Я осмотрел пульт управления и все вспомогательные приборы. Внимательно,
методично. Слева направо, потом чуть ниже; снова слева направо, еще
чуть ниже... слева направо... Надо было выделить главное, оставив без
внимания тысячи мелочей.
Главный вывод осмотра: я нахожусь перед дублирующим устройством.
Настоящий, ведущий пульт расположен в другом отсеке.
Где же этот главный пульт, пульт номер один? И эта задача вскоре была
решена. Видимо, он где-то на прямой, перпендикулярной плоскости экрана
звездной навигации. Волноводы и коаксиальные кабели, отходящие от
пульта строго перпендикулярно, подтверждали эту догадку.
Мне надо срочно найти пульт номер один.
Между экраном и стенкой отсека - монтажный промежуток. Я протиснулся в
него и разрезал тонкий лист металла, прикрывающий вход в монтажный
коридор, туго набитый кабелями и волноводами. По этому коридору можно
было пробираться дальше.
Я вскрыл еще один тонкий листик металла, точно такой же, как в начале
коридора, и, что называется, ввалился в монтажное пространство за
пультом номер один. Осторожно выпрямился, вышел из-за него и увидел
человека. Он неподвижно сидел за пультом и никак не прореагировал на
мое появление.
СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ОДИННАДЦАТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Человек не шелохнулся. Удивленный, я придвинулся ближе. Он был
неподвижен. Мне показалось это забавным. Я толкнул его в плечо. "Эй,
приятель, заснул?" От толчка он покачнулся и вновь застыл в нелепой,
неудобной позе. Он был мертв. Я заглянул ему в лицо. Чучело! Манекен...
Дурацкие шуточки господина Сид-Мохнабедли.
Мне расхотелось дотрагиваться до этого чучела в серой униформе. Я вовсе
не брезглив. Ядовитые змеи когда-то были объектом моей работы и весьма
тщательных исследований. К ним я не испытывал ни малейшего отвращения.
Но здесь! Единственное, на что я решился, - носком ботинка толкнуть
ногу чучела. Неожиданно оно легло и мягко соскользнуло с кресла, словно
любезно приглашая занять освободившееся место. Немного помедлив, я
воспользовался безмолвным приглашением.
В тот момент, когда серое чучело покинуло кресло, с его головы сползли
наушники. Теперь они висели, покачиваясь, возле пульта, и касались моей
ноги. Я машинально взял их, повертел в руках, и поистине преступное
легкомыслие овладело мною. Я надел их. Что я рассчитывал услышать через
эти две черные пуговицы?
Звуки команд на незнакомом языке?
Угрозы в мой адрес?
Безмолвие и треск эфира?
Неожиданно наушники жестко обхватили шлем. Я услышал звуки совсем
удивительного свойства. Словно две огромные капли разбухали в гулком
пространстве, вибрируя и трепеща тончайшей оболочкой, сотканной из
хрустальных нитей. Потом они срывались и с легким звоном и плеском
падали на что-то твердое и тоже звучащее.
"Ля-а-а-а-а..." - рождались и пели капли.
"Тра-а-а-а... А!" - падали они, ударяясь о преграду.
"Ляаа... А... Трааааа... А! Ляаа... А!.. Трааа..."
Слабость и покой овладели мною. Я почувствовал, как сильно устал,
добираясь до этого удобного кресла. Сколько энергии ушло, чтобы
добраться сюда. Сколько... Разве все сосчитаешь! Каждая клетка, каждая
частица моего тела настолько устали... устали... устали... И вот,
наконец, я обретаю покой. Теплая нега вливается в мое расслабленное
тело, постепенно проникая в каждую пору... Нирвана, блаженство
небытия... Я засыпаю... Пусть будет так... Я засыпаю.
Мне вспоминаются запахи детства. Запах арчи... Дед рубил красноватые
сучья арчи. Ее запах и музыка ударов топора... Можно собирать запах
звезд и слушать музыку планет. Не может быть, чтобы не звучали планеты,
каждая на свой лад. Недаром говорят-музыка небесных сфер. Звуки неба,
запахи земли...
Земля и росинки на горных тюльпанах...
Разве нельзя собирать росинки?
Спуститься с красных гор, пройти под тающими снегами и найти тюльпаны с
росинками. Поймать на тонкий металлический волосок росинку, и бережно
опустить в кварцевую бутылку. Голубая бутылка с каплями росы...
Странной формы бутылка, как на старинной гравюре... Надо встать рано
утром... Человек, которому нужна роса, должен вставать до рассвета...
Росу надо рассматривать при свете звезд. Тогда она еще хранит аромат
листьев и лепестков... Если хочешь собирать росу, вставай рано утром...
А сейчас спи. Спи! Во сне тебя ждет блаженство... Можно лежать в пещере
на острых камнях и видеть себя в бархатных подушках... Аромат арчи...
А звезды пахнут?
Сны издают аромат...
ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ ЧАСА ОДНА МИНУТА ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ
Но где-то в подсознании еле слышно звучала тревожная нота - ловушка,
новая ловушка. Последним усилием воли я сдернул с себя наушники. Меня
хотели усыпить. Я знал, что таблетки тибурана позволяли мне обойтись
без сна по меньшей мере в течение шести земных суток. Надо взять себя в
руки. И все-таки сон пошел мне на пользу. Я бодр. Я отдохнул. Конечно,
в глубине души я знаю - никакие таблетки тибурана не заменяют сна и
отдыха. Но сейчас не время и не место для психофармакологических
рассуждений. Все, что я узнал о "Центавре", не продвинуло меня ни на
шаг в раскрытии его тайны. Итак, все тот же вопрос - что несет
"Центавр"? Это я должен, обязан выяснить.
Я вновь обрел возможность трезво мыслить и принимать решения.
Взглянув на часы, я увидел, что система отсчета оперативного времени
сдвинула отсчет на тридцать четыре часа назад, отбросив время моих
сновидений.
На первый взгляд, пульт звездной навигации номер один был точной копией
пульта, который я уже имел удовольствие созерцать в отсеке, населенном
серыми призраками.
Сформулируем задачу.
Имеем два экрана общей ориентировки.
Первый экран - в том отсеке, где я нахожусь. Второй экран в зале, где
мне устроили голографический спектакль.
Вопрос номер один: отличаются ли, хотя бы внешне, эти экраны друг от друга?
Вопрос номер два: отличаются ли друг от друга траектории спутника на
этих экранах?
Вопрос номер три: если отличается, то нельзя ли по этому отличию и по
разности времени (я видел экраны именно в разное время) сделать
заключение об общей направленности траектории?
У меня хватило догадки сфотографировать первый экран. Теперь,
дотронувшись до кнопки налобной части шлема, я сделал снимок второго
экрана. Через мгновение я видел оба изображения.
Не надо было изучать небесную механику, астрономию и курс космической
навигации, чтобы понять, о чем говорили - нет, кричали!- эти снимки.
Экраны были абсолютно тождественны. Те же размеры, те же дурацкие кисти
и звериные лапы. Но траектории "Центавра"... Они не совпадали! Это было
нелепо! Непостижимо!
Начиная с какого-то мгновения, траектории расходились! Расходились в
стороны прямо противоположные. Из этого следовал вывод - спутник
раскололся на две части. На одном обломке находился я, другой со все
возрастающей скоростью уносился в космическое пространство. "Центавр"
раздвоился! Конь сбросил седока!
СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ ОДИННАДЦАТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
...Вспомнил! В момент, когда закончился мой поединок с серыми тенями,
весь пульт звездной навигации словно ожил. Защелкали переключатели,
интенсивнее засветился экран, чаще обычного замигали мнемонические
схемы Вот тогда-то все и произошло. Начал действовать механизм
расстыковки двух частей "Центавра"!
Но какая из двух частей ГЛАВНАЯ?
В момент раздвоения "Центавра" я находился возле пульта номер два Мне
тогда показалось, что это вспомогательный, подсобный, второстепенный
пульт Естественно, что создатели "Центавра" хотели отправить любого
незваного гостя, вроде меня, в губительное путешествие на никчемном
осколке спутника. И, следовательно, пульт номер два управлял лишь
маскировочной частью "Центавра", не более. Что дальше? Кроме того,
движимый какой-то полуосознанной тревогой, я постарался удалиться от
пульта номер два Осознанно я мотивировал свое продвижение тем, что хочу
найти главный пульт. Действительно, я проник в отсек управления номер
один, который, следуя моим выводам, главный, и находится в той части
"Центавра", где скрывается его основная, так сказать, стратегическая
"начинка".
С другой стороны - зачем помещать столь сложные и мощные средства
защиты и нападения в мнимом, маскировочном отсеке, с второстепенным, не
имеющим решающего значения пультом?
Какое рассуждение правомерно? Поставить себя на место злобных маньяков,
конструирующих западни и ловушки, весьма затруднительно.
Голова раскалывается. А выводов никаких. Умом здесь ничего не решить.
Нет, надо думать.
Вполне логично предположить: путь к главным помещениям начинается или
как-то связан с отсеком управления.
Действительно, на переборке, противоположной пульту, имелась ниша в
форме полушария. По высоте она соответствовала росту человека. Может
быть это и есть начало туннеля или замаскированный люк?
Вблизи стало видно, что полушарие состояло как бы из лепестков с ясно
обозначенными границами Крепко упершись ногами в края полушария, я
нажал на один из лепестков Он не поддавался. Тогда я призвал на помощь
силу, заключенную в стальных мышцах эко-скелета. Я включил управление
эко-скелета и постепенно выжал тумблер до упора.
Эко-скелет сработал исправно, в полную силу. Это меня и погубило.
ВОСЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ НОЛЬ ДВЕ МИНУТЫ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Скафандр цепко обнимают мягкие руки Они не причиняют боль, они только
держат меня и кружат. Кругом абсолютный мрак, но кружение это я
чувствую Не вижу, но ощущаю. Вероятно, кружат меня уже давно, так как к
горлу подкатывается тошнота, голову из-за нарушенного кровообращения
стиснуло, как обручем. Даже сквозь пелену мрака я вижу, как кружатся и
плывут вокруг меня красные огни Впрочем, это мне только кажется Нет
ничего кроме мрака.
Я включил прожектор скафандра на полную мощность. Однако свет
пробивался через пелену мглы на какой-нибудь десяток сантиметров. Не
помогла и система инфракрасного зрения. Экран инфра-телевизора
засветился однотонным зеленоватым светом - и все Я находился внутри
однородной, видимо, жидкой массы - и эта масса кружила меня, увлекая за
собой, так как она находилась в движении быстром и непрерывном.
Постепенно я восстанавливал последовательность событий. Рывок
эко-скелета оказался слишком сильным. Лепесток полушария сломался или
был вырван с куском рамы. И я стремительно пролетел сквозь
образовавшуюся щель в скопление маслянистой массы и ударился шлемом о
дно сосуда, где эта масса была заключена. Удар оказался настолько
сильным, что шлем не смог его смягчить, и я потерял сознание. Система
экстренной медицинской помощи, рассчитанная именно на такого
"пациента", который не в состоянии пошевелить и пальцем, тоже не сразу
включилась после сильного удара и приступила к моему "оживлению" с
большим запозданием.
Где я нахожусь?
Раскинув в стороны руки и ноги, я не достал до стен помещения или
резервуара. Значит, он был достаточно объемистым. Сдвинуться с места,
чтобы расширить район исследований, я не мог. Маслянистая масса
прижимала меня ко дну. Она вращалась, увлекала меня, и я всеми
выступами скафандра царапал днище резервуара. Оно было ребристым,
поэтому меня немилосердно трясло. Вращение происходило очень быстро. А
это означало лишь одно: через десять-двенадцать минут я вновь потеряю
сознание. Не знаю, как тогда выйдет из положения система медицинской
помощи. Боюсь, что ей уже не справится с такой непосильной задачей.
Что за масса вокруг меня?
Скорее всего горючее, топливо для вспомогательных двигателей "Центавра".
Почему оно вращается?
Скорее всего - чтобы облегчить доступ топлива к заборным отверстиям
топливных трубопроводов или к всасывающим патрубкам топливных насосов.
Можно ли остановить это вращение?
Скорее всего - нет.
Есть ли выход из критической ситуации?
Разумеется. Пока мыслю - надеюсь!
Имеется лишь один путь к спасению. Я могу включить ранцевый
микрореактивный двигатель, вмонтированный в пояс и спину скафандра. Но
я не знаю глубины резервуара, где нахожусь, и потому трудно рассчитать
силу, с которой должен сработать двигатель, чтобы протащить меня сквозь
водоворот вязкой массы.
Истинное значение вязкости массы неизвестно. И вряд ли мне удастся ее
узнать. Толщину слоя надо мной тоже определить невозможно. Резервуар с
одинаковым успехом может быть плоским, как сковородка, или вытянутым,
как дымовая труба. Быть может, я нахожусь на дне колодца. И с такой же
вероятностью - на дне неглубокой чаши. И в том и в другом случае путь к
спасению я обязан преодолеть рывком, одним броском мощного
микродвигателя, иначе не вырваться из липкой массы черного студня. Итак
- включить двигатель на полную мощность. Индикатор - на максимальный
импульс!
И в этот момент предоставляется сразу две возможности весьма эффектно
закончить свое путешествие.
Раскаленные газы, выброшенные с колоссальной силой из дюзы ранцевого
двигателя, взорвут черный студень. На конкурсе самого короткого
рассказа получило приз повествование о бедняге Джоне:
"Джон закурил на бочке с порохом. Покойному было двадцать лет". Так и
я? Пламенем ранцевой ракеты я "закурю" внутри бочки с горючим!
Единственная надежда - что вокруг меня все же не горючее, а какая-либо
вспомогательная жидкость. Узлы смазки, аккумуляторы, сервоприводы,
системы охлаждения - все они требуют кошмарное количество всевозможных
кислот, смазок, эмульсий, паст. Они далеко не все горючи и взрываются.
Надо прикинуть общее количество горючих и негорючих жидкостей на
спутнике объемом с этот... Получится... Хотя бы примерно... Значит,
шансы на спасение и на взрыв относятся как восемь к ста. Восемь шансов
из ста... Не так уж плохо, когда выбора нет.
Но даже после удачного маневра с ранцевым двигателем на пути удач меня
будет подстерегать новая опасность.
Если слой черного студня окажется слишком тонким - слишком!- ранцевая
ракета пронесет меня через студень и с силой ударит о противоположную
крышку резервуара. Взорваться или быть расплющенным в лепешку - богатый
выбор! Как говорится - все равно, за что быть повешенным, - за овцу или
за ягненка.
А между тем черный студень продолжает скрести моим скафандром о
железные ребра бака, и от тошнотворного кружения уходит сознание.
Решаюсь. "Пусть стрела надежды не затупится о камень отчаяния".
Я ставлю индикатор импульса на максимум. Снимаю предохранительный
колпачок с тумблера зажигания. Напрягаю, сколько могу, все мускулы.
Отжимаю тумблер до отказа.
Взрыв. Ослепительное пламя. Свет вокруг. Все разнесено в клочья.
ДВАДЦАТЬ ЧАСОВ ШЕСТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ
Я лежу в огромной луже черного студня и блаженствую. Вокруг меня светло
и тихо. И - неописуемый хаос. Я нахожусь внутри довольно большого и
светлого отсека. Сейчас его пластиковые стены украшают громадные
подтеки черной слизи. Приборы и грозди труб, висящие по стенам,
перебиты, искорежены взрывом. Наименее прочные части переборок
прогнулись. Куски резервуара валяются повсюду, их части впились в
переборки, трубы и приборы. Части резервуара, где прежде находились
заклепки, походили теперь на беззубые десны. В воздухе тает серое
облако испаряющегося студня. Тихо, светло и очень жарко. Взрыв нарушил
систему терморегулирования скафандра.
Я постепенно уясняю себе картину происшедшего. К счастью для меня,
резервуар оказался непрочным и не очень большим. Взорвался не сам
студень, иначе бы мне несдобровать. Взорвались газы, заполняющие
пространство между студнем и стенками бака. Газы перегрелись, разорвали
резервуар, но центральное его ядро, огромная капля черной жижи,
осталась как бы во взвешенном состоянии. Газы лишь на мгновение сжали
со всех сторон гигантскую черную каплю. Внутри нее находился я, и она
спасла меня. Трижды ей спасибо, черной капле!
Я вновь готов к поискам истины. Мои сомнения на тот счет, что я уношусь
в бездны космоса во второстепенной части спутника, не подтвердились.
Видимо, даже эти сомнения были предусмотрены и запланированы
конструкторами "Центавра". Приступаю к осмотру приборов, которые
находятся в отсеке, поврежденном взрывом. Что смогут они подсказать?
Незнакомые, слепые приборы, без обозначения того, что именно они
измеряют. Одни лишь цифры. Нечто вроде задачи сумасшедшего математика:
"От Бостона до Чикаго сорок восемь миль. В поезде сорок вагонов, в
каждом вагоне дюжина кур. Сколько лет машинисту?"
Для чего предназначены приборы? Мне начинает казаться, что именно в них
скрывается разгадка, для чего именно предназначен "Центавр". Отсек
достаточно обширный, чтобы в нем находились главные приборы. Хотя сам
по себе размер отсека еще ни о чем не говорит.
Я осмотрел приборы снаружи, кое-где счистил с них корку черного студня.
Некоторые из них, вдребезги разбитые, показывали мне свою электронную
начинку. Некоторые гордо замкнулись за толстыми медными кожухами. Одна
группа приборов явно дублировала другую. На таких дублеров стоило
обратить особое внимание - они наиважнейшие. Что они напоминают?
Так, это всего лишь многоканальный коммутатор. Ничего интересного...
Вот это несомненно устройство для астроориентации дальномеров,
телескопов или фотогравиметрических устройств. Уже интересно ... Что
они собираются подсматривать на планете Земля?
Нейтронный влагомер дистанционного действия... Влагомер... Их
интересует водная оболочка Земли... ее реки, океаны, озера, наконец, -
облака... Это уже серьезно, это настораживает. Это вовсе не обычные
метеорологические наблюдения, вовсе нет...
А здесь не просто прибор... Сложная схема... Электронная модель
каких-то вихревых потоков... Эскиз расшифровки... Действительно,
вихревые течения... Скорее всего - вихревые течения в атмосфере...
Опять забавы с метеорологией...
Устройство для выдачи серии временных интервалов... Типовой прибор,
ничего примечательного.
Снова - нечто, связанное с водой в атмосфере и на земле. Измеритель
радиационной температуры поверхности облаков...
Воздействие на гидросферу земли. Неужели? Неужели такова преступная
задача "Центавра"? Жемчужины земли - озера, голубые ее жилы - реки,
роскошные зеркала океанов - вот на что посягнула шайка шантажистов. Вот
что они собираются сделать - оставить человечество без воды. Но как?
Впрочем...
Я еще не уверен.
Я еще не знаю точно.
Я не знаю - КАК и КОГДА.
Надо сосредоточиться. Я обязан на несколько минут отключиться от
главного и подумать о пустяках. Надо расслабиться перед рывком вперед.
И прислушаться к тому, что происходит вокруг.
А вокруг была тишина. Гулкая тишина.
"Центавр" был на редкость молчаливым механизмом. Он таился, как зверь в
засаде, не выдавая себя ни шорохом, ни скрипом, ни скрежетом. И тишина
эта была зловещей.
Но почему именно сейчас я услышал тишину? Видно, потому, что ее
нарушали звуки. Ритмично, в сложной последовательности, но не в четко
выраженные интервалы времени раздавался гулкий стук.
Механизмы так не стучат. Так может стучать лишь человек. Люди? На сей
раз не бесплотные голографические тени, а живой человек. Совсем рядом,
за стеной. Я попробовал отыскать закономерность в наборе гулких ударов.
Закономерность была, но пока не поддавалась анализу.
Неужели звуки имели смысл? Весьма вероятно.
Кто-то прибегал к этой форме звуковой информации, столь примитивной и
ненадежной.
Я обязан обнаружить источник звуков, сам оставаясь невидимым и неслышимым.
Первое, что можно легко сделать, - измерить толщину стенки, отделяющей
меня от источника сигналов.
Гамма-луч дистанционного толщиномера точно измерил стену. Она оказалась
довольно солидной - сто двадцать миллиметров. Гамма-луч упреждения
пронзил стену и продолжил исследование. На шкале расстояний до
следующей преграды обозначилось два метра... десять метров... двести
метров... бесконечность.
Упреждающий луч не уперся в преграду. За стеной простиралась
бесконечная пустота космоса. Значит, я оказался возле наружной оболочки
"Центавра". Сто двадцать миллиметров металла отделяли меня от пустоты.
Значит...
Значит, стучал некто, находящийся снаружи, из космоса. Почему он там?
Его цель? Старается вслед за мной проникнуть внутрь "Центавра"? Или он
знает обо мне и думает стуком привлечь мое внимание? Неужели хозяева
"Центавра" забросили для поединка со мной на орбиту живого противника?
Рискованный шаг. Решились на открытую cxватку? Вряд ли. Должны понять,
что если судьба поединка начнет складываться не в мою пользу, я пойду
на крайние меры. Ну, скажем, взорву "Центавр". И тогда рухнут их планы.
Кто же там, почти рядом?
Можно поручиться - сейчас в околоземном пространстве нет ни одного
корабля-спутника или даже долговременной станции с людьми на борту.
Корабли советских, американских и международных экспедиций находятся
значительно дальше, где-то на пути к границам солнечной системы. И ни
один космонавт не рискнет просто так, любопытства ради, забраться в
чужой, неизвестный спутник. Абсурд. Правила международных конвенций
начисто отвергают столь опасную и предосудительную самодеятельность.
Если же в "Центавр" старается проникнуть некто, посланный хозяевами,
ему незачем производить демаскирующий шум. Он должен знать все тайны
входов и выходов этой гигантской мышеловки. Для него любое звуковое
"сопровождение" столь же абсурдно, как для карманного воришки - желание
привязать к пальцам бубенчики.
Значит - не враг и не друг, и вообще никто из земных космонавтов.
Остаются - чудовищное предположение! - существа иных звездных миров.
Разумеется, единственное, чего мне недоставало во время этой милой
экскурсии, - встретить инопланетного пришельца. Контакт с другими
мирами в столь неприглядной для землян ситуации! И это должен сделать
я? Впрочем, зачем строить смелые предположения и далеко идущие
прогнозы, еще не имея в руках ни одного существенного факта.
Конечно, я могу увидеть ЕГО или НЕЧТО. Но какой ценой! Ценой потери
большей части энергии, предназначенной для моего полета. Дело в том,
что любой плотный предмет, если взглянуть на него с иной точки зрения,
прозрачен. Между его атомами, молекулами, кристаллами есть промежутки,
и даже самый твердый и непрозрачный предмет с точки зрения бесконечно
малого наблюдателя представляется лишь очень размазанным, туманным и
дырявым сооружением. Так в самом общем виде говорит теория. А строгая
мачеха - практика сурово заявляет, что для таких субатомопроникающих
наблюдений понадобится уйма энергии и еще такой же запас энергии, чтобы
первую энергию удалось сконцентрировать в "зрачок дьявола". Так мы
прозвали между собой аппарат, который и впрямь обладал дьявольской
способностью видеть сквозь стены. Когда его изобрели, один из наиболее
энергичных инженеров-создателей заявил, что готов увидеть с помощью
аппарата то, что делается по другую сторону нашей планеты. На это ему
вполне резонно ответили: увидеть сквозь толщу земного шара очень
заманчиво, но, исходя из стоимости потребной на это энергии, гораздо
дешевле совершить кругосветное путешествие и увидеть все собственными
глазами.
Так что "Зрачок дьявола" получил и второе неофициальное название -
"Пожиратель энергии".
Я мог воспользоваться прибором лишь один раз. И то с большим риском.
Второе применение окончилось бы катастрофой. Если всякое усиле
эко-скелета потребляло, образно говоря, ведро энергии, то "Зрачок
дьявола" пожирал ее целое море.
Стук продолжался. Мне показалось, что он стал настойчивее.
Я все больше склонялся к мысли, что за стеной пришелец из иных
созвездий. Земляне инстинктивно готовились к подобному контакту. Уже 16
ноября 1974 года в поселке Аресибо на острове Пуэрто-Рико состоялась
церемония открытия крупнейшего в мире радиотелескопа. В этот день Земля
впервые в полный голос окликнула космос. Трехсотметровая чаша антенны
отправила радиопослание в сторону звездного скопления Мессье-13. В
надежде на то, что среди тридцати тысяч звезд, входящих в эту
микрогалактику, найдется хоть одна планета с разумными существами. К
сожалению, сигнал до них должен идти двадцать четыре тысячи лет. Так
что послание по обратному адресу следует ждать в сорок девятом тысячелетии.
Никто и не ждал ответа, ибо человечество еще не привыкло измерять свои
деяния мерками тысячелетий. Пожалуй, во всем мире только нам,
коммунистам, присуще четкое осознание того, что дело, начатое однажды,
в Октябре, будет продолжено на всю мыслимую историю планеты.
Но КТО мог ЕГО предусмотреть?
Я обязан действовать энергично и смело.
Но не безрассудно. Энергия, предназначенная на "Зрачок", может
пригодиться в другой, более важной ситуации.
А если важного случая не представится?
Если нет советчика, положи тюбетейку на землю да хоть с ней
посоветуйся. Жаль только, тюбетейка осталась на Земле.
В конце концов, я должен выяснить, кто издает загадочные звуки. Решать
загадки - это ведь предусмотрено оперативным заданием. Следовательно, я
ни на пядь не отступлю от выполнения служебного долга.
Итак... Я откинул предохранительный колпачок с кнопки включения
"Зрачка". Нажал кнопку. Гудение аппарата заглушило все еще не
умолкающий звук за стенкой.
Стенка задрожала, затуманилась, стала прозрачной. "Зрачок" сработал
идеально.
И я увидел!
ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ СОРОК СЕМЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Небольшой диск, покрытый мелкой рябью. Он сверкал нестерпимо, и, как
показалось мне сначала, вращался. То, я подумал, что он вращается. Но
потом понял, что вращение было иллюзией.
Индикатор "Зрачка" точно обозначил размеры диска: пятнадцать и шесть
десятых сантиметра. Но внутри этих пятнадцати сантиметров находилось
космическое пространство, нисколько не уменьшенное. Я видел все
предметы мира. Бесконечность предметов я видел сразу со всех точек -
мыслимых и тоже бесконечных.
Я видел все.
Серебристое насекомое на черном камне и континенты всех планет, видел
медресе Кукельдащ, гроздья плодов, снежные вершины, пустыню и каждую
песчинку в ней, видел ночь и день, видел свой пустой кабинет и закат на
неведомой планете, видел тени папоротников. муравья и всех муравьев
земли, арык в Самарканде и монумент, который изображал неизвестный мне
предмет, я видел свое лицо, отраженное в диске, и морскую рябь
неизвестного моря, я видел десять тысяч рукописных листов Беруни и
одновременно каждую букву каждого листа, я видел закат одиннадцати
солнц над одной неведомой планетой и сорок диковинных планет вокруг
одной звезды, я видел все это как бы в зеркалах, которые отражали друг
друга, я видел летательные аппараты непонятной конструкции и лепестки
всех цветов, руки, ударяющие в такт неслышимых мелодий.
Бесконечную совокупность фактов и предметов, что я увидел, нельзя
перечислить даже частично. Миллионы действий. И меня не удивило, что
они происходили в одном и том же диске, не накладываясь друг на друга и
не просвечивая одно сквозь другое. Все, что я видел, - происходило
одновременно, а я вынужден описывать это последовательно, потому что
таково свойство письма.
Я видел диск со всех сторон, в диске - Космос, в Космосе - диск. Я
почувствовал безграничное почтение перед материалистической наукой,
которая сумела открыть законы о неисчерпаемости материи и
безграничности познания. И вот теперь я видел эти законы овеществленными.
Диск затуманился, превратился в сверкающую точку, потух. "Зрачок"
израсходовал отпущенную ему порцию энергии и автоматически отключился.
Передо мной вновь была глухая и немая стена.
Прислушался. Полная тишина. Быть может, там, за стеной, увидели меня,
поняли, что первый контакт состоялся, и тихо исчезли, чтобы не
напугать, дать время осмыслить, обдумать.
А если никаких живых существ за стеной и не было? Вдруг это сам
"Зрачок" обладает такой могущественной силой, что может служить
зеркалом Вселенной?
В тот миг я остро осознал мудрость нашей миролюбивой политики.
Высочайшая радость соприкосновения с другими разумными существами
отравлена тем, что именно в это время я вынужден бороться с темными
силами разрушения. Будь они прокляты!
Я должен победить. Но, кроме радости победы, я вынесу из поединка
громадное чувство восхищения и уважения к тем, кто целью своей жизни
сделал борьбу за мир на планете.
Я должен победить.
Теперь я знаю, где расположены отсеки управления и приборный отсек,
точно знаю, что сейчас нахожусь возле наружной оболочки "Центавра".
Могу приблизительно составить план этой гигантской адской машины.
Сейчас я уверен в том, что цель запуска - угроза для всей планеты,
шантаж путем воздействия на гидросферу Земли.
Найти главный механизм "Центавра", понять принцип его действия и
обезвредить. Итак, я все еще нахожусь недалеко от оболочки спутника.
Моя же задача отыскать центральную часть спутника, где должен
размещаться главный механизм "Центавра".
Я легко пробрался в отсек управления номер один. Потом повторил свое
путешествие внутри монтажного коридора. Правда, теперь предстояла
задача потруднее. Где-то в середине коридора надо найти лаз или пробить
его и устремиться к центру спутника.
Стены коридора представляли собой нечто монолитное, ни стыков между
листами обшивки, ни следов болтовых или заклепочных соединений.
Конечно, можно было вскрыть стены, как вскрывают консервную банку.
Задача несложная. Но мне не хотелось все коверкать на своем пути, это
могло вызвать нежелательные последствия - взрывы, прорыв какой-либо
жидкости или газа, разрушение основных конструкций.
Я решил прибегнуть к самому наипростейшему, самому старомодному способу
обнаружения пустот, слабых мест или тайников. Стал простукивать трубу,
поставив микрофоны шлема на небольшое усиление. Звук был одинаковый -
глухой, быстро затухающий, говорящий лишь о том, что всюду примерно
одинаковая монолитная стена. Но вот в одном месте звук чуть заметно
задребезжал. Словно здесь к стене был не очень плотно приставлен
металлический лист. Я усилил звук. Дребезжание стало отчетливее. Можно
проследить его границы. Как раз середина коридора. То место, от
которого, по моим расчетам, начинается путь к центру спутника.
Совпадение? Надо рискнуть.
Лучом гамма-лазера я прожигаю контур отверстия так, чтобы он примерно
совпадал с границей дребезжащего звука. Кусок трубы тихо отваливается в
сторону. Передо мной тот самый лист металла, легкое позвякивание
которого удалось подслушать. Лишь несколько винтов удерживают лист на
месте. Я отвинчиваю их, легко отодвигаю лист.
Темная пропасть. В глубине ее мерцают голубые переливы холодного свечения.
Я хорошо знаю, что это такое. Работает энергетический реактор. Сгусток
энергии.
В стенах колодца скобы. Они образуют такую удобную лестницу, так и
манят спуститься вниз к призывно мигающим огонькам. Но это монтажные
скобы, они предназначались лишь для сборки чудовищного механизма.
Сейчас спускаться по ним - значит лезть в пекло к дьяволу. Никакой
скафандр не защитит от проникающего излучения.
Но у меня нет времени на поиски обходных путей. Время не привязано к
столбу, как верблюд к водокачке.
Надо измерить уровень проникающей радиации... Прикинем - время
облучения... максимальная доза... Сто семнадцать секунд я смогу
продержаться рядом с реактором... Меньше двух минут.
Что смогу я увидеть, узнать, сообразить, сделать за сто семнадцать секунд?
Ничего или все.
Надо попытаться проникнуть ближе к центру реактора. Точно определить
характер излучения. Определить запас энергии. Выяснить характер
возможного освобождения энергии - постепенный или взрывоподобный.
Предсказать структуру освобождения энергии - спиралеобразный вихрь,
узкий луч, равномерно расширяющаяся сфера.
Придерживаясь за скобы, я погружаюсь в колодец реактора. Он кажется
бездонным - это потому, что электронный секундомер слишком быстро
отсчитывает секунды.
Пять... шесть... девять...
Голубое мерцание по-прежнему кажется недосягаемым. Может быть, я
неверно определил глубину реактора? Нет, все верно. Мерцание ближе.
Совсем близко.
Я погружаюсь в него. Я вхожу в непосредственный контакт с реактором.
Надо нащупать его вторичное исполнительное оборудование. Только здесь
можно узнать, для каких целей предназначен этот сгусток энергии. Не для
того же, чтобы отапливать помещения "Центавра"?
Двенадцать секунд... пятнадцать секунд...
Приборы скафандра взбесились. Они выдают сигналы смертельной опасности.
Я лихорадочно осматриваю оборудование реактора... Трубопроводы
охлаждения... Неинтересно... Накопители активного вещества... Камеры
сгустителя... Я близок к разгадке тайны... Волноводы и камеры подвода
энергии... Здесь активное вещество получает дополнительный
энергетический импульс... Концентрируется безумное количество
энергии... Если реактор перевести полностью на подзарядку активного
вещества... "Центавр" летает двадцать восемь дней. За это время вся
энергия, выделяемая реактором, была направлена на зарядку активного
вещества. Сколько ее накопилось? Электронный калькулятор выдает итог
энергобаланса.
Чудовищно!
Такое количество энергии, соответствующим образом направленное,
способно вздыбить все океаны и реки планеты, закрутить моря в смерчи
невиданной мощности, превратить в пар, высосать всю воду планеты и
выплюнуть ее в космос...
ТРИДЦАТЬ ОДИН ЧАС НОЛЬ ШЕСТЬ МИНУТ ОПЕРАТИВНОГО ВРЕМЕНИ.
Впервые со времен сотворения мира покров океана сползал с планеты.
Чудовищный смерч высасывал воды морей, озер, рек. Обнажалось то, что
было недоступно взору человека и зверя миллионы лет. Засуха испепеляла
траву и столетние рощи с одинаковой легкостью. С лесов пожары
перекидывались на города. Последние капли питьевой воды испарялись в
пламени бушующих огненных смерчей. Планета горела. Клубы дыма, тучи
пепла плыли над тем, что прежде было Мировым океаном. Пепел засыпал
гниющую биомассу - готовилась колыбель новой жизни, которая через
миллиарды лет, быть может, вновь вспыхнет на планете...
Мысленно я видел все это четко.
Анализ устройства для освобождения энергии окончательно убедил меня в
том, что "Центавр" предназначен для разрушения гидросферы Земли.
Предо мной бронированные щиты с нехитрым механизмом открывания. Зачем
они? Прикрывают камеры-сгустители?
Семьдесят семь... семьдесят восемь секунд...
Нет, щиты открывают путь активного вещества наружу. Это - дуло в стволе
чудовищного механизма, нацеленного на Землю.
Первая мысль - испортить механизм открывания щитов. Мысль простая, как
крик новорожденного, но смысла в ней нет. Если щиты закроют выход
энергии, "Центавр" взорвется, как паровой котел при избыточном
давлении, а последствия взрыва трудно предвидеть.
Восемьдесят три... восемьдесят четыре секунды...
В то время, когда, цепляясь за скобы, я выбирался из жерла реактора, у
меня окончательно созрел план дальнейших действий. Он не был
предусмотрен никакими оперативными разработками. Но мне он
представлялся единственно осуществимым и одновременно достаточно
простым, чтобы можно было с ним справиться в одиночку.
Итак, к действию...
Но вдруг происходит непредвиденное, совершенно неожиданное. В тот
момент, когда я ставил левую ногу на скобу, сработал эко-скелет.
Правда, он включился не на полную мощность, но тем не менее ботинок
проскочил в скобу на стене колодца и намертво застрял в нем. Неужели
эко-скелет пришел в действие под влиянием столь мощной радиации,
нарушившей механизм включения? Я рвался изо всех сил. Напрасно...
Можно, конечно, включить эко-скелет на полную мощность. Он срежет
скобу, выворотит ее из обшивки колодца, одновременно сломает и мою
ногу. В конце концов черт с ней, с ногой. Мой великолепный план
предусматривал, что жить-то мне осталось не так уж много. Но неминуемый
болевой шок, потеря сознания, сильное кровотечение и прочие
неприятности сильно задержат осуществление плана или вовсе сделают его
невозможным.
Провести по скобе лучом гамма-лазера?
Сто две секунды... сто четыре...
Еще тринадцать секунд... и конец. Всего тринадцать секунд. Я извиваюсь,
делаю резкие движения. Все напрасно. Нога в крепком капкане.
А что если разрушить колодец Что произойдет? "Центавр" лопнет, как
спелый арбуз? Взорвется? Или колодец - пустяк, жалкий конструктивный
элемент. Ничего уже не могу сообразить. Некогда соображать.
Сто четырнадцать... сто пятнадцать секунд.
Круговым движением луча гамма-лазера вспарываю обшивку колодца. Кусок
обшивки вместе со скобой отваливается от стенки. Там зияет провал и
голубое мерцание.
Волоча на ноге кусок обшивки, стремительно выбрасываюсь из жерла реактора.
Нога болит нестерпимо. Мои "гимнастические упражнения" не прошли для
нее даром. Оказывается, я ее вывихнул. Некогда разбираться Устройство
внутри скафандра делает мне инъекцию, и боль утихает. Но не могу же я
действовать с такой огромной железкой на ноге! Осматриваю скобу и место
ее крепления к обшивке. Как просто - скоба с обратной стороны
закреплена гайками со стопорным устройством. Всего лишь! Освобждаю
скобу от гаек и, наконец, вынимаю ботинок из капкана. Только такого
идиотского приключения мне не хватало. Лезу в монтажный переход,
ведущий к отсеку управления.
Пульт звездной навигации мерцает своими зелеными звездами-лампочками.
Четко видна траектория "Центавра". Он по-прежнему описывает круги возле
планеты, словно хищная птица над добычей. Сейчас твое кружение
прекратится, и ты устремишься навстречу своей гибели. Изжарю вместе с
адским грузом и дурацкими ловушками. Сейчас твоя траектория резко
изменится. Ты перестанешь кружить Перестанешь! Твоя траектория
изогнется крутой дугой и устремится к Солнцу. Ты влетишь в его огненную
пасть и распадешься на атомы. Наше дорогое Солнышко и не заметит, как
проглотит тебя. Ты для него мошка, пылинка, ничто. Никакие
сверхчувствительные приборы не зарегистрируют даже крохотного изменения
в солнечной активности. Господин Сид-Мохнабедли будет крайне удивлен
исчезновением "Центавра". Хотел бы я увидеть его физиономию. Впрочем,
такое удовольствие мне не суждено испытать. Я погибну вместе с
"Центавром" Тут уж ничего не поделаешь. На начальном участке траектории
я должен быть на спутнике, чтобы убедиться - он держит точный курс к
центру нашего светила. А потом будет слишком поздно. Если я даже чудом
выберусь из "Центавра", то окажусь в открытом космосе, далеко от Земли,
далеко от корабля, который доставил меня сюда. Мой расчудесный корабль
- он ждет меня, кружит параллельным курсом рядом с "Центавром" и
останется там кружить, недоумевая, куда подевался его хозяин.
Точь-в-точь, как собака, потерявшая хозяина, - никогда не теряет
надежды найти его и никогда не находит.
Эти мысли нисколько не отвлекали меня от дела. Я приводил в исполнение
свой ПЛАН.
Я быстро разобрался в системе управления "Центавра". В конце концов,
это была типовая схема, слегка видоизмененная в целях защиты от
постороннего вмешательства. В ней я легко нашел блок дистанционного
управления и отключил его. Теперь хозяева "Центавра" не смогут
управлять им с Земли. Затем я занялся расчетами по звездной навигации.
Мне помогал электронный калькулятор, и вдвоем мы быстро справились с
обычным вычислением координат, скоростей и ускорений.
Какова была моя радость, когда я увидел, как траектория спутника на
экране отклонилась от окружности, дрогнула, словно "Центавр"
предчувствовал свою гибель, плавно изогнулась и устремилась к далекой
точке. Там был конечный пункт - "Центавр" устремился к Солнцу.
Я сделал все, что от меня требовали. Я выполнил свой долг. Отвел
опасность от планеты. Провалился еще один план всепланетного шантажа.
Еще несколько часов я буду следить за экраном звездной навигации. Мне
надо убедиться, что все идет точно по плану, траектория выдерживается
неукоснительно. Ошибок быть не должно. Я обязан слиться в одно единое
целое с "Центавром" и направить его в пекло. Только в тот момент, когда
"Центавр" перейдет в режим падения на Солнце, я смогу его покинуть, но
будет ли это иметь смысл? Ведь рядом со мной в космосе не окажется ни
одного корабля, способного поспешить на помощь.
Конечно, я сделаю все возможное, чтобы спастись, и прежде всего проложу
себе путь к внешней оболочке спутника, вскрою ее лучом гамма-лазера.
Окажусь в открытом космосе. Буду надеяться... сам не знаю на что, так
как космодромы с кораблями спасательных отрядов к тому моменту будут
уже слишком далеко от меня.
Вокруг останутся только звезды. Я попытаюсь услышать их голоса. Когда
на Земле наступает тишина, слышно, как шелестят звезды. А потом холод
космического пространства начнет заполнять скафандр. Система
медицинской помощи постарается облегчить мои последние минуты.
А ведь хорошо я рассчитал траекторию. Электронный калькулятор ни разу
не вносил в нее поправки...
Я намечаю примерный путь к внешней оболочке спутника, рассчитываю вновь
оказаться в том месте, где "Зрачок" впервые открыл перед человеком
бесконечность миров. Именно там я намерен вскрыть оболочку и шагнуть в
безбрежное пространство.
Интересно, сколько часов или дней сможет продержаться мой скафандр?
Тогда я еще не знал, что страна следила за мной и, как только изменился
курс "Центавра", повинуясь приказам наземных постов наблюдения, корабли
межпланетных экспедиций перешли на траектории спасения.
"Звезда Востока", 1976, ¦3
Владлен Бахнов
Свои первые сто граммов водки Федор Васильевич выпил не так чтобы
слишком рано и не так уж поздно - в 15 лет В день получения паспорта на
боевом счету Феди было двадцать пол-литров, а к свадьбе - сто сорок
пять. Так что поначалу дело двигалось не чересчур быстро и, можно
сказать, в пределах среднестатистической нормы. Но дальше пошло легче.
К рождению первенца Федя осилил уже пятьсот пол-литров. Сына назвали
Петром, и в честь этого знаменательного события молодой отец справился
еще с двумя бутылками.
Где-то в районе двухтысячной бутылки у Феди родилась дочь, а когда дело
подходило к третьей тысяче - родился второй мальчик, которого
счастливый отец по пьяной лавочке то же хотел назвать Петром. Но затем,
будучи под хмельком, о своем решении как-то забыл и нарек парнишку
Вольдемаром.
Вообще-то Федор Васильевич где то кем то работал, в жизни его, конечно,
происходили какие то важные события и случались радости и огорчения.
Завершая пятую тысячу бутылок, Федор Васильевич получил новую квартиру
со всеми удобствами и гастрономом внизу. Жить, разумеется, стало еще
лучше и еще веселей.
А однажды, где-то в конце восьмой тысячи пол литров, Федор вдруг на
какое-то мгновенье протрезвел и с удивлением обнаружил, что сидит в
компании каких-то незнакомых молодых людей. Все они были в черных
костюмах, белых рубашках и ярких галстуках... И только потом Федор
Васильевич понял, что это он гуляет на свадьбе у своего старшего сына Пети.
А вообще-то друзья-собутыльники менялись часто и как-то незаметно.
Только первые три с половиной тысячи бутылок плечом к плечу с Федей шел
его лучший друг Паша Егорычев. Федя его очень любил, и сколько бы им ни
приходилось выяснять отношения, всегда оказывалось, что друг друга они
уважают и понимают. Но потом вдруг Паша бросил пить и стал играть в
шашки, что, конечно, к добру не привело, потому что однажды Паша
отравился грибами и чуть не умер. И хоть Федор тоже не против был иной
раз подвигать по доске шашки, но знал меру. А после того, что случилось
с Пашей, он стал еще более осторожно увлекаться этим опасным и
отчаянным занятием.
Шли дни, сменялись этикетки на бутылках, и к тому времени, когда Федор
Васильевич приканчивал свою десятую тысячу, сердчишко у него стало
пошаливать и врач сказал, что жить ему осталось всего лишь пятьсот
пол-литров, не больше.
- Пятьсот пол-литров чего именно? - дрогнувшим голосом попытался
уточнить Федор.
- Именно ее! - строго пояснил врач.
- Ну, а если на что-нибудь послабей перейти? На перцовку или портвейн.
Сколько я в таком случае бутылок протяну? - постарался все-таки
поторговаться с судьбой бедный Федя.
- Что водка, что портвейн - все равно алкоголь, и норму свою вы давно
уже перевыполнили, фонды выбрали и лимит исчерпали. Так что советую
переходить на кефир.
...Прямо из поликлиники расстроенный Федор Васильевич зашел в пивной
зал. Обводя отрешенным прощальным взглядом холодные стены и круглые с
мраморными крышками столики, он осушил одну кружку, вторую н
спохватился, что не выяснил у доктора, входит ли пиво в те самые
роковые пятьсот бутылок или нет? А как только в его мозгу всплыло
страшное слово "лимит", так почему-то вспомнил он своего бывшего
собутыльника Пашку и решил обратиться к нему с неслыханной просьбой.
Паша был дома. Потягивая чаек, он сидел за столом и, раскрыв журнал
"Спутник шашиста", с увлечением разбирал партию Лихтенштейн -
Гогенцолерн, сыгранную на последнем международном чемпионате игроков в
поддавки.
Федор Васильевич извлек из карманов бутылку белой, бутылку красной и,
поведав дружку о своем печальном разговоре с доктором, сообщил, что
жить ему осталось всего пятьсот пол-литров. А если считать и те, что
стоят на столе, - так и того меньше, а именно четыреста девяносто восемь.
В глазах у Паши появились слезы. - Выбрал я, брат, свои алкогольные
фонды, - сказал Федор. - Исчерпал я, дорогой мой, свои водочные лимиты.
- И он с грустным бульканьем наполнил водкой стаканы...
Но Паша пить белую отказался, а о красной вообще даже разговаривать не
стал. Однако Федор не обиделся.
- Знаю я, Паша, что ты давно и на веки вечные пить бросил. И правильно
сделал. Так вот какая у меня к тебе великая просьба: не уступишь ли ты
мне свои неизрасходованные лимиты?
- То есть как это? - не понял сразу Паша.
- Да очень просто. Ты в своей правильной трезвой жизни небось еще тысяч
пять бутылок недоизрасходовал. И тебе, непьющему, эти лимиты абсолютно
ни к чему. А мне бы они во как пригодились! Ну так как?
- Надо подумать...- сказал Павел и насупился.
- А чего тут думать? Ты-то ведь пить не собираешься?
- А ты почем знаешь? Я, может, как раз к этому... к Дню печати
развязать намечаю...
Паша явно врал, потому как День печати отгуляли еще на прошлой неделе и
Паша ничего, кроме томатного сока, себе не позволил. Но Федор страшно
испугался.
- Да ты что, Паша! - замахал он руками. - Ты что это надумал! Алкоголь
же - яд! Ну хочешь, я тебе за твои неизрасходованные лимиты мой
телевизор отдам? Хочешь?
- За пять тысяч бутылок - телевизор? - Паша обидно засмеялся. - Где ты
такие цены видел?
- А что же ты хотел, автомобиль, что ли?
- Да уж во всяком случае не телевизор. Пять тысяч пол-литров! Одна
посуда и та дороже стоит, не говоря про содержимое!
- Так я ж у тебя не выпивку покупаю, а только лимиты.
- Ну и что? Лимиты, по-твоему, на улице валяются? Да я лучше сам свои
лимиты израсходую, чем отдам их за какой-то доисторический телевизор
устаревшей модели! - И с этими словами Паша неожиданно схватил Федин
стакан и залпом осушил его.
- Поч-чему это мой телевизор yc-старевший? - обиделся вдруг Федя. -
Десять лег не был устаревшим, а тут взял да и устарел?
- А ты как, Феденька, думал? Все в природе стареет: и я, и ты, и
телевизоры. Диалектика!
Федору Васильевичу стало совсем грустно.
- Ну ладно, - согласился он, - раз диалектика, не отдавай мне все пять
тысяч бутылок. Но хоть половину ты за мой телевизор уступишь?
- Не знаю, - сказал Паша, явно боясь продешевить. - Мне бы с женой
посоветоваться надо: сам понимаешь, покупка телевизора - дело семейное.
- Какая ж это покупка? - удивился Федор. - Я ж тебе телевизор задаром даю!
- Нет, Федюня, не даром, а за мои лимиты, - рассудительно возразил Паша
и разлил по стаканам остатки водки. - Телевизор я в любом магазине
куплю хоть в кредит, хогь за наличные. А лимиты пока выхлопочешь - сам
не рад будешь.
- Эх, Паша, Павел Николаевич! - горько сказал Федор, откупоривая
портвейн. - Мы с тобой три с половиной тыщи бутылок душа в душу
прожили. Я думал, ты друг, а ты стяжатель, собственник и пережиток -
вот ты кто, Паша! И я лучше совсем пить брошу, чем твоими лимитами
воспользуюсь!
С этими словами Федор Васильевич демонстративно вылил бутылку розового
портвейна в цветочный горшок с фикусом и, хлопнув дверью, нетвердыми
шагами направился к молочной. Он знал, где она находится, потому что
рядом с ней принимали посуду.
...С этого дня Федор Васильевич ничего, кроме кефира, не признавал. А
Павел, наоборот, забросил шашки и стал пить, стремительно наверстывая
упущенное. Пока он не ведал, что ему причитаются какие-то там лимиты,
он и жил спокойно, и беззаботно играл в настольные игры. А тут ему
стало страшно, что его собственные лимиты, его кровные фонды могут
пропасть так, задаром - и это не давало ему покоя ни днем, ни ночью...
Да, нет никакого лекарства от жадности. И куда смотрит медицина -
неизвестно!
Евгений Дрозд
ВСЕ ЗОЛОТО МИРА И ВЕСЬ ЕГО БЛЕСК
Сны не повторяются дважды. И потому есть повод поразмышлять, зачем этой
ночью тебе приснился сон, виденный хотя и в далеком детстве, но
запомнившийся на всю жизнь. Времени для раздумий достаточно. Можно
также делать вид, что прилежно и вдумчиво штудируешь невнятные строки
"Маруды поверженного", тонкой брошюрки, приписываемой перу еретика и
неоязычника Джастича. Нихад начинал подозревать, что своей
популярностью брошюрка обязана Священному Синоду, внесшему ее в индекс
запрещенных изданий. Считалось, что чтение "Маруды" (хотя Синод
придерживался другого мнения), ведет к духовному совершенствованию.
Хорошая штука - духовное совершенствование. Иным приходится героические
усилия прилагать, практикуя самоограничение и аскезу, чтобы преодолеть
натуру и низменные инстинкты и добиться просветления. А у Нихада все
при нем - и голодный блеск в глазах, и урчание в брюхе. Можно так
сказать - нет денег, нечего жрать. А можно - свершается подвижничество
в поисках духовного возрождения. И гордость при этом испытывать - вся
столица в праздничном угаре и карнавальном веселье, и лишь ты один
надменно отвергаешь соблазны мира и упорно ищешь дорогу в Царство Духа.
Если бы только не воняло так из дальнего угла двора от помойки да от
перекосившегося нужника с дверью нараспашку...
Впрочем, когда порывы ветра долетают с противоположной стороны, то это
еще хуже. Ветер приносит запахи готовящегося на жаровнях мяса, приносит
гулкие удары барабанов, звуки флейт и волынок.
Когда очередной такой порыв достигает непроизвольно подрагивающих
ноздрей Нихада, он в который раз проклинает себя за то, что проспал и
теперь до вечера будет пленником пыльного двора и весь день созерцать
облупленные грязно-белые стены барака и чахлую травку, пробивающуюся
меж отвалившихся пластов штукатурки.
Задумал Нихад хорошо - встать пораньше и уйти из города, пока не
начался праздник, забраться подальше, найти укромное местечко на берегу
моря, читать "Маруду", предаваться размышлениям и медитациям. Свежий
морской воздух, плеск волны, никаких отвлекающих дел, никаких
соблазнов. Пытаться выйти из города сейчас означало необходимость
пробираться сквозь толпы нарядно одетых людей, веселящихся, танцующих,
пьющих вино и закусывающих. Нихад глянул на свой левый башмак с
отставшей подошвой - пальцы торчали наружу. Нихад перевел взгляд на
серые мятые штаны с дырами на обеих коленках, посмотрел на слишком
короткие рукава куртки, на которой не оставалось уже ни одной пуговицы,
поерзал шеей в засаленном воротнике рубахи... Нет, до темноты ему
сидеть здесь и слушать стрекот швейной машинки. (Кой черт! Что за дурак
задумал в праздник трудиться, когда все, даже самые больные и нищие
обитатели барака, расползлись кто куда - кто в кабак, кто в гости, кто
просто потолкаться в толпе?!). Да, а ему сидеть и ждать - может,
вернется, наконец, друг Йонат и, может, принесет если не денег, то хотя
бы хлеба...
Плохо, если не принесет. Это значит, сегодня весь день не жрать и
завтра без обеда. Порт уже откроют, подработать можно будет, но деньги
заплатят только вечером. Ветер снова принес запах жаренного на углях
мяса и ароматы специй. Великий Перничек, как есть-то хочется!
Нихад поднял глаза. По чистейшей голубизне, оставляя за собой шлейфы
цветного дыма, проплывал полосатый оранжево-зеленый воздушный шар.
Небеса радуют глаз, к ним грязь не липнет.
Если верить "Маруде", адепты Перничека из секты Джастича владеют
левитацией, могут летать, как летал он сегодня во сне.
Гм, сон... Что все это значит? Первый раз он ему приснился... да, года
два или три было тогда Нихаду, и все тогда было в порядке в их семье,
был достаток, и свой дом, и мама была жива, и отец занимал важный пост
в таможенном управлении. Потом, через много лет, все пошло прахом,
когда отец был уличен в пособничестве контрабандистам и во
взяточничестве. Суд. Приговор. Каторга. Дом с молотка. Смерть матери.
Не хочется об этом вспоминать.
Снилось же Нихаду, что идет он узкой извилистой тропинкой по крутому
горному склону, как бы парящему в дымке высоко над морем, и вдруг
замечает у самых своих ног змею. Крупную, с яркой, пестрой раскраской,
красивую, но ядовитую и смертельно опасную. И хочет Нихад попятиться
назад или обойти ее стороной, но видит и сзади себя змею, потом еще
одну сбоку, и еще, и, оказывается, весь склон усеян шипящими,
извивающимися тварями, пестрыми, яркими, красивыми, но ядовитыми и
смертельно опасными. И с каждым мигом их становится все больше, и все
более злобно шипят они, то сплетаются в блестящие клубки, то
выбрасывают в воздух свои лоснящиеся тела, как отпущенные на волю
пружины, и некуда от них деться, они повсюду, повсюду, и бежит Нихад в
панике куда-то вниз по тропе, но чувствует, что настал его конец,
вот-вот какая-нибудь из них вонзит в него клыки... Спасительная мысль
приходит в самый последний миг: "Да ведь я же могу летать!" Нихад
подпрыгивает в воздух, быстро-быстро, пока снова не коснулся земли,
перебирает ногами, как бы делая несколько мелких шагов, и вот уже он
парит в чистой голубизне, и змеи остались далеко внизу, и нет уже до
них никакого дела, и нет в душе Нихада никакого страха, а один только
ровный, счастливый покой и чувство горделивого могущества и
нескончаемой радости...
Да... Этой ночью он видел тот же сон. Ну, место, вроде было другое, но
суть та же - змеи и полет как спасение от них. Красивые змеи, пестрые,
яркие, но ядовитые и смертельно опасные...
Тень упала на страницы "Маруды поверженного".
- Все читаешь, читатель? - голос друга Йоната был полон злобы и
раздражения. Нихад, вздрогнув, поднял голову.
- Я... э-э... А ты что - уже...
Йонат вырвал у него из рук брошюрку, секунду вглядывался в текст, затем
громко прочел с издевательскими интонациями:
"Ограничение в пище дисциплинирует Ученика. Через чистоту ума приходит
умственная бодрость, концентрация, победа над чувствами и готовность к
самопознанию. Удовлетворение дает полное счастье и мир. Через практику
аскетизма появляются некоторые силы. Контролируя внутреннюю энергию и
сосредотачиваясь на взаимодействии пространства и тонкого пламенного
тела, Ученик получает возможность летать по своему желанию..."
- Дерьмо! - прошипел сквозь зубы Квеси Йонат и отшвырнул книжку в
сторону помойки.
- Эй! - закричал Нихад, - ты чего?! Разбросался тут! Не твоя же!..
- Дурак ты, Нихад! Так и будешь всю жизнь в этом вонючем бараке сидеть
и забивать мозги всякой парашей?
- Можешь что-нибудь лучшее предложить? Нашел способ, как разбогатеть за
три дня?
- Будешь ждать чудесного избавления от бога Перничека, так точно ни
фига не разбогатеешь и так и останешься в дерьме сидеть!..
Нихад посмотрел на Йоната внимательно.
- Никто ничего не дал?
Квеси Йонат смачно сплюнул себе под ноги.
- Крысы поганые! Фукс в отрубе - ясно, что все уже пропил. Гека нет
дома и никто не знает, где. Урманец сидит у Сида с какими-то болванами,
стол ломится, морды у всех уже красные, я сунулся было, а там у них, ты
же знаешь, вышибала у входа, меня не пустили, я рукой машу, а эта гнида
делает вид, что меня не замечает. Сволочь! Точно ведь видел, я тебе
говорю... Дер Хаар меня просто послал подальше - мол, я и так ему
должен. Козлы вонючие! Хоть бы кружку пива кто поставил...
Квеси Йонат еще раз сплюнул сквозь зубы и опустился на теплый, нагретый
солнцем камень рядом с Нихадом. Ярость на его лице уступила место
полной безнадеге и унынию.
Все было ясно. Нихад покосился в сторону валяющейся на земле брошюрки -
раз уж ни денег, ни хлеба, так хоть почитать, но пока не решался пойти
и поднять. Не хотел вызывать нового приступа ярости у Йоната.
Молчали долго, говорить было не о чем. Лишь ровно стрекотала швейная
машинка да временами ветер приносил обрывки радостных возгласов и
музыкальных фраз со стороны праздничного города.
Швейная машинка внезапно замолкла.
- И кто это в праздник работает? Тетушка Лигура, что ли? - спросил
Нихад, лишь бы прервать долгую паузу. - Она ведь всегда строго обычаи
блюдет...
- Лигура с утра ушла, когда ты еще дрых, - ответил Йонат, глядя перед
собой. - Машинку у нее Хэм Питч попросил. Совсем рехнулся, старый
козел... То какой-то черной керамикой занимался, то шить надумал...
- А кем он раньше был?
- Маруда его знает, кем он был. Главное, что сейчас у него ни гроша за
душой.
- Может, хлеб у него есть?
- Поделится он с тобой, как же, сквалыга старый...
В темном дверном проеме барака возникла фигура Хэма Питча. Старик обвел
глазами двор, зафиксировал взглядом сидящих друзей и ощерился в
редкозубой ухмылке.
- Глянь-ка, - сказал пораженный Нихад, - к нам идет. Что это с ним?
Хэм Питч приближался, рассматривая парней так, как будто радостнее
картины он в жизни не видел.
Он носил рваный, старый, очень грязный халат и сандалии на босу ногу.
Жиденькие седые пряди растрепанным венчиком окружали коричневую лысину,
на впалых щеках и подбородке - серебряная щетина. Левую руку он держал
поперек живота, как бы придерживая полы халата.
Старик подошел, остановился и стал вглядываться в их лица с выражением
той же идиотской радости. Йонат уже начал было что-то шипеть, но Хэм
Питч его опередил и заговорил первым.
- Так, так, молодые люди, и что же мы тут делаем среди бараков и
помоек? Все веселятся, имеют свои удовольствия, а такие прекрасные
молодые люди сидят в пыли и вонище. Вместо того, чтобы пить вино,
танцевать с барышнями и вкушать радости жизни... Скажите мне, что это
делается на белом свете!..
Йонат вскочил на ноги.
- Ты что, издеваешься, старый козел?! Да я тебя щас...
Старик запустил руку за пазуху.
- Спокойно! - сказал он и вдруг выхватил из-под халата тускло блестящий
револьвер и направил на Квеси Йоната. Полы халата распахнулись до
веревки, служащей поясом, обнажив тощую грудь, покрытую седыми волосами.
- Стоять! - старик глядел со злым прищуром. Йонат попятился назад,
наткнулся на камень и плюхнулся на него, закрываясь ладонью от
направленного в его сторону ствола.
- Эй, ты что?! Рехнулся? Убери пушку, дурак...
Старик, довольный произведенным эффектом, захихикал, взял револьвер за
ствол и протянул Нихаду.
- Держи.
Нихад осторожно принял оружие, слегка напрягая мышцы в соответствии с
предполагаемым весом револьвера. Его рука подскочила вверх - револьвер
оказался необычайно легким.
- Так он игрушечный! - поразился Нихад. - А выглядит, как настоящий.
- Черная керамика, - гордо ответил Хэм Питч.
- Ну-ка, дай позырить, - протянул руку Йонат. Они вертели в руках
черную игрушку, осматривали барабан, курок, качали головами и причмокивали.
Старик самодовольно хихикал.
- Что, старый, - спросил наконец Йонат, - решил торговлю открыть? И
сколько думаешь на них зарабатывать? Берешь нас в дело?
- В годы моей юности, - ответил старик надменно, - молодые люди были
догадливее. Я не собираюсь открывать дело, а собираюсь пустить их в дело.
- Их? - спросил Нихад.
- Немного терпения, молодые люди.
Старик не по годам резво смотался в барак и вынес оттуда еще два
керамических револьвера и кучу какого-то пестрого тряпья.
- Вот, - сказал он, несколько запыхавшись, сваливая тряпье у ног парней
и вручая один револьвер Йонату.
- Что это? - спросил тот, косясь на яркую материю.
- Молодые люди, скажите старику, долго вы намерены жить среди помоек,
не имея гроша в кармане и возможности в праздник позволить себе хотя бы
кружку пива?
Друзья угрюмо молчали.
- Лично я, - продолжил Хэм Питч, - больше так жить не намерен. И я-таки
желаю разбогатеть, чтобы иметь приличный дом, носить хорошие костюмы,
вставить себе зубы и кушать вкусную и полезную пищу. И я говорю вам,
что разбогатею и сделаю это сегодня. А вы мне в этом поможете.
- Прямо сегодня? Во время карнавала?
- Сегодня или никогда!
- И что мы должны делать?
- Для начала наденете вот это.
Старик указал на принесенное им тряпье. "Это" оказалось длинными
балахонами-накидками, пошитыми из белых и черных ромбов, с подкладкой и
капюшонами. Кроме того, были еще три маски, изображавшие веселенькие
лица паяцев.
- Мы все наденем это и спрячем под полой эти маленькие, черные игрушки,
и выйдем на улицу, и нанесем маленький визит в ювелирную лавку Зенавы
Тесфайи - он сегодня работает, ибо много есть богатых господ, желающих
в день праздника подарить своей даме ту или иную безделушку. И мы
нанесем свой визит сегодня, пока идет карнавал и никто не обратит на
нас внимания, и сделаем это сейчас, ибо через полчаса Зенава отпустит
приказчиков и на пару минут останется один, чтобы все запереть и
проверить... Итак, молодые люди?..
Йонат присвистнул.
- Ну, ты даешь, старый! Здорово придумал!
Глаза его горели, он дрожал от возбуждения.
- Годится, Хэм Питч, пиши меня в свою команду!
Он быстро напялил балахон и маску, завязал тесемки. Вдруг его глаза,
блестящие из прорезей веселенькой личины, остановились на Нихаде. Тот
сидел не шелохнувшись.
- Эй, а ты что?
Нихад посмотрел на него и на старика с несчастным видом.
- Я... не могу я, ребята, - прошептал он. - Это ведь грабеж, это...
нехорошо...
Он сам устыдился своего лепета. Старик язвительно ухмылялся. Йонат
взбесился:
- Честненьким остаться хочешь, болван? Ну, так и подохнешь с голоду! Ты
что, совсем спятил - такой шанс упускать?!
Нихад глубоко вздохнул, с тоской посмотрел на лежащую у помойки книжку.
Ветер шевелил ее страницами. "Сидел бы сейчас у моря и читал..."
Йонат перехватил его взгляд. От ярости он не мог найти слов.
- А! Вот что... вот оно что!...
Он бросился к книге и, задрав полы балахона, принялся остервенело
топтать ее.
- Вот... вот!..
Повернулся к Нихаду и заорал:
- Ты что, думаешь, Перничек тебе поможет?! Или пророк этот занюханный -
Джастич? Спасут они тебя от нищеты, да?! Дурак! Да этот Тесфайи с жиру
лопается, а мы тут в грязи подыхаем. Разве это грабеж? Это просто
справедливо: забрать у него лишнее. В этом мире никто ради тебя пальцем
не пошевелит, если сам себе не поможешь. Понял?! Хэм, ты же старый
человек, ну скажи ты ему!
- Молодой человек, - сказал Хэм Питч вкрадчиво, - а ведь ваш друг прав.
В конце концов, мы и без вас обойтись можем. Ну, а как вы тут жить
будете, когда мы с ним уедем в дальние края? Без Йоната работы в порту
у вас не будет... Я бы на вашем месте выбросил из головы все иллюзии и
посмотрел в глаза реальности. Разве справедливо поступили в свое время
с вами и вашей покойной матушкой? Ведь вас попросту выкинули на улицу!
Этот мир жесток, и мы должны забыть о всепрощении, мы должны мстить.
Перничек вам не поможет, мой юный друг, этот мир не для идеалистов - в
нем выживают только парни, умеющие о себе позаботиться...
Через минуту три фигуры в черно-белых балахонах-накидках и в масках
веселых паяцев выскользнули из двора.
II
Давай, давай, иди сквозь карнавал, терзаемый голодом и сомненьями.
Путайся в полах балахона, спотыкайся, проклинай хлопающую подметку, но
главное - не теряй из виду две идущие впереди фигуры в таких же
накидках. Обоняй запахи приготавливаемой прямо на улице пищи, слушай
смех, радостные крики и музыку вне тебя и слушай урчание желудка внутри
себя... Ты - беден, нечист, убог, ты чужд всему этому, ты - как грязная
крыса, в чужой одежде пробравшаяся на бал фей и эльфов. Не для тебя
играют эти скрипки и флейты, не для тебя танцуют эти прелестницы в
костюмах баядерок, не для тебя так блестят их глаза сквозь прорези
изящных полумасок. Съеживайся, сутулься, старайся быть невидимым -
кажется, что все смотрят сквозь тонкий балахон и ясно видят, кто
находится под ним и что ты есть на самом деле - самозванец! И когда
совсем рядом проносятся чьи-то шелестящие шелка, и белая кожа открытых
плеч и шеи, и темные локоны, спадающие на белизну, и аромат незнакомых
парфюм достигает твоих ноздрей, пытайся представить, как разит от
твоего немытого тела и от твоей нестиранной одежды.
Поспешай, поспешай, не теряй из виду друзей. Но успевай зыркать по
сторонам и созерцать, как дар судьбы, как милость, оказанную бедному
родственнику, все эти вывешенные из окон ковры с роскошным шитьем,
гирлянды бумажных фонариков, яркие щиты с рыцарскими гербами, цепочки
воздушных змеев над головой, исполненных в виде серебряных драконов,
проплывающие мимо них воздушные шары с золотыми грифонами и орлами на
боках. И цветы, цветы, повсюду цветы, море цветов по всему Алгурийскому
проспекту.
Но вот, наконец, дворцовая площадь, куда по широкой Алгури стремится
людской поток. И видны уже и ратуша, и дворец герцога, и высокие шпили
терракотового храма Митры-вседержателя. Но нам не туда, лавка Тесфайи
находится как раз на углу Алгури и площади, и сам Тесфайи на высоком
крыльце прощается с приказчиками, озабоченно глядит на площадь - надо
успеть все запереть до начала главной церемонии - и собирается уже
податься внутрь. Все точно рассчитал старый Хэм Питч. Веселящаяся толпа
смотрит на храмы и дворец, никто не обращает внимания на двух паяцев,
быстро поднявшихся к ювелиру, никто не видит тусклого блеска
револьверов, никто не замечает, как бледнеет Тесфайи и как все трое
исчезают в полумраке лавки.
Как было договорено, Нихад взбирается на крыльцо, приваливается спиной
к двери, чувствуя, как в поясницу впивается бронзовая ручка. Он стоит
на стреме, сжимая в потной ладони рукоять игрушечного револьвера, и
созерцает проплывающую мимо людскую реку. Он уже может более
внимательно рассмотреть наряды и драгоценности дам, их маски и
прически, костюмы мужчин. Баядерки, цыганки, средневековые владычицы и
пастушки-простушки; рыцари, пажи, оруженосцы, бедуины и сарацины;
шафранные плащи, синие накидки, бледно-лиловые шелка и лилейно-белые
тоги с пурпурной каймой... Попадаются и господа без масок, считающие,
видать, карнавал делом простонародья. Они идут неторопливо; приветствуя
друг друга, снимают цилиндры и раскланиваются; белые манишки, белые
галстуки-бабочки, белые манжеты и перчатки. Дорогие сюртуки и замшевые
туфли. Трости и сигары.
Нихад мучительно гадает, что он будет делать и говорить, если
кому-нибудь из них придет в голову заглянуть в лавку. Из лавки
доносится какой-то невнятный шум. Там что-то сдвигают, что-то роняют
или бросают на пол. Но, к счастью, толпа отвлечена зрелищем, которое и
Нихада захватывает полностью, он даже забывает о своих обязанностях
часового. По проспекту Алгури к площади движется чудо нового века -
автомобиль, один из первых в городе. Нихад слышал про него, но никогда
еще не видел. Он с восторгом глядит на карету из красного и черного
дерева, на блестящие спицы и никелированные ручки. Взгляд отмечает, что
кучер держит в руках вместо вожжей какое-то колесо, перед ним что-то
вроде жестяного сундука, окрашенного красным, а дальше все внезапно и
резко обрывается - ни оглобель, ни постромков, ни лошадей. Но едет эта
штука, сама едет. В карете за полуопущенными шторками угадываются лица
двух дам и какого-то господина; несомненно, это семья миллионщика
Рвезара, но на них, кажется, никто не смотрит, толпа восторженно
приветствует кучера... нет, как-то по-другому его называют. На нем
кожаная куртка, кожаные перчатки с раструбами, кожаный шлем и огромные,
закрывающие пол-лица очки. Он знает, что он в центре внимания, но
невозмутимо смотрит перед собой, не снисходя до восторгов толпы...
Дверь лавки распахивается, наподдав Нихаду в спину так, что он чуть не
слетает с крыльца. Один из двух выскочивших на крыльцо тащит его за
плечо и шипит на ухо: "Быстро! За нами!"
Троица сбегает с крыльца, сворачивает за угол, пробегает какой-то аркой
в безлюдный дворик. Нихад еще успевает удивиться: "Оказывается, и тут
есть помойки!" - "Быстро, быстро", шипит Хэм Питч, срывая маску и
балахон. Все поспешно выворачивают наизнанку произведения его
портняжного искусства, снова надевают, и вот уже нет трех веселых
паяцев, а есть три палача в кроваво-красных длинных балахонах с
капюшонами и в масках черного цвета.
"Быстро!" Они снова выбегают на проспект Алгури, и дальнейшее
вспоминается как сплошное мелькание домов и улиц. В какой-то момент
троица разделяется, и каждый спешит к условленному месту сам по себе.
Потом Хэм Питч долго ведет их кривыми переулками, среди мрачных
закопченных домов с облезлыми стенами, проводит через внутренние дворы,
лабиринты служб и сараев. По дороге он срывает свою маску и забирает
маски парней и топит в каком-то сортире, но накидки пока что не велит
снимать.
И вот, наконец, они сидят на небольшом пятачке между сараями и
поленницами, используя толстые обрубки в качестве табуреток, и на земле
расстелена накидка Йоната.
"Ну, давай, - говорит Хэм Питч, - выкладывай, здесь нас никто не
застучит", и они, положив фальшивые револьверы на землю, начинают
извлекать содержимое из карманов, и Нихад, завороженный, смотрит, как
растет на пурпурной подкладке куча золотых монет, колец, сережек,
подвесок, браслетов, ожерелий, диадем, как тускло отливают жемчуга и
как непереносимо ярко сверкает и переливается солнечный свет в острых
гранях бриллиантов, как бегут по темным деревянным стенам сараев тысячи
веселых, радужных бликов. Сияние пронизывает воздух в темном закутке,
насыщая его играющим волшебством.
- Наличными мало, - озабоченно говорит Хэм Питч, - немного наторговал
сегодня, боров жирный.
- А... что с ним? - спрашивает Нихад.
- Ничего, связали бельевой веревкой да кляп в зубы, чтобы не шумел, -
это уже Йонат.
- Значит, так, парни, - говорит Хэм Питч, разделяя монеты и
немногочисленные банкноты на три равных кучки, - берите свою долю
шуршиков и звонкого и дуйте веселиться. А камушки и рыжье я несу
нужному человеку. Я место знаю - там и сегодня обслужат. Вечером
встречаемся и делим капусту.
Йонат издает короткий, очень неприятный смешок.
- Да ты у нас умник, старина, ба-альшой умник. Мелочевку нам сбросил, а
с камушками слинять надумал?
Он подскакивает к Хэму Питчу и сгребает в кулак балахон у самого
старческого горла.
- Вместе дело делали, вместе и туда пойдем. Понял, старый козел?
У Йоната очень злобный тон.
Старик вцепляется в его руку костлявыми пальцами, и, брызгая слюной,
визжит:
- Ты что - сдвинулся?! Да если я туда чужих приведу, то и вас пришьют,
и мне перо в бок засадят! Нельзя туда всем идти.
- А одному я тебе не позволю, гад. Нашел дураков!
- Ну так иди и попробуй сам товар пристроить. Да тебя, щенка, первый же
фраер лягавым сдаст. А серьезный человек тебе же глотку перережет и все
заберет. Усек? Ну? Отпусти, паскуда, кому говорят!
Нихад переводит глаза с одного на другого.
- Ребята, кончайте, не надо. Идите вдвоем, а я вас во дворе ждать буду.
Оба замирают, потом смотрят друг другу в глаза, старик отводит взгляд в
сторону, секунду что-то прикидывает и бурчит:
- Вдвоем можно.
Йонат отпускает старика, тот поправляет накидку у горла, откашливается
и говорит.
- Ты всегда был воспитанным и очень разумным мальчиком, Нихад. В
отличие, - быстрый, злобный взгляд на Йоната, - от некоторых... Приятно
иметь дело с благовоспитанным юношей. Мы должны доверять друг другу.
Бери, Нихад, и мою денежную долю, и Йоната - это знак того, что мы
верим тебе, мальчик, и вечером принесем выручку за стекляшки и все
будет поделено честно, как и положено среди благородных людей...
И они быстренько сгребают все монеты и бумажки в одну кучу и запихивают
ее в карманы Нихада, а куча драгоценностей перекочевывает в карманы
Хэма Питча и Квеси Йоната, и Йонат еще раз переглядывается с Хэмом, и
они исчезают с такой скоростью, что Нихаду остается только гадать - а
не приснилось ли все это, и только через пару минут он соображает, что
не спросил даже, где находится это место и как отсюда выбраться...
В конце концов он трогается в путь - не торчать же здесь вечно, но тут
же и останавливается, ослепленный острым лучиком, идущим снизу. Нихад
нагибается и подбирает бриллиант, оброненный впопыхах отошедшей парой.
Небольшой бриллиант, чуть больше вишневой косточки, но чистый и хорошо
ограненный. Долго стоит Нихад и вглядывается, зачарованный ясным
сверканием граней, затем вздыхает, прячет камешек в карман и начинает
вертеть головой, соображая, куда направиться.
III
После недолгого блуждания по лабиринту заборов и сараев, ноги вынесли
Нихада в короткую, совершенно безлюдную и очень тенистую улочку. Нихад
сделал несколько шагов по булыжной мостовой и остановился. Что-то не
помнил он, чтобы они по этой улице проходили. Нихад оглянулся на
подворотню, из которой вышел. Рядом была еще одна, темная, грязная, и
из нее доносились приглушенные голоса и непонятные звуки. Нихад подошел
к арке и осторожно заглянул внутрь. Возня и голоса стихли. Из темноты
на Нихада смотрели несколько пар блестящих глаз. Что-то странное и
неестественное почудилось Нихаду в этом блеске, но не до обдумывания
было - спросить бы дорогу и все. Спросить он не успел. Послышалось
резкое шипение, и в лицо ему ударила струя едкого, сладковатого тумана.
Нихад бросился прочь. Он узнал запах "скрэка" - популярной среди
подростков дурманящей жидкости. Привозят ее матросики из Веспуччии.
Подростки распыляют "скрэк" с помощью обычных парикмахерских пшикалок
и, надышавшись, созерцают цветные видения.
Нихад с проклятьем отшатнулся. Он глубоко дышал, стараясь очистить
легкие. Но голова все равно кружилась - успел-таки вдохнуть. Впрочем,
может, и не от "скрэка", а от голода. Он перешел на шаг, бежать было
тяжело, потом и вовсе стал, глотая ртом воздух. Отдышавшись, он повел
глазами и замер. Не может быть... это же... Да, то самое место... Если
верить слухам, распускаемым еретиками-неоязычниками, и рассказам
бродячих дервишей-ариан, то никаких сомнений. Двухэтажный дом из
темного красного кирпича с позеленевшей от времени свинцовой крышей.
Узорное чугунное крыльцо с навесом, стройными, восьмигранными колоннами
и парой ржавых грифонов по бокам. Слева от крыльца ведущая во двор
темная арка, между ней и крыльцом - старый высоченный ясень. Да, ясень,
хотя все остальные деревья на улице - вязы.
Великий Перничек! Сколько раз пытался Нихад найти это место и сколько
еще людей пыталось! Но по легенде наткнуться на этот дом можно лишь раз
в жизни и только случайно, когда ты меньше всего к этому готов.
Нихад решительно нырнул в подворотню. Уж он-то готов всегда! Он слишком
долго ждал этого мгновения. Ведь он всю жизнь стремился... он...
Новая мысль заставила его запнуться на середине темного туннеля.
...он ...готов?! Он, только что принявший участие в вооруженном
ограблении? А что там, в книге, говорилось о принципе "авинсы" -
непричинения зла людям? Принцип нестяжательства, независтливости,
отказа от богатств мирских?..
В небольшой квадратный дворик Нихад вступил неуверенно.
И дворик был такой, каким его описывали. Обычно строители изощренно
украшают фасады зданий. Внутренние дворы убоги и неприглядны. Здесь все
наоборот: ничем не примечательный фасад, а двор напоминал маленькую
площадь средневекового городка, окруженную радостными, изысканными
барочными фронтонами.
Посреди двора росло старое, очень высокое и стройное дерево. На этот
раз - серебристый пирамидальный тополь. И вокруг него водила хоровод
группа юношей и девушек. То есть, Нихаду показалось, что это юноши и
девушки, настоящий возраст их определить было невозможно. От
шестнадцати до ста шестидесяти.
Нихад просто стоял и смотрел. На их светящиеся лица, их сверкающие
глаза. Он даже не пытался определить цвета их одежд. Не хватало слов.
Сколько их у него? Черное, белое, семь цветов радуги, еще с десяток
оттенков. Он мог бы назвать большинство красок, которые попадались ему
на карнавале,- золото, пурпур, аквамарин... Все это показалось ему
теперь нищенски убогим и скотски грубым. Ибо здесь были сотни богатых и
насыщенных цветов, тысячи тончайших, светящихся изнутри оттенков и
нюансов. А он-то принял карнавал за волшебную сказку. Дурак. Здесь были
эльфы и феи, а там - фигляры и комедианты.
Нихад стоял, впиваясь глазами в нежные переливы и сполохи, ему
казалось, что он раз за разом, вобрав в себя очередную цветовую
оболочку, очередное яркое откровение, проникает все глубже в суть этих
созданий, в глубину их душ. И он видел, что только внешне суть эта была
гибко-уклончива, нежно-податлива и переливчато-подвижна. В глубине, в
самой сердцевине, суть была тверда, незыблема и несокрушима. Тверже
любого алмаза блестящего и бриллианта сверкающего, ибо алмаз можно
огранить и бриллиант раздробить. Но нельзя уничтожить свет,
заставляющий их сверкать. Суть этих созданий была неуничтожимей света.
Света, в сиянии которого Нихад снова вспомнил, что под пурпурной (что
за мерзкий цвет!) накидкой у него рваные башмаки и брюки, мятая куртка
и нестираная рубашка. Как тогда, на карнавале. Только было в сто, в
тысячу, в миллионы раз хуже - не крысой себе он казался, а черным
омерзительным тарантулом...
Всей душой он рвался к тем, в хороводе, но плоть его оставалась
неподвижной. Это было бессмысленно, это было невозможно. Ни стоны, ни
мольбы, ни просьбы, ни рыдания тут не помогут. Это - пропасть. Можешь
орать, можешь разорвать одежды и посыпать главу пеплом, можешь истязать
плоть бичом и власяницей... Бессмысленно. Вот они, а вот ты. Все.
А они все кружили, и все происходило в полном молчании, в тишине
дворика, но Нихад мог поклясться, что тут была какая-то странная музыка
и какое-то неземное пение, только они это слышали, а он нет.
Зато что-то приключилось вдруг с глазами Нихада, и он увидел нечто,
чего не было в этом дворике. Увидел он другое время и иное место,
вернее, два иных места. Потом, сколько он ни вспоминал, так и не смог
восстановить, в какой последовательности привиделись ему эти картинки.
Может быть, обе одновременно.
На первой он увидел кафе под тентом на палубе парохода, скорее всего,
океанского лайнера. Он увидел чашку кофе и дымящуюся в бронзовой
пепельнице сигару. За столиком богато одетый господин читал газету. Вот
он отложил ее, взял сигару, с достоинством затянулся. Когда рассеялся
клуб дыма, видно стало загорелое, помолодевшее лицо, на котором,
казалось, даже морщины разгладились. Лицо Хэма Питча. Он был чисто
выбрит, седые волосы ровно пострижены и уложены. Отменно завязанный
галстук сиял белизной. Холодная радость была в водянистых, выцветших
глазах старика, и тонкие его губы разошлись в холодной, жесткой улыбке,
обнажая безупречную белизну искусственных зубов...
На другой картине тоже были столики и стулья. Только был это какой-то
притон, и на полу в луже крови валялся человек с перерезанным горлом, и
чьи-то ноги окружали труп, чьи-то руки выворачивали карманы и срывали
одежду, голова убитого перевалилась на другой бок, и Нихад увидел
мертвый оскал и стеклянные застывшие глаза друга Квеси Йоната...
В ужасе Нихад хотел закричать, но крика не получилось, лишь видение
исчезло. Но страх не проходил - перед Нихадом стоял неизвестно когда
подошедший человек с пышной седой бородой и шевелюрой, чья одежда
сверкала белизной, так что лицо по контрасту казалось темным, а глаза
его повергали Нихада в еще больший ужас, чем только что виденный
кошмар. Нихаду показалось, что его вывернули наизнанку, разложили по
клеточкам и выставили на всеобщее обозрение в беспощадном свете этих
глаз. Говорить что-либо было бессмысленно, этим глазам про Нихада было
известно все.
Последовал безмолвный диалог, заключавшийся в изменении душевных
состояний и ощущений обеих сторон со словесным оформлением в мозгу
Нихада всего того, что и так было ясно.
"Джастич!"
"Да, Нихад".
"Я пришел..."
"Я вижу".
"То, что я видел..."
"Недалекое будущее твоих, гм, друзей".
"А я? Что будет со мной? Ведь я пришел к вам... я искал..."
Нихаду передается видение абстрактного человека, разводящего руками.
Оттенок сожаления.
"Скверно сидеть на двух стульях, нельзя служить двум богам", пояснил
Джастич.
- Но я не виноват! Меня втянули! Не нужны мне эти деньги! - уже вслух
закричал Нихад. Он принялся лихорадочно выворачивать карманы, бросать ж
землю монеты и банкноты. - Я буду работать! Я верну Тесфайи все, что мы
у него отобрали...
Постыдно жалок его оправдательный лепет. Последними он извлек из
карманов револьвер и бриллиант, но бросить на землю почему-то не смог.
Так и стоял.
- Ну, почему, - кричал он отчаянно, - почему я не натолкнулся на вас на
день раньше?! Ведь я же всю жизнь стремился... И ни разу ничего!
Впервые споткнулся... один день недотерпел... Ну почему не вчера?..
"Что толку?" звучит в его голове мысль Джастича. "То, что заставило
тебя споткнуться, все равно продолжало бы гнездиться в твоей душе,
только в скрытом виде. Ты плохо понял мою трактовку борьбы Перничека,
бога света и энергии, с Марудой, демонов косности, тяжести, тьмы и
тупого невежества. Эта борьба не на небесах, не где-то там, а внутри
тебя самого. Пока что ты предпочел Маруду..."
- Пока что? - с надеждой воскликнул Нихад.
Опять мысленное пожатие плечами. Состояние неопределенной надежды. Кто
знает?.. Быть может... Не сейчас...
"Взгляни на них. И ответь честно - ты готов быть с ними?"
Нихад перевел взгляд на хоровод и увидел, что его участники продолжают
кружиться вокруг дерева, но уже в воздухе. И зрелище это вызвало у
Нихада саднящую боль в сердце и тоску небывалой потери. Быть с ними?
Тяжесть придавила его к земле, он шелохнуться не может, не то что
взлететь!..
Хоровод разорвался в одном месте, и танцоры, пока еще не разнимая рук,
образуя полуспираль, стали ввинчиваться вверх, сделав несколько витков
вокруг узкой кроны тополя, затем со смехом рассыпались, быстро взмыли в
голубизну, где как раз ветер гнал целую россыпь пестрых воздушных шаров
и разноцветных змеев-парашютиков. И через секунду Нихад уже не мог
разобрать, где что или где кто. Он напряженно вглядывался, пока небо не
стало вновь чистым и пустым, и лишь тогда опустил взор и убедился, что
Джастича во дворе тоже нет.
Душа Нихада была опустошена, у него не было сил, чтобы рыдать или
проклинать, чтобы биться в истерике или взывать к небесам.
Тихо во дворе, лишь ветер шевелит бумажные купюры у ног Нихада. И вот
стоит Нихад, и правая его рука безвольно свисает, оттянутая поддельным
черным револьвером, ставшим вдруг невероятно тяжелым, как будто он и
впрямь сделан из вороненой стали, а на раскрытой ладони протянутой
левой руки лежит сверкающий камешек, который, хоть и долго держит его в
руке Нихад, остается холодным.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Геннадий Николаев
Белый камень Эрдени
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
рассказанная Виталием Кругликовым, начальником акустической лаборатории
Я никогда не вру - это один из моих главных принципов. Жить с
принципами, по-моему, куда легче, чем без принципов. Они придают жизни
четкий ритм, или, как говорит моя жена, пульс, что очень важно в нашем
перегруженном информацией мире. Помогают точно держать руль по
заданному курсу и сохранять прочность и устойчивость при любых
житейских бурях и штормах. Их у меня много, жизнь постоянно обновляет и
совершенствует их. Изобретение принципов - мое хобби.
Чтобы покончить со вступительным словом, скажу еще о себе. Я люблю свою
работу, то есть ковыряться в звуковой аппаратуре, извлекать из нее
различные комбинации звуков. Люблю свою семью- жену Ирину и сына
Александра. Люблю вкусно поесть, побольше и пожирнее - этакие большие,
громоздкие блюда, вроде бифштекса натурального под яйцом с жареным
картофелем или филе под соусом с грибами, а на ужин - горку блинов с
топленым маслом или тарелочки три-четыре оладьев со сметаной и
смородиновым вареньем Люблю почитать на сон грядущий какой-нибудь
детективчик или просто полежать, глядя в телевизор или размышляя о
космосе Мой вес при росте сто пятьдесят восемь сантиметров составляет
сто двадцать пять килограммов - представляете, какой я? В поперечнике я
почти такой же, как и в высоту, и это, по мнению моей жены, самый
главный мой недостаток. От себя добавлю: и единственный, потому что
других просто-напросто нет.
Итак, начну сначала. Мы встречали Новый год. Собрались у нас, в нашей
просторной квартире. Пришло человек десять мои товарищи по работе,
звуковики, и подруги Ирины, врачихи, со своими мужьями. Все было, как
всегда, хорошо: сытно и вкусно, э-э, то есть весело и интересно. Народ
бывалый, остроумный, подвижный. Я почти не пил (принцип береги
нейроны), нажимал в основном на холодец, индейку, пироги с черемухой,
блинчики с мясом (великое изобретение человечества!). А в промежутках
проигрывал гостям магнитофонные записи, их у меня великое множество: от
Лещенко и Шаляпина до поп-музыки и песен Высоцкого. У каждого свой
"пунктик", как говорит жена, у меня "пунктик" - принципы и магнитофон у
жены - турпоходы На этих двух основах возник наш коллективный "пунктик"
- записывать на пленку все, что происходит с нами в походах: мое
сопение и ворчание, ибо больше всего в жизни я не люблю турпоходы, и
блаженненький от счастья голос жены, ее бодряческие выкрики, команды,
ахи-охи, треск костра и пение птиц.
И вот одна из этих пленок подвернулась под руку. Я сразу понял, что это
такое, и хотел снять, но Ирина рысью кинулась к магнитофону и включила
воспроизведение "Вот,- закричала она,- послушайте! Поет сама природа!"
Конечно, ничего особенного там не было: стук дятла, посвистывание птиц,
разговоры с бурятами, бурятские песни, похожие на неторопливые раздумья
вслух, ржание лошади, рев переката. На второй дорожке та же самая
канитель тягучие рассказы охотника, ночная тишина и - в течение
пятнадцати минут - странный мелодичный звук, напоминавший гудение
проводов, но более многозвучный и объемный. Попал он к нам на пленку
случайно, как бы сам собой - ночью, засыпая, мы забыли выключить
магнитофон. Еще там, в долине, за Икатским хребтом, где мы стояли, эта
запись вызвала у меня страшно неприятное ощущение будто я сижу в
клетке, а кто-то невидимый дразнит меня, злит, стараясь, чтобы я
зарычал и заметался от ярости. Еще тогда я хотел стереть ее ко всем
чертям, но Ирина горячо воспротивилась, сказав что этот звук что-то
пробуждает в ней - то ли мысли, то ли чувства. Во мне же, кроме
зубовной ломоты да этой странной злости, он ничего не вызывал.
На гостей запись произвела тоже весьма странное действие - все
притихли, насупились, перестали пить и есть и вскоре торопливо, один за
другим разошлись по домам. Лишь мой добрый друг и сотрудник Янис
Клаускис, командированный из Риги, да подружка его, Зоя, медсестра из
поликлиники, где работает Ирина, задержались дольше других. Янис
неподвижно сидел за столом, как манекен, вытянув тонкую шею и
заглядывая в блюдо со сладкими пирожками. Зоя стояла в прихожей, уже
одетая, ждала своего кавалера и разговаривала с Ириной. Янис не
замечал, что остался один и что его ждут. Я потряс его за плечи - он
вздрогнул, бледное лицо его перекосилось, словно он схватился за фазу
двести двадцать вольт, увидев меня, он отпрянул и вместе со стулом
повалился навзничь. Я протянул к нему руки, намереваясь помочь ему
подняться, - он отпрыгнул еще дальше и, вдруг опомнившись, глухо
рассмеялся и, бледный и потный, сел на тахту.
- Ты что, Янис? - со страхом прошептал я - Что с тобой?
Он помахал расслабленной рукой и прижал палец к губам.
- Тс-с Молчок, а то Зоя начнет лечить - Он хихикнул и поманил меня -
Послушай, Витя, где ты записал это?
Большие серые глаза его прыгали с предмета на предмет и не могли
остановиться. Я протянул ему пирожок с повидлом и взял себе, потому что
у меня принцип: разволновался - чего-нибудь съешь. Я съел пять
пирожков, пока Янис мусолил один. Действительно, мы оба успокоились и я
думал, что он забыл про звук, но Янис, проглотив последний кусочек,
снова спросил:
- Послушай, Витя, где ты записал этот звук? У
Я понял, что он не отстанет, и сказал, что звук был записан на стоянке
в высокогорной долине северных отрогов Икатского хребта, тянущегося
вдоль восточного побережья Байкала Он попросил карту, и, когда Ирина,
сразу так и загоревшаяся идеей новых турпоходов, принесла нашу
исчирканную десятикилометровку, я показал примерное место, где мы тогда
стояли При этом Ирина поправила меня и карандашом поставила точку, на
полмиллиметра отстоящую от той, которую нанес я. Я тут же согласился с
ней, потому что у меня принцип: жена всегда права. Янис долго
всматривался в густо-коричневые пятнышки, из которых слагался на карте
хребет, в синие извилистые линии рек и светлые полоски долин вдоль них,
а мне казалось, что он уснул и спит себе с открытыми глазами, а мы, как
чудаки, стоим вокруг него и, стараясь перекричать друг друга,
доказываем на все лады, как там было плохо (это я) и как там было
великолепно (Ирина). Но вот он отложил карту и сказал, кивнув на
магнитофон:
- Заверните, возьму до завтра.
Не знаю почему, но мне очень хотелось, чтобы он взял эту пленку, Ирина
же вдруг заупрямилась, стала говорить, что пленка уникальная, что
отдавать ее преступление, - только переписать Мне показалось, что и
она, и я, и бедняга Клаускис, и тихая, застенчивая Зоя - все в ту ночь
были малость не в себе, чуть-чуть с приветом. Обычно я не тороплюсь
высказывать свое мнение, будь то хоть самый большой начальник или даже
жена: я считаю, что так легче оставаться принципиальным. Но на этот раз
словно какой-то бес вселился в меня: я молча взял магнитофон, завернул
его в новый яркий плед и подал Янису. Ирина, побледнев, закусила губы,
но ссориться со мной не стала, не знаю уж, из каких соображений. Янис
жадно схватил магнитофон, быстро оделся и юркнул в дверь перед
расстроенной, обескураженной Зоей. Я съел пару пирожных и остатки
холодца и завалился спать. Ирина со мной не разговаривала, поэтому я
тотчас уснул.
На рассвете меня разбудил телефонный звонок. Звонил вахтер из
института, жаловался что какой-то пьяный колотит в дверь, требует,
чтобы впустил, говорит, что позарез надо в акустическую лабораторию (в
ту самую, где я являюсь начальником). А по инструкции в праздничные дни
категорически запрещено впускать. Я велел узнать фамилию нарушителя.
Вахтер отошел от телефона и долго перекрикивался у закрытой двери.
Наконец он сообщил: "То ли Кис-кис какой-то, то ли Кас-кас, шут его
знает, не разберешь". "Клаускис!"-воскликнул я. "Во-во",-подтвердил
вахтер и добавил, что этот самый Кас-кис грозится, что разобьет окно, а
все равно проникнет в лабораторию. Я сказал вахтеру, чтобы выполнял
инструкцию: раз написано никого не впускать, значит, никого не впускать
- и точка. Вахтер проворчал что-то и положил трубку. Не успел я
заснуть, как снова зазвонил телефон. Вахтер криком доложил, что из
акустической лаборатории доносятся "всякие" звуки, от которых волосы
встают дыбом, и что лаборатория заперта изнутри и никто не откликается
на стук. Вахтер спрашивал, как быть. Я сказал, что выхожу, и начал
быстро одеваться.
Когда мы с вахтером подошли к лаборатории, то никаких "всяких" звуков
не было. Вахтер шепотом побожился, что звуки были, что до сих пор не
опомнился и что кожа все еще топорщится. Я открыл дверь. Янис был
здесь. Согнувшись под тяжестью, он тащил из дальнего конца лаборатории
анализатор спектра. Большой макетный стол, на котором мы обычно
собирали сложные схемы, был заставлен приборами. Стекло в одном из трех
окон разбито. Янис поставил анализатор на стол и невозмутимо принялся
расставлять динамики стереофонического звучания. Вахтер начал было
шуметь и требовать немедленного составления акта, вызова милиции и так
далее, но я попросил его удалиться на свой пост, и он тотчас ушел.
Я вопросительно уставился на Яниса, ожидая, что он сам объяснит, что
все это значит. Он мельком взглядывал на меня, тут же отводил глаза и
вообще вел себя так, словно был в лаборатории один.
- Янис, - сказал я, - может быть, ты все же скажешь хоть что-нибудь?
Он отрицательно покачал головой. Тогда я подошел к шкафу питания и,
хотя мне было жалко Яниса, выключил рубильник.
- Янис, - виновато сказал я, - извини, у меня нет другого выхода.
Он поднес к лицу руки и дрожащими пальцами начал водить перед глазами.
- Не могу объяснить, - тихо сказал он и резко опустился на стул, почти
рухнул.
Я подошел к нему. Все это казалось более чем странным. Клаускис сидел,
понуро ссутулившись, поддерживая голову тонкими руками, он вдруг
затрясся как в ознобе и уставился на меня своими тоскливыми глазами.
- Что ты собираешься делать, дружище? - как можно мягче спросил я. -
Пойми, я начальник, отвечаю за лабораторию и должен знать.
Он согласно кивнул. Я ждал. Дрожь порывами охватывала его, и он изо
всех сил сжимал свои маленькие, как у мальчишки, кулаки. Я подумал, что
неплохо бы увести его домой. Оставлять его в лаборатории в таком
состоянии было нельзя.
- Твоя пленка - музыка, - начал он, с трудом подбирая слова. - Я должен
ее проверить. Анализатор, - он ткнул в большой массивный прибор, -
понимаешь? - И быстро-быстро произнес что-то по-латышски, но тут же
виновато взглянул на меня и сказал по-русски: - Этот звук - загадка, он
сделан как по лекалу. Там, внутри, что-то есть.
- Где внутри? - спросил я.
- Внутри звука. Там, в глубине. - Он зажмурился, мечтательно улыбнулся,
и снова его губы искривились. - Давай вместе. Разреши! Прошу.
- Ты хочешь разложить звук по частоте? - уточнил я.
- Да, да. Это очень сложный звук. Не могу понять, как он сделан. То
есть из каких простых звуков он состоит.
- Думаешь, он сделан?
- О! В этом я нисколько не сомневаюсь.
- Почему?
- Так. Я знаю звук. Я вижу каждый звук, чувствую на вкус.
Он смотрел умоляюще, и я не выдержал: сбросив пальто, пошел к шкафу и
включил рубильник. Признаться, меня самого сильно заинтересовал весь
этот бред.
Клаускис тотчас, как только вспыхнули лампочки, занялся своей схемой,
предстоящими испытаниями. Покачиваясь, встряхивая головой, бормоча
что-то на родном языке, он торопливо соединял провода, ощупывал их
вздрагивающими пальцами, словно не доверял глазам. Я стоял рядом. Он
блестяще разбирался в аппаратуре, схема была собрана без единой
бумажки. Не прошло и минуты, как мощные динамики ожили, раздался
ровный, несильный шум, который на языке радистов называется фоном.
Клаускис быстро "погасил" его несколькими поворотами рукояток.
Сделалось тихо, но тишина эта была не безмятежной, какой она бывает,
скажем, в зимнем лесу или в глубоком подземелье, а напряженной, как в
испытательном зале высоковольтной аппаратуры перед ударом искусственной
молнии. Это особое состояние тишины объяснялось, видимо, тем, что
динамики все-таки жили, их могучие диффузоры едва заметно колебали
воздух, и эти колебания вызывали ощущение напряженности и тревоги.
Клаускис ждал, когда как следует прогреются приборы. Теперь он был
совершенно спокойным. Его огромный лоб казался круглым и белым,
темно-русые волосы гладко зачесаны назад. Я был знаком с ним лет десять
и любил искренне, как доброго, верного друга. Сейчас же, не знаю
почему, он показался мне чужим.
Я отвернулся к окну. При первом взгляде оно показалось мне глубокого
черного тона, но чем дольше я в него глядел, тем все более прозрачным,
синеющим становился за ним мрак. Там, внизу, в двухстах метрах текла
Ангара, не замерзающая даже в самые лютые морозы, - черная, быстрая,
окутанная густым туманом. Я чувствовал, что в этом что-то есть:
материал, основа для выработки новых жизненных принципов, но мысль моя
была перебита.
Зазвучала эта адская музыка. От первых же звуков меня передернуло -
вахтер довольно точно передал ощущение: затопорщилась кожа. К концу
"сеанса", кроме отвращения к звукам, я почувствовал раздражение и
неприязнь лично к Янису Клаускису..
Янис перемотал пленку, перестроил схему и снова включил магнитофон. Он
торопился, движения его были быстрыми, но точными. Лицо бледно,
неподвижно, сосредоточенно.
Вдруг взвыли сто сирен на разных звуковых частотах. Мне показалось,
будто я заскользил куда-то вниз, в какую-то пропасть. Полет был
настолько стремителен, а чувство безвозвратности падения было настолько
острым, что, помню, у меня вдруг потемнело в глазах и я застонал от
ужаса. Я смотрел на Яниса, на его тонкую, как бы прозрачную шею, и мне
казалось, что единственное мое спасение... Говорить об этом, честное
слово, противно, но не умею кривить душой, скауу: мне казалось, что
единственное мое спасение - стиснуть изо всех сил его горло... Я
приподнялся уже, но тут музыка оборвалась.
Клаускис сидел с закрытыми глазами и белым, искаженным лицом. Я с
трудом повернул голову-за окном разливался синий зимний рассвет. С
Ангары, покачиваясь, клубами полз туман. Я хотел потормошить Клаускиса,
но не мог поднять руки. Я просто сидел и тупо смотрел перед собой.
Клаускис застонал, упав грудью на стол, потянулся к магнитофону,
перемотал пленку, изменил схему и снова включил воспроизведение. Все
внутри меня противилось продолжению эксперимента. И в то же время
что-то тайное, темное жадно, нетерпеливо ожидало начала музыки. Я еще
ближе придвинулся к Янису...
Теперь мне показалось, будто меня сразу же, грубо, бесцеремонно
зашвырнули в какую-то узкую, бездонную щель и я, пролетев уйму времени,
застрял в ней, как клин. Но и это ощущение было неточным: оказывается,
я не остановился, а, как мыло, вгонялся в щель все глубже и глубже, и
этой щели не было конца. И вдруг возле себя, буквально внутри стены я
увидел чье-то расплющенное лицо и безумно ненавистное тонкое горло. Из
последних сил я дотянулся до него, обхватил слабыми, негнущимися
пальцами и, содрогаясь от невиданного счастья, стал давить, давить,
давить...
Очнулся я на полу. Яркий дневной свет слепил глаза. Раскалывалась
голова, ныло все тело, и сосало под ложечкой, словно я не ел два часа.
Прошло еще какое-то время - сколько, не знаю,-Х прежде чем я смог
приподняться и сесть. Янис Клаускис лежал неподвижно, раскинув руки со
сжатыми кулаками. Казалось, что он не дышит. Я дотянулся до него и стал
щупать пульс. Сердце работало едва-едва, с перебоями. Я подполз ближе и
стал делать ему массаж. Вскоре он очнулся. Слава богу, в кармане пальто
нашлась пачка печенья, и я малость подкрепился, иначе не знаю, сидел бы
я сейчас перед вами...
рассказанная Ириной Кругликовой, супругой Виталия Кругликова,
врачом-терапевтом районной поликлиники
Теперь вы понимаете, что это за человек - мой муж? Если бы не я, уже
давно наука потеряла бы еще одного исследователя, потому что Кругликов
не смог бы пролезть ни через одну дверь. Я его спасаю, а говорят, я
виновата: дескать, врач. А что я могу сделать, если у него такой
зверский аппетит? Когда он голоден, очень сильно волнуется, а когда
волнуется, то еще сильнее хочет есть. По современным взглядам надо
нагружать организм физической нагрузкой, уменьшать нервную и не
допускать стрессов. Лучшее средство для закаливания - турпоходы. Он
считает это "пунктиком", а я, как врач, заявляю: "пунктик" - это когда
здоровый мужик весь отпуск валяется на тахте, или в гамаке, или в
шезлонге, переживает из-за каких-то жутких выдуманных историй и с утра
до ночи жует, жует, жует. Сто двадцать пять, говорит он, не предел.
Верно. Предел - это когда мужик покатится, как шар, по дороге, а все
будут хохотать и показывать пальцем. Я за туризм! За походы, за рюкзак,
греблю, умеренную пищу и закаливание. А посему, когда случилась эта
страшная новогодняя история с Виталием и Янисом, я сразу сказала: "Вот,
мои дорогие, чем кончаются ваши "пунктики". Летом пойдем в турпоход, в
то самое место, и слушайте там "голос гор", сколько хотите". В отличие
от Виталия я не бросаю слов на ветер, и в марте, когда Янис вышел из
больницы (три месяца провалялся в нервной клинике), я собрала всех у
нас дома, то есть Виталия, Яниса и Зою, и сказала им: "Ну, милые мои,
хотите плачьте, хотите смейтесь, а с завтрашнего дня извольте начинать
тренировки. Сбор ровно в шесть ноль-ноль. Иметь при себе рюкзак,
набитый кирпичами, штормовку, турботинки, альпинистский шток. Будем
ходить, будем лазать. Гор нет-полезем на деревья". Повякали, поворчали
- ничего, пришли как миленькие, ровно в шесть ноль-ноль явились господа
с рюкзачками и со всем прочим снаряжением. У меня не больно-то
покомплексируешь: как врежу - словесно, разумеется, - так сразу все
комплексы исчезнут.
Март, апрель, май, июнь - почти четыре месяца гоняла я эту смешную
гоп-команду. Виталий похудел на два килограмма и сильно переживал из-за
этого, Янис, наоборот, поправился на два. Зоя посвежела, загорела,
перестала чихать и хлюпать носом. Я истрепала свои последние нервы,
стала принимать элениум и корвалол. Слава богу, нашего Сашеньку, сына,
на все лето взяла к себе бабушка, а то бы не знаю, что я делала. В
конце июня наступил наконец-то долгожданный день, когда мы начали
паковаться. Я заранее составила список, выбрала самое необходимое с
тем, чтобы, разделив на четверых, можно было как-то передвигаться в
сложных условиях горного перехода. И как всегда, не обошлось без
Виталькиного "пунктика". Мы с ним запаковали оба рюкзака, получилось
плотно, во по весу вполне терпимо, и я вышла в магазин за какой-то
мелочью. Когда я вернулась, Виталий, красный, как рак, торопливо
запихивал в свой рюкзак дополнительные брикеты с кашей, банки тушенки,
сухари. Его рюкзак раздулся до громадных размеров, и казалось, вот-вот
лопнет. Тут пришли Янис и Зоя - они тоже удивились, увидев рюкзак Виталия.
- А ну-ка, проверим, удобно ли, - сказала я и подмигнула Янису и Зое.
Втроем мы кое-как подняли рюкзак и подставили лямки нашему бедному
обжоре. Он без охоты влез в рюкзак, и мы отпустили эту глыбу. Виталий
пошатнулся, взмахнул руками и под тяжестью рюкзака грохнулся на спину.
Мы кое-как высвободили его и поставили на ноги.
- Ничего, - сказал он, - такой же вес на грудь - и все будет в норме.
Просто несимметричная нагрузка.
И действительно, как мы его ни уговаривали не дурить, не вынул из
своего рюкзака ни единой вещи, а на грудь привесил авоську, набитую
концентратами. В конце концов я махнула на него рукой - впереди поход,
глухие места, магазинов нет, не больно-то пообжираешься. На всякий
случай взяла побольше валерьянки.
Не буду рассказывать, с какими трудностями мы выбирались из города, как
ни один таксист не хотел брать в кабину наш обоз (из-за Виталия,
конечно, и его безобразного рюкзака), как мы долго и мучительно шли
пешком через весь город, поддерживая с боков шатавшегося Виталия, у
которого вдруг одна нога оказалась короче другой (никогда в жизни не
было такого!), как буквально ползком взобрались на борт теплохода и
рухнули на верхней палубе, чуть живые от изнеможения. Не стоит говорить
также и о том, как перегружались в порту "Байкал" с теплохода на
легендарный "Комсомолец", как потом плыли мы двое с половиной суток и
Виталия невозможно было выгнать из ресторана и буфета (когда закрывали
ресторан, он переходил в буфет, когда закрывали буфет, он возвращался в
ресторан). Наконец мы выгрузились в Усть-Баргузине, и это был наш
первый привал, потому что Виталий потребовал супа и каши на костре, и
нам ничего не оставалось, как выполнить его просьбу.
На другое утро ровно в шесть ноль-ноль я подняла всех звоном пустого
котелка. Проводник с лошадью и собакой ждал нас у дороги. Все рюкзаки,
кроме моего, мы погрузили на бедную лошадь-я несла свой рюкзак сама,
потому что люблю физическую нагрузку.
Два дня мы шли вдоль берега Баргузина по узкой тропке, через глухую
тайгу. Нас кусали комары и точила мошка. Больше всех страдал Виталий
(за счет большей площади открытого для укусов тела). Мы все жалели его
и старались подбодрить, как могли.
На третьи сутки пути мы вышли из лесу и, потрясенные, остановились.
Перед нами расстилалась ровная, вся желтая от лютиков долина. Впереди,
казалось, в нескольких шагах вздымались горы. Они стояли перед нами и
были так близко, что для того, чтобы взглянуть на их белоснежные
вершины, приходилось задирать голову.
Нас вел Василий Харитонович Мунконов, старый бурят, низенький, щуплый,
с веселыми глазами, в которых удивительно смешивались два его качества:
добродушие и хитрость. За ним, мотая головой и взмахами хвоста отгоняя
паутов, вышагивал приземистый грязно-белый конь по кличке Лоб-Саган,
нагруженный рюкзаками. Впереди, колыша траву, трусил лохматый пес Хара,
что по-бурятски означало "черный". Мы четверо, вытянувшись цепочкой,
шли друг за другом, отмахиваясь от комаров березовыми ветками.
Начался долгий, мучительный подъем. Господи, что это были за муки!
Бедная лошадь, сколь терпеливо и многострадально это животное! Сначала
Виталий держался за подпругу, потом за хвост. В конце концов на одной
из площадок мы обвязали его веревками, и бедный коняга, кожилясь из
последних сил, волоком перетягивал Виталия с уступа на уступ. Только на
третьи сутки мы достигли перевала.
Вершины хребта по обе стороны перевала скрывал густой туман. Воздух,
стекавший с них, был холоден и насыщен водяной пылью. Одежда наша
быстро отсырела. Камни, мох, корявые низкорослые лиственницы-все было
сырое, холодное, серое. Лошадь боязливо жалась к нам, всхрапывала, от
ее мокрой шерсти шел пар. Хара, как только мы остановились, лег,
свернулся калачиком и прикрыл нос кончиком хвоста. Виталий хотел
передохнуть и подкрепиться, но Василий Ха-ритояович, обычно
соглашавшийся с нами, решительно затряс своей рысьей шапкой:
- Не, не, не. Пошли. Перевал - бэрхэ, трудный. Горняшка сорвется,
раскачает сардык - девять дней, девять ночей будет дуть. Ох, плохо будет.
И мы пошли вниз, в долину, по чуть приметной тропке, которую каким-то
чудом различал Лоб-Саган. Заночевать пришлось на узкой скалистой
площадке, более или менее ровной, пологой и гладкой, так что не надо
было расчищать ее от камней и привязывать вещи. Все мы ужасно
измотались, устали до тошноты, до синих мух перед глазами. Даже Василий
Харитонович заметно сдал: его бронзовое лицо осунулось, глаза совсем
спрятались за припухшими веками, он часто снимал свою мохнатую шапку и
рукавом телогрейки вытирал голую, как яйцо, голову.
Спали, не раздеваясь, не разводя огня. Конь по знаку Василия
Харитоновича лег на бок, спиной к стене. Старик примостился возле него,
укрыв себя и лошадь овчинным тулупом. Хара устроился у него в ногах.
Утро пришло молочно-белым туманом, далеким, призрачным звоном горного
воздуха, розовыми, зелеными просветами среди низко плывущих облаков.
Сзади над перевалом полыхало белое сияние - там был восток. Свет
расширялся, охватывал все небо - туман редел, рассеивался, катился
вниз, цепляясь за скалы, устремляясь в распадки и долины. И вот черная
зазубренная вершина хребта встала перед нами, глухая и зловещая, как
тюремная стена.
Пока мы собирались, солнце поднялось, и снежные пики, вздымавшиеся
далеко впереди, засияли нестерпимым блеском. Отраженный свет от
снежников осветил наш склон, и мы пошли вниз по гигантской винтовой
линии, шаг за шагом спускаясь все ниже и ниже.
Мы чуть было не прошли то место, где стояли в прошлом году. Янис первый
сбросил рюкзак и торжественно сообщил, что мы пришли. Виталий,
сверившись с картой, удивился и, нимало не конфузясь, принялся
распаковывать свой рюкзак и хрустеть сухарями. Да, сомнений не было, я
тоже узнала место: просторная долина, в центре круглая, почти
правильной формы чаша, заполненная водой; от озера вверх по склонам
темным кольцом расходится лес. Там, где мы стояли, простиралась ровная
безлесная площадка, в середине которой возвышалась скала, похожая на
всадника, слившегося с конем и вместе с ним увязшего в земле.
Я взяла бинокль и стала внимательно рассматривать противоположный берег
озера. Помнится, там должна быть пещера, и действительно, вскоре я
обнаружила среди глыб и корневищ черный вход. Мы все по очереди
разглядывали в бинокль пещеру, и лично у меня возникло какое-то острое,
щемящее чувство - тоски, грусти, страха, - как будто там, в ней,
прячется что-то загадочное и страшное.
Надо было спешить: до заката оставалось совсем немного, солнце уже
лежало на вершине западного хребта - еще час-полтора, и долину затянет
туманом, вместе с которым придет ночь.
Мы быстро натянули две палатки. На старом кострище поставили таганок,
развели костер. Дров было много: кругом торчали сухостоины, на опушке
леса полно было валежника.
Василий Харитонович съездил за водой, разнуздал Лоб-Сагана, пустил
пастись. Мы с Виталием приготовили ужин. Янис и Зоя распаковали
аппаратуру, проверили, не повредилась ли она, и разнесли звуковые
пеленгаторы друг от друга, чтобы в случае появления звука можно было
запеленговать источник. Василий Харитонович с любопытством разглядывал
приборы, осторожно трогал хромированные рукоятки и восторженно цокал
языком. Хара, глядя на него, тоже совал везде свой нос и довольно
покачивал хвостом. Потом Виталий и Янис принялись надувать матрацы.
Василий Харитонович посмотрел на них, как они от натут таращат глаза,
засмеялся и пошел небольшим серпиком косить траву себе на подстилку.
Хара не отставал от него ни на шаг.
Солнце спряталось за хребет, от озера пополз туман. Стало быстро
смеркаться. Вскоре все вокруг затянуло серой, влажной мглой, настолько
густой, что не видно было вытянутой руки.
Мужчины разожгли второй костер - для света и тепла. Туман поредел,
перед палатками стало уютнее. В круг света вошел Лоб-Саган и
остановился, понуро опустив голову, прикрыв глаза и чутко поводя
острыми ушами. Хара улегся между кострами, на самом теплом месте, -
глаза его посверкивали, как лезвия бритвы.
Поужинав, мы долго сидели у огня, изредка перебрасываясь словами,
потягивая из кружек горячий душистый напиток - настой из смородиновых
листьев, каких-то трав и зеленого чая.
Внезапно туман рассеялся. Легкое дуновение пришло от озера. Над нами
открылось ясное ночное небо. В первое мгновение, когда раздался этот
звук, мне показалось, будто загудели звезды, мерцающие над нами в
вышине. Я не успела понять, что случилось, как Янис уже был на ногах -
он бросился к правому пеленгатору. Виталий, заворчав, ушел к левому. Не
знаю, как Зоя, а я никак не могла сообразить, что должна делать, хотя
во время тренировок Янис по двадцать раз повторял нам наши действия в
случае появления звука. Наконец я опомнилась, схватила фонарик,
висевший на палатке, и побежала к Янису. Зоя отправилась к Виталию.
Подсвечивая фонариком, Янис поворачивал пеленгатор, определяя по
стрелке прибора, в каком направлении звук имеет наибольшую силу. Я
направила на прибор свой фонарик - Янис кивнул и пробормотал, что, как
он и предполагал, источник находится в озере. Я следила за стрелкой -
она отклонилась от нуля и, как Янис ни вращал пеленгатор, стояла почти
неподвижно. Янис сказал шепотом, что источник не имеет четко очерченных
границ, а расплывчат, словно разлит по поверхности. И все же главное
направление угадывалось: стрелка прибора начинала чуть подрагивать в
слабом стремлении отклониться еще дальше, то есть в этом направлении
прощупывался максимум звука. Мне казалось, будто дрожит не только
стрелка, но и сам прибор - все вокруг: земля, горы, небо, звезды. Но
что самое странное - я вдруг ощутила какое-то смутное волнение, как бы
легкая волна злости прокатилась через меня, мне даже захотелось
стукнуть Яниса и броситься - о, вот это самое удивительное - броситься
в пещеру на противоположном берегу озера. Я хотела сказать об этом
Янису, но он так взглянул на меня, что я в страхе отшатнулась.
Звук прекратился, и мы молча вернулись к костру. Зоя и Василий
Харитонович были здесь. Виталий долго не появлялся, потом пришел
мрачный, какой-то подавленный, с исцарапанным лицом. Пряча от меня
глаза, он наложил себе огромную порцию каши с тушенкой (это после
ужина-то!) и уполз в палатку.
Костер почти прогорел, но странно - как-то светлее, прозрачнее стало в
долине: отчетливо проступили из темноты контуры скалы-всадника, вдали
обозначился лес, сквозь него слабым светом мерцала вода.
Василий Харитонович сидел, подложив под себя ноги и держа обеими руками
кружку с чаем.
- Луна, - сказал он, повернув кверху лицо.
Только тут я заметила, что над восточным хребтом сиял краешек
восходящей луны.
- Газар хеделхе, - произнес старик и, как бы соглашаясь с кем-то,
покивал головой. - Наран-батор дрожит, луну видит.
- Что он сказал? - насторожился Клаускис.
- Кто дрожит? - спросила я. Старик повернулся лицом к скале и, сняв
шапку, показал ею:
- Наран-батор на быстром бегунце дрожит, от земли оторваться хочет.
- Что это значит? - спросил Янис.
- Старики так говорят. Я внук моего деда, дед внук своего деда, тот дед
внук третьего деда - тот дед передавал от своего деда. Вот какие
старики говорят.- Василий Харитонович, улыбаясь, смотрел на огонь. Его
прищуренные глаза блестели, как две тонкие иголки.
- Вы знаете сказку про эту скалу? - спросила я.
Старик пожал плечами и, нахлобучив шапку, отпил чаю.
- По-вашему, сказка, по-нашему, давным-давняя жизнь, - сказал он.
- А вы слышали звук? - спросил Янис. Старик кивнул и после молчания сказал:
- Это играл хур дочери западного тэнгэрина. У нее странное имя, люди
называли ее просто Тэнгарин Басаган.
- Я не понимаю, о чем он говорит, - с болезненной гримасой сказал Янис.
- Что такое "хур"?
- Что такое "скрипка"? - сказал старик. - Хур - это наша скрипка.
Тэнгарин Басаган имела хур из серебра боржи, из чеканного серебра,
белого как снег сарлыка, чистого, как дыхание Тэнгэрин Басаган.
Янис нетерпеливо задвигался, я жестом предупредила его, чтобы потерпел
с вопросами, иначе старик выйдет из настроения, и потом не дождешься,
когда ему снова захочется говорить.
Старик долго сидел молча, отхлебывая остывий чай. Казалось, что он так
и не заговорит, но он вдруг вскинул голову, улыбаясь, посмотрел на
небо, усыпанное яркими звездами, и начал задумчиво, тихо, неторопливо.
рассказанная проводником Василием Харитоновичем Мунконовым
Прежде-прежде, в прежние счастливые времена жил на восточной стороне, в
местности Хонин-Хотон, в стране высохшей и выдутой ветром, в той стране
туманной, в которой люди блуждают, жил человек по имени Хоредой. Жил он
с женой Алма-Хатан, женщиной доброй, но бесплодной, как высохшая шкура
изюбря. Много у них было скота и добра всякого, но не было у них ни
сына, ни дочери. Вот так они долго и скучно жили. Жена Хоредоя
Алма-Хатан стала как-то больная и слабая. Тогда берет она материнское
желтое священное писание и читает в нем, что будет у них в западной
стороне, в месте, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень
Эрдени, сын Наран-батор, простой слабый человек. Узнал об этом Хоредой,
сел перед юртой и сидит. День сидит, два сидит, девять дней сидит. На
десятый день встал Хоредой, вошел в юрту к жене Алма-Хатан и говорит:
- Западные добрые тэнгэрины велят мне ехать на западную сторону, в
место, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, чтобы
взять там сына Нараи-батора. Мужчина-человек от своего желания не
отказывается, волк и собака, укусивши, не отпускают и пробуют силы.
Поеду на западную сторону, в место, куда упадет смешивающий тысячу
веков белый камень Эрдени.
- Думано правдиво и говорено верно, - говорит больная жена Алма-Хатан и
подает Хоредою красношелковые поводья.
Вышел Хоредой из юрты, поймал своего чубарого коня, положил на него
холщовый потник, оседлал деревянным седлом и, взяв в руки
красношелковые поводья, сел на коня и поехал прямо на западную сторону,
в место, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени.
Ехал, ехал и едет. Все далее и далее едет. Глядя вверх, смеется, глядя
вниз, плачет, мало-мало рыдая. Так подъехал он к горе, высокой, до
самого неба, и не знает, как дальше проехать. Серенькое сердце бьется и
коротенькое ребро гнется от боязни: такая высокая, до самого неба гора
перед ним. Рысит туда - нет тропинки, рысит сюда - нигде нет проезда.
Тогда он спрашивает своего чубарого коня:
- Как проедем эту гору?
Его чубарый, быстрый бегунец так отвечает:
- Возвратись на однодневное расстояние. Я с бега вскочу на эту высокую
гору, а ты только сумей удержаться на мне.
Возвратился Хоредой на однодневное расстояние, его чубарый, быстрый
бегунец побежал и со всего размаху вскочил на самую вершину горы
Хоредой закачался в седле, но не упал, держится. После этого спустился
Хоредой по ту сторону, в долину белого озера. Подъехал и видит: лежит в
траве бело-серебряный светящийся днем и горящий ночью, смешивающий
тысячу веков белый камень Эрдени. Взял его Хоредой и начал грызть на
левых коренных зубах. И вдруг небо покрылось облаками, пошел кровавый
дождь, каменный град посыпался, после этого пошел большой снег, который
упал до нижних сучков деревьев. Снова взял Хоредой смешивающий тысячу
веков белый камень Эрдени и стал грызть на правых коренных зубах. Тогда
небо вдруг очистилось от облаков и стало очень жарко; снег скоро весь
растаял, по-прежнему стало тепло. Взял белый камень Эрдени Хоредой в
третий раз и стал грызть его передними зубами. Тогда белое озеро
заволновалось, бело-серебряные барашки пошли туда-сюда, волны поднялись
до верхнего неба, ямы опустились до нижней земли. Взмахнул Хоредой
смешивающим тысячу веков белым камнем Эрдени, рассек белое озеро по
самой высокой волне и видит: на дне лежит сын Наран-батор, простой
слабый человек, и плачет. Прыгнул Хоредой на своем чубаром коне на
самое дно, взял Наран-батора и выскочил обратно до высоких гор. Сошлись
волны на белом озере, и снова все стало тихо и спокойно, как прежде.
Привез Хоредой сына Наран-батора в свою юрту, видит, жена лежит неживая
- померла, пока ездил за Наран-батором. Печальный сделался Хоредой,
вышел к своему чубарому коню и говорит:
- Как сына растить? Кто мясо сварит? Кто унты сошьет? Волосы расчешет?
Чубарый, быстрый бегунец отвечает:
- В яркий солнечный день вынеси сына Наран-батора из юрты, положи на
смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, обмой чистой ключевой
водой из девяти источников. Встанет Наран-батор сильный и красивый, как
молодой изюбрь из северной тайги.
Вынес Хоредой в яркий солнечный день сына Наран-батора из юрты, положил
на белый камень Эрдени, обмыл чистой ключевой водой из девяти
источников. Встал Наран-батор, сильный и красивый, как молодой изюбрь
из северной тайги, и говорит:
- Это ты, мой отец Хоредой, а где мать моя, Алма-Хатан?
- Твоя мать Алма-Хатан померла, не дождавшись, пока я привезу тебя. Как
будешь без матери? Кто мясо сварит? Кто унты сошьет? Волосы расчешет? -
Так говорит Хоредой, а сам, глядя вверх, смеется, глядя вниз, плачет.
Тогда надевает Наран-батор отцову шелкову шубу для летней поры, сто
восемь пуговиц безошибочно застегивает, зовет чубарого, быстрого
бегунца, и едет в девять тайг за берестой и к девяти источникам за
чистой ключевой водой. Привозит с девяти тайг бересту и чистую ключевую
воду с девяти источников, берет смешивающий тысячу веков белый камень
Эрдени, кладет его на грудь матери Алма-Хатан, берестой с девяти тайг
освящает и ключевою водою моет. Встает мать Алма-Хатан по-прежнему
здоровая и подвижная и говорит:
- Как долго я спала! Теперь буду сыну своему Наран-батору варить мясо,
шить унты, волосы расчесывать.
И зажили они счастливо втроем в восточной стороне.
- Один человек человеком не делается, одна головня огнем не
делается!-так сказал Наран-батор однажды.
Тогда с утреннего красного солнца начиная достает мать Алма-Хатан
материнское желтое священное писание и расстилает от дверей до
противоположной стены. Так разостлав, она читает. Тогда вычитывается
ей, что прямо на западной стороне, в местности далекой, за самой
высокой горой опускается с верхнего неба купаться в белом озере девица
с диковинным именем, с именем не нашим, а попросту Тэнгэрин Басаган,
дочь западного Тзнгэрина. Она и есть суженая Наран-батора на девять
дней и девять ночей После этого Алма-Хаган складывает священное писание
и кладет его на прежнее место.
Тогда берет Нарая-батор чубарого, быстрого бегунца, седлает серебряным
седлом и, взяв в руки прекрасные шелковые поводья, привязывает к
серебряной коновязи, горстью травы кормит, чашкой воды поит. Так
приготовив чубарого, быстрого бегунца,говорит:
- Приготовление коня окончилось!
После этого беглым шагом входит в юрту. Мать ставит золотой стол,
вкусной пищей угощает, потом ставит серебряный стол, действительно
вкусной пищей угощает и наливает крепкое вино. Наран-батор сидит и ест;
как волк, глотает, как птица, клюет. Наевшись досыта, встает и начинает
одеваться, повертываясь во все стороны перед зеркалом величиной с
двери. Потом надевает шелкову шубу, которую носит в летнюю пору, сто
восемь пуговиц безошибочно застегивает, сверху надевает шелкову шубу,
которую носит в зимнее время; ни пылинки на нем не оказывается. Туго
ремнем подпоясывается, надевает на голову лисью шапку и говорит:
- Приготовление тела окончилось! - и беглым шагом выходит на улицу,
подходит к серебряной коновязи, отвязывает прекрасный шелковый повод,
ногу ставит в золотосеребряное стремя и садится на чубарого коня.
Так он поехал прямо в западную сторону, в местность далекую, за самой
высокой горой, к белому озеру, в котором купается дочь Тэнгэрина,
девица с диковинным именем, а попросту Тэнгэрин Басаган. Так поехал он,
пыля и туманя; через десять падей ровно рысил, через двадцать падей не
кривя рысил. Когда на небе стоял день, то он рысил до тех пор, пока на
небе не настанет ночь; когда на небе стояла ночь, то он рысил до тех
пор, пока на небе не настанет день. В жаркие дни без питья ехал, в
темную ночь без сна ехал По крику пестрой сороки замечал, что настала
половина зимы, и, лисью шапку нахлобучивая далее рысил; по пению
соловья соображал, что наступает половина лета, и, лисью шапку подняв
вверх, далее рысил. От его скорой езды делался сильный вихрь, который
сносил рыжие камни, и дул черный ветер, который сносил черные камни Так
подъехал Наран-батор к самой высокой горе, остановил своего чубарого
коня и говорит ему:
- Как проедем эту гору? Однако вернемся домой, чтоб не оставить здесь
своих костей
Тогда чубарый конь говорит:
- Ты, мужчина-человек, какой коротенький ум имеешь! Если
мужчина-человек задуманное оставляет, то не будет попадать стрелою в
стреляное, а волки и собаки если укушенное выпускают из зубов, то
делаются тощими.
Наран-батор спрашивает своего чубарого коня:
- На эту высокую и крутую гору можешь ли вскочить, на самую вершину?
Чубарый конь отвечает:
- На самую вершину этой высокой и крутой горы могу вскочить, но ты,
Наран-батор, удержишься ли на мне?
Наран-батор говорит:
- Если можешь, то скачи, а про меня не думай.
Возвратился Наран-батор на трехдневное расстояние, разбежался чубарый,
быстрый бегунец и запрыгнул на самую вершину высокой и крутой горы.
После этого поехал Наран-батор в долину белого озера и видит:
спускается с неба красивая белая лебедь, садится на берег белого озера
и снимает свою бело-пуховую лебяжью одежду. И выходит из одежды
прекрасная девица Тэнгэрин Басаган, такая красивая, что от красоты
правой ее щеки освещаются правые горы, а от красоты ее левой щеки
освещаются левые горы. Так она тихо, плавно ходит, что вырастает тонкая
трава; так тихо, нагибаясь, ходит, что овцы и ягнята кричат. Такая она
была необыкновенно красивая. Наран-батор влюбился в Тэнгэрин Басаган и,
когда она нырнула в белое озеро, взял ее бело-пуховую лебяжью одежду.
Накупавшись и поплавав, вышла Тэнгэрин Басаган на берег и видит: держит
ее бело-пуховую лебяжью одежду. Наран-батор и не хочет отдавать. Тогда
она говорит:
- Верни мне мою лебяжью одежду, потому что пора подниматься на небо, к
отцу моему, доброму западному Тэнгэрину.
- Не могу вернуть тебе твою лебяжью одежду, потому что ты суженая моя и
я на тебе женюсь, - говорит ей Наран-батор.
- Не могу я быть твоей женой, потому что ты простой слабый человек, а я
дочь Тэнгэрина. И мне пора подниматься на небо, - говорит Тэнгэрин
Басаган. - Если не отдашь мою лебяжью одежду, превратишься в серый
камень и врастешь в землю навеки.
Наран-батор говорит:
- У меня есть смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, он меня
выручит.
- Тогда ты вернешь мою одежду, и я поднимусь на небо, - говорит
Тэнгэрин Басаган - Мою одежду можно утопить, только завернув в нее
белый камень Эрдени. И если у тебя, кроме белого камня Эрдени, ничего
нет; если ты не можешь заставить тринадцать волшебств бегать по ладони
и двадцать три превращения бегать по пальцам, то ты просто слабый
человек и превратишься в серый камень и врастешь в землю навеки
Тогда Наран-батор берет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени,
взмахнув им, рассекает белое озеро до самого дна и бросает туда
бело-пуховую лебяжью одежду, завернув в нее белый камень Эрдени. Так он
полюбил необыкновенно прекрасную Тэнгэрин Басаган. Она не может без
своей лебяжьей одежды подняться на небо и остается с Наран-батором, и
они живут вместе девять дней и девять ночей, на десятую ночь смотрят,
стоит в долине бело-серебряный резной дворец высотой под самое небо с
многочисленными окнами и дверьми. Сверкает и светится белее снега, как
высеребренный, стоит дворец, освещая сам себя. Увидела Тэнгэрин Басаган
дворец и говорит:
- Ну, я пойду; отец мой, добрый западный Тэнгэрин, с неба спустился,
сердится, домой требует. А ты, смелый Наран-батор, жди первой лунной
ночи - я брошу тебе мой серебряный хур. Как только он заиграет, скачи
на высокую и крутую гору, с нее попробуй подняться в небо. Но помни:
если ты простой слабый человек, на первом же скаку превратишься в серый
камень и врастешь в землю навеки.
Так сказала необыкновенно прекрасная Тэнгэрин Басаган и ушла в
бело-серебряный резной дворец, сверкающий в долине, как высокий кедр в
первом зимнем инее. Она скрылась во дворце и раньше рассвета поднялась
в небо с гулом и шумом в своем действительно прекрасном бело-серебряном
дворце.
Дождался Наран-батор первой лунной ночи, смотрит, пролетел с неба, как
падающая звезда, серебряный хур Тэнгэрин Басаган и упал в белое озеро,
в то самое место, куда бросил Наран-батор завернутый в бело-пуховую
лебяжью одежду смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени. И заиграл
хур из-под воды, и все озеро заиграло, и горы зазвенели, как бубенцы на
бубне шамана. Вскочил Нараи-батор на чубарого, быстрого бегунца, ударил
его нагайкой в правое крутое бедро, и только скакнул чубарый конь, как
тут же оба превратились в серый камень и вросли в землю навеки. Потому
что Наран-батор был простой слабый человек и не имел тринадцать
волшебств, которые бегали бы по пальцам. С тех пор каждую лунную ночь
поет в белом озере серебряный хур Тэнгэрия Басаган, а Наран-батор ва
быстром бегунце дрожит, от земли оторваться пробует.
рассказанная Зоек Семенцовой, медцинской сестрой и подругой Янкса Кяаускяса
Сто раз ругала себя за то, что согласилась пойти в этот ужасный
турпоход. И все из-за Яниса. После новогодней ночи он тяжко заболел,
просто помешался на этом звуке: дня не мог прожить, чтобы не послушать
его еще раз. Я так боялась за него! Он такой беспомощный, такой
безалаберный, совсем не заботятся о себе. Пришлось пойти вместе с ним,
иначе я не могла.
В первую же ночь, когда мы разбили лагерь возле озера, еще до звука,
Янис стал словно взведенная пружина - я по всему чувствовала, как
напряглись его нервы. Он ходил, словно наэлектризованный, как бы в
полусне, все время не расставался с блокнотом, вел какие-то расчеты.
Когда стемнело, он отвел меня в сторону и шепнул:
"Держись подальше от толстяка". Я хотела возразить, дескать, как же
подальше, если еще в городе мы договорились, что за пеленгаторами будем
следить парами: Янис и Ирина, я и Виталий. Но Янис шикнул на меня и
торопливо ушел к озеру. В ту же ночь я убедилась, что он был прав...
Как только раздался звук, я почувствовала, как меня буквально пронзил
безотчетный страх. Я так растерялась, что долго не могла прийти в себя,
пока Ирина не растормошила меня и не заставила бежать вслед за
Виталием. Я побежала, вернее, тут надо бы употребить какое-то другое
слово, скорее, крадучись, тенью заскользила от камня к кямню, от дерева
к дереву, чутко прислушиваясь и приглядываясь ко всему. Издали я
увидела огонек пеленгатора и подкралась к нему почти бесшумно. Виталий,
склонившись над прибором, громко сопел и ворчал. Я осторожно тронула
его за плечо, он дико вскрикнул и с неожиданной проворностью отпрыгнул
от меня в темноту. От страха я упала на землю и долго лежала, не
шевелясь, пока не прекратился этот ужасный звук. Совершенно разбитая, я
вернулась к костру - там понуро сидел старик, возле него крутился пес Хара.
Через несколько минут пришли Янис и Ирина, тоже какие-то усталые и
молчаливые, и сели возле огня. Янис все озирался по сторонам и подолгу
вслушивался в ночную тишину. Потом его словно прорвало, он начал
задавать старику вопрос за вопросом.
- Что такое "эрдени"? - был первый вопрос.
- Эрдени - драгоценность, ни с чем не сравнимая вещь, - отвечал старик.
- А почему камень смешивает тысячу веков?
- Есть камни, смешивающие сто веков.
- А этот, который в озере, смешивает тысячу?
- Этот тысячу.
- А почему белый спустившийся с неба дворец вы назвали резным?
- Народ так говорит. Значит, такой дворец.
- А почему дворец поднялся с шумом и гулом?
- А ты видел, чтоб дворцы подымались на небо без шума и гула?
- А где-нибудь на земле еще есть такие поющие камни?
- Конечно, есть, но никто не знает, где они.
- Откуда же вы знаете, что есть?
- Народ говорит.
- А народ откуда знает?
- Народ все знает: что было давно-давно, что будет дальше-дальше
вперед. Все народ знает.
- Значит, народ знает, где еще есть такие камни?
- Конечно, знает.
- Но молчит?
- Ага, молчит, маленько не говорит. Вот какое дело, понимаешь.
- А скажет когда-нибудь?
- Конечно, скажет.
- А когда?
- Не знаю, я мало-мало знаю, в книгах надо искать, в книгах.
- В каких книгах?
- В толстых-толстых, семь рядов - золотые буквы, семь рядов -
серебряные, семь рядов - из красной меди. Вот какие книги!
Тут вернулся Виталий, черной тушей выплыл из темноты - я чуть не
вскрикнула и прижалась к Янису. Виталий молча, ни слова никому не
говоря, нагреб полную миску каши и, сипло дыша, ушел в палатку. Мы
посидели еще немного и пошли спать. Я насильно заставила Яниса выпить
на ночь меду - снотворные таблетки уже не действовали.
Ночью я проснулась от какого-то странного шума. Сначала я подумала, что
это лошадь бьет копытом по пустому ведру, но, прислушавшись, поняла,
что тут что-то не так. Осторожно выглянув из палатки, я увидела Виталия
- в сером предутреннем сумраке он казался еще толще, еще ужаснее. Что
он делал, я так и не поняла, потому что сразу же спряталась от страха
под одеяло. По звукам, которые он издавал, похоже было, что он
торопливо выскребывал ложкой из ведра остатки вчерашнего супа и тут же
пожирал их.
Утром обнаружилась пропажа продуктов: исчезла вся тушенка, все брикеты
с кашей и сухари. Осталось постное масло, пшено, мука, немного хлеба и
сгущенка Нетронутыми оказались также чай, соль, перец, лавровый лист и
молотый кофе. Я, как ответственная за провиант, забила тревогу. Никто
ничего не видел, никто ничего не брал. И всем вроде безразлично, куда
девались продукты - одна я, как дурочка, все никак не могла
успокоиться. Действительно, это настолько на меня подействовало, что
весь день я ходила сама не своя. Все говорили: да брось, да забудь,
завалились куда-нибудь, да успокойся, да плюнь, - а я не могла. Страшно
было как-то и непонятно. Не могла же я подозревать кого-нибудь из нас...
Вторую и третью ночь озеро почему-то молчало, хотя ночи были ясные,
полнолунные, теплые. Янис спросил об этом Василия Харитоновича. Он по
своему обыкновению долго думал, потом сказал:
- Наран-батор поправляется, коня поправляет. Очень много сил надо, чтоб
так-то землю трясти. С третьей на пятую ночь опять затрясет.
Янис выслушал старика с жадным вниманием, подавшись к нему и
перекосившись от напряжения.
- То есть каждую четвертую ночь трясет? - спросил он.
Старик кивнул, почмокал губами и сказал:
- Большой газар-хеделхе будет.
- Почему?-спросил Янис.
- Наран-батор слабо тряс, силы берег,-ответил старик.
- А хур так же, как обычно, играл или сла бее?- опять заприставал к
старику Янис.
Их хоть не оставляй вдвоем - бесконечные почему. Старик - неплохой
человек, но тоже не прочь почесать язык, только заикнись.
- Большой газар-хеделхе - большая игра, малый газар-хеделхе - малая
игра,- монотонно произнес старик.
Янис хотел еще что-то спросить, но, схватившись за живот, ушел в
палатку. Я намешала меду в горячей воде и заставила его выпить
полкружки. Мед при желудочных расстройствах тоже хорошо помогает. Янис
лежал, завернувшись в одеяло, скрючившись и чуть постанывая. Я
предложила ему грелку, но он отказался и попросил оставить его в покое.
Я пошла к костру, собрала остатки ужина и отдала Харе. Он все крутился
возле меня, я думала, что голоден. Но когда я вывалила ему пшенную кашу
на постном масле, он понюхал и, виновато виляя хвостом, отошел. Старик,
сидевший на камне возле огня, бесстрастно посмотрел на него и сказал
что-то по-бурятски. Хара поджал хвост, прижал уши и осторожно ушел в
темноту. Старик недовольно поворчал и снова принялся за свой
бесконечный чай.
Прибравшись, я ушла в палатку. А надо заметить, что мы с Ириной спали в
одной палатке, а Янис, Виталий .и Василий Харитонович - в другой. В
нашей палатке было пусто, еще с обеда Ирина с Виталием ушли куда-то и
до сих пор не вернулись. Я легла, но долго не могла уснуть...
рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре
Природа наделила меня странной, если не сказать, уникальной
способностью: я не только слышу музыку, но и вижу ее. Я ощущаю ее в
виде геометрических построений, движущихся в пространстве и имеющих
различную цветовую окраску в зависимости от тональности. Форма фигур,
то есть геометрия музыки, определяется сложностью созвучия: одиночная
йота представляется мне в виде яркой прямой полосы, аккорд - в виде
пересекающихся призм, цилиндров, правильных и неправильных тел
вращения. По мере повышения тональности звука цвет от черного переходит
в фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный,
бордовый и снова становится черным. Скорость движения фигур
определяется темпом музыки, а частота повторений отдельных частей
композиции - ритмом.
К сожалению, нет прибора, с помощью которого можно было бы
воспроизводить то, что предстает перед моим внутренним взором, когда я
слушаю музыку. Если бы такой приборчик был, то это был бы великолепный
определитель истинного произведения и халтуры. Глядя на экран, вы то и
дело поражались бы, до какой высочайшей степени точно выстроены,
гармонично раскрашены и четко движутся многомерные трапециевидные формы
"Аппассионаты" Бетховена или тонкие, впившиеся друг в друга призмы
"Поэмы экстаза" Скрябина. Или легкая воздушная геометрия музыки
Моцарта! Все это я рассказал не для того, чтобы доказать вам то, что
лично для меня и так очевидно, а для того, чтобы легче было понять,
почему так поразила, потрясла меня горная музыка, записанная Виталием
Кругликовым.
Уже то, что я услышал за новогодним столом, при первом прослушивании,
было потрясающе: вся известная мне музыка, в том числе и классическая,
по механизму воздействия была как бы вне меня, как бы действующей извне
- эта же, горная, сразу вошла внутрь меня, и цвет и формы уже были не
передо мной, а во мне! Я сам как бы трансформировался, превращаясь в те
или иные фигуры, окраска которых все время менялась. Качество записи
было неважным, какой-то фон мешал восприятию, искажал картины, замутнял
краске. Надо было немедленно, сейчас же отфильтровать шумы, очистить
музыку от примесей. В том, что это была музыка, я не сомневался. Хотя
строгие ревнители формулировок наверняка не согласились бы со мной:
ведь музыкой считается искусство, отражающее действительность в
звуковых художественных образах. Но только ли искусство музыка? А если
сама действительность предстает перед нами в звуковых художественных
образах? Если сама природа или неведомые вам существа создают
прекрасное - случайно или нет, этого нам звать пока не дано, - в форме
звуковых рядов, которые обладают мощной силой эмоционального
воздействия, разве это не музыка? И если не музыка, то что же?
Не будем фантазировать, будем излагать события в той
последовательности, в какой они происходили. Итак, уже после первого
прослушивания за новогодним столом мне показалось, что музыка состоит
из многих-многих слоев, уходящих в не досягаемые рассудку глубины.
Повторное прослушивание в гостинице укрепило меня в этой мысли, и я
решил немедленно исследовать музыку, снимая с нее слой за слоем
включением частотных фильтров.
Когда после досадной проволочки с вахтером и потом с Виталием я
смонтировал схему фильтрации и включил воспроизведение, то был готов ко
всему, ждал чуда в все же вздрогнул - ночная тишина с магнитофонной
ленты вдруг перешла в необычайной глубины звучание: запело, зазвучало
нечто, что невозможно было ни с чем сравнить. Я невольно закрыл глаза и
тотчас почувствовал, будто лечу - лечу плавно, покачиваясь с боку на
бок, соскальзывая вроде бы с каких-то горок, но не проваливаясь, а как
бы поднимаясь всякий раз все выше в выше. И было в этом скольжении
что-то роковое - такое возникало и крепло ощущение, будто вот-вот, еще
за одним взлетом случится что-то грандиозное и неотвратимое. Звуки как
бы несли меня, причем та страна, откуда я летел, вызывала во мне
настроение бодрости и восторга, а та, куда я летел, нагнетала чувство
тревоги в опасности.
Перестроив анализатор, я снова включил воспроизведение. При первых же
звуках у меня защемило сердце. До сих пор не могу разобраться в своих
ощущениях: чувство жалости смешивалось с необычайным волнением, которое
все нарастало и усиливалось. Теперь я уже никуда не летел, а как бы
сжимался в крошечный комок. Музыка давила на меня, пронзала миллионами
иголок, сжимала в точку, которую я остро ощущал воющим и замирающим
сердцем. Передо мной, за мной, внутри меня мелькали какие-то удлиненные
тени, как стрелы, летящие со всех сторон, причем видел я их не глазами,
а всем телом, каждой клеточкой кожи. И вот когда уже стало казаться,
что сейчас я исчезну, превращусь в ничто, магнитофон выключился, и я
отчетливо почувствовал, как возвращаюсь в прежние свои размеры.
То, что я испытал в третий раз, не назовешь не чем иным, как
стремительным засасыванием во вращающуюся воронку. На моих глазах в
доли секунды рушился мир: хаотически перемешанные, причудливо
раскрашенные проносились через меня какие-то острые изогнутые обломки,
какие-то пляшущие и бесследно исчезающие фигурки, полосы, зигзаги,
спирали, крутящиеся, извивающиеся, дергающиеся. В страхе, какой бывает
только в кошмарных снах, почти теряя сознание, я явственно ощущал, как
чудовищный вихрь скручивает, растягивает меня в тонкую бесконечную нить
и я превращаюсь в линию, извивающуюся и вот-вот готовую прерваться,
раствориться в этом волчке, исчезнуть. Теперь-то я знаю, почему так
сильно потряс меня и Виталия второй и особенно третий слой этой запаси:
слишком на большую глубину проникли мы для первого раза.
Потом при помощи доброй Зои я более спокойно и осмотрительно исследовал
"пещеру", как я назвал эту запись. Я спускался туда уже не как
отчаянный авантюрист, а как дотошный исследователь, осматривающий и
выстукивающий каждый миллиметр своего пути. И с каждым разом я все
более убеждался в том, что это искусственная музыка, созданная
какими-то могучими существами, обладавшими такими источниками, о каких
мы еще и не мечтали, умевшими композировать звуки так, что они вызвали
удивительные иллюзорные ощущения, при которых сама реальность тускнела
и исчезала. И второе: я отчетливо понял, что запись либо не закончена
при ее создании, либо оборвана впоследствии, либо конец ее
заэкранирован каким-то мешающим устройством типа глушителя, которое
могло быть на самом источнике.
Чем больше я вслушивался в музыку и размышлял над ней, тем все сильнее
и сильнее тянуло меня в те места, где она была записана. Я уже был
почти уверен в том, что источник должен представлять из себя большую,
достаточно гибкую мембрану, способную колебаться в очень широком
диапазоне. Я долго ломал голову, соображая, что бы могло быть такой
мембраной, пока наконец не вспомнил случайно брошенные Виталием слова о
том, что в ту ночь, когда музыка попала на магнитофонную пленку, они
располагались на берегу горного озера. И меня осенило: озеро! Я нашел
самую подробную карту этого района, разглядывал ее почти целый час,
запомнил наизусть все мельчайшие штрихи и, когда пришел домой,
воспроизвел с фотографической точностью. Да. там было озеро, небольшое
и круглое - на карте оно выглядело как горошина средней величины. Я
решил всесторонне изучить этот район и за две недели перечитал методом
беглого чтения все, что касалось геологии, археологии, антропологии,
истории этого края, познакомился с работами Черского, Хангалова,
Мельхеева, Солоненко, Окладникова. В Институте земной коры мне дали
последние данные по сейсмичности и результат машинного расчета
вероятности крупного землетрясения в точке расположения озера.
Вероятность эта оказалась весьма высокой, и научные сотрудники
института в порядке юмора проинструктировали меня, как себя вести в
горах в случае землетрясения в девять-десять баллов.
Легенда, которую рассказал Василий Харитонович, внезапно добавила еще
одно существенное звено в цепь моей гипотезы. Теперь стало ясно, что
источник надо искать на дне озера в те дни, когда происходят
землетрясения. Тогда вода озера приводится в колебание, частота
собственных колебаний массы воды в какой-то момент времени совпадает с
частотой колебаний источника, и поверхность воды начинает играть роль
огромной мембраны этого своеобразного динамика.
Я уже говорил о том, что у меня сложилось мнение, будто запись то ли
обрывается, то ля не закончена, то ли экранируется каким-то глушителем.
Проверить это можно было только непосредственным изучением источника,
то есть взяв его в руки и разобрав на составные части, как мы это
делали в детстве с отцовскими часами. Короче, все сводилось к тому, что
надо было при первом же проявлении звука немедля лезть в воду и
доставать источник. Здесь следует сказать несколько слоя о причинах
моей поспешности.
Мне было известно, что место расположения озера было районом очень
высокой сейсмичности. В Институте земной коры я нашел данные о годичных
перемещениях верхних пластов земли и массу фотографий, показывающих,
как резко меняется ландшафт в результате сейсмической деятельности.
Там, где в прошлом была равнина, теперь зияла глубокая впадина, залитая
снеговыми водами. Где раньше громоздилась скалы, теперь белела каменная
россыпь. Тут и там были замечены вновь образовавшиеся трещины, оползни,
вздутия, сбросы, провалы и так далее. Правда, ученые считали, что район
озера наиболее устойчив против сейсмических колебаний, так как имеет
какую-то особую геологическую структуру, представляя собой почти
полностью замкнутое кольцо. Но устойчивость эта гарантировалась до
пяти-шести баллов - при более сильных землетрясениях вероятность
раскола кольца, или точнее подковы, резко возрастала. По прогнозам
института, исходя из повторяемости землетрясений, это лето должно было
быть сейсмически особенно напряженным: ожидали десятибалльного толчка.
В первый же день, как только мы расположились, я незаметно от всех
обежал окрестности озера и сделал два любопытных наблюдения: во-первых,
я нашел пещеру, которой не было на карте; во-вторых, обнаружил свежую
трещину, которая начиналась примерно в ста метрах от озера и тянулась
по склону, в сторону седловины, разделявшей могучие хребты. Я вставил в
трещину затесанные прутья для контроля ее ширины. Как уже известно, в
ту же ночь произошло эемлетрясение, и мы услышали работу источника.
Качество звука по сравнению с записью прошлого года заметно снизилось:
появились какие-то хрипы, свисты - я понял, что источник доживает
последние дни. Едва все улеглись спать, я, захватив фонарик, кинулся,
проверять трещину. Я был ошеломлен: трещина настолько раздалась, что
все мои затесанные палки провалились в нее, а они были по крайней мере
в два пальца толщиной каждая. Но еще больше я поразился, когда
обнаружил, что проклятая трещина доползла до озера и ушла под воду.
Если она расколет всю чашу, то резонансные свойства озера могут
настолько измениться, что музыка прекратится. Я сидел на берегу,
смотрел на четкий силуэт хребта, вздымавшегося передо мной в ночном
прозрачном небе, и напряженно думал. Я думал вроде бы ни о чем, то есть
я не могу сказать, что думал именно вот об этом или этом. Нет, как
личность, как хомо сапиенс по имени Янис Клаускис, я отпал, исчез -
остался только мозг, занятый своим делом, решением какой-то чрезвычайно
сложной и обширной задачи, о которой я даже я не подозревал. И вдруг на
меня нашло странное видение, мне представилась удивительная картина
внутреннего строения всего этого района с различной цветовой окраской
различно напряженных участков платформы. Светло-оранжевые массивы гор
опиралась на красные, ярко-красные пласты, изрезанные черными
поперечными трещинами, которые тянулись друг к другу снизу и сверху. В
том месте, где располагалось озеро, толщина нижнего слоя была
минимальной, а цвет - самый яркий. Именно под озером наиболее ярко сиял
красный свет, слабея, тускнея, бледнея в обе стороны от
чернильно-черной полосы, видневшейся в центре алого сияния. Видение
продержалось секунду-две в замутилось, исчезло. Я почувствовал такую
жуткую слабость, что задрожали руки, потемнело в глазах, и я свалился в
мокрую от росы траву. Ко мне подошел Хара и стал лизать руки, лицо. У
меня не было сил отогнать его. Видимо, мозг, собрав по крупицам,
систематизировав, сверив, сопоставив все данные и создав передо мной
цветной макет горного района, истратил все мои запасы энергии. Я лежал
вялый, чуть живой, и мне казалось, будто верхняя часть головы отсутствует.
К утру я дополз до палатки и кое-как, на час или полтора забылся
тревожным сном. Я был убежден я том, что затягивание поисков
недопустимо, потому что, по моим, правда, интуитивным, соображениям,
состояние пласта, на котором мы находилась, было критическим.
И еще одно обстоятельство, может быть, еще более страшное, чем
землетрясение, проявилось в первую же ночь после появления звука. Я
имею в виду странное поведение Виталия, да и не только его одного -
всех нас. Я не знаю, что ощущали Виталий а другие члены экспедиции,
скажу о себе. Постоянный страх, настороженность, недоверие даже самому
себе, стремление спрятаться в пещеру или в какую-нибудь ямину, под
корягу и тому подобное. Чтобы преодолеть этот странный комплекс,
приходилось тратить уйму сил, стискивать зубы и буквально насильно
заставлять себя заниматься тем делом, ради которого мы проделали столь
трудный и дальний путь. Виталий же, судя по всему, "сломался" от
первого прикосновения натурального, что ли, звукового поля. Не буду
притворяться, будто я понял это сразу, в тот же час - увы! Просто
сработал инстинкт самосохранения, а уж потом разум...
рассказанная Виталием Кругликовым
Раньше, до диамата, сказали бы "нечистая сила", и точка. Теперь так
просто не отделаешься. К сожалению, лично я пока не имею какой-нибудь
удовлетворительной гипотезы относительно своего совершенно идиотского
поведения, поэтому ничего не остается, как провозгласить о наличии у
меня еще одного "пунктика", кроме всех тех, которые уже известны. Новый
"пунктик" начался в ту ночь, когда раздался звук. Янис уже хорошо тут
говорил о "комплексе", могу добавить от себя: у меня было все то же
самое и плюс внезапное изменение всех моих прежних принципов Они словно
растаяли и испарились в один миг. Даже этот вот, классический, не
торопись подрывать свой авторитет, за тебя это сделают твои подчиненные
- даже он не устоял, и, как видите, такие печальные последствия..
Наступала четвертая ночь. После заката, как обычно, с озера поднялся
туман, потом разъяснилось, высыпали звезды. Мы с Ириной пошли к
пеленгаторам. Зоя осталась дежурить по лагерю, возле больного Яниса.
Старик нахохлившейся вороной сидел у костра и глушил чай - кружку за
кружкой.
До восхода луны оставалось еще около часу, озеро было небольшое,
круглое, как чаша спортивной арены в Лужниках, и мы с Ириной шли не
торопясь, уверенные, что не опоздаем. Я рассказал ей о своих
переживаниях. Она равнодушно сказала, что ей тоже все это кажется
странным. Меня неприятно задел ее безразличный тон, но я промолчал.
Мы пробирались сквозь чащу, когда я услышал слабый всплеск. Так могла
плеснуться рыба, но я знал, что рыбы в озере нет. Предупредив знаком
Ирину, чтобы не двигалась, я осторожно прокрался к берегу и стал
всматриваться в туман, призрачно колыхавшийся .над водой. Увы, ничего
не было видно. Мы постояли, прислушиваясь, но все было тихо. Я выбрался
из зарослей, и мы пошли дальше.
Вскоре появился огонек горящей вполнакала лампочки - это был первый
пеленгатор. .Возле него осталась Ирина. Я зашагал ко второму. Ходьбы до
него было не более четверти часа, но я, специально не включая фонарик,
шел медленно, осторожно, прислушиваясь к малейшим шорохам, напряженно
вглядываясь в смутно видимые впереди контуры деревьев. Уже десять,
пятнадцать минут прошло, а огонька горящей лампочки все не было видно.
Тревожные предчувствия чего-то грозного, неумолимо надвигающегося
овладели мною. Я включил фонарик, прибавил шагу и в тот же момент
налетел на треногу второго пеленгатора. Пораженный, я с минуту смотрел
на разграбленный прибор, не веря своим глазам. От сложного
измерительного комплекса остались рожки да ножки - подставка, тренога
да болтающиеся оборванные провода. Сам пеленгатор и батареи бесследно
исчезли. Ясно, что здесь мне нечего было делать, и я немедля, быстрым
шагом пошел обратно, к первому пеленгатору. Огонек я заметил издали,
но, когда подошел ближе, обнаружил, что, к моему величайшему удивлению,
возле прибора никого не было. Помню, первым моим чувством была злость:
какого черта, рычал я, вздумалось ей бегать куда-то, когда вот-вот
начнется звук. И вечно так: ничего нельзя доверить этим женщинам! Я
чувствовал, как во мне созревал еще один принцип. Рассвирепевший, я
стал громко звать Ирину, кричал во все горло, но только горное эхо
мрачно вторило в этой жуткой черной яме. Я стоял в растерянности, не
зная, на что решиться,- то ли кинуться на поиски жены, то ли остаться
возле прибора. Вдруг повеяло прохладой, небо засветилось, восточный
хребет внезапно возник из мрака глухой черной громадой. И в тот же
момент раздался звук. Он быстро нарастал, набирая силу и громкость. Я
приник к прибору ночного видения. На середине озера, среди клочьев
тумана покачивался плот, на нем странно приплясывал, размахивая руками,
какой-то человек. Я тотчас узнал его "Янис! Подлец!" - взревел я. Мне
все стало ясно. Я бросился к воде, но тут сильный толчок сотряс землю.
Я еле удержался на ногах. Вслед за первым толчком последовал второй, и
началось светопреставление: все кругом закачалось, завыло, завизжало.
.Я упал и покатился по колышущемуся, дергающемуся подо мной склону, -
то ли вниз, в озеро, то ли вверх, на зубья дымящегося хребта. Рядом со
мной, навстречу мне летели, грохотали камни, все затянуло пылью, я
прыгнул и почувствовал, что погрузился с головой в воду. Вынырнув, я
быстро поплыл на середину озера, и с каждым взмахом, с каждым рывком
вперед я ощущал все более и более сильную жажду сделать с Янисом что-то
такое, после чего он никогда, никогда бы не посмел своевольничать.
Рев, грохот и вой продолжались. Озеро как бы дрожало, мелкие волны
беспорядочно плескались, сталкиваясь и гася друг друга Яркий лунный
свет освещал дымящиеся горы, рябую поверхность озера, качающийся лес.
Я подплыл к плоту. Яниса нигде не было. Вдруг он вынырнул рядом со мной
- с двумя горящими фонарями, в маске, с кислородными баллонами за
спиной. От баллонов к маске тянулись гофрированные трубки. Янис
дернулся от меня, но не тут-то было: я схватился за эти трубки и
стиснул их что было сил. Он как-то странно завозился в воде и вдруг
накинул мне на голову что-то вроде петли. В тот же момент меня сильно
дернуло, шею сдавило, и я выпустил трубки. Меня поволокло куда-то, я
задыхался, хотел закричать, но не было воздуха. Кажется, я потерял
сознание. То, что происходило со мной потом, -это так странно и так не
связано с настоящим, что утверждать, будто прямо из озера я попал в
пещеру, не имею оснований.
рассказанная Ириной Круглнковой
Никогда бы не поверила, что в человеке, будем говорить конкретно, в
данном случае в моем муже, Виталии Кругликове, столько всего запрятано.
Я имею в виду "пунктики". Можно вытерпеть его обжорство, его
магнитофонные записи, его дурацкие принципы, которые он выдумывает сам
на свою голову, - все можно вытерпеть, но воровство... Чтобы мой муж
скатился до такого - нет, это уже выше моих сил. Как только исчезли
продукты, я тотчас, взглянув в его бегающие глазки, поняла все, то есть
что это его работа. Я взяла его за руку и повела к озеру. Он шел и
хныкал, как ребенок. Я топнула ногой и сказала, что немедленно, прямо
сейчас разведусь с ним, если не признается во всем и не покажет, куда
спрятал украденные продукты. Он повалился на колени, мычал что-то
нечленораздельное и показывал куда-то на другой берег озера. "Веди!" -
приказала я. Он потащился по тропе, оглядываясь на меня и что-то ворча.
От негодования, от позора я была глуха и слепа. Как мы шли, где мы шли,
ей-богу, не помню. Наконец, после карабкания на скалы он остановился
перед огромной каменной глыбой, стоявшей у вертикальной стены. Я
думала, что он решил передохнуть, но он вдруг схватился за эту глыбу и
- откуда у мужика столько силы! - отодвинул ее, открыв вход в пещеру. Я
хотела шагнуть внутрь, но он вдруг как зарычит - оскалился, как зверь
какой-то. Я перепугалась, но не подаю виду. "А ну-ка, говорю, милый
мой, вытаскивай все, что спер". Он схватил меня за руку и силой затащил
в пещеру. Господи, никогда бы не подумала, что у меня такой странный
муж. И правда, там было так уютно... Он просил, умолял меня не трогать
продукты, обещал отдать мне половину, совал брикеты с гречневой кашей,
банки тушенки, которые он выкапывал откуда-то из углов пещеры. Мне было
страшно, но и как-то интересно... Вот тут самый загадочный для меня
момент... Короче, он меня убедил... Стыдно в этом признаваться, но
тогда мы съели с ним по банке тушенки и по два брикета гречневой каши.
Позор, да? А что я могла сделать? Вообще, Виталий теперь для меня
загадка. Как можно за какие-то несколько часов так сильно перемениться?
Из доброго, покладистого, демократичного вдруг превратился в злого,
хитрого, жестокого...
Особенно меня тревожили его взаимоотношения с Янисом. Как известно,
Виталий вернулся к костру позднее всех, подавленный чем-то и с
поцарапанным лицом. Я спросила его, где он был и что с ним случилось.
Он сидел в палатке и, злобно поглядывая на меня, молча уплетал кашу. Я
ждала, что он скажет. Он ел. Тут в палатку просунулся Янис и тоже
поинтересовался, что с Виталием. И вдруг Виталий, прижимая к себе
миску, проворно отполз в дальний угол и стал ругать Яниса на чем свет
стоит - дескать, тот следит за ним, не доверяет, командует, оскорбляет,
жалеет для него кусок хлеба, попрекает едой и так далее и тому
подобное. Янис слушал, слушал и тоже не выдержал да как закричит:
"Замолчи!" Никогда я не видела его таким. Даже глаза побелели - просто
ужас какой-то. Ну, думаю, сейчас начнется истерика. Но нет, Янис
пересилил себя и спокойно так, но страшно холодно говорит: "Виталий,
очень прошу, возьми себя в руки. Понимаешь?"
Второй раз они схватились из-за выбора пути обнаружения источника:
Виталий считал, что прежде чем лезть в воду, необходимо провести
тщательные замеры, чтобы как можно более точно определить
местоположение источника; Янис же из каких-то своих соображений
настаивал на немедленном обследовании дна озера по результатам первого
замера. Я сказала, что, наверное, прав Янис, потому что кислородные
аппараты у нас были, примерное место известно - зачем тянуть? И тут
Виталий буквально рассвирепел. Я была поражена. Обычно широкое,
добродушное, с круглым вялым подбородком и большими голубыми глазами,
его лицо вдруг заострилось, вытянулось, главным образом за счет
челюсти, которая опустилась и резко выдвинулась вперед, глаза ушли
вглубь, сузились, брови как бы взлохматились и грозными валиками
нависли над мрачно горевшими глазками, ноздри раздались, стали шире,
круглее, и было видно, как они трепетали. Я со страхом смотрела на
него, и внутри у меня буквально выла сирена. С Янисом произошло тоже
нечто странное: он присел, попятился и быстро исчез куда-то, словно его
и не было.
И вот вечером за два дня до катастрофы ко мне подошел Янис и сказал,
что хочет со мной поговорить. Мы пошли к озеру. По дороге он рассказал
о своем плане: не тянуть с поисками, а при следующем же появлении звука
искать источник в воде при помощи пеленгатора и с аквалангом. Только
пеленгатор надо отделить от треноги и прибора ночного видения, чтобы
просто держать в руках. Он сказал, что убежден в том, что озеро
является резонатором, в центре которого находится небольшой и, видимо,
нетяжелый источник звука. Он попросил меня помочь ему проверить в
нескольких сечениях профиль дна озера. Я согласилась, и мы, не
откладывая, пошли к нашей "пристани", сели на плот и медленно поплыли
от одного берега к другому. Я чуть-чуть гребла, Янис при помощи грузила
и капроновой веревки следил за изменением глубины. Таким образом, мы
исследовали озеро по трем направлениям - Янис ликовал: дно озера
представляло собой почти идеальную чашу.
Утром, накануне катастрофы, пока все спали, мы ушли на озеро и
договорились, как будем действовать в случае появления звука. Еще днем
он притворится больным, чтобы не вязался Виталий, и перед самым заходом
солнца перенесет акваланг и веревку поближе к плоту. А когда стемнеет,
демонтирует один пеленгатор. Я должна была прийти на "пристань" и
подтянуть к берегу плот, который Виталий еще днем установил на середине
озера для наводки приборов ночного видения. После этого я, чтобы не
вызывать подозрений, должна буду вернуться к костру и после захода
солнца пойти с Виталием на дежурство к ближнему пеленгатору. Если звук
появится, я должна буду мчаться со всех ног к "пристани" и страховать
Яниса на случай, если что-нибудь случится с аквалангом. Все у него было
расписано как по нотам-единственной нерешенной проблемой оставалась
ледяная вода озера: температура стабильно удерживалась в пределах
семи-восьми градусов. Ясно, что в такой среде даже тренированные
"моржи" более десяти - пятнадцати минут находиться не могут. В качестве
хоть какого-то выхода Янис продумал систему гимнастических упражнений,
которые, по его расчетам, должны были разогревать его под водой. Перед
погружением он намеревался сильно натереться шерстяным свитером. Все
это казалось мне весьма сомнительным, и я очень тревожилась за него.
Тут я увидела воробья, обычного пестренького маленького воробья, и меня
осенило: ведь птицы плавают в ледяной воде и не мерзнут, потому что их
перья смазаны жиром! Я сказала Янису про подсолнечное масло: перед
купанием надо обильно намочить нижнее белье в масле в одеться - жировая
послойка будет прекрасной теплоизоляцией! Янис благодарно пожал мне
руку. После завтрака, улучив минутку, я стащила все масло, какое у нас
было, и спрятала на берегу.
Приближался вечер. Янис великолепно изображал больного-думаю, что если
ему не повезет в науке, он сможет многого добиться на подмостках театра.
Когда стемнело, я сбегала на "пристань" и подтянула плот к берегу.
Потом мы с Виталием пошли к пеленгаторам. Это была та еще прогулка! С
Виталием творилось что-то странное: чем дальше мы отходили от костра,
тем напряженнее и, я бы даже сказала, пугливее он становился. Шел
осторожно, как-то забавно приседая и вздрагивая при каждом шорохе. Я
включила и направила на него фонарик - он чуть не закричал, такой ужас
отразился на его перекошенном лице. Но вот что не менее странно, я
совершенно не испытывала страха - наоборот, было как-то забавно и
любопытно, хотелось подразнить его, даже более того, надавать ему
тумаков, потаскать за мохнатые уши. Хотелось в пещеру... Когда мы
подошли к первому пеленгатору, Виталий пробормотал что-то бессвязное и,
сутулясь, переваливаясь с боку на бок, пошел дальше. Я осталась одна.
Передо мной в белесой мути лежало озеро. Небо, горы - все было затянуто
туманом. И стояла такая необыкновенная тишина, что слышно было, как
возле костра покашливал Василий Харитонович. Я ждала, не шелохнувшись,
пронизанная каким-то странным острым ощущением, будто вокруг меня,
через меня от земли идут какие-то мощные токи, какие-то необъяснимые
силовые поля, которые все более и более плотной завесой отделяют меня
от всего мира. Еще, казалось, миг, и эти поля растворят меня в себе, и
я исчезну, разойдусь туманом, дымкой, как эти тонкие прозрачные слои,
колышущиеся над озером. Мне стало страшно. Я бросилась бежать, и мне
казалось, будто эти поля, эти токи мягко, но сильно пытаются удержать
меня. Опомнилась я возле "пристани" - Янис был уже на плоту и беззвучно
греб к середине озера. Он был едва виден сквозь туман. Я включила
фонарик и стала размахивать им, как мы уславливались. Янис ответил мне
вспышками. Я нащупала на берегу две веревки, села между ними и стала
следить, как они стравливаются по мере движения плота. Вдруг рядом с
собой я услышала прерывистое дыхание, и что-то холодное и мокрое
ткнулось мне в лицо. Я вскрикнула, отшатнулась, но в тот же момент
догадалась, что это Хара. Он стал тереться об мое плечо и жалобно
поскуливать. Я шикнула на него, и он куда-то исчез. Тут раздались
чьи-то торопливые шаги, цоканье копыт, и вскоре возле меня остановился
Василий Харитонович, держащий под уздцы своего коня. Молча. жестами он
показал мае, что надо сделать, и тут же сам связал веревку, тянувшуюся
к Янису, с ремнями, в которые была запряжена лошадь. Я поняла его
затею: в случае чего лошадь быстро вытащит Яниса на берег. Я стала
горячо благодарить старика - он помотал головой и, присвистнув Харе,
торопливо ушел. Теперь все мое внимание сосредоточилось на Янисе. Он
доплыл уже до середины озера, я почувствовала, как натянулась правая
веревка. Левая обвисла было, но вскоре поползла снова - это Янис
перетягивал ее к себе на плот. Одним глазом я поглядывала за конем - он
стоял неспокойно, пофыркивал, переставлял ноги. Вдруг с
противоположного берега донесся крик-то ли вопль о помощи, то ли
яростное рычание. Крик повторился, и горное эхо принесло многократно
отраженное "Ир-ри-Ир-ри!". Я догадалась, что это ревел Виталий -
господи, никогда не подумала бы, что он может так орать! Что-то
бултыхнулось там в воду, и в тот же момент раздался звук. Мне
показалось, будто все озеро чуть приподнялось из тумана и, как
серебряное блюдо, сияющее под луной, задрожало, завибрировало, отчего и
возник этот стремительно нарастающий по громкости звук. Янис, стоя на
плоту, торопливо надевал акваланг. От волнения он путался, что-то у
него не получалось, но вот, наконец, он нырнул, и, едва скрылся под
водой, началось землетрясение...
рассказанная Виталием Кругликовым
Я сидел в пещере и дрожал от холода. На мне было много шкур, но все они
были новые, плохо размятые и неплотно укрывали тело. Я отобрал у
Дохлятины ее шкуру и обвернул свои ноги. Умник снял с себя шкуру, кинул
ей и посмел взглянуть мне прямо в глаза. Я этого не терплю, поэтому
хлестанул его по морде. Он заскулил и отполз поближе к выходу. Он
всегда торчит там, возле дыры, чтобы вовремя улизнуть, иначе мы давно
бы его съели.
Я разрыл под собой листья и достал последний припрятанный кусок мяса.
Он был свалявшийся, суховатый, почти без сока, но я проголодался и с
жадностью набросился на него. Все вокруг зашевелились, зачмокали
губами, заскулили. Я рыкнул, и они затихли. Завтра, если не поймаем
кабана, прикончу Дохлятину. Она уже ни на что другое не пригодна: не
рожает, валяется в пещере и даром жрет мясо. Один Умник возится с ней
как с молодой. Если не повезет и дальше, начнем есть Старика,
приручившего раненого волка и хромую кобылу. Где он ее прячет?
Я рвал мясо зубами и руками, добираясь до середины, где должен быть
сок. Совсем засохшие пленки и жилы я кидал Большой Женщине. Она хватала
их на лету и проглатывала не жуя. У меня так: я подкармливаю тех, кто
мне нужен. Остальные пусть добывают себе сами или подыхают с голоду...
Вдруг раздался грохот, свист. Задрожала земля, стало светло, как в
начале дня, и на дальнем берегу озера, на ровной площадке, где мы
убивали загнанных лосей, опустился с неба большой белый камень. Он
блестел и сиял, этот высокий камень, и качался, словно на него дуло
сильным ветром. Мы сидели, онемев, с раскрытыми ртами. Я забыл про
голод и ощущал только злобу на Умника - своей тощей спиной он то и дело
загораживал дыру и мешал смотреть. Я встал и дал ему пинка - он с
визгом вывалился наружу и больше не показывался.
Камень между тем перестал раскачиваться и замер как огромный белый
суслик возле своей норы. Я долго ждал, что будет дальше, но прошло
светлое время, а ничего не изменилось, камень стоял неподвижно, и никто
к нему не подходил. Я доел мясо, сухожилия швырнул Большой Женщине.
Другие в темноте зарычали, требуя доли, но я приподнял дубину, и они
смолкли. Большая Женщина моя и должна есть больше других. Она быстро
съела остатки и легла возле меня. Тут у входа в пещеру появился Умник.
Зубы и руки его были заняты корнями. Всю добычу он сложил у моих ног.
Корни оказались горькими, и я швырнул их в угол. На них с рычанием
накинулись другие. Умник снова исчез, но вскоре снаружи раздался его
голос: он кричал так, словно увидел стадо кабанов. Я выглянул. Он
приплясывал, размахивая руками: далеко на той стороне вдоль берега,
покачиваясь, двигались яркие огни. Я схватил Умника за горло и кинул в
пещеру, чтобы он не видел, как я боюсь. Меня называют Верзилой, но я,
как и все они, боюсь темноты и медведей. Один Умник не боится темноты,
у него глаза как у шакала, - ночью ловит крыс и роет корни. Я пинками
поднял других, чтобы помогли задвинуть вход тяжелой плитой. Ленивые
твари, пока не дашь тумака, не двинутся с места. Наконец, мы надежно
укрыты. Сквозь щель видно, что происходит снаружи. Я и Умник смотрим.
Огни движутся туда-сюда, поднимаются над озером, порхают, как бабочки,
но к нам не приближаются. Все спокойно. Я засыпаю рядом с Большой Женщиной.
Утром я заставляю других чуть отодвинуть плиту, закрывающую вход в
пещеру. Я и Умник осторожно выглядываем наружу.- никаких перемен: белый
камень стоит как прежде, кругом тихо, никаких огней. Я выгоняю других
на охоту. Мы бежим к яме, в которую сваливаются кабаны. Мы бежим по
узкой тропе, пригнувшись, держа в руках дубинки. Вот и яма - пусто. Мы
бежим обратно. Ужасно хочу мяса. Впереди бежит Умник, за мной - Старик,
приручивший раненого волка и хромую кобылу. Где она? Я останавливаюсь и
прижимаю Старика к скале. "Где хромая кобыла, которую ты приручил?" -
спрашиваю его. Он падает на колени и трясется как пойманный кролик. Я
хватаю его за горло и начинаю душить. Старое мясо - плохая пища, но
голод, голод, голод! Умник опять что-то увидел и кричит, показывая на
озеро. Я бросаю Старика и бегу к нему. Он показывает на белый камень,
спустившийся с неба. На верху камня, а узкой части появилась черная
дыра. Из дыры высунулось что-то блестящее, и до нас долетел звук, так
бы выл большой голодный волк. Мы все упали и долго лежали, спрятав
головы. Звук продолжался, но никто нас не трогал. Вдруг звук стал
другой: так бы кричала раненая сова. Я осмелел и поднял голову. Поднял
голову и Умник. Другие лежали, обмерев со страху. Звук снова изменился:
теперь нас звал маленький ребенок. Я ждал, что будет дальше. Умник
вдруг поднялся, и, пригнувшись, быстро побежал к озеру. Своевольная
тварь! Я вскочил и бросился за ним. Не хватало, чтобы другие подумали,
что он Вожак. Умник был уже в воде, когда из черной дыры белого камня
вылетело Что-то и упало на середину озера. Звук не переставал. Умник
поплыл к Чему-то, что упало из белого камня. У меня стучали зубы, я не
мог бежать вперед и не мог бежать назад. Сзади, крадучись, ко мне
подошли другие. Они держали наготове свои дубинки. Тогда я бросился в
воду и поплыл вслед за Умником. Я догнал его, когда он был уже на
середине. Перед ним плавало Что-то, по виду белое, блестящее и гладкое,
как большое сплющенное яйцо. Умник дотянулся до него, но тут я ударил
его по руке, и Что-то ушло под воду. Он нырнул, пытаясь поймать Что-то.
Когда он вынырнул, я схватил его за горло и стал душить. У него уже
вывалился язык и вылезли глаза, но вдруг меня дернуло за голову и
потащило к берегу. Умник выскользнул из рук, словно рыба. Я увидел, как
на берегу заколыхались высокие травы и показались уши скачущей
хромоногой кобылы. На спине ее, как волк, вцепившись в загривок, лежал
Старик. Я зарычал от ярости, но петля так сильно сдавила мне шею, что я
ослеп и оглох...
рассказанная Ириной Кругликовой
Снаружи дул холодный ветер, и я сидела в пещере, ожидая, когда Верзила
принесет мяса. Сквозь дыру видны были заросли травы, озеро и белая
скала на том берегу, спустившаяся с неба. Вдруг от скалы донесся вой
волка, потом зарыдала раненая сова, вслед за ней громко и жалобно
заплакал маленький ребенок. В глубине пещеры заворочалась, захныкала
Дохлятина. Я подползла к ней. Она стала показывать на дыру и просить
меня, чтобы я взяла для нее маленького ребенка Я завернулась в шкуры и
вылезла из пещеры. Ветер дул со стороны белой скалы, но не приносил ни
запаха волка, ни запаха совы, ни запаха ребенка Пахло чем-то другим -
странным и совсем незнакомым, но приятным. Я стояла возле пещеры,
внюхивалась в новый запах и прямо захлебывалась от слюны. Все внутри у
меня трепетало, тянулось к этому запаху, и я пошла на него, сначала
медленно, осторожно, боязливо, но потом все быстрее, смелее,
нетерпеливее. Когда я подбежала к белой скале, то просто дрожала от
нетерпения, у меня темнело в глазах от голода и предвкушения близкой
какой-то очень вкусной пищи. Я обежала круглое основание скалы и с той
стороны увидела дыру. Я подкралась к краю. Внутри у меня все клокотало
и сжималось, до того сильный и терпкий запах шел изнутри. Я осторожно
заглянула туда и больше уже не могла терпеть: поползла на запах, к
груде коричневых кусков, лежавших в большой плоской раковине. Я
схватила один кусок и вцепилась в него зубами. Он был горяч, сок
обжигал рот, но я не выпустила его, пока не съела. Это было мясо, я
чувствовала в середине куска свежую кровь, но почему оно было горячее и
коричневое, я не знала. Я потянулась еще за одним куском, но раковина
вдруг поехала от меня и скрылась в белой стене пещеры. Я не успела
испугаться, как из другой стены появилась другая раковина. В ней тоже
было мясо, и я взяла кусок. Он был красный и холодный и нравился мне
меньше, чем тот, коричневый и горячий, от которого по всему телу
расходилось приятное тепло. Но и красный кусок я съела так же быстро и
жадно, как и коричневый. О, конечно, коричневое мясо было куда лучше
красного! Вдруг стена разошлась, и я чуть не закричала от ужаса передо
мной был ОГОНЬ! Жар его ударил в лицо, дым сдавил горло и грудь,
желтые, оранжевые языки кинулись ко мне, как змеи. Я с воплем бросилась
к выходу, но он оказался закрытым, кругом была стена. Я упала на
твердую, как камень, землю и закрыла голову руками. И тут сверху мелко
и часто закапала вода - это был дождь. Он шел все сильнее и сильнее. Я
подняла голову. Дождь падал и на огонь, и огонь уже не казался таким
страшным, каким был только что. Огонь сник, языки опали, и уже было не
так жарко. Я встала и осторожно приблизилась к огню, стараясь
рассмотреть его. Ведь я видела его всего второй раз за всю свою жизнь.
Первый раз это было давным-давно, когда на темном склоне горел лес.
Тогда огонь был страшен, как стая голодных медведей. Теперь же он был
маленький и слабый и его можно было как следует рассмотреть. Дождь
утих. Я подошла еще ближе к огню и стала смотреть. Теперь я увидела,
что это горят Обломки деревьев. Одни обломки прогорали, превращаясь в
черные камни, другие сваливались откуда-то сверху, куда улетал дым, и
огонь снова усиливался, охватывая эти новые обломки. Дождь падал в
огонь, и я слышала, как что-то шипело и потрескивало там, внутри огня.
И вдруг из стены снова появилась пустая раковина, а прямо передо мной
на тонком пруте свесился насаженный на него кусок мяса. Я снова сильно
захотела есть, но боязно было протянуть руку. А мясо, как бы
поддразнивая меня, медленно поворачивалось над огнем, становясь
коричневым и сочным. Наконец я не вытерпела, схватила кусок, но, тотчас
отшвырнув его, закричала. Я каталась и выла от боли и, когда
опомнилась, увидела, что над огнем крутится новый кусок мяса. К тому
куску, который меня обжег, я боялась приближаться, но и этот тоже был
мне страшен. Я стала ждать. И вот прут вдруг отодвинулся от огня,
наклонился, и мясо упало в раковину. Я кинулась было к нему, но вовремя
спохватилась и, осторожно притронувшись, попробовала, так ли, как
прежнее, жжется это мясо. Нет, оно уже не было таким горячим, и я его
съела. Еще, еще и еще появлялось мясо на кончике прутка, и я более
спокойно ждала, когда оно сделается коричневым и как следует остынет.
Потом я научилась сама насаживать на прут красное мясо и держать его
над огнем, чтобы оно стало коричневым. Потом обломки деревьев стали
падать не на огонь, а возле меня, и мне пришлось перекладывать их в
огонь. От усталости и тепла меня разморило, и я уснула прямо на земле,
возле огня. Проснулась я от холода. Обломки деревьев грудой лежали
возле меня, но огня не было. Сквозь дыру в стене сильно дуло. Раковины
и прутья были пустые. Я надавила на стенку в том месте, откуда
появлялось коричневое мясо, но ничего не получила. Вдруг откуда-то
сверху раздался непонятный я страшный звук, как будто взревел леопард,
но еще страшнее. Я выскочила из пещеры. Недалеко от скалы, на каменной
площадке был огонь. Не очень большой и не очень сильный - такой, что
мне не страшно было подойти к нему. Возле огня тут и там валялось много
обломков деревьев. Такие же обломки, как бы образуя тропинку, вели в
сторону леса, который рос на пологом склоне. Я хотела было пойти
посмотреть, далеко ли тянутся обломки деревьев, но меня остановил
запах. Я принюхалась и нашла несколько кусков красного мяса - оно было
завернуто в листья лопуха и лежало возле целого пучка ивовых прутьев,
точно таких, на каких крутилось мясо в белой пещере. Я насадила кусок
на прут, свесила его над огнем, стала поворачивать его так же, как оно
поворачивалось в пещере. Вскоре кусок сделался коричневым и сочым.
Когда я его съела, я подумала о Верзиле и других. Я подумала, что
теперь ве только Верзила, но каждый другой, приносящий с охоты мясо,
будет отдавать мне долю за то, что я буду превращать его в коричневое.
Мне было так радостно, что я стала вскрикивать, хлопать себя по бедрам
и приседать, притопывая ногами. Никогда в жизни я не испытывала такого.
Еще я сообразила, что надо зорко следить за огнем и вовремя
подбрасывать обломки деревьев, иначе огонь потухнет и нельзя будет
превращать красное мясо в коричневое. Я собрала валявшиеся кругом
обломки в одну кучу и стала кидать их в огонь. Надвигалась ночь, но мне
было тепло у огня и совсем не страшно. Я уснула, свернувшись возле
огня, но проспала недолго - проснулась от страха за огонь. И
действительно, огня осталось совсем мало, и я подбросила целую охапку
обломков. Теперь я уснула гораздо спокойнее...
рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым
Идешь в горы, бери лошадь и собаку. Не возьмешь лошадь, будешь без ног
и без ушей, не возьмешь собаку, будешь без нюха и без сторожа. Хара
добрый пес, только шибко любопытный. Попадает ему, но такой уж от
рождения, очень шибко любопытный Лоб-Саган староват, нет уже прежней
прыти, силы не те, но зато без слова все понимает, сам куда надо идет
и, ох, терпеливый.
Я Хару и Лоб-Сагана ни на какие драгоценности не променяю, ни за какие
деньги не продам, однако подарить могу хорошему человеку. Но
действительно хороший человек ни за что не возьмет, потому что собаку
взять все равно, что руку у друга взять, лошадь взять все равно, что
ногу у друга взять.
Сижу я это у костра, чай пью. Смотрю, маленькая Зоя вываливает Харе
кашу на постном масле, а он, смотрю, не ест, хвост пригнул и морду
отвернул. Э, думаю, Хара, нос какой у тебя - мокрый и холодный или
сухой и горячий? Подойди, говорю ему. Он повинился, уши прижал, но не
подходит. Э, думаю, Хара не в настроении подходить ко мне, нос
показывать. Почему, думаю? Уж не зашиб ли Толстый Виталик? Может, по
животу пнул - живот у Хары болит? Или мышей объелся? Тогда иди, говорю
ему, ляг, мышей переваривай. Ушел Хара. Сижу, мало-мало чай пью. Слышу,
Лоб-Саган зафыркал рядом, над ухом. Э, думаю, однако пора нам с тобой
на озеро, на помощь маленькому Янису и большой Ирине, которая так любит
жареную баранину. Пошли мы с Лоб-Саганом на озеро, а Хара уже там. Ох,
собака какая любопытная, все видит, все знает. Он же и пещеру мне
показал, продукты. Ну, привязал я Лоб-Сагана, пусть, думаю, поможет
маленькому Янису. Я хоть и не понимаю, чего они там ищут, чего
спорят-ругаются, но, думаю, раз ты пинаешь доброго пса Хару и много
хочешь командовать там, где не надо, нехороший ты человек. И собака
будет тебя кусать, и лошадь будет тебя лягать, и птица будет тебя
клевать. И Василий Харитонов, сын Мунконовых, будет одним ухом слушать,
другим забывать, о чем ты кричишь. И двумя ушами будет Василий
Харитонов слушать маленького доброго Яниса и маленькую Зою. Много думай
- мало говори. То, что надумал,-в голове, а то, что сказал, - из
головы. Голова пустая много-громко звенит, голова полная тихо-важно молчит.
Быстро-быстро привязал Лоб-Сагана к веревке, которую подала большая
Ирина, и еще быстрее, бегом вместе с Харой к огню. Э, думаю, вдруг
маленькая Зоя войдет в палатку к доброму Янису, будет искать там своего
мужа и испугается? Кто поможет, кто руку протянет, кто слово скажет?
Подбежали к огню - тихо. Спит Зоя. Хара скулит сильно, трется у ног. Э,
думаю, неспроста Хара такой. Слышу, Лоб-Саган заржал. Ну, думаю, чего
это они? Газар-хеделхе будет? Только так подумал-светло стало, озеро
заиграло и затрясло. Хара завыл, кинулся от меня. Я как сидел на камне,
так и свалился. Смотрю, из палатки Зоя выскочила. Я кричу, куда ты? Она
не слышит, бежит, запинается. Я поднялся и за ней. Она вдруг
повернулась и мимо меня на руках, на ногах, вприпрыжку - к палатке. Ну,
думаю, Наран-батор упадет, Зою завалит. Побежал за ней. Смотрю, Зоя
забилась в угол, спит или боится, не разберешь. Вытащил ее, понес на
руках быстрым шагом от Наран-батора. Бегу, а сам вроде тоже сплю на
ходу. Хара вьется передо мной. смотрю, шибко удивляюсь: то Хара, а то
совсем другой пес. Вдруг сзади завыло. Повернул голову - Наран-батора
нет, а вместо него большая белая скала стоит, пыль из-под нее клубами
валит. И так страшно стало, что ноги подкосились, а то, что нес, выпало
и покатилось куда-то вперед, вроде в какую-то ямину. А что нес, уже не
помню, потому что и глаза, и уши, и нос - все забило пылью от большой
белой скалы. Сколько лежал так, спрятав голову под мышкой, не знаю. Но
стало сильно холодно. Выфыркнул пыль из носа, выскреб из ушей, протер
глаза - смотрю, лежу на тропе, а кругом трава шумит. И вспомнил: это же
Верзила меня душил, хотел, чтобы я ему лошадь прирученную отдал. Он ее
съесть хочет. А лошадь хромоногая в траве ходит, на привязи. Уполз я в
траву и побежал к озеру, где пасется моя лошадь. Бегу и боюсь, вдруг
Верзила нападет. Выбегаю на берег, смотрю, Умник на середине
барахтается, а Верзила держит его за горло, душит. Э, думаю, Умника
надо спасать. Беру аркан, сплетенный Умником из ивовой коры, и кидаю.
Петля точно ложится на голову Верзилы. Я резко дергаю, и Верзила
заарканен. Тогда я подзываю лошадь, вскакиваю на нее и гоню ее прочь от
берега. Конец аркана крепко обвязываю вокруг себя. Оглядываюсь-Верзилу
тянет по воде, как пойманную рыбу. Умник поплыл на тот берег, к высокой
белой скале. Смотрю, Верзила, уже на берегу, волочится по камням,
дергается, извивается. Останавливаю лошадь, смотрю. Другие
набрасываются на него, как муравьи на змею. Ну, думаю, забьют, тогда
будет большая драка между другими: кому быть вожаком. Гоню лошадь - она
шарахается в сторону. Прямо под ногами пробегает стадо кабанов. Я кричу
другим. Другие кидаются за кабанами. Я спрыгиваю с лошади, подхожу к
Верзиле. Он весь в крови, хрипит. Я ударяю его дубинкой, ослабляю
петлю, концом аркана обвязываю его по рукам и ногам. Пусть, думаю,
полежит до утра. Он еще пригодится - без сильного вожака нам не прожить...
Мы добыли много кабанов. До темноты я рубил мясо своим топором. Мне
накидали гору кусков. Верзилы не было, никто ни у кого не отбирал, все
наелись досыта и свалились спать. Ночью поднялся переполох. Умник
кричал, расталкивал всех, звал куда-то. Я вскочил, собрал в шкуру свое
мясо и вылез из пещеры. Умник показывал на тот берег озера - там
мерцал, покачивался из стороны в сторону огонь. Умник звал всех туда, к
огню. Другие от страха не могли двинуться с места. Я, старик, три раза
за свою жизнь видал большой огонь, и всегда он страшил и манил.
Страшно, когда огонь горячий; хорошо, когда огонь теплый. Я пошел за
Умником. За нами боязливо потянулись другие. У огня сидела Большая
Женщина. Она так близко сидела у огня, что никто не посмел подойти к
ней. Умник от страха и любопытства не мог стоять на одном месте и,
приседая и улюлюкая, все ходил и ходил вокруг огня. Большая Женщина
поднялась, взяла обломок дерева и бросила в огонь. Сноп маленьких
красных огней поднялся в небо. У всех у нас вырвался крик ужаса и
восторга. Большая Женщина спросила у меня, где Верзила и удалась ли
охота. Я сказал, что Верзила лежит на берегу, связанный арканом, и что
охота удалась: у всех есть мясо. Большая Женщина, когда нет Верзилы,
умеет говорить таким же голосом, как и Верзила. "Пусть каждый даст мне
по куску мяса",- сказала она голосом Верзилы. Другие повозились в своих
шкурах, и каждый положил у черты, за которую боялся переступать, по
куску мяса. Я тоже положил кусок. Большая Женщина собрала мясо и снова
села у огня. Она взяла ивовый прут, насадила на него кусок мяса и
протянула мясо к огню. Другие зароптали было, но сразу же притихли, не
спуская глаз с мяса. Большая Женщина поворачивала прут, и мясо качалось
в огне, дымилось, и из него бежал сок. Я жадно вдыхал новый, острый
запах, который шел от мяса, и чувствовал, как у меня текут слюни.
Другие повизгивали от нетерпения. Когда мясо стало коричневым, Большая
Женщина разорвала кусок на несколько частей и кинула мне и другим. Я
поймал свою долю и чуть не закричал от неожиданности: кусок был
горячий. Я перебрасывал его с руки на руку, дул на него - он так
просился в рот, но рот боялся. Другие визжали и хохотали. А Большая
Женщина крутила над огнем уже другой кусок. Я осторожно лизнул
коричневое мясо, потом откусил маленький кусочек и прожевал. Еще
откусил, еще и еще. Я не заметил, как проглотил все коричневое мясо.
Я не понял, вкусно ли оно, но не мог сдержать дрожи - до того хотелось
еще коричневого мяса. Я и другие, пересилив страх, стали приближаться к
Большой Женщине. Она крутила над огнем мясо и не замечала нас. Но вдруг
оглянулась, схватила дубинку, и, вскинув ее над головой, сказала
голосом Верзилы: "Пусть Старик и другие идут на берег озера и принесут
Верзилу". Я подчинился первый, другие пошли за мной. Мы страшно боялись
темноты, но еще сильнее нам хотелось коричневого мяса, и мы помнили,
каким голосом говорила Большая Женщина. Мы принесли Верзилу и положили
возле ног Большой Женщины. Он глядел то на нас, то на огонь, то на
Большую Женщину, и в глазах его то горела лютая злоба, то метался
страх, то появлялось жалкое выражение. Большая Женщина подтянула его
поближе к огню - он задергался и захныкал, стараясь откатиться подальше
от огня. Большая Женщина прижала его ногой и поставила ему на горло
дубину. "Пусть каждый даст по куску мяса для меня и для Верзилы",-
сказала она. Каждый выложил по два куска мяса. "Пусть Старик соберет
мясо и сложит вот сюда",- сказала она, показав на свою шкуру. Я собрал
мясо и, осторожно, прикрываясь от огня, положил мясо на шкуру. "Пусть
каждый принесет к огню по столько обломков деревьев, сколько сможет
донести",-сказала она. Мы дружно разошлись в разные стороны, и вскоре
каждый принес по большой охапке хвороста и обломков деревьев. Верзила
стоял уже развязанный и ел коричневое мясо. Вдруг он воззрился на
Умника, который, крадучись, шел к Дохлятине, лежавшей возле меня. Умник
присел, надеясь, что Верзила не узнает его, но тот узнал и, не выпуская
мяса из зубов, поднял дубину и ринулся на Умника. Умник, как козел от
леопарда, умчался в темноту. За ним, рыча и размахивая дубиной, убежал
Верзила. Стало тихо и спокойно. Большая Женщина держала над огнем
прутья. Я был сыт, мне было тепло, и я быстро уснул... И теперь не
знаю, где я - там или здесь, то ли то сон, то ли это...
рассказанная Зоей Семенцовой
В ту ночь я долго не могла заснуть. На меня напал какой-то озноб, как
при малярии или воспалении легких. Я прощупала пульс - нет, сердце
работало, как обычно, восемьдесят ударов в минуту, наполнение хорошее,
а внутренне вся содрогалась: то в жар кидало, то в холод. И вдруг
раздался звук и стало трясти. Не помня себя, я выскочила из палатки и
бросилась бежать. Мне казалось, что на меня рушатся все горы, какие
только есть вокруг. Земля прыгала подо мной, и я, запнувшись, упала. В
этот момент я оглянулась и на фоне пронзительно-синего неба увидела,
как вздрагивает и раскачивается скала, под которой стояли наши палатки.
Пыль, серебристая, светящаяся, клубами, толчками вздымалась от
трясущейся фигуры всадника. Я вдруг вспомнила про Яниса - ведь он там,
в палатке! Если скала рухнет, он погиб. Я вскочила на ноги, но тут же
повалилась, как пьяная,- земля подо мной ходила ходуном. Тогда я
побежала на четвереньках, как обезьяна, как зверь какой-то. Помню,
страха я не испытывала - был злой восторг, опьянение, порыв. Огромными
прыжками, не чувствуя боли, я стремительно добежала до палатки, рванула
полог и кинулась к Янису, вернее, к той темной фигуре, которая
вырисовывалась под одеялом. Каков же был мой ужас, когда, разворошив
все, я обнаружила, что Яниса в палатке нет - одна лишь бутафория.
Чья-то страшная физиономия заглянула снаружи, потянула ко мне свои
жуткие руки, я забилась в угол, - тут начался какой-то кошмар, словно в
страшном сне...
Мне было холодно и жутко. Сжавшись в комочек, я лежала в темном углу
пещеры. Надо мной стоял кто-то, часто дыша, как после быстрого бега. Я
зажмурилась, приготовившись к смерти. Он притронулся ко мне, и я узнала
Умника. Он звал куда-то, но я так ослабела, что не могла встать. Тогда
он поднял меня и на руках вынес из пещеры. И понес вниз, к озеру,
прыгая с камня на камень. При каждом толчке острая боль разрывала мои
внутренности. Я застонала. Умник остановился передохнуть, и тогда я
увидела белую высокую скалу. Умник понес меня к ней. Было страшно, но я
держалась - ведь Умник не боялся, а он не самый смелый из наших. Вблизи
скала оказалась очень высокой, до самого неба, гладкой, как рог быка.
Умник осторожно притронулся ладонью к скале. Перед вами открылся вход,
и там, внутри, все было белое, светлое, теплое - туда хотелось войти.
Умник внес меня внутрь. Вход закрылся, но не сделалось темно, как в
нашей пещере, когда мужчины задвигают плиты, а, наоборот, стало еще
светлее. Умник положил меня в центре этой белой пещеры и отошел к
стене. Мне не было страшно. Боль утихла. Я согрелась и уснула.
Мне снилось, будто я иду с маленьким ребенком на руках по теплой,
мягкой земле, а возле ног шумит и пенится теплая зеленая вода. И такая
прозрачная и чистая, что сквозь нее виден каждый камешек. И так много
воды - насколько хватает глаз, все вода и вода. А берег - широкая
полоса желтой искристой земли, мягкой и теплой, - тянется от одного
края горизонта до другого. По левую руку - бескрайняя зеленая вода, по
правую - теплая желтая земля и густые заросли зеленых пахучих деревьев
с широкими, раскидистыми листьями и желтыми круглыми плодами, в которых
такой прохладный и вкусный сок. И кругом по желтой искристой земле
валяются розовые, зеленые, пятнистые, черно-бархатные, голубые раковины
и тонкие красивые камни, похожие на ветки деревьев или рога оленей,
только белые, как иней. И вода все накатывается, накатывается, волна за
волной, и стекает обратно - бесконечно. Я иду с ребенком на руках,
одна, кругом ни души, но мне не страшно, а как-то радостно и спокойно
на душе, потому что мой ребенок здоров, спит, а я жду любимого человека
- он вот-вот должен вернуться из дальней поездки. И, понимаете, я иду и
плачу - плачу и смеюсь от счастья, потому что это действительно
счастье: быть молодой, любящей, любимой и матерью здорового ребенка от
любимого человека. Сплю и не хочу просыпаться - не хочу обратно в
темную, холодную пещеру, не хочу!
Но сны проходят, как и все другое. Я проснулась от шума и криков. Я
лежала на шкуре Умника возле большого, горячего огня. Большая Женщина
была еще ближе к огню, но не боялась. Мне было тепло и жутко и не
хотелось шевелиться. Другие ели странное коричневое мясо. Рядом со мной
спал Старик. В его ногах лежал прирученный раненый волк. Большая
Женщина держала над огнем прут.
Вдруг из темноты ночи появился Верзила. Он волоком тащил кого-то, держа
его за одну ногу. Голова и руки волочились по земле, ударяясь о камни.
Верзила подтащил его ближе к огню, и я узнала Умника. Он был весь в
крови, черный от побоев, но еще живой. Верзила взял у Большой Женщины
свою дубину и поплевал на ладони.
Я вскочила, бросилась на Верзилу и так сильно толкнула его, что он не
удержался на ногах и повалился в огонь. Шерсть на шкурах, в которые он
был завернут, вспыхнула, загорелись волосы на голове - Верзила
выкатился из огня, дымящийся, ревущий, с лицом, перекошенным от боли и
ужаса. Большая Женщина с воплем отскочила от него, крутящегося по
земле, вдруг опустилась на колени и зарыдала. Верзила катался где-то в
темноте и громко стонал. Я была зла и ничего не боялась: двое других по
моему знаку подняли Умника и понесли за мной в пещеру. Я чувствовала
себя здоровой и сильной и велела положить Умника на то место, где
обычно спал Верзила. Это было самое теплое, самое удобное место. Тут же
лежали старые шкуры, и я укрыла дрожащего от холода Умника. Другие
смотрели на меня со страхом и почтением, ведь я, маленькая Дохлятина,
не побоялась самого Верзилу и столкнула его в огонь. Я приказала им
закрыть вход в пещеру, и они кинулись выполнять мой приказ. Но плита
была слишком тяжела для двоих - они сопели и кряхтели, но не могли
сдвинуть ее с места. Снаружи раздались шаги, и двое других трусливо
убежали. Я легла возле Умника, готовая на все. В пещеру осторожно
влезли Большая Женщина, Верзила и Старик. Верзила тихо стонал, от него
пахло паленой шерстью. Большая Женщина увидела, что место Верзилы
занято, и сказала Умнику, чтобы он убирался. Тогда я поднялась, нашла
ее руку, положила себе на живот и сказала, что у меня будет ребенок.
Старик передал мои слова Верзиле и увел его в угол, где обычно лежала
я. Там из трещины сверху всегда сильно дуло, но Верзила был жирный и не
боялся холода. Большая Женщина ушла к Верзиле. Я легла возле Умника и
укрылась его шкурами. Нам вдвоем было тепло и уютно, и я быстро заснула.
рассказанная Янисом Клаускисом
Трансформация во времени произошла настолько незаметно и иллюзия была
настолько яркой, что я, так же как Василий Харитонович, могу только
удивляться: где сон, а где явь. Я сказал "иллюзия", применив это слово
к прошлому, -с таким же правом я мог бы сказать "иллюзия" про настоящее
и будущее...
...Я бежал по тропе к озеру. От белого камня, спустившегося с неба,
доносился надсадный плач ребенка. Я бежал и думал, что возьму ребенка и
отдам Дохлятине, тогда Верзила оставит ее в покое. И вдруг я увидел,
что Верзила гонится за мной. Жизнь моя в один миг повисла на волоске:
либо спасаться бегством, либо падать на землю лицом вниз и позой
смирения просить пощады. Я помчался что есть духу к озеру через заросли
травы. У него ноги были длиннее, но зато я был легче. Вот и озеро! Я
кинулся в воду прямо в шкуре и в подошвах. От страха я не чувствовал
холода и плыл, быстро перебирая руками и ногами. Верзила метался вдоль
берега. Ему жалко было бросать дубину, страшно было лезть в холодную
воду, но и боязно было других, которые, как стая шакалов, окружали его
и готовы были отомстить за старые обиды. Наконец ненависть ко мне
переборола все, и Верзила, бросив дубину, кинулся в воду. Вскоре я
понял, что его широкие, сильные руки на воде работали лучше, чем мои. Я
плыл и смотрел на высокий белый камень, как на спасение. Голос
плачущего ребенка отчетливо доносился сверху, из темной дыры, в которой
что-то-блестело. Я уже слышал за собой сиплое, тяжелое дыхание Верзилы,
когда вдруг из высокого белого камня вылетело Что-то и упало недалеко
от меня. Я подплыл ближе я едва протянул руку к Чему-то, что упало с
высокого белого камня и было похоже на сплющенное яйцо, как Верзила
ударил меня по руке - Что-то ушло под воду.
Я нырнул, пытаясь поймать Что-то, но оно утонуло. Я вынырнул. Верзила
схватил меня за горло и стал душить, но почему-то отпустил и, как
заарканенный, заскользил к берегу, тараща глаза и размахивая руками. Я
поплыл к другому берегу. Из последних сил я выбрался на камни и отполз
в траву. Ребенок затих. Я отлежался и, поднявшись, медленно побрел к
высокому белому камню. Еще издали я увидел в основании камня вход в
пещеру - она была светлая, неглубокая и теплая. Меня так потянуло
внутрь, что я не удержался и осторожно вошел. Вход закрылся за мной, но
я не испугался - только удивился. Передо мной открылся еще вход,
поменьше, в там, дальше, тоже была пещера, тоже светлая и теплая,
только маленькая. Я вошел в нее, вход закрылся, и снова я не испугался
Я стоял в ней в полный рост, и над головой еще было много свободного
места - можно было вытянуть руки. Вдруг пол стал сильно давить на
подошвы, и в голове сделалось туманно. Я закачался, но тут же все
прошло, и вход снова открылся. Я осторожно выглянул: передо мной была
светлая и теплая пещера, но совсем другая. Эта была огромна и
просторна. В центре в круглом углублении была вода, в ней виднелось
точно такое же Что-то, что утонуло на середине озера. Сзади раздался
шелест, я обернулся и вскрикнул от удивления: стена на высоте моей
груди отвалилась, и образовалась большая дыра, сквозь которую видны
были горы, лес, наша пещера и внизу - озеро. На берегу Старик и другие
связывали Верзилу. Они возились с ним, как с медведем, - он рвал в
клочья путы, отбрасывал других, но они, как муравьи, облепляли его,
наваливались на руки и ноги, и он рычал и выл от бессильной ярости. Я
заплясал, предвкушая, как они сейчас прикончат Верзилу, но тут Старик
увидел стадо кабанов, я тоже их увидел, и другие, бросив Верзилу,
погнались за кабанами. Возле Верзилы остался один Старик - он ударил
Верзилу дубинкой, связал по рукам и ногам, вскочил на лошадь и ускакал
вслед за другими. Я видел, как впереди, колыша траву, неслись кабаны, а
за ними, рассыпавшись цепью, бежали другие. Старик скакал на кобыле и
гортанным голосом подавал команды - другие слушались его. Я с жадностью
следил за охотой. Отсюда было видно, как другие загнали кабанов в
каменный клин с отвесными стенами и начали избивать их - вопли в визг
еще долго доносились оттуда.
От усталости и голода я опустился на пол и заснул было, но вдруг земля
подо мной задрожала, вода в яме, в центре пещеры, покрылась рябью,
заволновалась, и я услышал звук - такой страшный звук, будто выл
большой голодный волк, рыдала раненая сова и плакал маленький ребенок
одновременно. Звук исходил от воды, от того белого и круглого Чего-то,
что было похоже на Что-то, утонувшее в озере. Мне хотелось вскочить и
бежать, но вместо этого я ползком приблизился к воде. Едва я обмакнул
пальцы, как звук изменился. Я погрузил кисть - звук стал приятнее, не
таким резким и выворачивающим душу. Тогда я опустил в воду одну руку,
потом другую - звук еще более смягчился. Тогда я опустил в воду ноги и
погрузился весь, по самое горло, - звук стал певучее, как будто запела
стая перелетных птиц. В воде было тепло и приятно, и я плавал, нырял и
кувыркался, как рыба. Внезапно я случайно дотронулся до белого и
круглого Чего-то, лежавшего на дне ямы...
Вынырнул я на середине озера. Солнце палило нещадно, но здесь, в воде,
было не так жарко - два могучих вентилятора Станции Контроля
Космических Объектов (СККО) подсасывали к озеру холодный воздух с
вершины восточного хребта. До конца дежурства было еще полтора часа, и
я включил гермошлем, чтобы проверить показания приборов и окинуть
взглядом Входной Экран.
Гермошлем - очень удобная штука: где бы вы ни были, в озере, в лесу ли,
на вершине горы,- в радиусе десяти километров гермошлем соединит вас с
контрольным пунктом, и перед вами как наяву возникнут приборы и экраны,
как будто вы перенеслись в операторский зал. Просто не верилось, что
было время, когда операторы как идолы торчали перед приборами, не смея
никуда отлучиться. В гермошлеме вы можете бродить где угодно -
одновременно видеть показания приборов и любоваться природой.
Зрительная память гермошлема автоматически, без каких бы то ни было
усилий с вашей стороны следит за малейшими изменениями в показаниях
приборов, и, как только какой-нибудь параметр превысит допустимое
значение, шкала начнет аритмично мерцать синхронно с негромким,
тревожным позвякиванием. Если же вы не среагируете, то получите порцию
электрощелчков, которые способны разбудить любого засоню.
Итак, я переключил гермошлем на обзор прибора в Входного Экрана. По
Инструкции такие проверки полагалось делать каждый час, но мы с женой
считали этот пункт пережитком прошлого: ведь подобные системы были
просты, как транзисторы, и работали без сбоев сотни лет на межпланетных
радиомигалках. Однако как бы мы ни считали и как бы ни критиковали
Инструкцию, а Инструкция была для нас законом, нарушить который можно
только раз - Автомат Станции сразу отключал нарушителя от систем
контроля, и вы должны были подыскивать себе другое занятие - всякие
переговоры с Автоматом исключались.
Осмотрев приборы, я перевел глаза на Входной Экран. Каждый раз, когда я
смотрю на него, я поражаюсь нашему пристрастию к старомодным названиям
и терминам. Входной Экран! Надо же было так скучно, так банально
назвать гениальнейшее изобретение последнего столетия! И главное -
ничего, что походило бы на старые, давным-давно вышедшие из
употребления экраны Просто перед вами возникало черное, разбитое на
квадраты пространство космоса. Квадрат за квадратом плавно проходили
перед глазами, просматриваемые бегающими лучами на глубину в два
световых часа. Поговаривали, будто бы Другие уже испытывают системы с
глубиной просмотра до пяти световых часов - если это так, то в случае
появления космического объекта они смогут перехватить его прежде нас и
"высосать" полезную информацию. Такого еще не случалось за всю историю
человечества, но Инструкция требовала, чтобы мы были готовы к любому
варианту...
Входной Экран зиял, как огромная мрачная дыра в ничто. Иногда мне даже
казалось, что из него веет холодом, хотя, конечно же, никакого холода
не могло быть, потому что это было чисто иллюзорное изображение. Я
осматривал свой сектор квадрат за квадратом, когда вдруг скорость
просмотра резко возросла, квадраты замелькали передо мной, как кадры
древнего примитивного кинематографа, - я весь напрягся, ожидая чего-то
необычайного. Таких явлений еще не отмечалось за все время
существования станции. От мелькания черных, зияющих дыр у меня
закружилась голова, я забыл, что нахожусь в воде и что надо хотя бы
чуть-чуть грести, пошел на дно и порядком нахлебался. Вынырнув и
протерев глаза, я с удивлением обнаружил, что передо мной "висит"
квадрат, уже просмотренный мною, с яркой, все увеличивающейся точкой,
движущейся прямо на меня. Включился автоматический хронометр, и сбоку
экрана светящимися цифрами начался отсчет времени и расстояния. Тут же
пришел сигнал о том, что Станция успела взять объект под свой контроль.
Это значило, что любая информация, в виде ли электромагнитного
излучения, в виде ли гравитационных волн, или комбинированными
способами, например, шнур в шнуре, - вся информация, которую мог бы
передавать космический объект любым известным способом, надежно
экранизировалась и сообщалась только на нашу Станцию. Подобные системы
Других уже ничего не могли перехватить.
Я сообщил обо всем этом через стереофонический мегафон повсеместного
действия - мой голос, как эхо, позвучал по всему горному району. Даже
если кто-то из сотрудников Станции был бы на охоте на расстоянии до
двадцати километров, то услышал бы мое сообщение.
Точка нарастала, и, когда появился Главный, она была величиной с
кедровый орех. Объект шел с огромной скоростью, системы наблюдения
выдавали результат с большой погрешностью-на самом деле объект был уже
намного ближе к нам, чем это показывал Входной Экран. Правда, надо
отдать должное его скромности - время от времени на табло вспыхивали
слова: "Не могу оценить точность. Не могу оценить точность" Ну что же,
теперь, когда объект в нашем "мешке", особая точность и не нужна -
какое имеет значение, через час двадцать он достигнет атмосферы или
через час тридцать. Важно, что информация из него уже "выкачивается"
нашей Станцией и по специальным каналам связи поступает в Центр. Мы,
работники Станции, понятия не имели, что там "качают" наши насосы.
Главный, очень пунктуальный и придирчивый, тщательно просмотрел
видеоотчет о начале контакта Станции с объектом и сухо сказал через
стереомегафон, что я действовал точно, в соответствии с Инструкцией. У
него принцип: никогда никого не хвалить, чтобы потом не жалеть об этом.
У нас коллектив небольшой: пятеро, не считая старого коня для верховой
езды и веселого молодого пса. Мы работаем уже несколько лет, и все
очень дружны.
Главный и его жена, врач Станции, и мы с женой-все мы довольно едины во
взглядах и интересах и не стремимся искать другое общество. Пятый -
одинокий Старик, прибившийся к Станции от строителей и выполняющий
различные вспомогательные функции, увлечен разгадкой секретов тибетской
медицины. Главный и его супруга любят охоту, рыбалку, стрельбу из лука
и метание копий. Мы с женой предпочитаем разведение древних, почти
истребленных животных, например, бурундуков.
Итак, объект приближался, и направление его движения менялось: теперь
он стремительно шел из квадрата в квадрат - ясно было, что он лишь
приблизится к Земле и уйдет дальше, в сторону Солнца.
Я вылез на берег и развалился на горячем песке. Передо мной проносились
черные квадраты космоса, а объект, напоминавший серебристый сияющий
мячик, как бы висел на одном месте, чуть заметно уменьшаясь в размерах.
И вдруг от мячика отделилась искорка и стала уходить по касательной в
сторону Я тотчас же объявил по стереомегафону. Главный распорядился
включить второй "мешок". Я включил вторую ловушку и тотчас получил
сигнал о том, что микрообъект взят под контроль.
Через час объект исчез с Входного Экрана, а микрообъект, тормозясь,
начал крутить вокруг Земли сужающиеся петли. Я должен был сдавать
дежурство Главному, но тут из Центра сообщили о том, что, по расчетам,
микрообъект приземлится в нашем районе. Главный объявил готовность
всего персонала - все мы собрались на берегу озера в гермошлемах, и
даже Старик вынужден был оторваться от ста восьми томов Ганжура и
двухсот семнадцати томов Данжура. Он принес лассо, сплетенное им по
просьбе Главного для охоты на заводных механических косуль. За ним
приплелись его любимчики - умняга конь и веселый пес.
Мы стояли возле "пещеры" - так называли между собой нашу Станцию,
потому что она была построена в бывшей пещере, которую пришлось
значительно расширить. Мы стояли, задрав головы к небу. Микрообъект был
уже настолько низко, что Входной Экран не брал его, и мы использовали
обыкновенные допотопные оптические дальномеры. Кажется, мы с женой
первые воскликнули, увидев поблескивающую точку прямо над нами. Тотчас
возгласы радости и удивления вырвались у Главного и его
заместительницы: они тоже увидели точку, - и теперь все наперебой стали
высказывать свои предположения, что бы это могло быть. Однако
фантазировать нам пришлось недолго: через четверть часа микрообъект уже
плавно покачивался над поверхностью воды на маленьком желтом парашюте.
Стропы тянулись к сетчатому мешочку - там лежало Что-то, напоминавшее
сплющенное яйцо, гладкое и белое, как полированная кость.
Глядя, как Что-то медленно приближается к воде, я сказал, ни к кому не
обращаясь, что надо бы срочно подплыть к нему, чтобы не дать утонуть
Главный, тоже как бы разговаривая с пространством, сказал, что
торопливость здесь неуместна, а уместны осторожность, внимание и
выдержка. Я сказал, что потомки нам не простят, если с микрообъектом
что-нибудь случится. Главный ответил как бы сам себе, что те, кто его
запускал, знали о существовании атмосферы - он показал на парашютик,- а
следовательно, знали и о существовании воды, и поэтому вода ему не
страшна. Я сказал, что, возможно, это и так, но все-таки проще взять
его сейчас, подставив руку, чем потом нырять на сто метров под воду и
шарить там между камней. Ведь все равно придется его брать.
- Мы не имеем права своевольничать, - все более раздражаясь, сказал
Главный.
Я возразил, сказав, что Инструкция не запрещает входить в физические
контакты с космическими объектами.
- Да, - сказал он, - Инструкция не запрещает.
Спорить с ним было бесполезно. У него был принцип: "Делай то, что
поощряется, и не делай того, что не запрещается".
В этот момент раздался металлический щелчок, и один из четырех строп,
на которых держалось Что-то, автоматически отстегнулся. До поверхности
воды оставалось несколько метров. Я знал, что если я сейчас же брошусь
в воду, то успею доплыть, но я знал и другое: Главный нажмет в своем
гермошлеме специальную кнопочку, Автомат Станции навсегда отключит меня
от работы на ней, и я вынужден буду снова уходить в города, откуда мы с
женой вырвались с таким трудом.
- А вы как считаете?-обратился я к его жене.
Она не сводила глаз с микрообъекта. Я думал, что она не расслышала
моего вопроса, но она вдруг повернула ко мне строгое свое лицо и быстро
сказала:
- Я бы на вашем месте не спрашивала!
Главный с удивлением взглянул на нее и покачал головой Старик странно
улыбнулся и, подняв к небу палец, изрек.
- "Ваша душа очистится, если вы познаете истину".
Жена незаметно кивнула мне, и я бросился в озеро
- Запрещаю!- закричал Главный, и я услышал, как он плюхнулся в воду
вслед за мной.
Я плыл, поглядывая через плечо на преследователя Главный быстро нагонял
меня - сказывалась его натренированность. Я напряг все свои силы.
Микрообъект висел уже почти над головой. Когда я подплыл к нему,
отстегнулся второй строп, и Что-то сильно наклонилось, готовое
выскользнуть из сетчатого мешочка, в котором оно лежало. Я дотянулся до
него, ощутил его холодную, твердую поверхность, но Главный ударил меня
по руке и схватил за горло. У меня потемнело в глазах, но внезапно
пальцы его разжались, и он, рыча от бессильной ярости и размахивая
руками, заскользил к берегу. Сквозь туман, плавающий перед глазами, я
увидел, как Старик, сидя верхом, вовсю погонял коня. От них в воду
тянулась длинная веревка-Тут возле моего лица раздался всплеск, и
Что-то плавно скользнуло под воду. Я нырнул и едва коснулся его
пальцами, как тотчас же ощутил сильный рывок...
.. Я понял, что веревка, которой я был связан с плотом, зацепилась за
бревно. Когда я вынырнул, то был оглушен грохотом и воем. Над озером
висела полная луна, и все вокруг странно дрожало и раскачивалось. Я
посмотрел на берег - где-то должен гореть фонарик Ирины.. Передо мной
вдруг возник кто-то из темноты. Этот некто схватил своими лапами
гофрированные трубки акваланга и пережал их, скалясь, как мне
показалось, от дьявольского смеха. Подача кислорода прекратилась,
аварийный клапан, видимо, тоже был пережат - задыхаясь, я сорвал с
пояса веревку, которая тянулась на берег, и накинул петлю на голову
страшилища. В тот же миг он отпустил меня и, рыча и размахивая руками,
заскользил к берегу. Мне некогда было разбираться с веревкой, которая
застряла где-то между бревен, я дернул ее что было сил, вырвал и тотчас
же нырнул.
Я погружался все глубже и глубже. Света от фонаря, укрепленного на
маске акваланга, было явно недостаточно, и я включил запасной фонарик.
Звук продолжался. Пеленгатор четко указывал направление вертикально
вниз, на дно озера. Я торопился. Времени оставалось не так уж много, да
и начинала сказываться холодная вода: хоть я и был в нижнем белье,
смоченном постным маслом, но уже продрог до костей.
Внезапно стрелка локатора задергалась, заметалась из стороны в сторону,
как бешеная Сквозь гермомаску до меня донесся приглушенный грохот, вой,
скрежет Я почувствовал, как мягкая, но сильная волна снизу ударила в
лицо, в грудь, швырнула вверх, бросила в сторону, закрутила и понесла в
чудовищную воронку Грохот нарастал - звука, который исходил от
источника, почти не было слышно.
Теперь меня уже не крутило, а быстро несло, как щепку, вниз, на дно.
Свет фонариков отражался от слоев воды, дробился, и я мало что мог
видеть вокруг себя. Вскоре мимо меня промелькнул черный рваный край, и
на расстоянии вытянутой руки заскользила вверх каменная стена с
причудливо изогнутой поверхностью. Такая же стена проносилась с другой
стороны. Я понял, что дно озера раскололось, и меня засосало в трещину.
Постепенно скорость потока уменьшилась, и я плавно опустился на глыбу,
застрявшую между стен и загородившую ход воде. Где-то вдали по трещине
свистел и ревел поток - здесь же было спокойно Я направил пучок света
под ноги, чтобы внимательно осмотреться, и вскрикнул от удивления: в
выемке между глыбой и стеной блестело Что-то, напоминавшее сплющенное
яйцо, гладкое и белое, как полированная кость. Я осторожно взял Что-то
в руки, и тотчас, как только к нему притронулся, странное чудное
ощущение овладело мною: будто я, находящийся глубоко под водой, в
трещине и держащий в руках Что-то, напоминавшее сплющенное яйцо,
раздробился на множество других "я", в каждом из которых как бы
присутствовал тот "я", у которого в руках было Что-то. Ощущение
достоверности моей раздробленности было настолько сильным, что я
растерялся при виде окружавших меня точно таких же существ. Было такое
чувство, будто я окунулся в бассейн, кишащий точно такими же телами,
как и я, причем каждое другое тело было тоже моим. Я засмеялся, руки
мои затряслись, и от белого, гладкого, напоминавшего сплющенное яйцо
пошел тот самый звук, который исходил от озера, только этот был тихий и
мелодичный Изумленный, я застыл, глядя вытаращенными глазами на то, что
было у меня в руках - звук прекратился. Я снова потряс руками - звук
возобновился. Тогда я как сумасшедший стал встряхивать Что-то, забыв
обо всем на свете. И чем дольше я тряс, тем больше терял ощущение
самого себя и все больше как бы уходил куда-то, растворялся во времени,
переходя из одной телесной оболочки в другую. И вот я увидел или,
точнее, охватил мысленно все, что было раньше со мной, что есть теперь
и что будет в будущем. Я понял, что сквозь века в разных телесных
оболочках передается одна и та же человеческая суть - моя! Я был Умник,
Янис Клаускис и Оператор Станции Контроля Космических Объектов
одновременно - я жил сразу во всех них или все они частично состояли из
меня. Я понял, что я вечен!
Видимо, это был последний толчок - стены трещины вдруг заколыхались,
как фанерные декорации от случайного сквозняка, глыба подо мной
зашевелилась, вздыбилась острием кверху и пошла вниз. Я, увлеченный ею
и массой воды, полетел вслед за глыбой - сверху меня нагнал огромный
камень, от которого я не сумел отвернуться. Удар пришелся по голове.
Как бы из другого тела я увидел себя, того, который держал в руках
Что-то,-я увидел, как меня, то есть его, отшвырнуло камнем к стене,
поцарапало до крови плечо, грудь, бедро. Как вывалилось из ослабевших
рук Что-то и, планируя в струе и крутясь, скользнуло в черную, жуткую
глубину.
Больше я ничего не помню...
в которой разговаривают все сразу, сидя у костра возле разрушенной скалы
Зоя. Когда мы вытащили тебя из трещины, ты был как труп.
Ирина. Острая кислородная недостаточность, переохлаждение плюс
тяжелейшие ушибы. Возможно, есть небольшое сотрясение мозга. Поэтому
лежи, не двигайся несколько дней.
Виталий (задумчиво). Кажется, я изобрел еще один очень важный
принцип... (Все смеются, Виталий обескуражен.) Что я такого сказал?
Янис. Не обижайся, старина, мы смеемся не над тобой.
Ирина. Теперь я знаю цену твоим принципам: стоило заиграть какому-то
камню, и все твои принципы...
Виталий (обиженно). Что, я тронул кого-нибудь? Убил? Задушил? (Янису.)
Ты что-нибудь имеешь против меня?
Янис. Нет. Не волнуйся, это был не ты. Ведь все это происходило совсем
в другую эпоху.
Виталий. Вот попробуй ей объясни.
Янис. По-моему, всем все понятно. Главное, друзья, заключается в том,
что здесь, в своем времени мы остаемся людьми. (Добродушно, косясь на
Виталия.) Конечно, не без маленьких, очень маленьких недостатков...
Виталий (торопливо прожевывая кусок колбасы). Вы меня волнуете...
Янис. А Виталий - молодец, перенес продукты в пещеру, теперь бы сидели
голодные: все осталось бы под скалой.
Ирина. Ой, не говорите мне про пещеру! Не могу представить, как я могла...
Янис. Ничего особенного. Влияние звукового поля. Видимо, за счет
микротолчков источник все время излучал небольшую мощность, которая и
действовала.на нас постоянно в течение всех последних дней.
Ирина. Да, но как я могла?!
Виталий. Теперь я тоже знаю твои возможности. (Шутливо отодвигается от
нее.) Надо подальше от тебя, а то еще возьмешь дубину и...
Василий Харитонович (Янису). Ты счастливый, ты держал в руках
Смешивающий тысячу веков камень Эрдени!
Янис (с усмешкой). Я счастлив, что живу сейчас, а не тогда. (Тоном
ученого, бесстрастно.) Поющее яйцо, поющая лагуна, поющий камень,
поющее озеро - все это следствие случайных встреч с одной и той же
модификацией машины времени...
Зоя (насмешливо). Ясно. Только при чем здесь музыка?
Янис. Ну, это понятно: расчет на то, что только разумных существ может
привлечь и заинтересовать источник музыки. Вот мы и оказались теми
счастливцами. Не исключена возможность, что в будущем нас ждут новые
встречи с поющими камнями.
Виталий. Ну уж извините, на этот случай у меня есть новый принцип:
подальше от поющих камней!
"Смена", 1974, ¦ 21 -23.
Анатолий Ершов, Борис Зубков
"ТАЙФУН" МЕНЯЕТ КУРС
Научно-фантастический рассказ
Патрульный корабль "Тайфун" международной метеослужбы вторую неделю в
океане. Его экипаж всего лишь три человека. Метеоролог Генрих Кох, мой
друг геофизик Анвар, которого я знаю еще по Ташкентскому университету,
и я - штурман и специалист по физиологии подводных работ.
"Тайфун" - сгусток инженерных и научных достижений. Непотопляемая
скорлупа, влекомая яростью водометных движителей, питаемая энергией
атомных батарей.
- Как всегда, спали крепко? День перепутали с ночью? - добродушно
иронизируя, спросил Генрих.
Он был явно озабочен.
- Вы когда-нибудь слышали голоса океана? - вопрос его прозвучал слишком
серьезно.
Мне почему-то не нравится его тон. Я мысленно развернул перед собой
страницы пособий и монографий по гидроакустике... Инфразвуки морских
волн... Потрескивание и щелчки ракообразных... Характерные звуки
косяков рыб... Сигналы тайфуна...
- Нет, нет, - словно читая мои мысли, покачал головой Генрих. - Тут
совсем другое.
Он приглашающим жестом дотронулся до массивного запора люка. Мы
спустились вниз по ступенькам рифленого железа и вошли в отсек
акустоконтроля.
Генрих нажал на клавиши магнитофона. Я услышал странный звук - будто
под водой с ревом летел реактивный самолет. Никакое живое существо не
могло издавать подобных звуков. Я пожал плечами.
- Надо послать запрос на базу. Можно передать им запись таинственных звуков.
- Я не хотел бы поступать именно так.
- Почему?
Генрих замялся, а я не спешил помочь ему. Наступила неловкая пауза.
Наконец, он сказал:
- Я не думаю, что это шум двигателей или вообще каких-либо механизмов.
У меня есть предположение - это отзвуки подводного землетрясения.
- Очень уж похоже на рев двигателей.
- Земные недра говорят на разных языках. Акустические явления при
землетрясениях вообще плохо изучены.
Мне вовсе не казалось, что акустика землетрясений действительно так
плохо изучена. Генрих продолжал:
- Если я не ошибся, то, значит, сделал маленькое научное открытие. Оно
важно для прогноза землетрясений, особенно в приморских районах. Мне не
хотелось бы посылать на базу запись звуков. Я сам хочу поработать над ней.
Генрих хочет стать первооткрывателем. Что же, это можно понять. У него
не ладится его ученая карьера, а теперь есть шанс сделать открытие,
завоевать себе имя в кругах специалистов. Но как может помешать этому
отсылка записи на базу? Да никак. Генрих что-то недоговаривает. Я спросил:
- Если это подводное землетрясение, наши приборы должны были его
зарегистрировать.
- Конечно. Глубинные сейсмографы регистрировали ряд возмущений.
- Значит, вы действительно сделали открытие, Генрих. Поздравляю!
Я подождал пока он уйдет, и перешел в отсек сейсмоприемников. Нашел
глубинные сейсмограммы, сделанные за последние сутки. Ничего! Недра
земли были удивительно спокойны. На редкость спокойны. Генрих меня
обманул. Но если он скрывает нечто важное, мог просто не говорить о
таинственных звуках. Я занят своим делом и никогда не интересовался
записями акустических приборов. А где сегодня утром был Анвар?
Я поднялся на палубу и застал Анвара возле приборов, замеряющих
солнечную активность.
- Здравствуй, Анвар! Ты давно здесь?
- Нет, все утро я провел вместе с Генрихом. Акустомеры регистрировали
какие-то странные звуки. Я обратил на них внимание Генриха, но он
сказал, что ничего необычайного не видит.
Вот как! Ничего необычайного... А сам явно взволнован или даже
встревожен. Теперь ясно, почему он сказал мне о странном шуме, - не мог
не сказать, так как Анвар был рядом с ним во время записи.
Почему Генрих не желает сообщать на базу о таинственных звуках?
Конечно, я могу прямо заявить Генриху, что он обманул меня. Но между
нами неминуемо вспыхнет ссора, а когда весь экипаж - три человека,
любая ссора перерастает в затяжной и неприятный конфликт.
Благоразумнее поступить так. Ночь и утро мы с Анваром подежурим возле
приборов акустоконтроля. Постараемся, чтобы наше дежурство не очень
бросалось в глаза Генриху. Вовсе не обязательно безотлучно торчать в
акустическом отсеке. Можно заходить туда через разные интервалы времени
и проверять запись акустических приемников. На худой конец, придется
прямо сказать Коху, что мы установили дежурство и решили вновь уловить
звуки неопознанного объекта. Если к двенадцати часам следующего дня мы
ничего не узнаем и не услышим, все равно сообщим на базу.
Вечером, к моему удивлению, Генрих раньше обычного отправился в свою
каюту. Если он знал что-нибудь больше нас, то, во всяком случае, умело
это скрывал.
Электронные самописцы чертили дрожащие линии Тишина отсека располагала
к дремоте, но крайне неудобное откидное сиденье вполне надежно
заставляло бодрствовать.
Вдруг что-то изменилось в отсеке. Даже теплый воздух, осязаемый в
тесном помещении, тревожно замер. Зато вздрогнули все приборы и
защелкали указатели курса опознаваемого объекта. Тонкая нить
автонастройки заскользила по зеленой шкале, стараясь отыскать зону
наилучшей слышимости. Включились усилители, и в тесное пространство
ударил рев двигателей. Он ворвался, чужой и тревожный, словно рев
вражеских самолетов, подминающих под крылья мирное небо. Но,
разумеется, то был не самолет и не подводная лодка, звуки которых мне
приходилось неоднократно слышать во время глубоководных исследований.
То было ни на что не похожее завывание мощного механизма. Я хотел
узнать, что делает Генрих. Дверь в каюту оказалась плотно прикрытой. Я
нажал на ручку и вошел. Узкая кровать со свисающими противоштормовыми
ремнями была пуста. Генрих исчез.
В коридоре жилых отсеков влево от трапа отходил узкий проход в отсек
химической лаборатории. Повинуясь больше интуиции, чем разуму, я
заглянул туда. Сигнальная лампа над входом в отсек светилась, сообщая,
что там находится человек. Такими указателями были снабжены все
лаборатории. Они облегчали поиски нужного члена экипажа. Теперь сигнал
выдал местонахождение Генриха.
Чем мог заниматься он ночью в химической лаборатории? Химия не входила
в круг его непосредственных научных интересов. Кроме того, он однажды
сказал мне, что терпеть не может возню с химическими реактивами. Что-то
случилось с ним еще в студенческие годы: не то взрыв в лаборатории,
который перепугал его, не то он надышался какими-то ядовитыми парами.
Мне нужно было выманить Генриха из его химического уединения.
Я прошел в свою каюту и нажал кнопку общей связи. Теперь мой голос
раздавался во всех отсеках.
- Генрих! Генрих! Вы меня слышите! Проснитесь, Генрих! Внимание!
Генрих, мы вновь засекли неопознанные сигналы. Спуститесь в отсек
акустоконтроля. Мы ждем вас!
Одновременно меня слышал и Анвар, это ему давало возможность
приготовиться к приходу Генриха.
Приоткрыв дверь каюты, я отчетливо слышал шаги Генриха - он торопливо
спускался по трапу. Я быстро прошел в химическую лабораторию. Плотными
рядами стояли банки с реактивами. Среди их множества нужно было
мгновенно отыскать два, три или четыре реактива, которыми только что
пользовался Генрих. Я осторожно провел пальцем по краям банок. На двух
сосудах сразу же обнаружил крохотные, еще не успевшие испариться
капельки. Быстро списав формулы, украшающие их этикетки, я вышел из
лабораторного отсека. Бумажка с формулами буквально прожигала насквозь
мой карман.
В своей каюте я отыскал солидный справочник по органической химии и
самоотверженно погрузился в мир валентностей, ангидридов, свободных
радикалов, фтор- и хлоруглеводородов.
Генрих пытался синтезировать сильный органический яд! Два почти
безвредных вещества, употребляемых для консервации водорослей,
соединившись, приобретали оглушающую силу яда нервно-паралитического
действия. Генрих Кох не так уж плохо разбирается в химии, если мог
додуматься до столь чудовищного сочетания невинных реактивов. Или он
был тому специально обучен?
Может быть, в это мгновение, прекратив спор, Генрих протягивает Анвару
стакан содовой воды, предварительно капнув туда своего снадобья. Трудно
поверить, что цивилизованный человек способен на такое. Увы, есть
разные понятия о цивилизованности. Есть, в конце концов, разные
цивилизации, которым суждено еще жить бок о бок.
Фактически мы безоружны перед Генрихом. Не надо даже старомодным
способом лить яд в наши бокалы, достаточно капнуть им на кожу. В
тесноте наших помещений такую операцию проделает даже однорукий.
Нужно предостеречь Анвара. Влекомый только одной этой мыслью, я
ворвался в отсек акустоконтроля. Генрих испуганно отшатнулся от меня.
В тот момент удар необычайной силы потряс "Тайфун".
Неописуемые, раздирающие душу, скрежещущие звуки заполнили коробку
отсека. У меня до сих пор стоит в ушах этот скрежет. "Тайфун" словно
раздирали на части. Металл корабля скрежетал, вопил, звенел,
разрывался. Погас свет.
В хаосе звуков, в полной темноте мы пытались пробраться на верхнюю
палубу, где находились аварийные плавсредства.
Удары все чаще и чаще обрушивались на корабль Словно под его днищем
протягивали гигантскую пилу и каждый ее зуб таранил и резал металл.
С ужасом я почувствовал, как под рукой волнами выгибаются стальные
поручни трапа - это изгибался весь корабль.
Я слышал, как тяжело дышит Анвар. Потом я узнал, что он тащил за собой
терявшего сознание Генриха..
Вдруг стало чуть светлее, меня коснулась волна жаркого ветра, и я
осознал, что еще не все потеряно. Как говорит мудрость моего народа
"Земля не стареет, солнце не меркнет".
На палубе от спасательных плотов и ботиков остались яркооранжевые
бесформенные клочья.
Вокруг нас горел океан. Языки пламени с громоподобным гулом вырывались
из-под воды. Шипели волны, превращаемые в пар. Белесое пятно кипящей
воды расползалось к горизонту. Луна застыла в облаках копоти.
Мы находились внутри стены из огня, окружающей нас со всех сторон.
Кольцо огня напоминало кратер вулкана, но его идеально правильная форма
начисто отвергала предположения о естественной вулканической
деятельности. Вулкан был созданием человеческих усилий, а мы по злой
воле или случайно оказались в его огненной западне.
Палуба раскалялась все заметнее. Анвар был занят Генрихом, стараясь
привести его в чувство.
- Анвар, ты не ранен?
- Нога болит жутко. Еле терплю. А Генрих совсем плох . Бормочет
несуразное Что с ним?
- Не знаю, пока только догадываюсь . Обыщи Генриха.
- Зачем?
- Не спрашивай. Хорошенько обыщи. Если найдешь в карманах склянку,
оберни руку тряпкой, возьми склянку и выброси ее за борт.
Когда я вернулся за Анваром, тот пытался сам спуститься в люк. Я помог
ему. На палубе становилось нестерпимо жарко.
Сколько еще минут или секунд можно продержаться на этой раскаленной
сковородке? Но я должен все точно запомнить. Чтобы потом рассказать
всем, кто пожелает меня выслушать. Или - это еще важнее! - тем, кто
должен знать истину! Если только мы сумеем вернуться к людям.
Языки пламени сливались а одну непроницаемую стену. Они закрыли
горизонт и рвались заслонить небо. Пламя дрожало от напряжения,
оглушающе гудело. Воздух, захваченный в плен огненной воронкой,
струился вверх тугим осязаемым потоком, сминая и пожирая облака. Мы
были на дне смерча из огня, пара и раскаленного воздуха. Я видел, как с
неба спускались другие гигантские темные воронки из вихрей кипящего
пара. Смерч рождал смерчи. Где-то дальше над океаном бушевали ливни.
Сильный юго-западный ветер, что начался в полночь, понесет чудовищный
котел искусственного тайфуна к густонаселенным побережьям архипелага.
Что будет с ними? Какая злая воля обрушила на них беду?
Наступило утро. Я должен узнать, что держит на плаву "Тайфун", не давая
ему выскользнуть из огненного плена.
Не раздумывая, я мотнулся к борту и перевалился через него, прикрывая
полой куртки глаза, чтобы уберечь их от шипящих брызг.
Погружаясь, я видел, как наверху бегали багровые отблески пламени. С
ужасом подумал, что через минуту придется вынырнуть на поверхность и
вместо глотка воздуха захлебнуться обжигающим паром.
Борт корабля крутым изгибом уходил вниз, я опускался рядом с ним,
касаясь его плечом.
"Тайфун" лежал на решетке стальных балок. Балки уходили из-под днища во
все стороны, их начало и конец терялись в темной воде. Целый отряд
водолазов, вооруженных плазменными резаками, не смог бы и за неделю
разрушить такое сооружение. Мы были в надежной западне.
Я постарался выскочить из воды как можно выше, чтобы не захлебнуться
раскаленным паром и вдохнуть хоть глоток пусть и жаркого, но воздуха.
Этот маневр мне удался, но тут же я понял, что не смогу вернуться на
корабль Решетка металлических балок подняла его так высоко, что палуба
оказалась недосягаемой.
Сколько я еще могу продержаться?
Рядом со мной упала тяжелая капля с язычком коптящего огня Я поднял
голову и увидел, что пламя непостижимым образом изгибается к центру,
образуя багровый купол. Горящее небо опускалось на корабль. Это было
так страшно, что я, вскрикнув, потерял самообладание и ушел под воду.
Только ударившись о балки решетки, я сообразил, что с противоположного
от меня борта "Тайфуна" уходит в воду металлический трап, по которому
спускались аквалангисты.
Я поплыл вокруг корабля, проклиная себя за непростительную забывчивость.
Не помню, как очутился в коридоре жилых отсеков. Легкие были наполнены
сухим жарким воздухом, и я зашелся в приступе судорожного кашля.
Отдышавшись, я ввалился, буквально упал в каюту Анвара. Он приподнялся
с койки.
- Где ты был? Мы здесь уже почти десять минут...
Только десять минут! Мне показалось, что я плаваю в кипящей воде
несколько часов.
На полу, рядом с койкой Анвара, лежал Генрих.
- Все еще без сознания?
- Бредит.
- Сейчас мы займемся им. Но прежде. Внимание, Анвар! Берегись!
Генрих зашевелился, и мне показалось, что в руке его что-то блеснуло.
Анвар, не понимая всей опасности, которая нам угрожает, недоуменно
смотрел то на меня, то на Генриха.
- Ты хорошо его обыскал?
- Разве он преступник?
- Он прячет яд.
- Не может быть! Зачем?
- Я еще сам не очень понимаю. Но он хотел скрыть происхождение
таинственных звуков. Он знал, что их источник приближается. Отговорил
меня сообщить обо всем на базу. Этой ночью в химической лаборатории он
синтезировал сильный яд. Мы для него, наверно, крысы. А он - всемогущий
экспериментатор. Так ему чудилось там, в химической лаборатории. Даже
капля яда дает власть. Яд, пулеметы, бомбы - все это ослепляет
могуществом. Только потом сам великий экспериментатор начинает визжать
от страха и прятаться в нору. И погибает, как крыса... От своей же
крысиной бомбы... Я устал, Анвар. Руки горят. Я искупался в кипящем
океане...
- Там ужасно?
- Очень плохо, Анвар. Отчаянное положение - кругом огонь! А под нами
какая-то металлическая конструкция. Знаешь, такая огромная
металлическая решетка, я не поверил своим глазам. Если огонь
приблизится к кораблю, мы сгорим. Если решетка сбросит нас в океан -
пойдем ко дну, ведь балластные цистерны заполнены до отказа. Вот и все,
Анвар.
- Огонь или вода. Что раньше? Так я понял?
- Так, Анвар, так, мой дорогой. Выбор не велик.
- Что я должен делать?
- Ты хорошо спросил, Анвар. Я отвечу - бороться! В радиоотсек нам не
пробраться. Но в коридоре я видел несколько стеклянных поплавков от
планктонных сетей. Мы напишем обо всем, что здесь произошло, спрячем
записки в поплавки и выбросим их в океан. Это первое, что мы должны сделать.
Для начала я связал Генриху руки. Прикатил в каюту четыре объемистых
поплавка.
Когда я проходил мимо трапа, в отверстие заклинившегося люка упала
тяжелая горящая капля. Правда, она быстро угасла на металлической
ступени трапа. Но огонь, видно, уже начал наступление на корабль.
Анвар писал. В университете все просили у него записи лекций. Хороший
разборчивый почерк... Теперь он пригодился.
- Анвар, вступительные фразы лучше писать на нескольких языках.
- Да, и точные координаты встречи с неопознанным объектом....
Я назвал координаты. Я и теперь их помню. С этих координат начинался
отсчет другой жизни. На ступени трапа упало еще несколько сгустков пламени.
- Надо хотя бы предположительно написать, что же все-таки происходит, -
сказал Анвар.
Я попытался сосредоточиться и вспомнил бюллетени международных и
национальных метеорологических ассоциаций. Белые, голубые,
бледно-розовые листки: "Летающие лаборатории исследуют методы
искусственного воздействия на морские бури", "Федеральное правительство
штата Луизиана заявляет свое право на всю влагу, содержащуюся в
атмосфере штата", "Компания "Блу-Ридж уэзер модификейшен" проводит
опыты по искусственному вызыванию грозовых разрядов", "Опасные
эксперименты с тайфунами средней интенсивности", "Можно ли вызвать
искусственный град?", "Тайфун меняет свой курс"...
Анвар вскрикнул. С ужасом он смотрел на дверь каюты. Я обернулся. По
трапу спускался огонь.
Внезапно громко фыркнул металлический гриб противопожарного жиклера. Из
гриба вырвались свистящие струи воды и пены и сбили пламя. Сработала
система противопожарной защиты. Полумертвый корабль сопротивлялся силам
разрушения.
- Преступные эксперименты, Анвар. Вот с чем мы имеет дело. Плавучий
метеотрон пытается вызвать искусственный тайфун. Так и напиши...
Раздался уже знакомый скрежещущий звук. Подводное течение, видно,
колеблет гигантскую решетку, которая держит корабль, он ударяется и
скользит по ее металлическим ребрам. Удары становились все чаще.
Плавучий метеотрон разбудил стихийные силы океана и теперь сам
испытывает их натиск...
Металл звенел и скрежетал невыносимо, оглушая, заставляя резонировать
весь корабль. Но вместе с тем скрежет привнес нечто успокоительное в
общий звуковой хаос. Чувство исчезающей опасности. Я прислушался,
стараясь уловить, что же исчезло из скопища звуков. И понял не было
глухого рева огня и свистящего воя раскаленного пара и воздуха. Вот
почему так внезапно и оглушительно зазвенел металл. Звуки вырвались из
плена других звуков.
Ступени трапа были скользкими от пены и воды противопожарной защиты.
Вокруг все еще кипел океан, но огненная стена исчезла. Отблески огня
пробежали по облакам и угасли. Черные воронки смерчей отрывались от
воды и, судорожно вздрагивая, уменьшаясь в размерах, прилипали к
облакам, чтобы исчезнуть совсем. Гребни воды уходили за горизонт. Может
быть, сейчас они рождали цунами, ударные волны, которые через полчаса
обрушатся на берега архипелага. Но вблизи корабля все утихало. Теперь
мы могли спокойно пойти ко дну.
Высокая волна, отпрянув от "Тайфуна", рухнула вниз и в темном провале
воды я увидел еще более черную пасть громадного металлического
раструба, способного уместить в себе два наших корабля. Только что этот
раструб выбрасывал в небо столб огня. Я вспомнил размеры огненной
стены. Вдоль ее кольца можно было разместить не менее двух десятков
таких раструбов. Скорость выброса раскаленных газов могла достигнуть
двух тысяч метров в секунду... Площадь выходного отверстия раструба...
Масса газов, выбрасываемых за одну секунду... Метеотрон работал не
менее пяти часов... Общая мощность...
Я застонал от ненависти, душившей меня. Мощности этого чудовища хватало
на то, чтобы действительно вмешаться в кухню тайфунов.
Раструб издевательски подмигнул черным глазом и скрылся.
Сильный толчок чуть не сбросил меня за борт Мощный гул моторов, тот
самый, что был записан еще вчера системой акустоконтроля, не оставил
сомнений: работают двигатели плавучего метеотрона. Мы были в его плену,
он увлекал нас, мы плыли навстречу новым опасностям. Метеотрон,
скрываясь от глаз международной инспекции, уйдет под воду. Мы последуем
за ним. С разбитым люком, с зияющими трещинами в бортах...
Когда я спустился в каюту, Генрих глухо замычал и опрокинулся лицом вниз.
- Генрих, вы меня слышите? Генрих!
Он перевернулся на спину и вполне осмысленно посмотрел на меня.
- Зачем вы завязали мне руки?
- Что делали вы этой ночью в химической лаборатории?
- Ничего особенного. Я вспомнил, что надо приготовить побольше
консервирующей жидкости.
- Вы говорите почти правду. Консервирующая жидкость... Точнее, две
жидкости. Вот эти!
Я показал ему клочок бумаги с формулами. Он боднул подбородком воздух.
При желании это могло сойти за жест согласия с моими словами.
- Зачем вы смешали эти два реактива? Вы знаете, как на языке
международных инспекций называется то, что вы получили? Бинарное
оружие. Два невинных реактива, соединяясь, образуют
нервно-паралитический яд. Чрезвычайно удобное, тихое оружие. Так, Генрих?
- Я не хотел ничего дурного.
- Вы могли убить всех нас, Генрих. И себя тоже. Вы не боялись?
- Я знал, что мы все обречены на гибель.
- Вы знали, что приближается плавучий метеотрон?
- Он здесь?
Генрих говорил все медленнее, глаза его закрывались. Он знал, видимо,
очень многое, и груз этих тошнотворных знаний убивал его. Трус умирает
раньше смерти. Но четыре прочных поплавка ждали записок. Почта
ненадежная, но единственно возможная в наших обстоятельствах.
- Мы погибнем. Но перед этим я заставлю вас говорить. Мне придется быть
грубым и жестоким, но я постараюсь все время помнить, что вы хотели нас
отравить. И это поможет мне быть очень грубым.
Я сумел напугать его. Он весь сжался. Мокрый, дрожащий комок
человеческой плоти.
- Я вовсе не хотел вас... отравить, - выдавил он из себя. - Я знал, что
мы погибнем и на всякий случай приготовил яд. Боялся лишних мучений.
- Вы боялись утонуть? Сгореть? Или боялись людей, которые могли напасть
на корабль?
- Боялся людей. Впрочем, это все равно...
- Говорите яснее. У нас мало времени.
- За две недели до отплытия ко мне в гостиницу пришел человек. Очень
смуглый. Высокий. Господин Сид-Мохнабедли. Так он назвал себя. Сказал,
что ему порекомендовал обратиться ко мне профессор Клермон. Я слышал
это имя, но не знал его лично Смутно помнил, что он занимается активным
воздействием на облака. Я не интересовался подобными работами, в них
много шарлатанства. Метеорология должна быть точной наукой.
- Что предложил вам Сид-Мохнабедли?
- В первый момент мне показалось, что он просит о пустячной услуге.
Иногда передавать часть метеорологической информации с "Тайфуна" на
волне, которую он мне укажет. Это ведь пустяк, не правда ли?
- Вы знали, что корабли международной метеослужбы не имеют права
снабжать прогнозами частные фирмы?
- Он обещал мне стажировку в одном из крупнейших университетов мира.
Это было очень заманчиво. У меня как-то не ладилась моя научная
карьера. А здесь -такая перспектива! Моим коллегам и не снилось такое...
Страх плюс честолюбие. Математика измены и подлости.
- Но потом я отказался. Эти прогнозы... знаете, они совсем не были
похожи на обычные прогнозы, необходимые для безопасного плавания в
ограниченных акваториях. Их интересовала сумма метеорологических
данных, необходимых для активного вмешательства в процесс образования
тайфунов. Господин Сид-Мохнабедли говорил, что это проект "Бэгвиз".
- "Бэгвиз"?
-Так на Филиппинах называют тропические ураганы.
- Профессор Клермон занимался искусственным воздействием на погоду?
- Да. Наверное. Не знаю точно. В научных кругах его не воспринимали
всерьез. Но я сопоставил его имя с предложением Сид-Мохнабедли и понял,
что они занимаются недозволенным.
- Недозволенным! Мягко сказано. Я приблизительно подсчитал мощность
метеотрона, который нас так удачно подцепил на крючок.
Я назвал цифру. Генрих застонал.
- Примерно десяти таких метеотронов, удаленных друг от друга на
двадцать - сорок миль, вполне достаточно, чтобы вызвать искусственный
тайфун с катастрофическими последствиями для сотен миль побережья. Или
изменить направление уже начавшегося тайфуна.
- Он запугал меня. Я отказался передавать какую-либо информацию. Тогда
он пригрозил мне. Шантажировал... В наше время политика такая
запутанная вещь. У меня есть вина перед нашей республикой. Нет, не
вина, скорее, оплошность. Я думал, что все забыто. Но этот господин
напомнил. Потом он пригрозил мне, что похитит моих детей...
Если бы он вовремя предупредил нас, мы имели бы реальные шансы на спасение.
- Я понял, что они постараются уничтожить нас, и приготовил яд. Мне
страшно думать, что будет с нами, если мы попадем в лапы к этому
субъекту. Если бы я умер, Сид-Мохнабедли оставил бы в покое моих детей.
- Зачем мы ему нужны?
- У него нет квалифицированных метеорологов. Мишель Клермон не в счет.
Ему нужны настоящие ученые.
Брать в плен ученых. Шантажировать их. Дикость. Века наслаиваются друг
на друга. Но разве пресловутая "утечка мозгов" не тот же метод
похищения ученых, только более цивилизованным способом?
- Анвар добавь в записку, что для плавучих метеотронов необходима база.
Надо пополнять запасы энергии. Пусть ищут базу.
Я надеялся, что пропажа "Тайфуна" уже взволновала Международный
метеоцентр. В квадрат его предполагаемого местонахождения отправят
вертолеты которые ничего не найдут. Еще хуже если они обнаружат пятно
нефти, оставленное после себя метеотроном и посчитают, что корабль
затонул. Никому и в голову не придет, что мы еще живы. И все же
метеоцентр постарается выяснить причину катастрофы. Но к моменту
появления спасательных отрядов мы вновь окажемся в другом месте.
Сколько времени уйдет на такую игру в прятки среди океана?
Ночь наступила мгновенно. Переход от сумерек к мраку - один миг.
Разразилась гроза, бело-синие молнии вонзались в океан с такой яростью,
что казалось высекали из волн искры.
Утром появились ОНИ.
Первым их заметил Анвар. Обессиленный он лежал ничком на палубе и взор
его скользил по поверхности воды. Именно поэтому ему удалось их
увидеть. Зеленые шары. Не очень большие. С хороший школьный глобус. Их
было совсем немного. Анвар заметил только два. Они мирно качались на
тихой волне. Рыхлые, ноздреватые. Похоже - комок водорослей. Вид у них
был весьма миролюбивый. Но меня они сразу насторожили. Они не были
похожи ни на одно морское существо. И уж во всяком случае - на
водоросли. Они казались беспомощными, ветер принес их, волны бросали и мяли.
Потом их стало больше. Они будто намеревались атаковать "Тайфун".
Собирались кольцом, явно тяготея к тем местам, где под водой скрывались
раструбы метеотрона. Быть может их привлекало тепло или какое-нибудь
излучение. Мне это не нравилось. Нас окружила плотная стая шаров. Я
говорю "стая" потому что был уверен - это нечто живое.
Метеотрон двигался по заданному для него курсу не снижая скорости.
Господин Сид-Мохнабедли нетерпеливо жаждал встречи с нами.
Под эскортом зеленых шаров мы подошли к острову, который я назвал для
себя "Око Дьявола". Так называют центр урагана. Глаз тайфуна.
Анвар стоял на коленях и напряженно смотрел в сторону берега. У него
было острое зрение.
- Ничего, Марат на берегу ни признака жизни.
- Быть может они не привыкли вставать в такую рань? Все же делать
тайфуны - утомительное занятие Преступники долго спят - ночью к ним
приходит страх, они засыпают только поутру.
Знакомый скрежет пронзил металл корабля. Метеотрон проводил под нами
какие-то эволюции, корабль сильно тряхнуло подбросило Вспенилось кольцо
бурунов, разогнав зеленые шары. Они вдруг отпрянули от нас. Я понял,
что означает кольцо пены. Метеотрон погружался. Он не намеревался
приставать к берегу. Да это и в самом деле было рискованно для шайки
авантюристов. Десятки огромных металлических чудищ, пришвартованные к
острову-базе, привлекли бы внимание пилотов гражданской и военной
авиации, даже случайно залетевших в этот район океана. Для метеотрона
наверняка приготовлены подводно-подземные убежища. И сейчас метеотрон
втягивают в один из таких потайных причалов.
"Тайфун" погружался вместе с метеотроном. Не очень вежливый способ
принимать гостей. Осталось вплавь добираться до берега.
Я держался подальше от зеленых шаров. Не знаю почему, но они пугали меня.
Никто нас не встречал. Нас не ждали... Странно, сколько усилий
потрачено, чтобы доставить нас сюда, и - никого.
Мы выползли на берег и, обессиленные упали на сырой песок.
Перед нами была невысокая насыпь а за ней два каменных сарая, похожие
на трансформаторные будки. Сторожевые посты? Причальные сооружения?
Люди или механизмы?
До сараев я добрался беспрепятственно. Никто не окрикнул меня.
На пороге каменной будки лежал тонкий бархатный слой песка. Он был
нетронут - никто не входил и не выходил из сарая уже несколько дней. Я
не хотел оставлять следы и не приближаясь к двери, обогнул сарай.
Квадратное окно распахнуто настеж. Я перевалился через высокий
подоконник и спрыгнул в комнату.
Двухэтажные нары, прикрытые оранжевыми оде ялами, стол, охапка бумажных
мишеней и жестянки из-под пива не оставляли сомнений: здесь размещался
пост охраны острова. Налет пыли на одеялах и начисто высохшие банки
также ясно говорили о том что пост покинули. Примерно два дня тому
назад. Незапертые окно и дверь, осколки стаканов, второпях сброшенных
со стола, следы ножа на стене, где что-то торопливо от нее отдирали,
указывали на то, что все было брошено впопыхах.
Что-то стряслось на острове. Еще до нашего прибытия. Потому нас и не
встретили.
На стене висел телефон. Я взял трубку. Она молчала так основательно,
будто во всем свете уже не существовал электрический ток. Связь с
постом прервана.
Полуоткрытый люк. Крутые ступени уходили вниз. Там находилось тесное и
сырое убежище. На острове проводили эксперименты, во время которых
приходилось укрываться в подземных норах. В углу торчал щит
сигнализации - оповещение о начале и конце тревоги. Щит бездействовал.
Контакты реле застыли в положении "Тревога".
Тревога застыла над островом.
Наружная дверь открывалась внутрь и я мог ее исследовать не нарушая
слои песка на ступеньках.
Неожиданная находка! На двери снаружи висел миниатюрный счетчик
Гейгера. Он пощелкивал не очень часто но отчетливо и предостерегающе.
Радиоактивная опасность! Интервалы между щелчками определили близкую и
серьезную опасность. Охрана покинула пост. Или остров. Угроза осталась.
Дерево под счетчиком не отличалось по цвету от остальных досок. Счетчик
повесили совсем недавно!
Значит и появление радиоактивной опасности, и бегство стражников
последовали друг за другом с ничтожным разрывом в один-два дня.
Детали начинали создавать общую картину.
Тогда я совершил поступок жестокий но необходимый.
Я вернулся к тому месту где оставил Анвара и Генриха.
На мелководье вблизи поста колыхались на плоской волне зеленые шары. Их
стало больше Заметно больше. Я не рискнул приблизиться к ним. Мне
думалось что в шарах причина бегства стражников. Именно потому мне
пришлось поступить жестоко.
- Генрих, надо выловить хоть один этот шар и перетащить его к каменной
будке.
- Зачем?
- А затем, Генрих что вы вели себя безрассудно и опасно для многих
людей и пришло время искупить вашу вину. Впрочем хотите вы или не
хотите, я заставлю вас действовать так, как сочту необходимым.
Спотыкаясь о камни, Генрих отправился выполнять мое приказание. Я
отошел дальше от прибрежной кромки и укрылся между двумя большими камнями.
Генрих вылез из воды. Двумя руками, прижимая к себе он держал зеленый
шар Он не сразу увидел меня и остановился, беспомощно озираясь вокруг.
- Где вы? - сиплым шепотом произнес Генрих - Что мне делать с этим
шаром? Он тяжелый. Тяжелее, чем казалось...
- Идите к сараю. Положите шар на ступеньки. Ближе к двери.
Он сделал все так как я сказал.
- Теперь поднимите голову, Генрих. Смотрите внимательнее. Смотрите на дверь.
Он издал дикий крик и бросился бежать. Он упал на землю и покатился к
моим ногам. Он дрожал и хватался за камни, словно пытаясь воздвигнуть
преграду между собой и зеленым шаром.
- Счетчик... там счетчик... Он работал, как бешеный... Я схватил
смертельную дозу излучений... Вы пожелали моей гибели... Как жестоко...
Жестоко!
- Вы знали, Генрих, что Сид-Мохнабедли бросится преследовать наш
корабль. Но никого не предупредили. Вы бежали по дороге трусости и она
привела вас в пропасть... Вопите о своей гибели. Но погибнет еще много
людей. Остров осаждают колонии радиоактивных бактерий. Всмотритесь в
океан...
Там творилось самое худшее из всего, что могло случиться.
Между шарами протягивались тонкие зеленые нити. Все свободное
пространство между ними покрыла паутина таких нитей. Они утолщались,
стягивали шары воедино. Превращались в толстые округлые перемычки. Шары
соединялись, сливаясь в более крупные.
- Смотрите, Генрих смотрите. Запомните на всю жизнь, если уцелеете...
- Шары соединяются...
- Когда их общая масса достигнет критической, остров взорвется.
- Нет не может быть, Сид-Мохнабедли ничего не делал с атомными
материалами... Вы запугиваете меня...
- Он употреблял атомное горючее. И оно вышло из-под его контроля. Он
грязно работал. Вокруг острова появились радиоактивные бактерии.
Бактерии-мутанты. Если государство работает с атомными устройствами,
оно держит их под над¬жным контролем, придерживается международных
соглашений. Но здесь атом попал в руки авантюристов. Мы предупреждали о
такой опасности.
- Зачем вы говорите это мне?
- Вы уверяли, что Сид-Мохнабедли высокий и смуглый. Вы соврали. Он
низкого роста, с очень белым и унылым лицом. В шайке левых экстремистов
его так и звали - Унылый Вилли. Восточное имя появилось потом. И ваших
детей он не мог похитить, их у вас нет. А теперь вы покажете мне путь
внутрь базы. Мне надо добраться до радиопередатчика. Постарайтесь мне
помочь. Тогда суд отнесется к вам снисходительно.
- Остров взорвется...
- Будем надеяться, что у нас еще есть время. Я везучий, Генрих. Вперед!
Я не очень надеялся на добропорядочность Генриха, полагался скорее на
его трусость.
Вблизи сарая начиналась канава с топким, илистым дном, заброшенный сток
дождевых вод. Ров шел в глубь острова. Теперь он послужил нам укрытием
для вылазки в центр базы.
Очень скоро мы наткнулись на стеклянный купол. Он чуть возвышался над
землей, почти плоский, металлическая решетка с забитыми в нее
квадратами массивных стекол позволяла разглядеть, что находится внутри.
Купол прикрывал обширное помещение, по окружности которого тянулся
узкий металлический балкон. Полом помещения служила карта океана.
Спирали и дуги отмечали на ней очаги рождений и пути тайфунов. Карта
шевелилась. На материки наступали зеленые языки. Это были зеленые шары!
Они медленно заполняли помещение, и самое большое скопище шаров
отмечало вход в круглый зал. Там, вспучиваясь до потолка, шары сползали
по себе подобным и растекались по полу. Будто завоевывая клочья суши на
карте океана.
Генрих с ужасом глядел на шары.
- Они проникли внутрь. Теперь там опасно!
Радиоактивные бактерии делали пребывание человека внутри базы
невозможным. Они опередили меня.
Но я не мог и бросить Генриха. Он еще должен подтвердить перед всеми
людьми доброй воли мой рассказ о преступном проекте "Бэгвиз".
Я надеялся на Анвара, но он встретил нас с разочаровывающим известием.
Анвар прошел вдоль побережья до места, где путь ему преградила стена
леса. Нигде он не нашел ничего, что могло бы послужить нам средством
спасения. Все, что способно плавать, люди Сид-Мохнабедли взяли с собой
или уничтожили. Теперь нам оставалось ждать взрыва. Я не мог ни в чем
себя упрекнуть. Обстоятельства оказались сильнее меня...
Но у кого есть душа, у того есть и надежда. Надо отправиться навстречу
опасности, чтобы найти спасение.
Восточную часть бухты зеленой пеленой покрывали шары. Именно там после
долгих поисков мы нашли замаскированный причал и нечто вроде моторного
баркаса. Утром следующего дня мы покинули остров.
К вечеру, когда он уже скрылся за горизонтом, мы услышали громоподобный
гул взрыва, и черный столб поднялся к небу. Остров, которому я присвоил
название "Око Дьявола", перестал существовать.
Я выполнил свои долг. В тот момент, когда я вступил на палубу
"Тайфуна", я уже знал, что Генрих встречался с господином
Сид-Мохнабедли. Я надеялся на то, что увижу хотя бы один подводный
метеотрон. Но я и не мечтал о такой удаче: найти в океане базу
"делателей тайфунов" и своими глазами увидеть конец проекта "Бэгвиз".
"Техника и наука", 1977 ¦ 2, 4.
Александр Эйпур
ОБНИМИ ПОДУШКУ
Здравствуйте, ребята. В эфире передача "Обними подушку". В прошлый раз
мы разбирали перегибы в поведении знаменитого Буратино. Чем же мы
займемся сегодня?
Пах! Ба-бах! Вы слышите выстрелы? Это стреляют охотники. Интересно, по
какому поводу? Быть может, один из троих досрочно разбил поллитровую
бутылку? Или, что всего верней, они упились и палят во что попало:
всюду им мерещатся медведи.
О-хо! О-хо!
Вы слышите, ребятки? Это бежит Зайчик. А вот и он сам.
- Я от пьяных охотников насилу ушел, лапки о стекло порезал, имею два
сквозных ранения в оба уха. Они поклялись добраться до меня, лишь
проспятся. Спрячьте меня, товарищи, - просит Зайка.
Ну, как, ребята, поможем?.. Кто сказал "да"? Ни в коем случае!
Во-первых, миленькие, охотники весьма пьяны и дурно воспитаны.
Во-вторых, "спасение утопающих - дело рук самих утопающих", как
говаривал классик Илья Петров. В-третьих, у нас, Зайка, идет прямая
трансляция в эфир /сверим часы: около восьми/ и, пока идет
радиопередача для самых маленьких, мы не сможем тебе помочь. Уходи-ка
ты, дружок, куда подальше, неровен час, перестреляют не только
операторов за пультом, но и ведущего... Интересный аспект, мои
маленькие слушатели: а сколько бы вы прислали денег на радио, если бы
злые охотники ворвались в студию? Подумайте на досуге.
Ой, уходит Заинька. Почему же? Разве на дружеский совет следует
обижаться? Но куда ты, маленький? Там же охотники!
- Ничего, - говорит Зайка, - бог не выдаст, свинья не съест. Есть у
меня в заначке поллитра, глядишь - за своего еще примут...
Ox... ox...
Вы слышите, корешки? Это Зайчик уходит. Ушел.
Ф-фу! - вздыхают операторы за пультом.
И я, ваш ведущий и лучший друг, сейчас вот платок достану да лоб утру.
Утер. Положу платочек в кармашек: нельзя терять свои вещички. Положил.
Полный ФЕШЕнобель.
Ушел Зайка. Мы же с вами, братва, разберем неправильный поступок
Зайчонка. Подумайте на досуге: почему он охотников спаивает? Какая ему
выгода? Если не знать того, как однажды зам. главврача одной из больниц
споил главврача, сдал в милицию и занял впоследствии тот пост, то жизнь
наша не покажется столь печальной. Но телефонов в лесу нет, да и судьба
у охотников незавидная - стрелять во что попало.
Меня уже берут за горло: пора закругляться. Спокойной ночи, пацаны. И
подумайте на досуге, где Зайка - малыш совсем - мог водки достать.
Улица, улица, улица родная, Мясоедовская улица... А-а! Режут!..
Надеюсь, вы захотите узнать, маленькие, зарезали ведущего совсем или
чуть оставили? Включите свои радиоприемники завтра, в районе без
четверти восемь. А-а! Уже зарезали, но хочется верить в современных
врачей...
Хлоп!
Московское время - двадцать часов.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Title: Геннадий Файбусович "Марципанов или 1001-й научно-фантастический
рассказ"]
Геннадий Файбусович
МАРЦИПАНОВ, или
1001-й научно-фантастический рассказ
Чем только не занимаются люди!
И. ИЛЬФ, Е. ПЕТРОВ.
"Золотой теленок"
Раз в неделю, по пятницам, Марципанов ездил на свидание к НЕЙ. Садясь в
турбопоезд на Савеловском вокзале, Марципанов словно не замечал толпы,
не чувствовал толкавших его кулаков и локтей, не обижался, когда
наступали ему на ноги. Битых полтора часа, под гроздьями сумок и сеток,
притиснутый к окну, он смотрел на летящие мимо поля, перелески,
шлагбаумы - и ничего не видел. Всю дорогу он неотступно думал о ней,
только о ней.
И сегодня все было, как всегда.
С тем же остановившимся взглядом, точно завороженный, Марципанов встал,
протянул руку за авоськой; тремя минутами позже он съехал по
непросохшему лентоходу с платформы. Миновал почту, ларек,
трансформаторную будку. Обогнул дачу с верандой, где знакомый пенсионер
по обыкновению ковырялся в домашнем радиотелескопе. Дождь начал
накрапывать снова. Марципанов не замечал его.
В сумерках, подходя к своей даче, Марципанов никого не встретил. И
прекрасно: не надо здороваться. Он нацелился прыгнуть через кювет, но
поскользнулся и с трудом выбрался, отряхивая полы плаща. Поправил
видавшую виды шляпу. Воровато скрипнул калиткой.
Она ждала его. В полутьме поблескивали ее никелированные панели. Темно
светились циферблаты. Она была прекрасна.
Убедившись, что никто в его отсутствие не заглядывал в сарай,
Марципанов поспешил по мокрой тропинке к крыльцу. Войдя в дом,
вытряхнул из сетки на стол содержимое. Разлезшиеся бумажные кульки с
харчами не портили впечатления от обстановки. Напротив, они
гармонировали с ней. В комнате изобретателя царил хаос, чтобы не
сказать хуже.
Почему-то так получается, что великие люди проводят лучшую часть своей
жизни в ничтожестве, одеваются в рубище или в крайнем случае в плащ,
заляпанный глиной, покупают на обед ливерную колбасу и ополаскивают
стаканы только накануне очень больших праздников. Говорят, Бетховену
всю домашнюю обстановку заменял рояль, выполнявший одновременно роль
стола: на нем покоились остатки трапезы, письма кредиторов, старые
чулки и, между прочим, партитура Девятой симфонии с хором на слова Шиллера.
На рабочем столе Марципанова стояла банка с синтетическими бычками в
томатном соусе. Тут же валялись раскрытая бритва, сапожная щетка и
патрон с таблетками витамина "Щ" (улучшает умственные способности,
укрепляет память, способствует росту больших полушарий и скорейшему
выпадению волос). Под столом лежали рукописи... Этот
сиротско-холостяцкий натюрморт более или менее удачно дополняли гора
окурков, явно превысившая грузоподъемность пепельницы, справочник
алгоритмов и ветхая библия, раскрытая на том месте, где говорится об
убийстве Авеля.
От Книги Бытия взгляд стороннего наблюдателя естественно обратился бы к
книжным полкам; здесь угадывалась некая система, но какая-то странная.
Солидные тома векторных исчислений, линейных и рекурсивных функций
неожиданно перемежались с сомнительными сочинениями базарных
романистов. С обложек фантастических повестей в космическую бездну
устремлялись звездолеты, планетоходы, астровозы и галактические дроги.
Невинные развлечения ученого отшельника, услада его короткого досуга!
Жуя ливерную колбасу, Марципанов уселся за стол, движением локтя
отодвинул в сторону житейский хлам и житейскую суету. Воцарилась
тишина, подчеркнутая мерным стуком хозяйкиных цезиевых ходиков. И целых
три часа рука мыслителя покрывала рядами значков и цифр замысловатый
чертеж, озаглавленный: "Принципиальная схема последовательности событий
максимальной невероятности с запрограммированным исходом (при
инвариантности событийного правдоподобия по формуле Крювелье -
Марципанова ? = 0,015)".
Наконец, стрелки усталых часов, с трудом вскарабкавшись на вершину,
сошлись на двенадцати. Кукушка прокуковала Марципанову великое будущее.
Холм окурков высился перед ним, точно скифский курган. Он отложил перо
и повалился на драную раскладушку, окутанный дымом табака и упоительных
грез.
...А почему бы и нет, в самом деле? Что тут особенного?
Марципанов отдавал себе отчет в том, что при всей сенсационности его
изобретения оно давно уже, если можно так выразиться, поставлено на
повестку дня. Дух времени продиктовал ему свою волю, и он выполнил ее,
отнюдь не покушаясь на самый дух.
Впрочем, можно ли с уверенностью утверждать, что технология культуры,
усовершенствуясь, не оказывает влияния на самую культуру? Замена
гусиного пера стальным - не повлияла ли она на духовные поиски
пишущего? Слово, произносимое с телевизионного экрана, не обретает ли
иной смысл, чем слово актера на сцене?
Как бы то ни было, справедливость требует отметить, что проблема
промышленного производства духовных ценностей - назовем это так - уже
была отчасти решена до Марципанова. Кому, например, в наше время придет
в голову кропать эстрадные песенки, кто станет тратить силы на
сочинение танцевальных пьес? Эту задачу давно и гораздо успешнее, чем
кустари-композиторы, решают сочиняющие музыку машины. Достаточно
назвать американский "Орфеус-8" или японские "поющие бедра". Ни один
телецентр немыслим сейчас без подобных аппаратов... А что сказать о
печатных изданиях? Можно ли представить себе в наши дни редакцию
иллюстрированного журнала или спортивного обозрения, которая не была бы
оснащена машинами для составления кроссвордов, ребусов, картинок для
отгадывания "В субботний вечер", литературных викторин и
кросс-криппингов - особого рода цветных головоломок, любимого в
последнее время развлечения интеллигентной публики. Сравнительно
недавно предложены и уже применяются устройства для сочинения
научно-популярных статей, заметок из серии "Знаете ли вы", "Сделай
сам", заочных медицинских консультаций по вопросам питания, роста
волос, половой жизни и пр.
Компьютер "Сократ" отвечает на вопросы по текущей политике.
Быстродействующая электронная машина "Ходжа Насреддин" поставляет
анекдоты из жизни великих людей. Ограничимся этими немногими примерами,
хотя список их мы могли бы продолжить.
...К утру дождь кончился. Субботнее солнце, заглянув в окошко
Марципанова, застало его за изготовлением перфокарт - это была уже
чисто техническая работа, не требовавшая усилий ума. Труд гения,
неслыханный по сложности алгоритм, был завершен накануне. Честолюбие
заставило Марципанова отказаться от помощников. Он сам был и
конструктором, и программистом, и оператором.
Теперь оставалось только заложить перфокарты в машину и... - и на этом,
собственно, вся его работа заканчивалась. Остальное было делом иного
разума, иных - сверхчеловеческих - творческих потенций.
Только средневековый алхимик, окоченевший от восторга перед чудом
рождения человека в реторте, мог бы понять, что испытывал Марципанов в
тот памятный день, сидя за пультом разумной машины, готовой сию минуту
по его приказу выполнить дело, которое до сих пор казалось непосильным
для электронного ума. И она взялась за него, ни на мгновение не
усомнившись в своих способностях, ибо ее мозг не знал колебаний.
Скользнув узким лучом по отверстиям шифровальной карты, она превратила
их в стройную последовательность событий.
Фабульное устройство отработало экспозицию, завязку, развязку и
смоделировало интригу. Контролирующий табулятор зафиксировал эффект
неожиданности, исходя из которого машина привела в соответствие
показатель невероятности и константы событийного правдоподобия.
Воспользовавшись гениальной формулой Крювелье - Марципанова, она
выполнила необходимые преобразования за пятнадцать минут.
Далее сюжетный блок передал готовую программу в блок сценарного
программирования, где фабульные ходы были развернуты в
повествовательную ленту. Касса выдала девятьсот эпитетов, две тысячи
сравнений и одну развернутую метафору.
Погасли цветные индикаторные лампочки над пультом управления, померкло
световое табло в верхней части щита Вместо него зажглось табло на
передней панели Изобретатель бросил взгляд на стрелку эктометра и от
радости захлопал в ладоши: индекс сюжетной занимательности макета
оказался 90,61 Это намного превосходило все известные образцы.
Достаточно напомнить, что показатель занимательности "Графа
Монте-Кристо" равняется в среднем 48,4-48,6 единиц, "Убийство на улице
Морг" Эдгара По дает 54, и даже в самых захватывающих новеллах
Конан-Дойля уровень занимательности едва достигает 65.
Что же касается научной фантастики, то там такие цифры никому и не
снились. Какой-нибудь Уэллс со своим "Человеком-невидимкой" еле-еле
набрал 40. Ребяческий лепет Жюля Верна с трудом дотянул до 30.
Марципанов мысленно перебрал современников Айзек Азимов? - 38. Рэй
Бредбери? - 30 - 32. Стругацкие? Тут и говорить не о чем; от силы 25. А
сколько шуму, разговоров! Очереди за подписными изданиями... Подумаешь!
Даже "Фаршированный йог" - пресловутый бестселлер Геннадия Файбусовича,
принесший скандальную славу его автору, не смог дотянуть до 68. Одним
словом, кибернетическая литературная машина Марципанова поставила
рекорд, абсолютно недостижимый для кустарной прозы.
...Табло с надписью "Блок В" все еще сияло красноватым светом, точно
окошко в преисподнюю. Закуривая, Марципанов сломал несколько спичек;
рука его дрожала. Предстоял последний, завершающий этап. Он нажал
тумблер ввода. Ряды индикаторов, зажигаясь последовательно в верхней
части наблюдательного щита, известили его о своевременном включении
словарных, грамматических и ритмико-композиционных устройств.
Лексиконный табулятор оптимизировал подбор терминов, доведя до предела
эмоциональную насыщенность любовного диалога (показатель эмфазы - 100).
Электромагнитный редактор умело чередовал эротические сцены и
научно-популярные отступления. И, наконец, цитирующий механизм, работая
по принципу "фидбэк", срастил для будущего рассказа эффектный
халдейский эпиграф, подобранный на основе сходства слов.
Солнце приближалось к зениту, когда изобретатель с окурком во рту вышел
из сарая Он вспомнил, что еще не завтракал. Несколько минут назад
автоматическое печатающее устройство, вмонтированное в заднюю часть
сочинителя, начало отстукивать на вращающемся барабане готовый текст.
...Мы намеренно опустили рассказ о том, каким образом Марципанов пришел
к идее своего изобретения, откуда добыл оборудование и детали для
машины и как, неделю за неделей, месяц за месяцем, свозил их в укромный
винипластовый сарайчик напротив дачи. Подробности этого рода слишком
затянули бы наше повествование Точно также мы обойдем молчанием
события, последовавшие за первым опытом сочинения, вплоть до следующей
пятницы, когда Марципанов вновь в урочный час сошел с поезда на тихом
полустанке и двинулся по засохшей глине знакомым путем мимо ларька и
пенсионера с радиотелескопом.
У калитки поджидал его местный почтальон. Он почтительно вручил
Марципанову хрустящий конверт.
На конверте красовалась эмблема ежемесячного иллюстрированного журнала
"Научная Мысль": голый, неправдоподобно мускулистый "Мыслитель" Родена,
подперев рукой подбородок, раздумывает над кроссвордом... В сильном
волнении Марципанов вскрыл письмо. "Многоуважаемый Такой-то..."
(Сердце изобретателя учащенно забилось, рука машинально потянулась за
колбасой...)
"Рассказ, присланный Вами, написан правильным языком, читается легко и
с интересом" - так начиналось письмо, и Марципанов почувствовал себя на
седьмом небе. - "Человек Вы несомненно талантливый, можете и должны
работать... Однако замысел рассказа, к сожалению, лишен оригинальности.
Использованный Вами сюжет неоднократно встречается в художественной
литературе. Так, в XXVI Сборнике Фантастических Новелл за 197... год, в
произведениях ¦¦ РГ-2768 и РГ-2769 (в художественном прокате выпущены
под названиями "Луч смерти" и "Душа поет") имеется аналогичный мотив
энергетического шнура, посылаемого на расстояние с целью разрушения
крупных объектов. Тот же мотив использован в повести ЩЭ-0788 автора А.
Толстого (в прокате - "Гиперболоид инженера Гарина"). Кроме того, в
Вашем рассказе встречаются прямые заимствования из вышеуказанных
произведений, напр. на стр. 24 от слов: "Муся молча вскинула ресницы на
Николая" до слов: "Николай, нахмурившись, включил реле стабилизатора. В
топке вспыхнуло и загудело пламя.. ". Ввиду вышеуказанного редакция
вынуждена воздержаться от опубликования Вашей рукописи. Желаем Вам
дальнейших творческих успехов, с приветом..."
Марципанов швырнул письмо на стол.
Минут пятнадцать он яростно барабанил пальцами по подоконнику. Затем
шагнул к книжным полкам. На пол полетели нагие женщины, грабители, до
ноздрей закутанные в клетчатые кашне, алюминиевые лопасти звездных
корветов...
Он не мог понять одного: чем он хуже других!
Мысль его лихорадочно работала. Он искал конструктивный просчет.
Следовало бы повторить еще раз цикл электромагнитного редактирования...
Генеральная формула? Но она была безупречна!
Потом он подумал, что в конце концов это была лишь проба сил. Так
сказать, первый блин. И, пожалуй, для первого раза неплохо. Ведь и
знаменитые писатели не сразу добились успеха: вероятно, вначале их тоже
упрекали в заимствованиях и подражании. Но если говорить серьезно, что
может противопоставить кустарь-сочинитель его машине? Ха-ха! Это все
равно что заставить клячу бежать наперегонки с ракетным автомобилем.
Наследница знаменитого аппарата для составления книг, изобретенного
мудрецами Лапуты, машина Марципанова обладает не только фантастической
производительностью. Она способна самоусовершенствоваться!
В мгновение ока Марципанов вновь очутился за столом. Всадил обе пятерни
в остатки волос. Его челюсти перемололи всю суточную дозу мозгового
витамина - тридцать таблеток. Новый алгоритм уже рождался в его уме...
В тишине сухо пощелкивал маятник. Часовая стрелка неслышно пересекла
четверть круга, и над головой Марципанова запела кукушка...
История сберегла для потомства клочок бумаги с отчетливым запахом
синтетических бычков в томате; на нем торопливым почерком Марципанова
выписаны основные показатели:
Время сочинения - 24 минуты.
Объем - 5,5 печ. л.
Число действующих лиц-30.
Количество любовных коллизий - 30.
В том числе: любовных треугольников-3
разводов - 1
счастл. романов - 1
Законных браков- 1,5.
Убийств - 1.
Гениальных открытий - 1.
Прочих - 18.
Индекс занимательности - 89,9.
Индекс правдоподобия - 0,00003.
Вероятность использования аналогичного замысла - 1 : 90000.
Это был третий день работы. Наученный опытом, изобретатель уделил
особое внимание последнему показателю.
У калитки почтальон обменивался новостями с хозяйкой дачи. Был конец
июля. Утомленный зноем и небывалым ростом интенсивности труда, вестник
славы Марципанова, сняв форменный картуз, утирал со лба пот.
- Батюшки-светы, - изумлялась хозяйка, - это ж сколько ж у тебе писем?
И все ему?!
Почтальон, кряхтя, стащил с плеч чудовищно распухшую сумку.
- А то кому же?
В голосе его звучало гордое сознание своей миссии.
Хозяйка дачи высказала осторожную гипотезу:
- Небось, от женщин все... а?..
Ответа не последовало. Почтальон загадочно смотрел вдаль. Потом запел:
"Без женщин жить нельзя на свете, нет!.."
Сзади послышался шум. Изобретатель сбежал с крыльца, не взглянув на
почтальона, схватил в объятья гору писем и бандеролей и потащил в дом.
Чело его было нахмурено, он не произнес ни слова.
Прошло минут десять. Коробейник, с пустой сумкой, вызывающе насвистывал
выходную арию Сильвы. Но Марципанов больше не появлялся. Отчаявшись,
почтальон плюнул и двинулся восвояси.
В своем закутке хозяйка глубокомысленно качала головой.
"Вот и верь после этого людям, - думала она. - А прикинулся таким
тихоней. Я, говорит, наукой занимаюсь, мамаша. Вот она ихняя наука."
То был день неожиданностей или неудач - Марципанов не сразу угадал
странный смысл сюрприза, который преподнесло ему его детище. Как
обычно, из сарая доносилось равномерное гудение, сегодня оно
прерывалось время от времени легким треском. На мгновение вспыхивал
зеленоватый сполох... Затем вновь монотонно жужжали гаустроновые батареи.
Тайпер принялся отстукивать текст нового рассказа. Изобретатель
закурил. Потирая руки, ждал, когда остановятся барабаны.
...На этот раз эпиграф был заимствован из берестяных грамот древнего
Новгорода. Он изобиловал загадочными символами, знаками интегралов и
дифференциалов и фамилиями языческих богов, состоящими из одних согласных.
"Глава первая, - прочел Марципанов. - Таинственный незнакомец".
Он уселся поудобнее, в предвкушении долгожданной удачи.
"Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу..."
Кажется, он уже читал что-то в этом роде... Но что? Однако звучало
неплохо. Что там дальше?
"Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу вышел. Был сильный мороз.
Мороз! Бр-р-р. Однажды я из лесу вышел. Из лесу однажды я вышел. Из -
лесу - вышел. Однажды."
Марципанов поскреб в затылке. Очевидно, машина решила начать повесть в
современной манере, с подтекстом и сверхзадачей.
Но дальше шло нечто совершенно невразумительное.
"Крон Штейн, чертыхаясь, нажал на ручку атомного дровокола. В
иллюминаторе вспыхнуло и загудело пламя. Браво! - воскликнул в ярости
профессор Семечкин. - Кукареку! - отозвалось эхо. Парабола
анаболизировала гиперболу. Гипербола катапультировала крышку.
"Мю-мезоны, мю-мезоны, мю-мезоны!" К вашим услугам, - проговорил
незнакомец и вытащил из-под ногтя лучевой пистолет. Шагнув, робот
подмял под себя изумленную Мусю. Любимая! - проскрежетал он. - Звезды
меркнут и гаснут. В огне облака. Крр... сигнал подан. Четыре, три, два,
один: бух! Т-т-т-т-т-т-т. Кукукукуку. 1234567. +з глава XII пролог
Внезапно Марципанов схватился за голову. Он понесся в сарай. Минут
десять, сняв заднюю панель, он ковырялся в сложном переплетении
разноцветных проводов, прежде чем обнаружил, что замкнулись батареи
табулятора. Ему пришлось потратить добрую половину драгоценного
выходного дня на ликвидацию поломки.
Марципанов сидел в комнате и, наугад тыча вилкой в консервную банку,
просматривал очередное письмо. Писал врио замзава худотдела
научно-беллетристического альманаха "Крестики и Нолики":
"Уважаемый тов. Имярек,
Редакция поручила мне ознакомиться с Вашей рукописью... Повесть,
присланная Вами, написана правильным языком, читается легко и с
интересом. Вы, несомненно, талантливый человек. Можете и должны
работать. Об этом свидетельствует ряд мест Вашей повести, напр. на стр.
24 от слов: "Николай, волнуясь, отодвинул заслонку. В самоваре
вспыхнуло и загудело пламя..." Однако образ Николая не самостоятелен,
он создан Вами под влиянием образа Ермолая из повести "Луч из-за туч"
(регистрационный ¦ Л-670/12) автора Лукошкина, напечатанной в нашем
альманахе. Сюжет заимствован Вами у автора Жюль Верна, который
использовал его в романе... (дальше было неинтересно). Ввиду всего
вышеизложенного..."
Марципанов отложил листок и долго расхаживал из угла в угол. В окно
косо светило заходящее солнце. Щелкали ходики.
Неуклонно повышая индекс занимательности, машина довела его до
предельного уровня - 100,0. Она добилась максимального насыщения текста
художественными деталями, доведя их количество в последнем, тысячном по
счету рассказе до 35 тысяч на один печатный лист. Научилась закручивать
интригу на десять с половиной оборотов... Но словно какой-то рок
преследовал изобретателя.
Журнал "Физика и Жизнь" отказался печатать великолепную, захватывающую
повесть о том, как было открыто вещество, не подчиняющееся закону
всемирного тяготения: ловкач Уэллс, чтоб его черти на том свете
пощекотали электромагнитной катушкой, уже использовал эту идею в
барахляной книжонке под названием "Первые люди на Луне".
"Химия - сила" вернула Марципанову рассказ о лекарстве, которое
излечивает рак: оказывается, об этом уже писал какой-то Чапек.
Каждый раз повторялось одно и тоже. Уже использовано, уже было...
Буквально все сюжеты были израсходованы. Обыграны все варианты. По
меньшей мере на триста лет вперед не осталось ни одного открытия, ни
одной мало-мальски приличной идеи, которая не была бы обсосана,
облизана и до последнего хрящика обглодана авторами
научно-фантастических повестей и рассказов. Этих авторов было так
много, что пришлось завести особый учет. Можно было подумать, что все
человечество превратилось из читателей в писателей!
Марципанов чуть не плакал от досады. Он опоздал со своей машиной!
Писаки-кустари, точно жуки-короеды, объели всю литературу, растащили по
крохам всю фантастику!
Нехотя он спустился с крыльца и побрел по тропинке к сараю. Отомкнул
ржавый замок. Писательница уныло поблескивала панелями. Марципанов
вставил очередной комплект перфокарт, нажал на кнопки. В окошке
вспыхнуло и загудело... впрочем, нет. Ничего не вспыхнуло и не
загудело. Садилось солнце. Все было, как обычно.
Фабульное устройство отработало экспозицию и изобрело сюжет. Табулятор,
помигав цветными лампочками, выдал эффект неожиданности. Эротизатор
сляпал любовную интригу. Хрустнув, словно орехом, формулой Крювелье -
Марципанова, машина передала программу в сценарный блок, и вот,
наконец, печатающее устройство в тысяча первый раз принялось
отстукивать текст. Завертелись барабаны...
Внезапно Марципанов нахмурился. Он вырвал из барабана кусок ленты и
выбежал из сарая. Всходила луна. Марципанов помчался к дому. Через
минуту он уже лихорадочно пробегал глазами текст.
И тут его осенило: перебрав все сюжеты, машина нашла то, что искала.
Нашла нечто, никем доселе не использованное...
Давно погасли огни в дачном поселке. Умолк лай собак, утихли вопли
радиоприемников. За фанерной перегородкой сладко посапывала хозяйка.
Спал весь состав почтового отделения, спал владелец радиотелескопа,
мирно спали редакторы столичных еженедельников. Спал весь мир.
Марципанов сидел за столом и взахлеб читал...
"Раз в неделю, по пятницам. Марципанов ездил на свидание к НЕЙ Садясь в
турбопоезд на Савеловском вокзале, он словно не замечал толпы... Битых
полтора часа он смотрел на летящие мимо поля и думал о ней, только о ней.
С тем же остановившимся взглядом Марципанов встал, тремя минутами позже
он съехал по непросохшему лентоходу с платформы. Миновал почту,
ларек... Дождь начал накрапывать снова, но Марципанов не замечал его..."
"Химия и жизнь", 1972, ¦ 5.
Николай Асанов
ИСПЫТАНИЕ СТРАХОМ
Сидеть одному в окружении телефонов, радаров и пультов с сигнальными
кнопками и ждать смену мучительно. Особенно последние полчаса. За
стенками паршивой конуры, отведенной дежурному офицеру резерва, слышны
голоса солдат, но Мортону наплевать на эти разговоры: последние полчаса
самые тоскливые, даже дисциплина слабеет, и офицеры предпочитают не
замечать этого.
В коридоре казармы послышались грубые удары кованых каблуков, дверь
распахнулась, и на пороге появился Боб Стеннис. За плечами лейтенанта
виднелись лица четырех сержантов, похоих скорее на полицейских,
сопровождающих арестованного, нежели на его подчиненных.
"Неужели я тоже похож на арестанта, когда прихожу принимать смену?" -
усмехнулся Мортон, лениво поднимаясь навстречу.
- Лейтенант Стеннис явился для несения дежурства! - сухо произнес
Бобби. И, обернувшись и своим охранникам, приказал:- Принимайте смену!
Сержанты рассыпались по клетушкам казармы. Голоса за стенкой стали
живее, громче. Мортон лениво доложил:
- В зоне и окрестностях спокойно. Днем механизированная разведка
отважилась пройти на шестнадцатую милю, где вчера остался сожженный
танк. К сожалению, они опоздали: танк повстанцы уволокли. И очень жаль.
В штабе стало известно, что на танке стояли секретные приборы... У тебя
найдется выпить?
После нескольких дран между солдатами командование базы запретило
владельцам баров продавать виски навынос. В барах солдаты находились
под строгим присмотром сержантов. Но на лейтенантов это запрещение не
распространялось. Служба и так была несладкой.
Бобби вынул из кармана брюк плоскую фляжку и протянул Мортону. Мортон
сделал два глотка.
Стеннис деловито проверил работу сигнальных устройств, мерцающие экраны
радаров, подслушивающие аппараты, уши которых были вынесены не только
за пределы базы, в расположение противника, но и в казармы - мало ли о
чем могут говорить солдаты! - и кивнул на дверь:
- Пошли?
Мортон надвинул на уши каску и шагнул к двери. Это была последняя
пытка. После проверки постов он мог идти хоть к черту. Мортон знал, что
"черти" совсем близко, может быть, вот за этой дверью, но в центре базы
находился бар "дядюшки Джо", в котором было тепло и уютно.
Стеннис, не скрывая зависти, сообщил:
- В полдень прилетели трое конгрессменов. С ними очень миленькие
секретарши, машинистки и радистки. Сейчас они все в баре. Попутно
летчики доставили дядюшке Джо новые запасы пойла. Сейчас там увлеклись
коктейлем "Антарктида".
- А эти девочки из конгресса танцуют?
- Еще не начали. Наверно, ждут тебя,- съязвил Стеннис.- У них, милый,
партнеров хватит! Сам генерал шел к дядюшке Джо.
Офицеры проверили внутренние посты и вернулись к казарме, где Мортон
должен был подписать акт о сдаче дежурства. Сейчас Нортону было даже
жалко Стенниса, и, когда тот остановился покурить, Мортон не стал
возражать.
Южный Крест и перевернутая горбушкой вниз четвертинка луны медленно
покачивались в тумане испарений, исходивших от джунглей. Больше ничего
ни в небе, ни на земле не было видно. Из-за укреплений доносился
странный, тягучий вой шакалов: наверно, они пировали на месте
последнего боя с повстанцами. Тогда повстанцы подползли к самым
позициям базы и обстреляли эти позиции минами с напалмом, теми самыми
минами, которые они захватили в предыдущем бою у американцев. Мортон
видел со своего наблюдательного пункта, как вертелись горящие солдаты,
а их вопли все еще звенят в ушах. Не после этого ли он стал так много
пить? "Старики", прослужившие тут больше года, говорили, что только
виски отбивает слуховую и зрительную память у тех, кому доводилось
видеть действие напалма... А тут напалм сжигал товарищей и друзей
самого Мортона. Если бы в тот проклятый день генерал не вызвал его в
штаб базы с докладом, возможно, он и сам так же крутился бы и визжал до
самого своего конца...
- Да, Бобби,- вспомнил он,- капитан Роберте, командир разведки,
говорил, что на шестнадцатой миле, там, где танки применили огнеметы и
напалм, снова вдоль всего шоссе выросла эта высокая режущая трава,
суданка, что ли, ее называют. А ведь прошло всего четыре дня... Постой,
что это?
Над крышей казармы в воздухе медленно скользило что-то белое. Это белое
пролетело над головами офицеров и исчезло в темноте.
- Бабочка или летучая мышь? - неуверенно предположил Стеинис.
- Ночью белые бабочки не летают. А белых летучих мышей и вовсе не бывает.
- Еще! Еще! - тревожно прошептал Стеннис. Оба таращили глаза, задрав
головы к небу, где стайками летели какие-то белые крылатые существа.
Одни скользили очень низко, казалось, можно схватить рукой, другие
летели высоко, словно направлялись к самому центру базы.
Одно из белых существ опустилось на землю в трех или четырех шагах от
офицеров. Во всяком случае, они видели достаточно отчетливо, как оно
трепетало, словно пыталось снова взлететь. Мортон сделал шаг вперед.
Стеннис еле успел удержать его.
- Только не ты! - прошептал он. И, таща Мортона за собой, к дверям
казармы, вполголоса приказал туда, внутрь:- Сержант Вайс!
- Слушаю, сэр!
Стеннис уже овладел собой. Хотя они и научились здесь всего бояться,
потому что все могло принести с собой смерть, но они умели теперь
скрывать свой страх. Иначе они не могли бы командовать солдатами и
посылать их навстречу возможной гибели. Стеннис приказал:
- Прямо перед вами, в сорока примерно ярдах, лежит какой-то белый
предмет. Подойдите к нему, осветите хорошенько и доложите, что
увидите...- Мортона он держал за руку.
- Слушаю, сэр!
Сержант молодцевато спрыгнул с крыльца, осмотрелся и, видимо, заметил
то, о чем говорил Стеннис. Но шел он туда не так бойко. Однако подошел,
включил мощный фонарь.
- Сэр, это стрела. Детская стрела, какие мы пускали из луков, когда
играли в индейцев. К ней привязана бумага. Несколько листков. Тут есть
еще такие стрелы...- И замолчал, словно увидел что-то неожиданное.
Затем хрипло спросил: - Принести ее, сэр?
- Да, принесите, Вайс,- сказал Стеннис.- Только не прикасайтесь к
острию. Оно может быть отравлено.
- Оно не может быть отравлено, сэр! - странным голосом сказал Вайс и
подошел к офицерам, неся длинную стрелу, к оперению которой
действительно было привязано несколько листков бумаги, аккуратные,
четырехугольные, не больше доллара размером.
Фонарь Вайс выключил, и офицеры не могли понять, что это за листки. Но
почему-то не стали освещать странную стрелу своими фонарями. Стеннис
просто взял стрелу у сержанта и пошел вперед, кивнув Мортону: - Зайди!
За Мортоном шел Вайс. Стеннис, оказавшись в конуре дежурного, мельком
взглянул на стрелу и бросил ее под стол. Обернувшись к сержанту, он
спросил:
- Расскажите, что вы увидели, Вайс?
- Стрелу, сэр, с бумажным оперением. Мы в детстве, сэр, делали оперение
для стрел, сдирая перья с мячиков бадминтона или с живых петухов. А
таких дурацких стрел я никогда не видел! - Сержант пожал плечами.
- Хорошо, Вайс, идите. И ни слова никому об этой дурацкой находке. А уж
я найду того, кто решил баловаться здесь со стрелами! Наверно,
начитался историй о летающих блюдцах и о тех болванах, которые их
запускали с крыш, чтобы потешиться. Боюсь, как бы не потешились мы над
этим стрелком!
- Есть, сэр! - отчетливо ответил Вайс и вышел.
- Какая глупая шутка! - сказал Мортон. Стеннис плотно прикрыл дверь и,
понизив голос, тихо сказал:
- Боюсь, что это не такая уж глупая шутка. Смотри!
Он вытащил стрелу из-под стола и положил перед Мортоном.
Стрела была из бамбука, в полметра длиной. К ее оперению были веером
привязаны бумажки, прошитые ниткой. Мортон влился взглядом в одну из них.
На бумажке было напечатано:
ПРОПУСК НА ВЫХОД С ТЕРРИТОРИИ БАЗЫ
Оставившие оружие на базе могут идти группами до тридцати человек;
вооруженные - не больше пяти. Слушайте наше радио по всем каналам вашей
сети сегодня в ноль-ноль часов. В случае. если ваши приемники будут
отобраны, слушайте завтра наши громкоговорители. Все покинувшие базу в
течение семидесяти двух часов будут излечены от начавшегося сегодня
психогенеза и отправлены на родину.
См. на обороте.
Мортон оторвал листок от стрелы, перевернул и приблизил к глазам. Там
более мелким шрифтом было напечатано:
ПСИХОГЕНЕЗ
Человечество принадлежит к одному корню. В каждом человеке заложены
гены белой, красной, желтой и черной рас Наши древние мудрецы знали
способ воздействия на гены. Мы вновь открыли его. Сегодня мы объявляем:
американская база находится в зоне мощного воздействия на гены В
течение семидесяти двух часов каждый ами приобретает черты наиболее
подавляемых его психикой особенностей чужой расы. Все покинувшие до
этого срока базу получат препарат, возвращающий им прежнее состояние, и
будут отправлены на родину. После этого срока лечение может оказаться
недействительным, и заболевшие останутся неграми, индейцами, малайцами,
китайцами, в зависимости от их ненависти к той или иной расе. Иного
спасения от психогенеза нет. Вы травите нас газами, мы пытаемся сделать
вас людьми!
Повстанческий комитет.
- Что это может значить?- растерянно спросил Мортон.- Глупая шутка?
- Хотел бы я знать, что успел прочитать Вайс, когда подобрал стрелу!
Вот что меня интересует больше всего,- сухо выговорил Стеннис.- Ты
заметил, как у него изменился голос, когда он доложил, что это просто
стрела с бумажками?
- Оставь в покое Вайса и скажи, что ты думаешь сам об этом? Сам! Понимаешь?
- Я уже все понял! - шепотом сказал Стеннис.- Прислушайся!
По коридору кто-то прокрался так тихо, что даже половицы не скрипнули,
не стукнула дверь.
- Вот и ответ на мой вопрос! Вайс прочитал только слова "Пропуск на
выход...". И он кого-то послал за листовками! И сейчас они их читают.
Поэтому за стенками так тихо. А тот, кого он послал, пошел босиком,
хотя все они боятся змей. А тут не побоялись-
- Послушай, Мортон, не валяй дурака! Тут же все сказано! Он будет
бояться, потому что это психогенез! Воздействие на психику! Такое же,
какое грозит тебе, когда тебя вызовут в комиссию по расследованию
антиамериканской деятельности и ты будешь думать, что тебя могут
сделать коммунистом! Вот что, Мортон, я избавлю тебя от хлопот! Они не
по твоему характеру! Подписывай акт о сдаче дежурства! И выкатывайся
отсюда. Я сейчас доложу генералу.
Мортон медленно брел к бару. Глаза постепенно привыкли к удушающей
темноте тропической ночи, и он видел стрелы... Их было очень много.
Должно быть, повстанцы подползли к базе со всех сторон и обстреляли ее
так плотно, что если бы это был минометный или автоматный огонь, то...
Мортон вздрогнул, нагнулся, поднял одну из стрел и аккуратно оборвал
все билетики. На некоторых стрелах их уже не было. Значит, теперь не
только Мортон, Стеннис и генерал знают о новой диверсии повстанцев, но
и другие. Да и как можно было бы сохранить это в тайне? Ведь повстанцы
обещали передачу по радио...
В баре все было в порядке. Музыкальный автомат наигрывал что-то бурное,
несколько пар танцевали на полутемном кругу, подсвеченном снизу
плафонами, вделанными в пол; у стойки сидели и стояли офицеры,
свободные от дежурства. навстречу Мортону сразу протянулось несколько
рюмок - его любили за щедрость и веселость.
Он выпил один за другим три коктейля и только тогда принялся незаметно
присматриваться к офицерам: кто из них знает? Нет, он не мог угадать.
Тогда он повернулся к зеркалу и принялся рассматривать свое лицо. Оно
было спокойно, чуть усталое лицо только что отдежурившего офицера, и
никаких особых мыслей или забот прочесть на нем было нельзя. И
вспомнил: когда учились в форту Брегг, среди прочих дисциплин
преподавалась и выдержка. Ведь они готовились сражаться с партизанами,
а учителя говорили, что партизаны жестоки и изобретательны в пытках,
которым подвергают попавших в плен. А не притворно ли все это веселье?
Снова взглянув на часы, он увидел, что время близится к половине
двенадцатого, и попросил дядюшку Джо завернуть пару бутылок. И только
тут заметил, что зал пустеет...
Люди исчезали как-то незаметно. Возможно, через черный ход. Обычно в
баре засиживались до двух-трех часов ночи, особенно если нет дежурства
с утра, а сейчас исчезли уже многие завсегдатаи. Те, которые знал и...
В этот момент радио начало громко перечислять имена офицеров, которых
вызывал генерал. Офицеры прекратили танец. Те, кого называли,
торопились к выходу. Мортон надеялся, что его оставят в покое, но
назвали и его.
Выскочив из бара, он ахнул: вся база была освещена. И усмехнулся:
генерал знал дело. К каждой казарме был приставлен караул. Не видно
было ни одного солдата. Во все стороны шли офицерские патрули - по
двое,- один шел с портфелем, другой собирал стрелы, срывал с них
билетики и складывал в портфель. Иногда офицеры менялись обязанностями,
но все шли парами.
Из штаба навстречу Мортону шли беглым шагом новые и новые патрули.
Некоторые офицеры, тоже по двое, входили в казармы. Мортон понял:
собирают приемники. Но уж наверняка кое-кто из солдат припрятал свой
транзистор. И не один Вайс, должно быть, украдкой сходил за пропусками...
Начальник штаба, не слушая приветствия Мортона, взглянул в расписание.
- Мортон, явитесь к месту предыдущего дежурства! Будете в распоряжении
Стенниса до особого приказа. Быстро!
Хорошо хоть то, что он окажется рядом со Стеннисом. Бобби - настоящий друг!
Офицерский патруль уже обследовал казарму резерва. На столе у Стенниса
лежали десятка два приемников разного размера, от "сережки", которая
надевается прямо на ухо, до солидного "комода", в котором заключены и
приемно-передающее устройство, и магнитофон, и проигрыватель. Стеннис
мрачно рассматривал это нагромождение радиоаппаратуры.
- Ты уверен, что собрано все? - спросил он.
- Конечно, нет. Вайс не сдал свои транзистор! - ответил Мортон.- Я
видел: у него "Ташиба", японский.
- Почему, черт возьми, приемники не вписаны в солдатскую книжку?
- Кто же знал, что партизаны прибегнут к такой провокации?
- А ты уверен, что это провокация? - Стеннис хмуро взглянул на Мортона
и крикнул в переговорное устройство:- Вайс!
Вайс появился в дверях непривычно мрачный.
- Где ваш приемник "Ташиба"?
- В мастерской. На ремонте, сэр!
- Распишитесь. Два месяца тюрьмы, если приемника в мастерской нет.
- Извините, сэр, возможно, его принесли, пока мы сменяли караул.
- Вполне возможно, Вайс. Сходите и посмотрите тщательнее!
- Есть, сэр!
Он вернулся через три минуты и бережно положил транзистор на стол.
- Разрешите идти, сэр?
- Идите, Вайс.
Стеннис включил штабное радио и попросил Мортона:
- Выбери из этого дерьма какую-нибудь пищалку, Дикки. Сейчас прикажут
включить.
Действительно, штабное радио передавало приказ Мортону - включить
транзистор на любую передачу с родины, Стеннису - записать содержание
передачи и возможные помехи.
Мортон отыскал передачу из Техаса. Стеннис улыбнулся: оба они были
техасцами, и было приятно слышать долгие гласные и придыхания на
согласных, как будто с тобой разговаривает кто-то из родных. Стеннис
записал:
"23,55. Супер Техаса. Новости штата".
Диктор неторопливо описывал чье-то бракосочетание, потом зазвучали
знакомые имена, шло перечисление гостей. Стеннис пробормотал:
- Интересно, узнают ли они меня, если я вернусь индейцем?
- Не сходи с ума, Бобби! - сердито остановил его Мортон.
В приемнике что-то взвыло, голос из Техаса начал удаляться, как будто
торопился на родину, и возник другой голос, твердый, жесткий, с чуть
заметным акцентом.
"Говорит радиостанция "Свободный народ"! - записывал Мортон.- Передаем
ультиматум штаба повстанческой армии командованию, офицерам, сержантам
и солдатам американской военной базы "Спринтер".
Закончив чтение ультиматума, диктор добавил:
"Очевидно, командование постарается скрыть от рядового состава базы
наше предупреждение. Поэтому завтра с утра мы будем передавать его
через громкоговорители, поставленные возле базы. просьба к солдатам,
когда им прикажут обстреливать эти громкоговорители, не уничтожать их,
чтобы все узнали содержание ультиматума..."
Что-то щелкнуло в приемнике, и техасский голос вернулся обратно. Но
Мортои его уже не слушал. Он сломал карандаш и сидел, склонив голову,
глядя на неразборчивые каракули.
- Интересно, что сейчас делает Старик? - хрипло сказал Стеннис. Он
вытащил из стола свою флягу и разлил виски в бумажные стаканы, стопкой
стоявшие возле графина с водой. Один пододвинул Мортону, из второго
выпил сам.
- Думаю, то же самое, что делаем мы! - Мортон примерился к уровню
жидкости и проглотил ее в один прием.
- Нет, его так просто с ног не собьешь! И потом у него же под штабом
экранированное убежище!
- Они дали нам три дня. Значит, если это не блеф, то первые перемены
произойдут быстро.
- Смотри-ка,- ехидно буркнул Стеннис,- наш Фома неверующий тоже
поддался психогенезу! Ты же говорил, что все это пропаганда!
Мортои сжал кулаки. Он не любил ехидства. И замер, вытаращив на
обидчика глаза.
- Что ты на меня так смотришь?
Стеннис вскочил на ноги, провел рукой по лицу.
- Н-ничего, н-ничего! - пробормотал Мортон.
Но Стеннис уже не слышал. Выдвинув ящик, он лихорадочно рылся в
бумагах, пока что-то не загремело под рукой. И вытащил маленькое
зеркало, перед которым они брились по утрам после дежурства.
- Я ничего не вижу! Нет! Нет!
Он отрицал это так яростно, что Мортону снова показалось, что у
Стенниса лицо становится медным, а нос горбится и кончик его отвисает
вниз, тонкий, хищный, как клюв птицы. Но Стеннис уже успокоился.
По селектору прозвучал сдержанный голос начальника штаба:
- Офицерам, свободным от дежурства, явиться немедленно!
Мортон вскочил на ноги, кивнул Стеннису и выбежал из дежурной комнаты.
Он побоялся оглянуться, чтобы не привиделись еще какие-нибудь перемены
на лице товарища.
Перед дверью штабного здания Мортон привел себя в порядок и вошел
медленно. Он помнил, что у входа висит зеркало. Надо было посмотреться.
Зеркала не было.
На стене осталось только светлое пятно на порыжевших от солнца обоях.
Ну, а ты-то, милый Джекни, не испугался? Почему ты так пристально
разглядывал лицо Стенниса? И почему у тебя все время такое ощущение,
будто губы выворачиваются, как после хорошей попойки, хотя ты выпил не
так уж много? Что, если это тоже психогенез? Надо же было этим туземцам
придумать такое дьявольское название! Любой идиот понимает, что речь
идет о давлении на психику. А какая у нас психика, если все мы
перепуганы войной, бомбами, напалмом, все пьем по кварте в день,
выкуриваем по полсотни сигарет, глотаем наркотики, если, конечно,
достанем, лишь бы хоть немного отвлечься от того, что тебя окружает и
что тебе угрожает... Тут поверишь не только в психогенез, а и в самого
сатану со всеми его чертями.
Стой, Мортон! Дальше так нельзя! Ты что-то стал задумываться над тем, о
чем тебе думать не следует. Ну, приди же в себя, убери с лица этот
страх, сейчас ты предстанешь перед строгими очами старших офицеров, а
они умеют читать не только твои письма домой, мамочке, но и мысли по
твоим глазам..
Мортон сделал суровое лицо опытного солдата- так ему, во всяком случае,
казалось, проверить без зеркала он не мог - и вошел в штаб.
Старина еще не было. А может быть, он находился за той тяжелой дверью,
что охраняла комнаты с сейфами, вход в подземные казематы и
"экранированные" убежища, как поговаривали младшие офицеры, которых
никогда не приглашали по ту сторону двери. Может быть, он там
совещается с этими тремя конгрессменами, которые прибыли сюда за
государственный счет поразвлечься со своими хорошенькими секретаршами и
стенографистками, а кроме того, и утешить бедных солдатиков, что о них
не забывает Родина, непременно с большой буквы Родина, а если в речах,
то вовсе все слово из одних больших букв: Р-0-Д-И-Н-А - и с самым
большим восклицательным знаком на конце слова. Мортон уже повидал этих
Великих Людей, в форт Брегг они тоже наведывались и говорили все одно и
то же, очень может быть, что это и были одни и те же сенаторы и
конгрессмены, специалисты по солдатикам, может, они еще в детстве
играли в солдатики, а теперь очень рады, что могут поиграть с живыми
солдатиками,- это ведь так интересно играть в войну, когда тебя самого
убить не могут. Но здесь они, кажется, попались, так что им есть о чем
поговорить с генералом, наверно, просятся домой, им спать пора,
баиньки, у них там есть мамочки их деточек, а генерал, наверно,
объясняет, что ночью дорога на аэродром блокируется повстанцами, что
туда до рассвета и на танке не проберешься, а до утра они тут
нахватаются столько этого психогенеза, что еще неизвестно, кем они
вернутся в свой Вашингтон - неграми, китайцами или индусами.
А может, они просят генерала выпустить их вместе с их дамами,
чемоданами и сувенирами под белым флагом, чтобы получить от повстанцев
по таблетке от психогенеза, а вы оставайтесь, черт с вами, мы-то, в
сущности, не военные, мы самые что ни на есть мирные люди, мы и слыхом
не слыхали, что тут у вас идет война, мы вообще-то против всякой войны,
только выпустите нас, миленькие повстанчики, а уж мы по возвращении
домой тут же произнесем сто речей и сто сорок тостов в вашу честь и
потребуем от президента, чтобы он немедленно прекратил всякие военные
действия и вывел войска из вашей страны...
Стоп, Мортон, так ты можешь додуматься до оскорбления государственного
флага и самого президента...
Черт, почему во всей комнате нет ни одного зеркальца? Спросить у
кого-нибудь из офицеров? Вон стоит капитан Роберте и тоже косится по
сторонам, наверно, и он подумал о зеркальце, пусть самом маленьком,
таком, какие дамы носят в театральных сумках. Почему в офицерские
планшеты не вделывают зеркальце, как в дамскую сумку?
Вдруг все зашевелились, как по сигналу,- это тяжелая, бронированная
дверь, за которой находились разные неизвестные тайны и секреты,
бесшумно отодвинулась, и на пороге появились генерал, конгрессмены и
несколько старших офицеров. Так, значит, у них там и в самом деле
происходило тайное совещание, и сейчас нам объявят, о чем договорились
эти бонзы с нашим Стариком? Плохо дело, Мортон!
Генерал пригласил офицеров садиться, но большинство осталось подпирать
стены, кто где стоял. Генерал тоже остался на ногах. Он откашлялся,
заговорил нервно, быстро:
- Господа офицеры, вы все уже знаете, что повстанцы предприняли
психологическую атаку. Мы связались по радио с высокопоставленными
работниками госдепартамента и сообщили содержание ультиматума
повстанцев. В данную минуту в госдепартаменте проводятся важные
консультации с видными учеными страны. В шесть часов утра мы получим
точный ответ на поставленные нами вопросы: а) имеет ли ультиматум
повстанцев какую-нибудь научную почву или это только психологический
трюк в той грязной войне, которую они ведут против сил порядка,
защищаемых нами с позиций общечеловеческого гуманизма, и б) какими
мерами ответить на беспрецедентное бесстыдство так называемого
повстанческого комитета? До шести часов утра вы свободны...
- Еще шесть часов этой пытки?- вдруг простонал Роберте. Он не сел даже,
а как-то боком упал на стул и закачал головой, как смертельно раненный.
Генерал жестко крикнул:
- Что с вами, Роберте? Вы ведете себя, как истеричная баба!
- Зеркало! Где зеркало? - вдруг завопил Робертс.- Дайте мне посмотреть
на себя! - И вдруг, выпучив глаза, вперился в генерала, протянув к нему
дрожащий палец.- Посмотрите на себя, сэр, вы же чернеете!
Генерал отпрянул от стола и сунул руку во внутренний карман мундира.
"Ага, он уже не расстается с зеркалом! - злорадно подумал Мортон.- Вот
так он поступает всегда! Как говорили древние: что позволено Юпитеру,
то не позволено быку!"
Но у Старика выдержки было побольше, чем у какого-то капитана Робертса.
Он тут же вынул руку из кармана и рявкнул:
- Капитан Роберте, выйдите вон! Я отстраняю вас от командования.
Капитан Синклер, примите роту Робертса!
В это время в радиофоне прозвучал встревоженный голос Бобби Стенниса.
Он обращался к генералу:
- Сэр, докладывает лейтенант Стеннис. Пост, расположенный у ворот базы,
не отзывается на сигналы. Разрешите взять второй взвод и проверить
-положение?
- Да! И немедленно! - Выпученные глаза генерала остановились на
Мортоне.- Направляю к вам лейтенанта Мортона со взводом из роты
Робертса. Никого из расположения базы не выпускать! - Генерал
отстранился от микрофона и снова взглянул на Мортона.- Лейтенант, вы
слышали мой приказ?
- Да, сэр!
- Так чего же вы стоите!
"Дался я ему! Как будто тут нет более опытных офицеров. Ах, да! Если
повстанцы действительно облучают базу какими-то своими таинственными
средствами, то у ворот действие лучей сильнее. Ах,подлецы!"
Но дисциплина сработала железно. Недаром же в форту Брегг их приучили
повиноваться беспрекословно. Он увидел себя уже бегущим по плацу к
казарме роты Робертса и окончательно пришел в себя только после
собственной громкой команды:
- Первый взвод, стройся!
Стало совсем светло. Мортон оглядел взвод. Возбужденные лица
перекошены, глаза бешеные, однако люди еще подчиняются. Мортон приказал:
- На пост номер один! Бегом!
Придерживая планшет, чтоб не колотил по ногам, он побежал рядом со взводом.
Стеннис и его люди уже возились в бетонном укрытии за воротами базы и
что-то делали там. О дьявол, они поворачивали свои пушки и пулеметы в
сторону базы! Ну да! Они волочили тяжелые бетонные плиты и
устанавливали их так, чтобы защититься от своих, если те вздумают
стрелять. А по плацу шла к воротам странная процессия: мужчины и
женщины в цивильной одежде, волокущие чемоданы и размахивающие белыми
тряпками и ночными сорочками.
Стениис наклонился к микрофону. ,
- Сэр, эти подлецы-конгрессмены задумали улизнуть. Они ползут к воротам
в полном составе. Что прикажете делать?
Взбешенный голос Старика прозвучал, как божий глас:
- Полосните очередью над их головами! Только постарайтесь не попасть в
казармы. И предупредите, чтобы немедленно возвращались назад.
Стеннис выскочил на край окопа и заорал:
- Эй вы, трусы и шлюхи, ползите назад! - Обернулся, скомандовал потише:
- Над головами пулеметная очередь! Вайс!
Вайс припал к пулемету, и тот затараторил так громко, что заглушил
псалом и истерический женский визг. Мортон видел только разинутые рты.
Конгрессмены и их дамы рухнули. Мортон даже подумал: кажется, их
прикончили! Но потом там началось какое-то шевеление, и вот вся группа
поползла обратно, оставив на месте сражения чемоданы, портпледы,
дамские сумочки. Вайс огорченно оторвался от пулемета, буркнул сам себе:
- Лучше всего было бы пришить эту падаль к земле. Мало ли что случается
на войне. Глядишь, президент наградил бы их посмертно за храбрость.
- Помолчите, Вайс! И давайте-ка приволоките сюда десяток надолбов.
Вдруг какой-нибудь идиот вздумает прорываться на броневике или на танке.
- Против танка мы не удержимся! Стеннис сделал вид, что не заметил, как
Вайс упустил обязательное "сэр", и насмешливо сказал:
- Это все-таки не повстанцы, с ними справиться легче!
За краем леса огненным мечом прорезалось солнце. Стеннис взглянул на
часы и сказал:
- Ну, сейчас начнется!
- Что начнется? - не понял Мортон.
- Музыка! - хмуро пошутил Стениис.- Помнишь, они сказали, что начнут
передачу для солдат в шесть утра? '
Мортон тоже поглядел на часы. Было шесть. Из дальнего леса послышались
крики птиц, потом обезьяний хор. Джунгли приветствовали восход солнца.
И в ту же минуту из лесу, а кое-где и прямо из-за колючей проволоки,
через которую был пропущен ток в две тысячи вольт, заговорили репродукторы.
- Ами! Если вам прикажут стрелять, старайтесь не уничтожать
репродукторы! ...Ультиматум повстанческого комитета! ...Вы убиваете
нас, мы стараемся сделать вас людьми! ...Психогенез и его действие!..
Стенниса вызвал штаб. Он выслушал приказ и передал Мортону:
- Огонь по всем замеченным репродукторам!
Стрельба уже слышалась по всей границе базы. Мортон тоже приказал
открыть огонь.
Судя по громкости и отчетливости текста. стрелки базы сегодня не
отличались особым умением вести прицельный огонь. А ведь среди них
половина числилась снайперами и получала специальную доплату-премию за
каждое попадание!
На этот раз они смотрели больше друг на друга, на Нортона, на Стенниса,
но и смотрели-то воровато, украдкой, словно боялись: взглянут и не
узнают один другого. Какая уж тут стрельба!
В 6.10 по селектору послышался приказ генерала:
- Стеннису и Мортону сдать дежурный пост капитану Коллинзу! Солдат
отправить на отдых. Явиться в штаб для доклада!
Из-за казарм на полной скорости вывернулись "виллис" и броневик и
затормозили возле ворот. Коллинз и его сержанты выскочили из машины,
солдаты остались в броневике. Коллинз озабоченно спросил:
- Ну, как у вас?
- Пока тихо,- ответил Стеннис.- А вы что. собираетесь за зону?
- Да. Старик приказал произвести разведку. Он досадливо поглядел на
оголенные напалмом и ядохимикатами джунгли, по которым была проложена
бетонная дорога на аэродром, крикнул одному из сержантов:
- Чарли, останетесь со своим взводом здесь! Остальные - за мной!
Коллинз взобрался в "виллис", помахал руной, приказал в переговорное
устройство: "Ребята, за мной!" - и выехал за ворота. Броневик
устремился за "виллисом", как слон за гончей.
Мортон посмотрел, как Вайс передает пост Чарли. Солдаты Чарли занимали
места тоже лицом к базе, как будто в джунглях не было никакого
противника. Очень похоже, что в штабе ждут бунта. Но с кем будут
солдаты Чарли?
Он козырнул сержанту и медленно пошел вслед за своими солдатами.
Солдаты шли не в ногу, что для воспитанников форта Брэгг было просто
невероятно.
Проследив, как они под опекой Вайса скрылись в казарме, у дверей
которой по-прежнему торчал офицерский патруль, Мортон и Стеннис пошли в
штаб. Оба еле плелись, измученные бессонной ночью и полной
неизвестностью, которая ждала их.
Только что произошла смена, и в приемной опять было много офицеров.
Сейчас все выглядели утомленными, апатичными, словно уже уверились в
самых худших предположениях.
В 6.30 генерал появился из-за дверей. Теперь его сопровождал только
начальник штаба.
Генерал держал в руках узкий листок расшифрованной радиограммы. Он
остановился у самых дверей и хрипло прочитал:
- "Приказываю исполнить свой долг до конца. Америка молится за вас.
Командующий экспедиционными армиями США".
Он повернулся уже к дверям, когда послышался голос по селектору:
- Сэр, докладывает капитан Коллинз! Арестованный офицер Роберте
обезоружил часового и бежал через главные ворота базы.
- Проклятие! - Генерал бросился к столу, на котором были укреплены
четыре микрофона.- Кто пропустил его через ворота?
- Взвод, охранявший ворота, дезертировал в полном составе. Возможно,
Роберте и увел их. Часовой, придя в себя, бросился к воротам и был
задержан. Утверждает, что гнался за капитаном Робертсом.
- Поблагодарите его за службу и препроводите в штрафную роту. Возможно,
он хотел последовать за дезертировавшим офицером.
Селектор щелкнул. Старин вытер пот, сунул платок в карман и глухо сказал:
- Господа офицеры! Чрезвычайные обстоятельства заставляют особенно
серьезно отнестись к нашему долгу. Каждый из вас обязан безотлучно
находиться в своей части, предупредить солдат, что дьявольское
ухищрение повстанцев придумано только для того, чтобы ослабить нашу
мощь, что всех дезертиров повстанцы расстреливают в окрестностях базы.
Я надеюсь, вы найдете убедительные слова. В дальнейшем все приказы
будут передаваться в зашифрованном виде. Получите свои коды у
начальника штаба. Я еще свяжусь с командованием. Предупреждаю, что весь
этот трюк с так называемым "психогенезом" - чистое мошенничество.
Командование консультировалось с крупнейшими учеными, и они ответили
отрицательно на вопрос о возможности такого явления. Вот их акт! - Он
передал еще одну радиограмму начальнику штаба, и тот внятно, но как-то
не очень убедительно прочитал, что виднейшие биологи страны ответили на
вопрос о возможности воздействия психогенеза на человека категорическим
и единогласным отрицанием.
Генерал снова скрылся в своем убежище, а начальник штаба и его офицеры
принялись раздавать заготовленные заранее коды. Стеннис и Мортон
получили кодовые книжки и вышли.
Стеннис приказал Мортону спать, а сам пошел к солдатам. Вот всегда
получается так. Если наваливается тяжелая работа, Стеннис берет ее на
себя. Раньше Мортон сердился, протестовал, даже ссорился. Но сегодня он
был доволен. Он принял двойную дозу снотворного и заснул.
Он проснулся около полудня. Солнце пробивалось в щели жалюзи и лежало
на полу, словно лестница в безвестность. Губы не выворачивало, рот не
саднило от боли, но, может, все это лишь потому, что он уже привык, а
на самом деле у него не лицо, а негритянская маска? Он осторожно ощупал
губы - как будто все в порядке.
Где же Стеннис? И как прошла его беседа с солдатами? Впрочем, почему
"как"? Все беседы всегда проходят одинаково. Солдаты выслушивают
излияния офицеров так же мрачно, как и приказы,- не возражают, не
пытаются просить разъяснении, как будто им все давным-давно ясно и
знают они куда больше, чем поучающие их. Так же, наверно, кончилась и
эта болтология...
Он прислушался: за стенами каморки было тихо. И вдруг вскочил на ноги.
А что, если...
Но что "если"? Ты же не думаешь, что Стеннис мог оставить тебя, если он?..
Он распахнул дверь. Казарма была пуста.
Ступая почему-то на цыпочках, как можно бесшумнее, он обошел все
помещения, заглянул в комнату сержантов, в оружейную мастерскую, в
склад. Все двери были настежь, вещи лежали на своих местах, не было
только оружия. Так же на цыпочках он вернулся к сигнальному пульту и
только тут увидел придавленный пепельницей листок бумаги.
"Джек, мы сменили капитана Коллинза. Приходи на главный пост. Стеннис".
До сих пор самым жестоким в военной службе для Мортона было полное
отсутствие одиночества. Даже у себя в комнате он не мог почувствовать
себя одиноким. Контрольные аппараты вызова, необходимость нажимом
кнопки докладывать начальству, что ты явился к себе на отдых, да еще
всякие следящие и подслушивающие аппараты, о которых бывалые офицеры
рассказывали новичкам, возможно, ради шутки, а может, и всерьез,- все
это не оставляет даже лазейки, чтобы почувствовать себя человеком. А
сейчас ему больше всего хотелось оказаться на людях...
В окопах полного профиля, защищавших теперь ворота базы изнутри,
торчали металлические каски и пробковые шлемы. Перед окопами высились
металлические надолбы, впаянные в бетон. Очень может быть, что перед
надолбами уже заложены и мины. Недаром же выскочивший навстречу Нортону
Вайс бежит какими-то зигзагами. Коротконогий, словно бы квадратный
сержант машет флажком, чтобы Мортон остановился.
- Лейтенант Стеннис приказал провести вас к нему, сэр! - доложил Вайс и
пошел впереди. Да, он шел зигзагами, как ходят лисы.
- Здорово окопались! - насмешливо сказал Мортон, спрыгивая в окоп.
- Да, сэр! Отбили две атаки, и ни одного раненого,- флегматично ответил
Вайс.
- Что?!
Мортон оглянулся, и ему стало не по себе. Бетонная площадка перед
казармой номер один была изрыта минами. Такие-то воронки Мортон знал
хорошо.
- Эти сумасшедшие связисты ринулись на нас без предупреждения! -
спокойно сказал Вайс.- Лейтенант доложил командующему, и тот приказал
поставить заградительный огонь. Теперь они обожглись и дуют на лапки. А
Сидди О'Конноли решил прорваться на броневике. Ну, пришлось поджечь. А
то он бы нас тут передавил!
Влево от казармы номер один, у защитной стены базы, чернел сгоревший
броневик. Он был даже не черный, а какой-то сизый. Видно, угодили
напалмовой миной.
- Конноли жив?
- Уполз. На сигналы не отвечает.
Перед дверью командного пункта Вайс оставил его, и Мортон, пригнувшись,
шагнул за бронированную дверь.
Стеннис сидел за столом, опустив голову на руки, и как будто спал.
Горела только одна настольная лампа, отодвинутая в угол. Мортон тихо
позвал:
- Бобби!
- Хорошо, что ты этого не видел. Дик,- тихо сказал Стеннис.- Старик
совсем озверел. Когда я доложил, что дал только заградительный огонь и
убитых нет, он сказал, что в случае повторения такой "шутки" - он так и
сказал: "Шутки!" - разжалует меня. А О'Конноли они расстреляли.
Двадцать минут назад. На суд его принесли на носилках. Он был очень
обожжен, и осколками ему перебило ноги. И они расстреляли его. Военный
суд длился три минуты. Вот шифровка. "К сведению офицеров". "К
сведению"! Ты понимаешь?
- Ч-черт, я забыл виски! - растерянно пробормотал Мортон. Ему хотелось,
чтобы Стеннис выпил и снова стал самим собой, компанейским, веселым парнем.
- Виски нам привезли. И еду. А О'Конноли расстреляли. Оставь меня. Дик,
пойди к связистам. Я хочу побыть один.
Да, тебе нужно одиночество. А мне? О'Конноли даже не дали застрелиться.
А что ждет нас?
Он прикрыл дверь за собой и прошел на пункт связи. Два связиста,
наверно, еще не знали о гибели своего техника. Ведь приказы офицерам
передаются шифром. Но сидели они тихо, как пришибленные.
В пункт связи вошел Вайс. Лицо у него было серое, как у перепуганного
негра.
- Разрешите обратиться, сэр? Мортон заметил предупредительный знак и
вышел вслед за ним из кабины.
- Сэр, лейтенант Стеннис не отвечает на вызов!
- Надо было зайти к нему.
- Сэр, дверь заперта изнутри. Я боюсь, сэр. Техник О'Конноли был другом
лейтенанта Стенниса...
- Помолчите, Вайс! Возьмите карабин со штыком. Надо вскрыть дверь.
Штык со звоном вошел в паз, и дверь медленно подалась. Вайс отпрянул назад.
Мортон вошел. Стеннис как будто спал. Но Мортон уже увидел струйку
крови на полу, возле койки, на которой лежал Стеннис.
- Вайс, пройдите сюда!
Сержант вошел так боязливо, будто никогда не видал мертвых. Впрочем,
он, наверно, и не видал самоубийц. Он убивал сам и видел убитых. Но не
самоубийц.
- Вайс, я сейчас доложу о смерти Стенниса и уйду в джунгли. Пойдете ли
вы со мной или останетесь?
- Если вы позволите, мы уйдем с вами, сэр. Все. Солдаты тоже не хотят
больше стрелять по своим.
- А если повстанцы расстреляют нас?
- Они не убивают пленных! И потом у нас есть пропуск.
Он достал из кармана ночную листовку. Теперь, когда он не добавлял к
каждому слову "сэр", он стал мягче, больше похожим на человека. И как
будто перестал бояться мертвеца. И как он сказал это: "Они не убивают
пленных"!
Мортон включил переговорное устройство и, дождавшись ответа, сказал
открытым текстом:
- Говорит лейтенант Мортон! - Он слышал, что разговаривает с
начальником штаба, но не стал утруждать себя шифровкой и прибавлять
проклятое служебное словечко "сэр".- Я говорю с поста номер один.
Лейтенант Стеннис застрелился в знак протеста против убийства
О'Конноли. Я и мои солдаты сейчас покидаем пост и идем на пункт сбора
пленных к повстанцам. Советуем и вам сделать то же самое, пока
психогенез не свел вас окончательно с ума.
Он швырнул трубку и вышел из блиндажа. Ну, вот и все. Прощай, дружище
Бобби, я больше ничем не смогу тебе помочь.
Вайс уже строил взвод. Солдаты бросали оружие в кучу и торопились
поскорее убраться за ворота базы. Откуда-то тявкнул миномет, но, видно,
наводчику не хотелось никого убивать.
Безоружные солдаты шли довольно бойко. Вайс шагал рядом с Мортоном.
Положительно он все больше нравился Мортону.
- А они не вздумают послать за нами танки?
- Покойный лейтенант придумал правильно: поставил мины, а план в штаб
не передал. Я думаю, он бы тоже ушел, если бы они не расстреляли О'Конноли.
- Вы знали, что О'Конноли расстрелян?
- Да. Лейтенант сказал нам об этом. И приказал дождаться вас.
Бедный Боб! Приказал дождаться, а сам ушел. Ушел туда, откуда нельзя
вернуться!
Солдаты неожиданно остановились. Мортон поглядел вперед. На развилке
дорог стояли двое повстанцев. Автоматы закинуты на плечи. Смотрят на
приближающихся ами. С любопытством. Как будто нет никакой войны.
Он и Вайс обошли остановившихся солдат, подошли к повстанцам. Один
молодой, видимо, солдат, второй - постарше и, судя по нашивкам на
правом рукаве, офицер. Но одет так же просто. Офицер спросил на
отличном английском:
- Оружие есть?
- Нет.
- Пожалуйста, по дороге направо. На аэродроме есть самолеты. Они
доставят вас к границе вашей родины. Первый самолет уже ушел. Идти
придется пешком. Пока у нас нет транспорта.
Он кивнул совсем по-штатски и отошел к своему солдату. Мортон повел
людей и аэродрому.
Теперь, когда первые формальности окончились так быстро, солдаты совсем
повеселели. Больше их никто не останавливал.
На аэродроме формальностей было больше. Мортона попросили построить
солдат цепью, по одному. Очень похожие на таможенников люди тщательно
обыскали каждого, кроме Мортона и Вайса, но искали, как понял Мортон,
только оружие. Затем также цепочкой их провели к медицинскому пункту.
Там врач вручил каждому по коробочке таблеток и по бутылке кока-колы из
аэродромного бара. Солдаты усердно глотали лекарство.
- А вы? - Врач удивленно смотрел на Мортона.
- Я не верю в психогенез.
- Почему же вы сдались? Ведь пока сдалось только двое офицеров!
- Значит, капитан Роберте добрался до вас?- обрадовался Мортон.
- Да. Он уже улетел. И забрал бы все это зелье с собой, если бы ему
разрешили. Но почему сдались вы?
- Мне нужно остаться в живых, чтобы выступить свидетелем, когда будут
судить наших генералов.
- Ну, а они? Ваши генералы, конгрессмены и старшие офицеры? Что
собираются делать они? Без солдат?
- Думаю, что они тоже идут сюда.
- Ну что же, очень желаю вам добиться чего-нибудь на суде! - И врач
протянул руку Мортону.
Вайс проглотил уже три таблетки. Широкое лицо его лоснилось от пота.
- Ну, как я выгляжу теперь? - спросил он Мортона.
- По-моему, вы постепенно превращаетесь в ребенка.
- Что? Ха-ха-ха! Лучше шутки я не слыхал много лет! - Тут он увидел,
что у Мортона нет коробочки с пилюлями.- А вы что же? Или вам
наплевать, если вы превратитесь в негра?
- Да, Вайс. Именно наплевать. Лишь бы стать человеком!
Он посмотрел в выпученные глаза Вайса, усмехнулся и медленно пошел к
самолету, в который уже поднимались бывшие солдаты. Летчики были из
повстанцев, и у дверей рубки стояли вооруженные часовые.
Оглянувшись с трапа на аэродром, Мортон увидел, как к пункту Красного
Креста тащилась длинная очередь офицеров. Впереди шел генерал, а за ним
конгрессмены и их дамы. Они торопились первыми избавиться от
последствий психогенеза. А вдалеке строилась еще одна цепочка - из
солдат и сержантов.
База перестала существовать.
"Смена", 1966 ¦ 19.
Григорий ФИЛАНОВСКИЙ
ДОЧЬ АТЛАНТА
Чем дальше я от начала своей жизни, тем чаще вспоминаю слова учителя
Сергея Ивановича: "...Если бы выполнялось чудом любое предсмертное
желание, я попросил бы газету 2064 года. Не сомневайтесь - понял бы
все. Ибо именно тогда мало будет отметить: "На Юпитер отправился
космический корабль" или "Тамара Гелашидзе заняла первое место на
конкурсе пианистов". Да! Каким-то образом я на минуту переживу и
подготовку к пуску, и взлет, как мальчишка возле настоящих футбольных
ворот переживает гол. Доподлинно я услышу волшебницу Тамару, ее игру,
как слышал пламенный зов Чапая, волнующий грудной голос Анны Карениной,
Блоковскую печаль... Не знаю, что придет на помощь слову... да так ли
беспомощно слово? Нынче, мне кажется, многое из грядущего
просматривается. Понятно: человек должен чувствовать мир, весь, иначе
он - одинокий муравей. Донести до человека мир, словно любовь или
музыку,- кто это сможет? Но сможет! И пачка старых газет останется в
мире Великой Книгой Века. И каждый из вас, завтрашних журналистов
вправе возгордиться: Я - автор, один из авторов Книги Века...".
Так наставлял нас учитель; трудно теперь сказать, насколько он сам
верил в свою фантазию и насколько исподволь напутствовал нас в дорогу
очарованных и разочарованных странников - журналистов.
Далеко-далеко от вас, а может, совсем рядом, читатель, существует
островок Соленый, о котором, как вы заподозрили, пойдет речь.
Догадайтесь-ка, почему исстари его так зовут и вообще постарайтесь
представить. Небольшой островок. Только пусть он вам не видится таким
уж крохотным. Вот следствие привычки путешествовать больше по карте.
Островок-то, в самом деле, невелик, но в каждом рыбачьем домике -
жизнь: свой уют, любимые уголки, тайники, песни, горести. Да вспомните
хотя бы из древней Эллады своеобразие каждого Эгейского островка.... А
здесь - песчаная, полная ракушек коса, по которой с недовольным видом
прогуливается важная цапля. Подрагивают не приколе рыбачьи лодки. На
узких тропинках в кустарнике берегись гадюки! Терпкий дух полыни,
всегда трепетный красный флажок над правлением рыболовецкого совхоза,
сверкающие струйки воды, выползающие в самый зной из-под скрытого
хранилища льда, бесконечные блестки чешуи, звонкие переливы жаворонка...
Я, признаться, до недавнего времени знал об этом острове столько же,
сколько вы пять минут назад. Как-то в командировке от редакции
прогуливался в порту и мимоходом обратил внимание на паренька, напоказ
грызущего огромное золотистое яблоко. Собственно, оно-то, в основном,
меня и заинтриговало. "Попробуй, ты! - протянул он мне такое же. - Не
привозное, здешнее". Знаете, принято, когда сильно сомневаешься в
словах собеседника, пристально глядеть на него. Напрасно, по-моему:
именно у лжеца не мелькнет ни тени смущения. "Слушай, друг, - подмигнул
я пареньку, - а местных бананов у тебя случайно нет?" "Пока нет. А ты,
невера, махнул бы на Соленый: сообщение регулярное, каждый четверг
катерок ходит туда - назад. Что ты подумал - целый остров в садах?
Держи карман! Еще только у дяди Алеши растут. Но - ничего. Бувай!".
А почему бы и нет? Четверг - послезавтра, утром поеду, вечером - назад,
была не была. Захватил в подарок садовнику с десяток свежих журналов.
Дорогой почти продумал заметку, как говорится, априори, заранее.
Недальний путь - берег почти не скрывался с глаз, мимо изредка
шествовали высоко груженные баржи. У островного причала я спросил
неторопливого рыбака: "Как мне добраться до "дяди Алеши?".
- Галька! - закричал он, и к нам подошла девушка, которая вроде ждала
кого-то на пристани. - Принимай, Галька, гостя к старику.
- Пошли, - она понеслась по прибрежной тропинке, легонькая и тугая, как
стрелка с тетивы. Казалось, земля подбрасывала ее, и я больше любовался
ею, чем глядел по сторонам. Внезапно она остановилась так, что я едва
не налетел сзади, слегка повернула, нагнула голову:
- Вы к дяде надолго?
И быстро продолжала путь, словно не интересуясь моим ответом. Под
беспечный лай двух кудлатых псов мы вошли в дом. Старик небрежно кивнул
на приветствие. Галина выдержала паузу:
- А, между прочим, дядя, товарищ специально к тебе.
И юркнула в свою светелку.
- Пошли, пошли, поглядим наш сад.
Мы обогнули домик, но я не замечал никакого сада. Участок был изрыт, и
на дне широких и довольно глубоких канав, защищенных от царящего здесь
зноя кустами, я увидал знакомые овощи: алые помидоры, картошку,
пожелтевшие зонтики укропа. А подальше - вот тебе, разметнувшись кроной
над такими же канавами, прямо на уровне рук золотились плодами яблони.
Я вытащил блокнот, чтобы внести достоверные подробности в свою наугад
составленную заметку.
- Скажите, вы сами догадались так выращивать?.. - обратился я к
садоводу и по ответной ухмылке понял, что попал впросак.
- Юноша, да вы, видать не очень... Здесь, к вашему сведению отродясь
так растут огороды: поближе к грунтовым водам, подальше от солнца...
Может, вас заинтересовали другие вопросы. Отчего они эти яблоневые
деревца, не умирают здесь лютой зимой, при двухсот сорока Кельвина?! Не
окружающие ли кусты нашептали им, как переносить морозы и невзгоды?
Почему они столь буйно цветут и плодоносят? Остров вообще удивительно
благосклонен к пришельцам, и не только к ним. Этих вопросов хватит для
газеты или, если угодно, для вас. А ответы - для науки... ей
поспешность противопоказана...
- Лучше угощайтесь яблоками! - закричала Галя, выходя в цветастом
платье. - Или хотите, покажу вам остров. Ну?..
Это вырвалось у нее, кажется, нечаянно как нежданная, веселая,
счастливая мысль....
Маленький остров, да не такой уж маленький, - как городок. Только у
города - вокзалы. Только из города в город - дороги. Много ли мы знаем
об этих дорогах, часто ли пользуемся ими? Или главное в другом: знать,
что по ним и приходят, и уходят от нас...
Тихо повсюду на острове, и повсюду слышно море, и все равно тихо.
Отвязали лодочку, отошли от берега. Купол неба неизменно оставался
ясным, синим, а море здесь тоже ясно-синее, не часто в мире встречается
такое глубоко-синее море, словно в нем небо полощется. И море еще
прозрачнее неба: сквозь него видны солнечные осколки на дне.
- Вам пить хочется? Пейте, - Галя перегнулась за борт и опустила лицо в
воду. Я повторил ее движение и ощутил, что на поверхности вода пресная,
с чуть уловимой горечью.
- Совсем как нарзан, жаль только, что сейчас она у вас такая теплая.
Галя снова поглядела на меня, как фокусник перед появлением стайки
голубей из шляпы.
- Ныряй!
Охотно нырнул с лодки в синюю теплынь, блаженно вынырнул, подзадоренный
Галей пошел ниже: кажется вот-вот дно, и вдруг меня схватил озноб,
прижались ледяные иголочки, я выскочил сам не свой под Галин смех:
"Каково? прохладно?..."
- Брр - остров ваш со странностями...
"Это еще что..." - протянула она. Положила весла, и нас неведомой силой
повело в обход острова. Хорошо... Блаженно, как в самом приятном сне...
Но ...Я глянул на часы и заторопился к причалу. "Куда?... Оставайтесь
ненадолго. За недельку не заскучаете. Я тут все время стараюсь не
скучать, да не всегда получается. Ну, что, ну что вас ждет дома, от
чего нельзя оторваться? Работа? Можете писать на месте заметку о
дядиных яблоках. Еще что? А?.. Оставайтесь, не пожалеете...." И -
бросила мне золотистое, наливное: лови!
Эх, яблочко, куда ты котишься?..
Побежали дни. Любовался морем, писал, что взбредет в голову, забрасывал
Галю стихами - чужими, разумеется, какие любил и помнил. Только заметка
о чудесных яблоках не вытанцовывалась: Алексей Александрович скупо
говорил со мной о разных разностях, но о яблоках и о жизни - не вообще,
а о своей жизни - не получалось, видно, с первой нотки.
В последний день Галя разбудила меня чуть не с рассветом: полно
валяться, лежебока! Лодырничаешь, так хоть побродим с утра. Подгадала
же денек, когда набежали тучи, пошел моросить дождь, и все резко вокруг
изменилось. Словно я прожил здесь черт знает сколько и проморгал, как
сгинула лазурь и накатилась осень. Вспугнутые, разлетающиеся, вялые
листочки, доживающий камыш, торопливые птичьи следы на мокром песке. И
вдобавок озверелое, отяжелевшее море кидается на остров, грозя вдруг
накрыть девятым валом - и поминай как звали...
Счастливое, в дождинках (здесь вообще радовались редким дождям) Галино
лицо; внутреннее недовольство своим бестолковым пребыванием на острове;
и какая-то тоска ожидания - все это придало мне раздраженья, и я стал
дурацки выговаривать Гале за то, в чем она, если и виновата, то
счастливо виновата. Она не плакала в ответ, даже вроде не сердилась, а
время от времени безразлично повторяла: иди, плыви домой, кто тебе не
дает... И вдруг, тихо обняв меня, сказала тоном, похожим на первое
предложение прогулки по Соленому: "А знаешь, у Савелихи сынок Витька -
талант! Тебе интересно. Айда к ним!..."
Под разухабистым дождем мы двинулись в путь, нанося попутно якобы
вынужденные (от дождя прятались) визиты соседям и знакомым, то есть
почти всем. Я не очень возражал, и пока меня пышно рекомендовали как
писателя, гостя дяди Алеши, я с любопытством разглядывал ничем,
впрочем, не выдающееся убранство изб, книги на полках, иногда иконы,
прислушивался к своеобразному говору, старался упомнить, чтоб на досуге
перенести в блокнот. И жалел, что предыдущие дни в основном посвящал
Галине и морю.
В доме упомянутой Савелихи оживленная Галя, держа меня под руку,
слащаво обратилась к удивленно глядящему мальчику лет четырех-пяти на
вид: "Витек, покажи-ка, что ты там намалевал новенького?" Витек сурово
молчал. И тогда Галя с помощью молодой улыбчивой Савелихи развернула
передо мной нечто необычное. Во многих редакциях, особенно связанных с
детьми, я навидался рисунков детворы, безошибочно отличных от взрослого
искусства. А такое мне приходилось видеть впервые.
Прежде всего, не было вовсе рамки, вернее, полное очертание рисунка
имело особую форму: овал, параболу .... Не было резкой границы рисунка
- разве что контур, но, когда я всмотрелся, понял, что условная граница
эта была естественна, что лесок уходил в высь пирамидой, а море
разметнулось крыльями. Вот что бросалось в глаза сразу. А потом я
ощутил, что иной форма быть не могла, что все у гения, сидящего в этом
сумрачном мальчике, подчинено движению, стремлению куда-то. Волна,
зажмурившись от солнца, летела на береговые камни; собака вся жила в
наступающем прыжке; цветок не увядал, но обращался в плод; рыба безумно
умирала. "Изобрази меня, Витек!" - кокетливо потребовала Галина. Он
испуганно, а потом как-то диковато, словно собирался впиться в жертву,
стал смотреть на нее. И на бумаге обозначилась летящая, как стрела с
тетивы, ласково-звонкая (откуда ему знать?). И вздернулась верхняя
губа: "не пожалеешь", и озорно перегнулись брови, и, прижмурившись,
уходили глаза все глубже, глубже, в потаенную тишь души...
Эта Галя у меня и посейчас, после всего необычайного, непредвидимого
самой дикой фантазией, после всего, что произошло, хранится... И рвется
куда-то...
Я тогда вдвойне обрадовался: во-первых, такой превосходный материал
(взамен или в дополнение к дохленькой заметке "Сад на острове" -
лирическое "Волшебные краски острова Соленого") сам лез в руки.
Во-вторых, не надо томительно выдумывать объяснение для моей задержки
на Соленом. Пришел муж Савеловны, рыбак, такой же, как она, - от сердца
приветливый. Странно: как по контрасту Витек - сумрачный, болезненный,
трепетный, - чуждый зверек в их доме. Но они, родители, чувствовали
дыхание необычайного, и не то, чтоб потакали его капризам (мальчик не
был капризен), а добросердечно подлаживались под его настроение.
Человеку, обозленному или с расшатанными нервами, такое не под силу, а
в них наряду с крепким духовным здоровьем жило широкое русское уважение
к иной душе - маленькой или великой...
Я покидал остров, не отрывая глаз от ветреной Галиной фигурки, которой
неделю назад и не заметил на причале. Ранняя осень уже осенила
кустарники, и садок, и домики острова. Банальная мысль: а сколько еще
на нашей планете (что чем дальше, тем представляется меньшей, как тот
островок, но - необъятна), сколько на ней шумных и тихих, уголков, с
которыми легко породниться навеки! Какое ясное, яркое ощущение стоит за
пустенькими порой словами, и до чего трудно излить его в слова под стать...
Прощай, остров!.. Сколько еще осталось недосказанного - и с дядей
Алешей, и с Витькой, и с Галинкой... Но - прощай!.."
Перефразируя старую поговорку, можно сказать: человек предполагает, а
случай располагает. Слепая вера в случай опасна даже для атеиста, и,
мне кажется, человечеству когда-нибудь предстоит борьба с культом случая...
Однажды от Гали пришло письмо. Она сообщала, что на острове прочли мою
заметку о Витьке, что председатель повесил вырезку из газеты на видном
месте в кабинете. Писала, что догадывается, почему я дал ей адрес "до
востребования" - женат (пальцем в небо), но что ее это не очень волнует
(положим!). Просила прислать кой-какую литературу для дяди, утверждала,
что он горячо приветствует (неужели?). Грустно сообщала, что скучает и
ни с кем не хочет встречаться (может быть). Выражала надежду на мой
приезд: "Не думай, что у нас зимой скука - снежок нынче добрый,
пушистый, выйдешь утром на берег - ослепнуть можно... И - слышишь -
начальству своему строгому объяви, что узнал - не от меня, конечно, -
от одного солидного человека: сынок Васильевны - Смирновы, которые, мы
у них квасу пробовали, и ты похвалил - Витькин одногодок, только
августовский, Сашкой звать, по математике школьного учителя обогнал.
Веришь - самые хитрые задачки в уме решает... Приезжай - не пожалеешь..."
Я не очень-то поверил Гале, даже не очень надеялся, что "не пожалею",
не последовал, конечно, ее совету в прямом смысле, но взял на две
недели творческий отпуск и на Соленый. Чудак! Подгадал к четвергу -
какой четверг? Наверно, именно тот, в который дождичек. Мела пурга, и
санный путь открывался после наступления ясной погоды. Дни перед
отъездом на остров я много читал, немного писал, частенько вспоминал
Галю, не думая о делах, размышлял, словом, это был настоящий творческий
отпуск.
Приезжай - не пожалеешь!..
А я редко о чем вообще жалею. Разве о том, что мало любил, мало - не во
всю силу души. А Галю? Когда я в тот второй приезд сидел с ней у печки,
слушая бесконечные женские сказки о ее жизни - густые, слезные,
развеселые, мечтательные, когда я ничего больше не хотел, как унестись
с островом Соленым в космос, пробыть там вот так, у этой печки теплый
год, а на Земле чтоб за это время прошла одна минутка, когда Галя
летела навстречу мне глазами, песнями, искрами слез, - любил ли я? Или
только был затаенно счастлив?..
Мы опять навестили Витьку, поначалу как-то вяло - ощущение чуда на бис
довлело, ко жгучая неповторимость хлынула, когда заиграли новые
Витькнны шедевры: изумленный тушканчик, кипящий чайник, тающее облачко,
стареющая кукла... Нет, не умеем мы отдаваться искусству, нырять в него
до риска захлебнуться: болтая, прослушиваем запись Бетховенской
Девятой, приправляем острословием отпечатки Рембрандта, мимоходом
щелкаем соборы - рассмотрим как-нибудь...
Что касается упомянутого в Галином письме пятилетнего гениального
математика, то он оказался гениальным математиком.
Саша Смирнов секунды не мог усидеть не месте - прыгал, бегал, ел на
ходу, отвечал на лету. "Три дровосека за тринадцать дней..." - начал я
задачу, но Саша уже искал что-то под столом. Мне дали знак, чтобы я
продолжал, не обращая внимания. Я заученно отрапортовал, - сколько
деревьев имел каждый на ежедневном счету, когда вдруг первый, а через
два дня второй по неизвестным причинам прекратил работу... (В это время
кот выскочил из-под стола и кинулся за печку, Саша за ним). Я перевел
дух и заключил каверзную задачу вопросом: за сколько мог бы выполнить
всю работу второй, если б изначала работал в одиночку. "В двадцать
восемь дней!" - крикнул Саша, хватая, наконец, кота за лапу. Точно...
"Но как ты узнал это? Как? - начал я трясти ребенка, вспоминая, как
месяц назад в течение двух вечеров решал эту задачу соседскому отроку
(оттого она так запомнилась). Как?!". "Не знаю", - дернулся Саша,
азартно глядя на довольного кота. "Постой, Саша, ты хочешь конфетку?"
"Ладно, какую? кисленькую? Я шоколадных не люблю". "Вот барин! Добро -
будут самые кислые, но реши-ка, друг, еще парочку..." Я выбрал так
называемые логические задачи: известно, что парикмахер стрижет Вову,
что Леня - друг парикмахера, что Женя с другом катается на мотороллере,
что парикмахер ездит исключительно трамваем и т. д. Спрашивается: как
кого зовут? Саша на минуту уставился в пространство. "Артист - Леня,
парикмахер - Миша, а тот, который ("на мотороллере" давалось с трудом,
быстро заменил - "на роликах") - Вова". Неожиданно спросил: "А где это
было?.. Ну, давайте еще что-нибудь!"...
После манипуляций с часами - с обгоном стрелок и прочих штук, которые
мальчик щелкал, как орешки, одновременно теребя что-то в руках, Саша
вдруг широко зевнул: "Мама, я спать очень хочу". И, уткнувшись ей в
плечо, задремал.
Считанные дни на острове шли ясные, пружинистой лентой. Галя не будила
меня, убегая на работу; мы завтракали с дядей Алешей, затем играли в
шахматы, беседовали о политике, литературе. Галя влетала возбужденная с
мороза, звонко целовала меня, пускалась хлопотать по хозяйству,
аппетитно рассказывала островные новости, даже самые ерундовые, иногда
запиналась, словно боялась при мне о чем-то проговориться...
У нее не было от меня тайн, она была вся наружу, все сокровенное
человека у нее было просто: весело-просто и трагично-просто, как
поцелуй и смерть. И вместе с тем все казалось мне жутко сложно, и добро
бы казалось... Нет, миллиарды клеток мозга не свернешь в логическую
задачку н не схватишь с налету единственными словами - это уже не
гигантская сумма клеток, а душа, перед которой самый дерзкий да
остановится в благоговейном изумлении. Что-то едва ощутимое, как лучик
света, замерцает в миллиардах - и душа объята любовью; встрепенулось -
и душа творит; угасло - и она заживо умирает...
И все-таки внешних тайн у Гали от меня вроде бы не было - если она в
чем-то и лукавила по-женски, то никогда не лгала нарочито. Совершенно
случайно я поймал ее: и открытие секрета заставило ее безутешно
расплакаться. Ну, откуда она могла знать, что среди нескольких книг на
полке меня заинтересует и "Книга о вкусной и здоровой пище"? А я ведь
не раз говорил ей, что журналисты любопытны, как женщины, что если они
не могут знать все, то должны хотя бы стараться знать все. Да, в книге
лежала записка, да, я прочел. А вы бы не прочли, если бы отчетливо было
написано:
Коля С.- музыка
Фролов Митя - язык
Перегудова - играет
Оля Лемешко - лепит...
Только Галя пришла, я недоуменно показал ей записку, чем вызвал горючие
слезы, и сквозь всхлипывания: "я готовила, я собирала, я выпытывала, а
теперь ты всех обойдешь и больше не приедешь..." Вот оно в чем дело:
Галя подготовила очередную золотую россыпь для меня - основательную
причину для отчаянного нарушения наших дальних разлук. Тогда я впервые
подумал, что мы оба напоминаем путников, нечаянно забредших в волшебный
край Эльдорадо, где сверкают и переливаются дворцы неслыханной красоты
и поодаль грудой щебня лежат драгоценные камни, а нас томит одна
жалость, что малы наши карманы и котомки... Сияющие праздничные дни!
Грядущее, мне представляется, ведет с собой больше праздничных дней -
для всех и для каждого. Первый день изобилия станет праздником урожая,
и лихо прокатятся по Земле праздники покоренной плазмы, разгаданного
Марса, воссозданной живой клетки...
Те дни на острове сделались моим праздником - только ли моим?.. Слова
Маркса о юности человечества - гениальной Элладе - как нельзя более
были уместны здесь, на Соленом. Жизнь немногочисленного, к сожалению,
юного народца острова озарялась вулканической подспудной работой, душу
распирало, из ее глуби вылетали ввысь раскаленные неоформленные глыбы в
красках, слепках, словах, отраженьях теорем и формул. Иногда еще вовсе
нельзя было разобрать, как раскроется набухшая почка - в артиста или
сценариста, - разыгрываются или возникают будущие великолепные пьесы?..
Воспринимает ли разум того вон малыша гроздьями чужой язык или жадно
делает всемирный перебор, чтоб, возмужав, безошибочно укладывать родные
слова в нетленное... Голова ходила кругом: порой я терялся, не зная,
как определить поточнее сферу таланта того или иного ребенка, порой
чудилось, что все так и должно быть и есть повсюду и везде: по Украине,
в рязанях, на Дальнем Востоке... Так да не так: каким-то чудом именно
здесь, на островке, возрастало изумительное поколение, возможно,
предвестием непрекращающихся земных чудес...
"Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии!.."
С первой же почтой я послал своему шефу Василию Николаевичу безумную
телеграмму; с первым же самолетом, поездом, автосанями он самолично
явился на Соленый, все осмотрел, облазил, выведал, выудил, жестко
прошелся по моим писаниям, семь раз отмерил, один раз отрезал и пустил
материал в АПН. Никогда не забуду, как он похаживал по острову,
принюхивался ко всему и приговаривал, как суеверная старушка: "Нечисто
здесь, что-то здесь нечисто". Не в смысле "фальшиво", а как физик
обмозговывая поведение странных частиц. Живо сошелся с Алексеем
Александровичем. Они говорили о природе, как-то по-особому, как о
женщине, которую любят оба, - грустновато, сдержанно, с тайным
вопросом: что она?.. Мы не можем, нам невмоготу ждать от нее милостей,
но взять их нельзя нахватом, силой, ее нужно настойчиво, по-мужски
любить, самозабвенно и гордо служить милой, мечтать; и однажды, почти
во сне, она покажется, трепетная, просветленная, горячая, покорная
навек... Старики за чаркой исповедывались, а мы с Галей молча слушали,
сладко грустя, верно, предчувствуя: волшебный колокол, которого мы
коснулись, уже пошел звенеть на весь белый свет, и этот красный звон
пробудит многое и повернет судьбы людские и, мимоходом, нашу...
Ни одна большая и малая газеты Союза, ни один научно-популярный журнал
не прошел мимо "Созвездия талантов на острове Соленом", сообщение
перекинулось за границу, пошло витать в новостях. Признаться, меня,
очевидца, умиляло то, что иные ученые рассуждали об этом как-то весьма
отвлеченно, как о проблеме жизни на Венере. Сразу же обнаружились
скептики, которые доказывали, что происшедшее столь же маловероятно,
сколь рождение шестерни (не см. словарь, ибо не из металла или капрона,
а живая - комплекс из шести детей). То есть статистика: одна двойня на
85 родов, тройня - одна на 7000, четверня, пятерня - соответственно, а
уж шестерня или там семерня, скажем, - никогда. То же самое - и
массовое появление талантливых людей в одной зоне. Почему все-таки
"никогда". А потому - "не может быть".
Кто-то возразил единственно приемлемым при подобном упрямстве - шуткой:
без случайной стаи высокоталантливых обезьян не было бы, может быть,
человечества.
Биофизики приводили примеры изумительных групповых положительных (в
смысле жнзнеустойчивости) мутаций, правда у низших. Оппоненты
ухватились за оговорку: способность мыслить математически - явление
несоизмеримо высшего порядка, нежели размер глаз или окраска мушки.
Если бы вместо "мыслить математически" стояло "сочинять стихи",
аргумент, вероятно, потерял бы часть неотразимости. В некоторых школах
проводились выборочные проверки одаренности по микрорайонам -
результаты озадачивали. Раздавались и трезвые голоса о том, что задатки
еще ничего не значат, что "цыплят по осени считают". Хотя хорошо, когда
в наличии подающие надежду цыплята.
Известный зарубежный деятель выступил со статьей, в которой приводил
многочисленные примеры появления плеяды талантов в той или иной стране
в определенные периоды. Статья была спокойной, объективной, но в ней,
между прочим, сравнивалась Германия начала XIX века и гитлеровского
периода, а также говорилось, что Россия искони страна обильная
талантами, и то, что выявилось на Соленом, возможно, характерный эпизод
расцвета нации. Против автора поднялась буря, его обвиняли во всех
грехах, начиная от оскорбления германцев в целом и кончая
небескорыстным потворством русской пропаганде. Словом, прецедент на
острове стал фактом, достоянием истории, и черт его знает, как она
собиралась с ним распорядиться...
А на острове дела шли своим чередом. Очередное заседание поселкового
совета было непродолжительным, деловым и, конечно, единственным в
истории человечества. На повестке дня стоял один вопрос: "О резком
увеличении процента талантливых детей". Слушали - можно было и не
слушать: все на острове отлично знали, что процент юных талантов дошел
до ста и не собирался падать. Постановили: а) выстроить школу,
оборудованную лабораториями физики, химии и биологии, оснащенную
телескопом, музыкальными инструментами, библиотекой на сто тысяч книг и
всем прочим, необходимым для развития возможных талантов; б) привлечь
на работу высококвалифицированных учителей, обеспечив их жильем и всем
прочим; в) соорудить гостиницу на 50 мест; г) просить облисполком
срочно выделить для вышеупомянутою соответствующие средства.
Пункт "г" оказался самым роковым. Напрасно доказывали товарищу
Индутному из области, что от реализации пункта "г" зависит будущее мира
и счастье человечества. Индутный твердо заявил, что лично его это не
касается, что нет графы, по которой в бюджете проходят таланты, и
вообще... "И вообще" Индутного для тех, кто его знал, точнее, для тех,
кто ему подчинялся, звучало подобно трубе апокалипсиса: конец, конец,
разговоры излишни.... Забегая вперед, скажу, что и распоряжение
секретаря обкома о выделении средств на культуру по острову Соленый
Индутный пытался игнорировать, выдвигая оппозиционным доводом самого
себя: на меня, мол, как на талант, лишних денег не тратили, а все-таки
вырос, как видите, добрался до руководящей должности..
Поселком решил и начал строить на свой страх и риск все разом своими
силами. Все будущие хоромы объединялись в одном двухэтажном здании,
половину которого после завершения временно отдали под склад. Одну из
комнат импровизированной гостиницы заняла приехавшая одинокая
учительница, которая все двадцать лет своей деятельности на ниве
просвещения мечтала о воспитании целого созвездия талантов разом. В
другую комнату прибыл человек, который решил остаться на острове
всерьез и надолго, который владел тремя языками (исключая русский),
миллионом долларов и, которым, в свою очередь, владела неистовая идея.
Вот она в авторизованном переводе:
"В наше время, на закате двадцатого века, быть весьма обеспеченным
нужно так же, как быть здоровым, и вместе с тем пошло так же, как быть
здоровым - и только или королем - и только. Король - это смешно.
Королева - еще, может быть, достаточно для дамы, но мужчина должен
царствовать по-настоящему. В своей лаборатории или на ринге, автором
бестселлера или покорителем космоса, чародеем музыки или героем океана.
Он бросает миру свое гениальное - чтобы мир покорился ему. Мир, а не
холопы и лизоблюды, хлюпики и глупцы - большой мир!..
Пусть ему не суждено царствовать самому - он посадит на престол своего
сына - плоть от плоти, дух от духа! Да, он, Эдвин Брум воплотится в
Бруме-младшем, гениальном, ибо этот остров (он верит!) - беспроигрышный
остров. Почему Всевышний избрал именно Соленый - это Его интимное дело,
в которое лучше не вмешиваться, тем более что есть выход из данного
международного положения. Эдвин Брум холост, молод, обеспечен и
бесстрашен. Он согласен оформить брак с одной из местных незамужних
поселянок с тем, чтобы она подарила ему сына или дочь - на первый
случай. Желающая вступить с ним в брак может откликнуться немедленно,
ибо время не ждет..."
Хотя все это сваливалось как снег на голову, одно за другим,
хладнокровные жители острова, привыкшие и к штормам, и к тяжелым,
скудным денькам, не растерялись. В частности, с заморским гостем
правление, убедившись, что он не аферист, парень порядочный и
честь-честью договорился обо всем на должном высоком уровне, решило
поступить по справедливости. Почетной задачей стало теперь подыскать
ему подходящую невесту, если не из гостеприимства, то для поддержания
престижа. Однако вопрос решался еще сложнее, чем с Индутным - невест не
было. Все мало-мальски подходящие, как нарочно, повыскакивали замуж,
благо мужское население на острове преобладало. Самая старшая из
девушек-подростков имела формальное право выйти замуж года через три от
силы, а время господина Брума не ждет".
Нет, вообще-то была на острове во многих отношениях подходящая невеста,
но - кто ее знает... Своенравная, непостоянная, да и дядя у нее со
странным характером. Да, Галя.
Председатель поселкома вызвал меня в качестве переводчика. Он просил
передать господину Бруму следующее:
"Прежде всего, уважаемый мистер, кроме нас, присутствующих на острове,
пока никто толком не знает и не должен знать об истинной цели вашего
визита. Я знаю, вижу, вы - деловой человек, мы уважаем деловых людей,
но для нас, понимаете, семья - такое дело, где важно не только дело.
Любовь нужна. Вот именно, поняли. Выбор у нас, сами убедились,
ограниченный. Не знаю, господин, как бы поступил я сам, но начинать с
предложения сделки боюсь, в наших условиях не пройдет. Миллион, это,
конечно, деньги, дай бог всякому, но Гадка - это тоже не фунт изюму.
Может быть осечка. И тогда ко мне тоже претензии; не сумел наладить
культурных связей с заграницей. Предлагаю вариантик. Мы вас рекомендуем
в качестве специалиста по фруктам нашему уважаемому дяде Алеше. С ним
вы будете объясняться на пальцах, пока не овладеете русским, а с ней,
будем надеяться, скорее найдете общий язык. Порешили?".
Я добросовестно переводил слово в слово, и нельзя сказать, чтобы эта
роль была мне весьма по душе. Позже, когда и Эдвин Брум и я были по
делам в Москве, он просил меня об одной услуге: ему хотелось прояснить
для себя некий деликатный вопрос. Я поразмыслил, перебрал своих
знакомых и повел гостя к Эрику Манну, эрудиту. Мои жалкие способности
переводчика не понадобились: Манн, услышав вопрос, заданный
по-английски, отвечал бегло на том же языке.
Речь шла о родословной таланта. В отношении наследования оного Эрик
Манн был настроен в общем весьма сдержанно.
- По наследству, - заявил он, - передается обычно несколько иное.
Дарвин упоминает в числе наследуемых признаков долголетие, некоторые
болезни (психические, подагра, золотуха), дальтонизм. Помимо
общеизвестного наследования черт характера, зачастую передаются и
отдельные характерные внешние черты, в частности, родимые пятна, шесть
пальцев, слепота. В истории знаменита толстая нижняя губа Бурбонов,
родоначальницей которой была некая польская принцесса из рода
Ягеллонов. Наполеон говаривал о Бурбонах, что и глупость была у них
наследственной - в этом он едва ли был слишком субъективен. Впрочем,
заурядность предков - отнюдь не препятствие для появления гения.
Напрасно усердствовали древние, выводя родословную Платона от Солона,
Александра Македонского - от Геркулеса, Цезаря - от Энея, а Иисуса
Христа - от царя Давида. Шекспир и Ньютон, Вольтер и Гете, Пушкин,
Ломоносов, Данте, Шевченко, Эйнштейн никак не связаны со своими
родителями могуществом таланта. Увы! С еще меньшим основанием мы можем
рассчитывать на продолжение таланта в роде, не только таланта, но, к
сожалению, и добрых человеческих качеств.
Сын Лютера приводил отца в отчаяние своей беспорядочностью, Ричард
Кромвель, сын великого Оливера, был ленив и апатичен. Рембрандт тщетно
пытался научить своего отпрыска рисовать. У славного полководца
древнего Рима Германика и благородной жены его Агриппины были дети -
пресловутый Калигула и распутная Агриппина средняя, сынок которой Нерон
доконал-таки свою мамашу. Далее. Если мать Вальтера Скотта оказала
значительное влияние на формирование будущего романиста, то сын
последнего был кавалерийским офицером дурного пошиба, хваставшимся, при
случае, тем, что никогда не читал романов своего родителя. Музыкант
Бланкини рассказывает, что, будучи в Милане, он пришел
засвидетельствовать свое почтение сыну Моцарта. "Какую музыку вы больше
всего любите?"- спросил он. "Черт возьми, - отвечал носитель великого
имени, подбрасывая на ладони кучку золотых луидоров, - вот та
единственная музыка, которую я обожаю!..".
- Вместе с тем, - продолжал Маин, - следует отметить целые поколения
талантливых людей, в разной степени, правда, талантливых. Художники:
семья Тицианов, Теньеры - младший и старший, композиторы: Скарлатти -
отец и сын, шесть замечательных поколений Бахов, начиная от
пресбургского мельника Фейта Баха. Математики Бернулли, актеры Камбли и
Садовские, астрономы Гершели: отец, сын и дочь, которая, между прочим,
открыла семь новых комет. Поэтом и натуралистом был дед Чарльза
Дарвина, незаурядным естествоиспытателем был и сын автора
"Происхождение видов".
Не требует особых доказательств и независимость таланта от знатности
рода. Дворяне чистых кровей: Галилей, Декарт, Байрон, Монтень, Данте,
Пушкин, Лев Толстой и, как говорили в старину, "темные люди"
сомнительного происхождения: Коперник, Колумб, Франклин, Ломоносов,
Горький, Берне, Фарадей. Впрочем, сейчас смешно говорить об этом.
В семье не без урода - это следует в перевернутом виде отнести и к
проявлению таланта. В многочисленной музыкальной семье Шубертов (восемь
душ детей) только один Франц был одержим демоном музыки настолько,
чтобы стать гениальным композитором. Не достигли высот Антона Чехова
его братья, а Наполеон частенько жаловался на крайнюю неспособность
Жозефа Бонапарта, что, впрочем, не помешало ему сделать старшего братца
королем...
Эрик Манн мог бы выдавать сведения, которые из него выпирали еще час, и
два, и двадцать часов подряд. Его эрудиция была бесподобна. Восхищенные
слушатели и тем более слушательницы захлестывались лавиной фактов,
сопоставлений, выводов. Он был мудр, беспристрастен, слегка остроумен
и, по-моему, красив. И несмотря на это, женщины не питали к нему нежных
чувств. Да, в нем сочетались многие выдающиеся качества, но чего-то не
хватало. К сожалению или к счастью, женщины правы: он не был настоящим
мужчиной, ибо он был машиной. Электронно-решающей,
импульсивно-кибернетической - таково было его полное имя по паспорту.
Знакомые называли его сокращенно-ласково - Эрик, беспощадно
эксплуатировали, уважая, любя, собщая все новости, которые Эрик Манн
(фамилия тоже - сокращение) запоминал и сопоставлял, когда надо;
ухаживали за ним, но никогда не брали с собой на вечеринку или в поход.
Они наивно надеялись, что Эрик не обижается...
А Эдвин - ладный, статный парень, почему бы ему не добиться Галиной
благосклонности? Для этого, может, и не обязательно начинать с
предложения руки и сердца. Но он деловой человек. Деловой и прямой. Ему
не по душе предполагаемые обходные маневры с садовником. Он попросил
переводчика для объяснений. Меня в это время в Соленом уже не было,
представить то, что произошло, я мог примерно так же, как в описании
сада на острове, сделанном авансом. Жизнь крутит иначе, чем
предполагаемое наверняка. Об этом свидании я знаю по Галиному
позднейшему описанию. Эдвину Бруму дали переводчика, какой нашелся на
острове. У него, правда, была не очень большая квалификация, а стаж -
всего шесть лет от роду. Дело осложнялось еще тем, что Митя Фролов
(переводчик) не очень-то чувствовал специфику беседы. Короче говоря,
мистер Брум явился к Алексею Александровичу и после первых слов
приветствия попросил руки его племянницы. "А она - как?" - спросил дядя
Алеша, пораженный тем, что ответа ждут от него. "Для того чтобы знать,
что она решит, - гласил перевод, - хотелось бы повидать ее и
познакомиться с ней".
Растерявшийся Алексей Александрович попросил из светелки племянницу и
представил ей учтивого Эдвина. Галя первоначально заподозрила какой-то
розыгрыш. Эдвин попросил позволения поговорить с ней наедине,
разумеется с переводчиком. Он торжественно заявил, что обеспечит своей
будущей супруге уважение и материальное благосостояние. Со своей
стороны он хотел бы надеяться, что наследник их будет бесспорно
принадлежать к его роду. Эдвин добавил, что, честно говоря, не ожидал
от единственной вакантной кандидатуры столь прелестных внешних данных и
рассудительности. Вероятно, она отвергала притязания местных господ,
стоящих ниже ее в ннтелектуальном или других отношениях. (Бедный Митька
- вот пришлось мальчику попотеть, впрочем, Галя о сути дела интуитивно
догадывалась).
"...Все его комплименты, заманчивые предложения меня мало трогали. В
целом не скажешь, чтоб он мне не понравился, но видела я поинтереснее
парней (не имею в виду присутствующих). Одно, одно. Он вновь и вновь
говорил о том, что хочет ребенка, замечательного ребенка.
Ребенка, ребенка, - вот, вот гакого, как Митька, - он поднял его,
закружил, стал целовать, целовать, забыв обо мне и, кажется, о цели
своего прихода. Он глядел на него долго, потом перевел взгляд на меня:
слезы стояли в его глазах... Пойми, я взбалмошная, чудная, своевольная,
но тем вернее во мне женское начало; я никогда не лелеяла, может, мечты
о своем доме, о привязанном ко мне муже, но о "маме" я не могла не
мечтать... И до чего это совпало с тем, что жарко тлело в Эдвиме под
его бравыми рассуждениями и смешными миллионами. Ах, вы, умные, ученые,
что вы знаете о жизни?..".
А я в ту пору не знал этого: Галина не писала, не отвечала... Гении
подрастали, да от великих задатков до великих свершений долгая дорога.
Верю в справедливость мнения, что главное все-таки в беспрерывном, час
за часом, продвижении по единственной своей дороге. Мы чаще
останавливаем взор на стоящих в высоте, а приглядитесь-ка к тем, кто
упрямо начал "карабкаться по каменистым тропам", неужто можно хотя бы
не позавидовать таким людям...
Мои дни в самом деле летели, но разве что непроходимая пропасть между
вчерашним и сегодняшним, пропасть времени отделяла меня от острова
Соленого. Всем своим существом я вроде был еще там, я еще не перешел на
другую жизненную колею, хотя - пора бы.
Дернул меня черт тогда очутиться опять неподалеку от тех мест - на
совсем небольшом расстояньице, ну, скажем, порядка Лондон - Парик. Как
не использовать возможность и не махнуть на день (тут уж без дураков -
ни на минутку больше) туда, в сказку. И не хотелось ведь, смутно
противился, как разумная женщина, умеющая ставить точку, чуя, что
лучшее в прошлом и лучшего не будет. И все жена Соленый... Напрасно?
- А, запоздалый гость! - Алексей Александрович широко отворил дверь в
пустой дом, снисходительно глядел на меня и улыбался. Открыто улыбался:
ну, браток, сам пеняй на себя, раструбил о нашем островке на весь белый
свет, и налетел сказочный принц...
- Как они, где?
- Молодые-то? Гуляют, отчего ж им не гулять. Делов-то... Придут, никуда
не денутся - пока. Да вот - легки на помине...
Они шли, держась за руки, радуясь моему непрошенному появлению,
беспричинно радуясь, как любому знакомому н незнакомому, морю, чайкам,
грозе, радуге. Налетели на меня, обнимая, словно вовлекая в слышимый им
одним веселый ритм жизни. Галя необычно много смеялась, Эдвии тоже был
странно несерьезен, только выговорив довольно правильно по-русски
"здравствуйте" и "до свидания", помрачнел. "Он от нас уезжает", - Галя
махнула рукой на пристань, будто оттуда уже начинался океан.
От него за версту веяло болтливой удачливостью: "Я уезжаю готовить
виллу, сыну..." "Дворец, - перебила, подсказала она, - все ведь
предусмотрел, ничего не пропустил. Счастье по списочку, и списочка не
нужно - в голове держит. А ну - пали!!"
Грубо, хрипло прозвучал гудок, и еще, и устало сник.
- Вилла-дворец. Помещения - двенадцать главных: игрушечная, спальная,
столовая, воспитательная, библиотека, галерея картин, приемная, салоны.
И, кроме этого, бассейн - плыви, плыви, теплая водичка, автогараж,
оранжерея." Собственно - в лучшем краю страны - все, все кругом
оранжерея для одного единственного чудесного цветка... Ого! - Эдвин
подбросил часы, быстро поцеловал Гале руку, потащил к пристани.
- С нами, с нами! - Галя тянула и меня, и дядю, хохоча, убегала вперед
по тропинке и минутку ждала нас, понуро уставясь в землю. Взлетела с
Эдвином на катерок, вплотную глянула на него, в лицо. Соскользнула,
оттолкнула легкий трап и вроде бы само судно. Поднялась на осевший в
песок лысый камень, и, перекрикивая натруженный мотор.
- Нет, нет, нет, нет. нет!... Не будет никого, никого для тебя, для
вас. Не отдам никому на свете сына моего, выношенного, кровного. Не
отпушу никуда, ни за что - ни учиться, ни терзаться, ни любить.
Обойдется! На твои инкубаторы не надеюсь, не запродам души в твою
виллу, не хочу, не могу, не буду".
Перебили два коротких удара об рельс, катерок стал разворачиваться. Мы
заметили, как Эдвнн подбежал к капитану, запамятовав необходимые сейчас
слова, он больше жестами просил его остановиться. Катерок на минутку
замер, притих. "Поймите, стоп, стойте, капитан, час - личные
переговоры, капитан, я отлично оплачу простой, время всегда -
деньги..." Может, потому что молодой капитан впервой услыхал такой
оборот, он секунду его обмозговывал и неожиданно успехнулся: "Время -
жизнь."" Та, та, та, та-та-та...
...Мы с Галей и дядей Алешей шли по тропинке тихо, стараясь не
наступать на сухие веточки, шли медленно, чтоб она никогда не
кончилась, тропинка. Тихо было за столом в домике, свет мигал, вокруг
лампы плясали обезумевшие мотыльки. И хоть мы всматривались в них, в
мотыльков, только в их кружение, молчать стало невмоготу...
Не люблю часто вспоминать тот вечер; не стоит каждый день привыкать к
патетической. К тому же обычно из всего запоминаются моменты,
фрагменты, а здесь сплошь, ярко, точно потом учил наизусть...
- Слушайте, Алексей Александрович, - сказал я, - в саду древних
Гесперид росли чудесные золотые яблоки...
- А вы думали, прыгающий юноша, почему они золотые?
- Ваши?
- Какие они мои, как дети - только и всего. А золотые, талантливые -
это все от Земли, все она - от щедрот своих...
- Геспериды - дочери нимфы Геспермды и Атланта, держащего небо на своих
плечах. Брат Атланта - Прометей. Светло и радостно было его племянницам
в саду, где сияли золотые яблоки. Но царь Бусирид вздумал похитить
прекрасных девушек и нанял пиратов, чтобы те увели Гесперид. Сам
божественный Геракл спас девушек. Они одарили героя золотыми яблоками
и, наверно, огненными взглядами. И он ушел вдаль, навстречу своему
трудному бессмертию...
- Мне кажется, юноша, - у древних было не такое уж буйное воображение.
Их изумительные предания, их небожители лишь чуть-чуть отдалялись от
жизни, ровно настолько, чтобы жизнь предстала звонко легендарной.
Грозный, наивный Олимп был весь на виду; они не рисковали заглядывать в
головокружительные бездны Вселенной, той, что над головой, и той, что
таится за одной ресничкой. Э, да ни одному Атланту не удержать и
миллионной доли этой жуткой выси. Послушайте и вы сказочку, что
приближается к нашим дням...
В средние века скандинавы верили в подвижных горных духов-кобольдов.
Невидимые карлики вечно возились, проказничали подле человека. Надо
было лишь пристально всмотреться в огонь очага, чтобы увидеть их пляски
и уморительные гримасы...
Триста лет назад саксонский стеклодув Шюрер случайно получил новую
синюю краску, новую ли? Еще три тысячи лет назад египтяне делали
лазурное стекло благодаря соединениям металла, неизвестного до 1735
года, когда химик Брандт выделил его и назвал в честь озорных гномов -
кобальтом. Помимо красок необычайной стойкости, кобальт ныне вошел в
состав сверхтвердых сталей, служит катализатором в органическом
синтезе, применяется в микроудобрениях, чтоб растения не страдали
анемией, летает "снарядами" из "кобальтовой пушки" - в клетки
организма, пораженные раком... Недавно обнаружено, что в каждой нашей
живой клетке должен быть хоть один атом кобальта, иначе клетка
погибает. Нет, эту бездну невозможно себе представить. На Земле около
трех миллиардов людей. Допустим, что во Вселенной столько планет,
сколько на Земле людей, и на каждой планете - человечество. И во всем
таком невероятном множестве исчезает один единственный по имени
Кобальт. И все гибнет, все миры. Нет, человеку еще не под силу тонкость
и сложность такого порядка. А ведь цветенье моих яблок или появленье
незаурядных людей - сродни кобальтовой бездне... О, как все сложно,
изумительно сложно в мире...
В дом вошел он. Открыл дверь, а за ним Луна, как ясный страж и
поручитель. Отстранил меня и направился прямо к ней, Гале - она
привстала, выпрямилась и прижмурила глаза крепко-крепко. Он провел по
ним ладонями, словно магической силой открывая их, и она, послушная,
вперилась в его вспухшие от мозолей, начинающие кровоточить ладони.
"Спасибо... люди ваши поняли меня" отдали с катера лодку... любишь -
плыви! - так шутили"." "Шутили?" "Не знаю, я еще ничего, кажется, не
знаю, наверно: о тебе, о любви, о себе, о сыне." Мой сын будет, пусть
будет совсем такой, как ты, Галино... Я должен все узнать, и буду
знать, я и на миг не уйду с этой трудной золотой земли. Здесь недаром
начинается, растет... как бы это сказать? Галя! Научи меня! Как это
зовут? - у вас в языке так много слов...".
А мне зачем слушать все это. Вроде смешно немного. Как у Гейне: "Я
смеюсь и умираю". Я не смеюсь и не умираю. Просто мне пора. Проводите
меня хоть вы, дядя Алеша. Куда-нибудь."
Разоткровенничался старик напоследок:
- Я знаю, мне кажется, я знаю, почему здесь стали жить-плодоносить
яблоки. Лет шестнадцать назад заронилась догадка, и я высадил первый
саженец. Так. Исключительное сочетание, по крайней мере, девяти
определяющих: растворимых соединений магния, фосфора, йода в почве,
интенсивнейшего солнечного облучения летом, холодных почвенных вод,
естественной радиации..., да что вы в этом понимаете - уже записывает -
Молчу. Запомните: чудес не бывает поодиночке: что есть чудо?
Непривычному пришельцу многое могло показаться чудом: и жизнь на Земле,
и Толстой, и революция, и раскованный атом, и даже сегодняшний вечер в
этом доме... И яблоньки мои... И - прорастающие вдруг здесь же
таланты... Ха-ха, догадливый молодой человек, для такого рода
ассоциаций нужна или гениальная интуиция, или художественная
наглость... А у вас уже, должно быть, наготове сомнительный образ яблок
с древа познанья, которые тоже помогли юным Адаму и Еве...
Все раскроется, все!
А мне пора. Не знаю, что готовит завтра, а вчера - вот оно, отошло,
оторвалось, улеглось неровными листками. Пора мне, тороплюсь. Не думаю
все же, чтоб былое на острове Соленом осталось единственной звездной
встречей - мелькало разное в судьбе, даст век - будет и похлеще.
А пока я и без гадалки могу напророчить, что мне предстоит в ближайшем
будущем (хотя - кто его знает - как оно обернется). Ближняя дорога,
знакомство с очень интересной работой по моделированию поведения
нейтрона, крупный разговор с крутым чужим начальством, встреча с
червонной дамой... Она с чувством играет Баха, обожает кактусы, боится
мышей, презирает влюбленных. И когда ее ненароком обижают, иронически
усмехается, быстро уходит одна в сад и где-нибудь на заброшенной
скамейке плачет, как маленькая...
"Знание - сила", 1964, ¦ 12.
Григорий ФИЛАНОВСКИЙ
ЛАМЕНТОЗА
КУЛЬТУРА КАРУЧИ
Хуже быть не могло. То, что нужно всем, всем, за исключением
полицейских, идиотов и "бешеных", - заглохло. Напрасно ждут вожделенно
ученые, художники, портные и дипломаты, - заело, застряло, замерло...
А он, профессор Каручи, что может пока предложить нетерпеливому свету?
Ничего, как самый лучший ресторан Парижа самому богатому покойнику.
Лилипуты держат Каручи в плену. Микроскопические в буквальном смысле
слова существа. Те самые, что совсем недавно поднесли роскошный подарок
человечеству. Поначалу, вообще-то говоря, показались жалкими
миллиграммы необычных выделений. Но профессор со свойственной ему
дотошностью стал проверять реакцию на них мышей, кроликов, собак,
наконец, людей, пока не исчерпался крохотный запас. Чудесный запас ни
больше ни меньше как стимулятора творчества.
Судите сами: физик внезапно сходу предсказал поведение сверхстранной
частицы; сценарист набросал необыкновенное либретто, по которому
назавтра сам кинулся ставить фильм; недалекая госпожа Морген выдала
кряду полторы дюжины классных острот - став достаточно популярными, они
украсили собой юмористический еженедельник; дворник Джо пошел подолгу
молиться звучными стихами; а Цербер неожиданно начал протягивать лапу в
знак приветствия, чему его безуспешно обучали почти с рождения.
Открытие сопровождала звонкая реклама, затем напряженное ожидание, и...
Эти малюсенькие притихли, приуныли, привяли, у них отсутствовал
аппетит, и -черт знает чего им не хватало! Каручи ума не приложит, чем
их соблазнить, этих непостижимых пигмеев. Он готов, как Прометей орлу,
скормить им собственную печень, но видно им нужно иное. Что? Искать,
искать, искать - год, три, десять. С ума от них сойти! И живут ведь, и
не дохнут: как зарытый клад - не принадлежа никому и не давая
процентов. Каручи готов загонять весь свой штат и себя, но выкрасть у
микрогениев человечества осязаемый ответ на страстную мольбу о
взаимности...
ДОРОГАЯ ЖАННА
Как сговорились. Никаких изменений ни в одной чашечке. Черт всех
побери!- вон та еще и помутнела. Не иначе, как небрежность Жанны:
ухитрилась нарушить стерильность. Одна чашечка, положим, не делает
погоды, но когда лаборатория на взводе, все обязаны сознавать... Ох,
эта девчонка - она давненько заслуживает выговора. Но Каручи никогда не
позволяет себе немотивированных упреков. Состав преступления должен
быть налицо. Вот сейчас он сам проверит, что она натворила, чтобы с
полным основанием заявить: "Уважаемая, когда вы моете лабораторную
посуду - чем же? - ага, экстрактом Лата - держитесь-ка подальше от
посева..." Итак, каким же образом проштрафилась малышка?.. Бог мой...
Мой бог! Да ведь они ожили! Чудо, произошло чудо, подобное непорочному
зачатию, и, очевидно, имеющее не меньшие последствия. Да, чудо - но
как? Каручи интересует отнюдь не история с девой Марией, а кое-что
более существенное для науки. Силы провидения решили сжалиться над
стариком и заодно над человечеством. Пусть, но как?!
Жанна, Жанна! Не пугайтесь. Но, прошу вас, отвечать нужно как на
исповеди: что могло попасть в эту чашечку? Кроме вас никто не может
знать. Ну, ну? Правду, - правда всегда заслуживает награды, хоть не
всегда ее получает. Жанночка, ну?..
Бедная Жанна всхлипывает от волнения. Никак не может собраться с
мыслями. Что вы хотите? - со вчерашнего дня она вообще как прибитая.
Именно вчера и разразилась эта катастрофа. Профессору, конечно, нет
дела до такого... Но от трагедии не убежишь: Майкл был в кино с Мари.
Жанне только и остается, что горько оплакивать утраченное счастье. Но
по работе она ни в чем не виновата: добросовестно, хотя, может, и
машинально выполняла обычный цикл...
- И ты все оплакиваешь утрату? Оплакиваешь?..
Каручи диковато посмотрел на девушку:
- Значит, ты оплакиваешь. Это хорошо. Это очень хорошо. Это просто
великолепно. Иди-ка сюда, к рабочему столу. И слушай, детка. Так тебе и
надо, вообще-то говоря. Ты воображаешь, что ты привлекательна? Ничуть.
Я не видел Мари, но нетрудно догадаться, что она симпатичнее. В десять
раз. Мало? В тысячу! Осел твой Майкл, что до сих пор одарял вниманием
заурядную семнадцатилетнюю глупышку. Теперь он прозрел! Он прозрел!..
Плачь, плачь, хоть слезами горю не поможешь. Плачь над, святая святых,
над рабочим столом. Конец, наревелась? Ступай в кабинет, и не смей
уходить... Жди...
Проснись! Жанна! Как можно спать сейчас? Твои слезы, эти твои слезы...
Они оживили культуру Каручи (первый раз в жизни позволил себе вслух
назвать ее своим именем), они воскресили надежды. Утверждаю не как
пошлый моралист, а как ученый: слезы - это не только соленая вода...
Жанна, слушай, голубушка, мне уже не нужны твои слезы, слушай истину,
ибо старику, грешно лгать. Даже для науки. И особенно такой девушке,
как ты. Твой Майкл олух, и пребудет таковым, пока не вернется к тебе. А
вернется он обязательно, какова бы ни была незвестная Мари. Жанночка,
детка, ты еще начинаешь жизнь, и тебе надоедят десятки майклов и всех,
кому захочется побыть в сиянии твоей красоты. Боже, снова плачет.
Зачем? Кому это нужно? Не надо плакать. Улыбается и плачет. О. женщины!
Жанна, дорогая, если слезы твои сами катятся и на душе от этого
становится легче, иди сюда, к нашим прелестным чашечкам...
НЕ ПЛАЧЬТЕ ДАРОМ
И - дело двинулось на лад. Остановка была за малым: человеческими
слезами. Прежде всего, никаких имитаций - не слезам не верят.
Распознают, микробестии. И - основное масштабы: для массового
производства нужно несколько сот литров в день нормальных полноценных
человеческих слез. Откуда?
Когда то у древних, повествует история, существовал институт наемных
плакальщиц, участвовавших в похоронных процессиях. Все же, думается,
они больше эффектно выли и стенали, чем пускали честную слезу, впрочем,
может, и выработался определенный слезный рефлекс. Но это - кустарщина,
к тому же старинная, и Каручи вынужден был обратиться к знаменитой
фирме "Вист". К чести последней необходимо отметить, что "нужно"
воспринималось ею как повеление рока, глас всевышнего. Неважно что
именно нужно: отборный жемчуг, атомные зажигалки, синие птицы,
послушные премьер-министры, мемуары Гитлера, кости динозавров или нимбы
апостолов. Разумеется, у фирмы была и более узкая специализация, но
ради выполнения многообещающих заказов она шла на все, вплоть до
производства вышепоименованных предметов в своих филиалах. Итак: слезы.
Прежде всего, огромным тиражом были выпущены элегантнейшие
чаши-слезособиратели. новенькие, модные - необходимая принадлежность
туалета. За первую полную качественных слез чашу (тут же спектроанализ,
во избежание недобросовестности отдельных клиентов) выдавалась
экстрачаша, которая в случае временного использования не по назначению
могла служить сигаретницей, биноклем. калейдоскопом и копилкой. Вторая
порция поощрялась ультрачашей, в дополнение к предыдущей включающей
автобритву, барометр и телевизор. И все же сбор ценного сырья шел туговато.
"Наши друзья в Южной Америке и Африке должны помочь нам преодолеть
слезный кризис!" - взывали газеты. А пока, во время схваток полиции с
"мятежными элементами", когда применялись слезоточивые газы, агенты
"Виста" перекрикивали в мегафоны возмущенные толпы народа. "Господа! не
забывайте о вашем долге перед человечеством и о вашей личной выгоде! Из
ваших глаз льются доллары - не поливайте ими улицы..." Агенты фирмы
разыскивали наиболее безутешных вдов, входя к ним в доверие, не
настолько, впрочем, чтоб могли пострадать интересы "Виста". В
специальных кинозалах, оборудованных "подглазниками-слезниками",
демонстрировались мелодрамы по особому заказу. На предварительных
просмотрах сила действия проверялась на закоренелых уголовниках:
прослезиться должно было не менее половины. Кстати, в последнее время
вместо уголовников стали привлекать для пробы менее сентиментальных
детективов и артистов. В ряде округов на учет принимались все младенцы,
хотя профессор предпочитал почему-то зрелые слезы. Наиболее эффектными
оказывались все-таки слезы ревнивцев-мужчин, но всемогущие агенты тут
же разводили руками: во-первых, таковые мужчины стали анахронизмом,
во-вторых, эмоции свои они выражали в барах, где не любят посторонних...
ДЕКЛАРАЦИЯ
И вообще Каручи ужасно привередничал с. Ламентозой (так называются
слезы на его родном языке) То есть не так он, как его незримые
подопечные. "Насильственные" слезы они с возмущением отвергали,
возможно, из-за привкуса газа. И по-прежнему для ненасытных крошек явно
не хватало слез: они пили, как лошади. А ведь мизерная продукция шла в
основном на нужды ведомства вооружения: там были убеждены и сумели
убедить власть имущих в том, что одна крепкая ракета стоит двух новых
звездных законов и десятка симфоний впридачу...
Недавно группа ученых и деятелей культуры выступила с обращением к
Правительству и Народу. Декларация начиналась решительным: "Без чужих
слез!.." Далее следовали призывы:
а) По возможности воздерживаться от активных возбудителей слез, включая
естественные.
б) Вести работы по выведению бесслезной культуры Каручи.
в) Сделать нынешнюю форму культуры доступной всем для выращивания и
эксплуатации в домашних условиях.
г) Рекомендовать тем, кто хочет творить вдвойне, во имя справедливости
питать культуру собственными силами, не привлекая окружающих творца
родных и поклонников к Ламетозе, не принуждая их вольно или невольно
плакать во имя прогресса...
Под декларацией пока нет подписи самого Каручи, но какое это имеет
значение?..
"Знание - сила", 1964, ¦ 11.
Север ГАНСОВСКИЙ
ПРОБУЖДЕНЬЕ
С тех пор прошел год, главный герой истории, Федор Васильевич
Пряничков, уже пережил все связанное со своим внезапным величием и
падением, успокоился, отключился. Случай можно не держать в тайне.
Познакомим прежде всего читателей с личностью самого Федора Васильевича
(или Феди, как он рекомендует себя при знакомстве). Работает Пряничков
в журнале "Знания и жизнь", заведует отделом антирелигиозной
пропаганды. Издание это, как известно, бойкое - в конце концов за что
ни возьмись, все имеет отношение либо к знаниям, либо уж наверняка к
жизни. Поэтому народ в редакции и отделе толчется разнообразный - от
академиков и школьников даже до каких-то вовсе диких странников, из
которых один утверждает, что своими глазами зрил на Таймыре дыру,
доходящую до центра Земли, а второй веером рассыпает на столе лично им
сделанные фотографии господа бога. Со всеми - независимо от возраста,
званий и заслуг - Федя держится одинаково, к любому посетителю сразу
начинает адресоваться на "ты". Но не оттого, что испытывает симпатию, а
просто давая понять, что не придает этому человеку значения. Он вообще
придает значение только тем, кого никогда не видел.
Честно говоря, в редакции давно подумывали, что Пряничкову не худо было
бы перейти в другой журнал. Вероятно, работнику печати должна быть
свойственна способность зажигаться, а у Феди вид всегда сонный, даже не
совсем сонный, а какой-то скучный и разочарованный. Хотя ему всего
немного за тридцать, такое впечатление, будто он давно всем перегорел и
понял, что из всего ничего не выйдет. А если даже и выйдет, то тех, кто
против, не переубедишь. О чем с ним ни заговорить, Пряничков все знает,
сразу подхватывает вашу тему и тут же на месте ее приканчивает. Орудует
он двумя постулатами: во-первых, "все это уже было", а во-вторых, "из
этого ничего не получится".
С авторами Федя разговаривает неохотно, вынужденно, глядя при этом в
сторону и перебирая что-нибудь на столе. Никогда он не похвалит даже
принятую им самим статью, поэтому, даже напечатавшись в его отделе,
человек не получает удовольствия.
Неизвестно, что именно сделало Федю Пряничкова таким, но, похоже, что
он вообще никаких чувств не испытывает. Обрати его внимание на
девушку-красавицу, угости рюмкой старейшего армянского коньяку, дай
побывать на концерте Рихтера или на первенстве Москвы по боксу, где
новичок срубает олимпийского чемпиона - на все в ответ только унылое
"Ничего-о...". Будто стенка между ним и миром.
Роста он среднего, внешности тоже средней. На летучках и разных
собраниях либо помалкивает, либо присоединяется к большинству
выступавших. Живет, в общем, наполовину или на треть. Вроде не проснувшись.
И надо же, чтоб именно на Федю попал в редакции тот приезжий с вещмешком.
Случилось это в четверг 15 июля в прошлом году. Жарища тогда, как все
помнят, стояла в Москве сатанинская. В квартирах на солнечную сторону
жизнь была вообще невозможна, в квартирах на теневую - возможна лишь на
ограниченном пространстве между вентилятором и бутылкой пива из
холодильника. Каждый, кто мог, бежал, естественно, из столицы на озеро
Селигер, на Рижское взморье или Алтай - рассказывают, что несколько
журналистов-между-народников укрылись от жары аж в Сахаре. Опустела и
редакция "Знаний и жизни". В большой комнате, где, кроме Фединого,
помещались еще отделы быта и не совсем точных знаний, остался один
только Пряничков за своим антирелигиозным столом.
Хотя утром в тот четверг прошла коротенькая гроза, никакого облегчения
не получилось, и в полдень, окончательно замороченный духотой и
письмами читателей, Федя вынул из кармана ядовитожелтую пилюльку
поливитамина - он летом тоже их употреблял, - лег грудью на стол и
уныло посмотрел в окно, за которым раскинулся широкий вид на залитую
беспощадным светом Гостиничную улицу.
От метро, вдоль фасадной стороны Химического музея, в полуподвале коего
жила в прошлом году редакция, размашистой свободной поступью шагал
дородный мужчина с яркой каштановой бородой. Кроме бороды при нем был
здоровущий вещмешок, толстый геологический изыскательский пиджак,
добела выгоревшие брюки и тяжелые русские сапоги. Прямые солнечные лучи
били сразу наповал, но бородатый выступал, явно наслаждаясь собой и
всем вокруг.
Увидев вещмешок и особенно сапоги, на которых даже издали ощущалась
пыль дальних странствий, Федя затосковал. Он понял, что путешественник
направляется к нему.
А мужчина с вещмешком не торочился уйти с солнцепека. Налетела на него
сослепу окончательно раскисшая, киселеобразная дамочка с продуктовой
сумкой в руке - бородатый отскочил, извиняясь, а затем сказал дамочке
нечто видимо до такой степени галантное, что она тотчас подобралась,
оформилась во всех своих частях, гордо закинула голову, заулыбалась и
дальше двинула такой ладной походочкой, что поглядеть любо-дорого. Еще
мужчина коротко пообщался с хозяйкой ларька "Мороженое". Она некоторое
время смотрела ему вслед, потом, повинуясь неясному инстинкту,
порывисто встала и протерла тряпочкой переднюю стенку своего
прозрачного убежища.
Энергия исходила от незнакомца, ею заряжалось окружающее. Чудилось,
будто в результате его жестов возникают новые структуры магнитных полей
и гравитационные завихрения.
Он прошел мимо окна, и через минуту Федя услышал в коридоре редакции
тяжкий грохот сапожищ. Запахло кожей, вещмешком, солью, пылью, солнцем,
перцем, сосновой смолой и еще всяким таким, чего Пряничков и определить
не мог В комнате стало тесно, паркетные половицы прогибались, жиденькие
редакционные стулья разлетались в стороны. Мужчина поздоровался,
представился - Федя тотчас забыл и названную фамилию, и профессию.
Пришелец снял вещмешок со спины, развязал горловину и достал снизу,
из-под связок книг и всякого другого имущества, порядочно замусоленную
нетолстую тетрадку в дерматиновом переплете. С нею он подошел к Феде и
сказал, что хотел бы представить для опубликования результаты некоторых
опытов по сну и бодрствованию, вкупе с теоретическим истолкованием
экспериментов.
Федя, само собой разумеется, тетрадку оттолкнул.
- Не пройдет, - сказал он. - Через редколлегию не пройдет, прямо тебе
скажу. Не та тема и имя не то. Кроме того, не ново. Про сон уже
печатали. И про бодрствование.
- Так значит, мы уже на "ты", - задумчиво произнес мужчина раскатистым
интеллигентным басом.- Польщен, конечно...
Тут он внимательно оглядел Федю Пряничкова, как если б только теперь
по-настоящему увидел: немощную ручку, которую тот оборонительно
выставил, серый галстучек на серой рубашке.
Физиономия бородача потеряла благодушие, что-то раздерганное,
отрывистое появилось в глазах за стеклами очков. На миг в комнате
сделалось напряженно, как в ожидании взрыва. Затем все покатилось
обратно, мужчина усмехнулся, стал опять похожим на большого доброго
медведя.
- Ладно, - согласился он. - Не понравится, не станете печатать. На
сохранении рукописи тоже не настаиваю. К этой проблеме я уже не
вернусь, ждут другие дела.
Он отодвинул Федину ладонь, положил тетрадку на край стола. Полез к
себе во внутренний карман пиджака, извлек белую таблетку.
- Вот. Если найдется доброволец, можно попробовать... А за сим, - он
выпрямился и выкатил грудь колесом, - разрешите откланяться.
Официальность этой позы заставила Федю встать, что было, в общем-то,
против его правил.
Бородатый еще раз улыбнулся - теперь он окончательно стал тем галантным
бонвиваном, каким был на улице. Он приятельски хлопнул Пряничкова по
спине, горячо встряхнул Федину руку, вывихнул ее при этом, извинился,
тут же вправил, проделся в свой вещмешок и ушел - может быть, открывать
нефтяное месторождение под Байкалом, может быть, строить аппарат для
прямого преобразования времени в пространство.
Пряничков стоял у стола всклокоченный и расшатанный. Он взял тетрадь,
брезгливо перелистнул несколько страниц. Почерк был адский, бегущий,
текст повсюду уродовали зачеркивания, исправления, стрелки. Федя с
трудом понял фразу:
"Множество людей, как правило, спит". Он хмыкнул. Потом речь пошла о
пиковых состояниях, и с великой мукой Пряпичкову удалось разобрать:
"...видим, что большинство пиковых состояний являются феноменами
приятия, приема. Вопрос в том, чтобы личность умела впустить их,
отдаться, снять тормоза, позволить... Природа Существования предстает
тогда в обнаженном виде, а вечные ценности кажутся атрибутами самой
Реальности...".
Далее на десяти листах с обеих сторон следовали уравнения, таблицы,
графики, параболы, гиперболы, чуть ли не метафоры. Все заканчивалось
длиннющей химической формулой, в которой Пряничков разобрал только
начало - "СхНуО..." - и почему-то в квадратных скобочках. Дальше было
"СН3М-СО-ОС..." и еще много таких же символов, построенных то в
ромбики, то в трапеции - в их журнале один Гурович из отдела совершенно
точных знаний мог разобраться во всем этом... Еще мелькнуло что-то
вроде "...ингибирование СхНу-радикалами приводит к изменению
конформации клеточных нуклеаз по ?-типу в нашей классификации...".
Федя вздохнул, воровато огляделся, проследовал в угол комнаты и уронил
тетрадку в корзину для мусора. Затем обессиленный решительностью этого
деяния, вернулся на свое рабочее место, сел, нервозно взял витаминную
таблетку и проглотил ее, глядя в окно. Посмотрел на стол перед собой и
понял... что он ее не проглотил.
Желтая пилюлька лежала возле баночки со скрепками, но не было той белой
таблетки, что мужчина с вещмешком положил тут же.
Следовало испугаться, но по вялости характера, а также из-за жары Федя
не смог.
Вторая половина дня укатилась в прошлое и стала историей без происшествий.
Пряничков спокойно досидел положенное ему время. Но когда он вышел из
метро на станции "ВДНХ", уже позабыв о белой таблетке, и проследовал к
себе на улицу Кондратюка, он вдруг заметил, что асфальт мостовой
приятно лиловеет под лучом вечернего солнца. Это немножко насторожило
Федю, поскольку внимания на цвет асфальта он никогда не обращал, считая
его просто серым.
А дома после ужина началось по-настоящему странное. Поднявшись из-за
стола, Федя не устроился в кресле, чтоб подремать у голубого экрана, а
принялся ходить по квартире. Вид у него был обеспокоенный. Он то
вытаскивал из застекленного парадного книжного шкафа тяжелый фолиант
"Детской энциклопедии", тревожа незапятнанную белизну страниц, то
недоуменно разглядывал фаянсового жирафа за стеклом царственною
серванта. Посидел на диване, потирая руки и явно мучаясь, встал и вдруг
сказал своей жене Шуре, что ему хотелось бы порисовать. Такого желания
в доме никто никогда не выражал, никаких рисовальных принадлежностей не
оказалось. Но Пряничков не успокоился, стал спрашивать, нельзя ли что
собрать по соседям. Дочка вспомнила, что живущий наверху
тринадцатилетний Юрка Воронин занимается в Московской художественной
школе. От щедрого Юры Пряничков вернулся с листом полуватмана и чешским
механическим карандашом. Он разрезал лист на куски и попросил дочь
позировать ему. Наташа натурщицей была плохой, она все время вертелась.
Тем не менее Федя сделал рисунок, рассмотрел его и тут же, разорвав,
выбросил. Второй рисунок, для которого позировала жена, постигла такая
же судьба, но третий, изображающий Шуру, и сейчас можно увидеть в
коллекции доктора Крайковского из секции биоинформации. Перед тем как
взяться за него, Пряничков, несмотря на поздний час, еще раз поднялся к
Ворониным и попросил у Юры какое-нибудь пособие по рисованию. Оно
нашлось, и весьма солидное - "Школа изобразительного искусства" в 10 томах.
Уже настала ночь, жена и дочка легли. Несколько раз, просыпаясь, Шура
видела мужа то сидяшим с карандашом в руке напротив их общей постели,
то слоняющимся из комнаты в комнату. Ей спалось тревожно, она
спрашивала себя, не повредился ли супруг в уме.
Пряничков заснул около четырех, встал в девять Быстро позавтракал и тут
же, на кухне, не вставая из-за стола, сказал, что им нужно продать сервант.
Померкни внезапно белый свет и высыпь на небе звезды, это не произвело
бы на Шуру большего впечатления. Как раз главную-то часть гарнитура за
1600, на который долго и самоотверженно копили, и составлял именно
сервант. Роскошный и властный, он в течение нескольких лет был
предметом мечтаний и теперь, можно сказать, доминировал в жилище
Пряничковых, как собор в средневековом городе. Сервант намеревались со
временем заполнить сервизами и хрусталем, без него дом делался не
домом, семья - не семьей.
Слезы из Шуриных глаз прожгли мыльную пену в раковине водопровода. Но
Федя погладил жену по плечу и объяснил, что дома много вещей решительно
никому не нужных при том, что нехватает необходимого. Шура в смысл его
слов не вникала, ибо все происходящее могло для нее означать только,
что Пряничков собрался подать на развод. Однако тут ее взгляд упал на
последний рисунок мужа, почему-то оставшийся с ночи на подоконнике. Она
безотчетно взяла лист и стала его рассматривать, всхлипывая. Незнакомая
гордость вдруг затеплилась в ее сердце. Спящая молодая женщина на
рисунке была и похожа и непохожа на настоящую Шуру. Плечи, шея вроде
были те же, но все обволакивали теплота и поэзия, каких Федина жена за
собой и не подозревала.
Пряничков воспользовался заминкой, быстро вызвал по телефону мебельный
комиссионный. Через сорок минут оттуда прибыл самоуверенный красавец
-заместитель директора, а за ним трое молодцов-грузчиков, которые
тяжко, словно ломовые лошади, вздыхали и топтались на лестнице, заранее
показывая своим поведением, сколь нечеловечески велик предстоящий им
подвиг.
Квартира к этому моменту уже выглядела, как после землетрясения. Из
книжного шкафа Федя успел выгрести первый внешний ряд книг, за ним во
втором слое обнаружились подписные Томас и Генрих Манны, трехтомная
"История кино" и еще много разного. Все вещи были стронуты с привычных
мест, стопа досок громоздилась на кухне, и стену большой проходной
комнаты обмерял дядя Ваня - водопроводчик, по совместительству столяр,
электромонтер, натирщик полов и в целом всеобщий домовой работник.
Элегантному замдиректора Пряничков предложил не только сервант, но и
столь же драгоценный журнальный столик, могучий книжный шкаф, торшер с
двумя рожками и трюмо. За это последнее Шура стала грудью, как тигрица,
охраняющая дитя. Однако в Феде теперь возникла какая-то мягкая
настойчивая убедительность. Он сначала согласился с доводами жены, но
потом развил их дальше, в результате оказалось, что трюмо действительно
без всякой пользы стоит в маленькой комнате, занимая место и бесцельно
отвлекая на себя умственную энергию. И в конце концов Шура махнула рукой.
Пока замдиректора выписывал квитанции, бросая кокетливые зазывные
взгляды на Пряничкову-старшую и даже, по инерции, безотчетно, на
Пряничкову-младшую, двенадцатилетнюю Наташу, трое богатырей со
стенаниями и бранью взялись за сервант. Они так ожесточенно спорили и
так громко жаловались, что могло показаться, будто еще ни разу в жизни
им не приходилось выносить из квартиры что-нибудь большее, чем
табуретку. Поэтому удивительной была легкость, с которой сервант под
аккомпанемент непрерывных воплей вдруг выплыл на лестницу.
Тут же в раскрытых дверях возник скромного вида работник из
букинистического - Шура потом вспомнить не смогла, когда муж успел
вызвать и этого. Специалисту по книгам Федя отдал "Детскую
энциклопедию", "Историю кино" и целый десяток толстых подарочных
изданий вроде "Молодежь в искусстве" или "Балет Большого театра". Хотел
было отдать и Томаса Манна, но, раскрыв один томик на случайной
странице, задумался, отложил.
Шура чувствовала себя среди эгого разгрома, как на вокзале во время
посадки, когда сам не едешь. Она не знала, куда сесть или куда стать.
Со всех сторон на нее что-то двигали, предупреждающе гикали. Но когда
была вынесена мебель, когда у стены воздвиглись наскоро сработанные
книжные полки, в квартире вдруг стало не только просторно, но молодо и
по-странному освобожденно.
Реформы, однако, на этом не кончились. Пряничков продажей занимался
невнимательно, квитанции подписывал не глядя, деньги за книги принял не
считая. Он все к чему-то стремился, внутренне был уже не здесь и,
рассчитавшись с дядей Ваней, вручив трем рыдающим атлетам десятку,
которая их тотчас успокоила и сделала безразлично грубыми, отправился в
центр. Но не в редакцию, поскольку у него был личный выходной взамен
отработанной прошлой субботы, а по магазинам. Домой он привез мольберт,
этюдник, коробку с масляными красками, холсты на подрамниках и еще
несколько пакетов.
Было еще только два - полносветный, ослепительно солнечный день. Федя
быстро пристроил у затененного шторой окна мольберт, этюдник на ножках
и, ежеминутно консультируясь со "Школой изобразительного искусства",
принялся писать - то чашку, то спичечный коробок. Мольберт вдруг
показался ему неудобным - он переделал его с помощью нескольких
столярных и слесарных инструментов, приобретенных на улице Кирова.
Быстрота, с которой он начал и кончил переделку, поразила жену.
Потом Шура поехала на вечернюю смену в Центральный телеграф, а к Феде
присоединилась Наташа. Успехи дочери были невелики, Федя же
прогрессировал в удивительном темпе. Написанный им карандаш хотелось
приподнять пальцами, а чашка столь выпукло лезла с холста, что казалось
- вот сейчас упадет и - в скорлупки.
Однако не сходство было для Феди конечной целью.
Когда жена приехала в полночь, Пряничков, пользуясь все той же
"Школой", учился рисовать глубокое синее небо, как на картинах
итальянского Возрождения, и отчетливые часта зданий в манере Каналетто.
Он откровенно списывал с репродукций, и Шура видела, что получается.
На следующий день - то была суббота - Федя встал в шесть и чрезвычайно
устремленно за три часа написал в старинном стиле воображаемый пейзаж с
путниками, которых он почему-то одел в трико красного цвета. Пряничков
был так поглощен работой, что как бы проснулся и осознал, где
находится, только закончив вещь. Прошелся по комнатам, насвистывая,
обнял жену, поцеловал дочь в белокурую макушку, позавтракал, похвалив
свежий орловский хлеб, - домашние никогда не видели его таким оживленным.
Затем, действуя с прежней энергией, Федя поехал на Преображенский
рынок, где за овощными рядами помещается комиссионный магазин,
принимающий все - от ношеных ботинок до произведений искусства. Пейзаж
оценщику понравился, он предложил за него пятнадцать рублей. Пряничков
протянул было свой паспорт, но тут выяснилось, что он же является
автором вещи. Оценщик возвратил ему пейзаж и посоветовал обратиться в
закупочный фонд Министерства культуры РСФСР. Федя на площадь Ногина не
поехал, а вместо этого дома в течение получаса теребил свое
произведение, прогревал и коптил его над газовой плитой. Когда
произведение приняло достаточно затертый вид. Пряничков вызвал такси и
отправился на Гостиничную улицу в антиквариат. Сидевшая там в подвале
очень современная девица в четырехугольных очках, в клетчатой короткой
юбке пейзаж в руки не взяла, велела поставить его к стенке, издали,
закинув ногу на ногу, рассматривала минуты две, а затем решительно
отнесла вещь ко второй трети XVIII века. Ее несколько смутили странные
путники в красном, она позвала еще одного специалиста, вдвоем они
спорили некоторое время, переходя порой с русского на французский,
немецкий и английский, презрительно игнорируя Федю, который помалкивал.
В конце концов "Пейзаж с замком и путниками" был оценен в двести
шестьдесят рублей и выставлен с табличкой "Ин. школа", каковая надпись
означает, что неизвестны ни автор, ни страна, ни эпоха. Федя еще
отирался в магазинном зале, разглядывая старинные подсвечники и всякие
другие ингересные штуки, как турист в замшевых штанишках ткнул пальцем
"Путников". Тут же все было оприходовано, снято, сбалансировано,
Пряничков получил деньги и пошел в авиакассы на Черкасском переулке.
На улицу Кондратюка он приехал к трем часам и сказал домашним, чтобы
приготовили купальные костюмы, так как все они отправляются на
воскресенье в Ялту - билеты на самолет уже при нем.
Аэродром, белоснежный "Ту", улыбающаяся стюардесса, Симферополь,
автомобиль, и - море, которое возле Алушты синей стеной встало до
горизонта. Ночевали в частном саду на топчанах, виноград спелыми
гроздьями висел на лозах - рубль кило, - и волны до утра шуршали
галькой, подмывая берег.
Днем на пляже Шура стала робко допытываться, зачем они приехали. Муж
ответил - затем, чтоб доставить ей удовольствие. Шура сказала, что
поездка стоит слишком дорого, а Федя возразил, что нет в мире ничего
слишком дорогого для такой женщины, как она.
Вечером шуршали шины автомобиля, в обратном направлении проносились
Гурзуф, Артек, Бахчисарай. Шура сидела впереди рядом с шофером, ветер
струил ей волосы. Она думала о том, какая же она женщина. На лице у нее
было загадочное выражение, как у Ларисы Огудаловой в фильме режиссера
Протазанова "Бесприданница". Федя смотрел по сторонам, стараясь
запомнить проносящиеся пейзажи, чтобы потом нарисовать их. Он уже
понимал, что своими вдруг родившимися художественными талантами обязан
белой таблетке, овеществленным формулам бородача. Мысль о выкинутой
тетрадке мелькнула в его сознании, но он успокоился, сказав себе, что
до понедельника ее не успеют унести - журнальная уборщица работала на
полставки и по пятницам в редакции обычно не появлялась.
Снова юг Советского Союза повис под ними на восьмикилометровой глубине.
Начало темнеть. Млечным Путем разбежались по горизонту огни Москвы. На
улицу Кондратюка приехали ночью. Квартира без гарнитура, разоренная,
пустая, напоминала жилище гения. В понедельник в девять Федя вышел из
дому, и мир ударил цветом, звуком, запахом. Асфальт был уже не просто
фиолетовым, в нем играли, лоснились красные, желтые, коричневые
оттенки, он каменел в местах, где только что подсохли лужицы ночного
дождика, а на солнце ласково уступал подошве. Облачные замки
воздвиглись в небе, раскинувшемся над просторным предпольем Всесоюзной
Выставки. Сияли кресты древней церкви возле гостиницы "Золотой колос",
ракета рвалась в космос с обелиска, а позади на дальнем плане тонула в
сизости и голубизне синяя игла телевизионной башни. Лирической поэмой
шла к автобусной остановке длинноногая девушка, короткими стишками
гонялись друг за другом на газонах завтрашние первоклассники.
Праздновался замечательный юбилей - ровно сто миллионов дней прошло с
того момента, который прокатился над задымленными пещерами сто
миллионов дней назад. И в то же время все только начиналось, как раз до
этого мига доехало длинное прошлое, отсюда распространилось будущее.
В редакции еще никого не было. Пряничков ключом отворил свою комнату,
испугался ее чистоты и сразу шагнул к корзинке, куда трое суток назад
опустил тетрадку в дерматиновом переплете. Но корзинка была пуста, и
суровые железные ящики во внутреннем дворе Химического музея тоже
стояли чистые и даже продезинфицированные, - дворник доверительно
сообщил, что заполненные вывезли четверть часа назад. Федя
проконсультировался относительно места расположения свалки и поехал в
Хворостино. Он все же надеялся. Но когда такси остановилось на краю
гигантского поля, сердце у него заныло. Вдаль, куда хватал глаз,
раскинулись монбланы и казбеки мусора. Сразу стало понятно, что игра не
стоит свеч - тетрадка, принесенная в четверг мужчиной с вещмешком,
практически перестала существовать.
Федю ждала работа. Вернувшись в журнал, он поставил на стол машинку,
снял пиджак и, не разгибаясь, ответил на все читательские письма, что
накопились с последнего крупного разговора в кабинете ответственного
секретаря. Это был каскад, водопад. Потрепанная немецкая "Оптима"
стрекотала и лязгала час за часом. Готовые листы, мелькнув белизной в
воздухе, вспархивали с каретки с интервалом в шестьдесят секунд. Такого
плотного симбиоза человека с пишущей машинкой еще не видывали в
редакции - застыл с отвалившейся челюстью завлитотделом, заглянувший
было выкурить сигаретку, и только покачал головой и прикрыл за собой
дверь бывалый заместитель редактора.
Однако главное состояло не в скорости печатанья, а в изобилии мыслей.
Каждый из нас прочитывает за жизнь бесконечно много, каждый не помнит
из прочитанного почти ничего. А Федя вдруг вспомнил. Вся бездна
концентрированной, отредактированной премудрости, заключенной в
печатном слове, - лавина строк, которая по большей части бесследно,
будто намыленная, проскальзывает по нашему сознанию, явилась теперь к
нему и раскинулась, ожидая. Пряничкову оставалось только отбрасывать
лишнее. Сам себе энциклопедия и даже целая библиотека, он мог
цитировать любого классика с любого места и не забыл даже того, что
значилось на обрывке "Вечерней Москвы", в который мама завернула ему
бутерброд еще в шестом классе.
За двести минут, регулируя напор собственных и чужих мыслей, Федя
ответил на сто двадцать писем - несколько ответов были затем
опубликованы статьями в разных газетах, пятнадцать наиболее пространных
вышли отдельной брошюрой под названием "Боги живут на Земле".
Кроме того, в этот день Пряничков сделал свое первое изобретение,
написал новую картину и выучился играть на рояле.
С изобретением было так. Когда Федя отпечатал последнее письмо,
выколотил опустевший ящик и потянулся, к нему вошел посетитель.
Пряничков тотчас встал, поздоровался, отрекомендовался, спросил имя и
отчество вошедшего, поставил ему стул и сам уселся напротив. Посетитель
оказался ходолом от сектантской общины в городе Заштатске, он принес
для рассмотрения кусочек лат Георгия Победоносца. Федя повертел в руках
темный ноздреватый осколок, подумал и предложил сходить в Институт
металлов, чтобы приближенно установить время выплавки. Тут же он
созвонился с кем надо было и вместе с ходоком поехал в институт, где
священный обломок был бесспорно определен как часть казахского котла
для варки бешбармака. Обстановка научно-исследовательского учреждения
со сложной аппаратурой, но еще более Федина доброжелательность так
ошарашили ходока, что он на месте отрекся от своих ошибочных верований
и сейчас является лучшим пропагандистом-антирелигиозником заштатского
районного отделения Всесоюзного общества "Знание".
Пряничков же познакомился в институте с сотрудником лаборатории
усталости металлов и, разговаривая, вошел с ним в большую комнату.
- Вот здесь и работаем, - объяснил сотрудник. - Подвергаем образцы
металла знакопеременным нагрузкам, потом изучаем структуру излома... Но
это все ерунда. Понимаете, пружинка может гнуться в одну и другую
стороны сто тысяч раз, а потом ломается. Причем неожиданно.
Пряничков между тем жадно оглядывал лабораторию.
-А как вы испытываете образцы, трясете? - спросил он.
- Трясем. Ультразвуком.
Рядом стоял черный ящик генератора. Отдельно в масляной ванне купался
вибратор.
Федя посмотрел в дальний угол.
- А это что?
- Это для рентгеноструктурного анализа. Рассматриваем место излома.
Пряничков нервно покрутился по комнате, потом спросил?
- Есть у вас триод на высокое напряжение?
...Короче говоря, он предложил синхронизировать импульсы рентгеновского
излучения с ультразвуковыми колебаниями вибратора так, чтоб лучи
подхватывали пружинку только в момент наибольшего отклонения; тогда она
казалась неподвижной и можно было наблюдать постепенное изменение
структуры. Патент на "Способ получения лауэрограмм упруго
деформированного кристалла" был выдан впоследствии под ¦ 700505 и
явился первым из четырех, врученных Пряничкову в тот памятный год.
Но понедельник на этом не кончился - было только пять.
Простившись с воодушевленными сотрудниками лаборатории, проводив на
Казанский преображенного сектанта, Федя приехал домой и сел к
мольберту. Поскольку написанная картина была им продана, он счел
предварительный период оконченным и взялся за свое личное. Странным
образом он ничего не использовал из того, чему обучался - то есть
классического синего неба и даже освоенной им иллюзии сходства. Перед
Наташей и Шурой постепенно возникает кусочек столицы ранней весенней
поры, когда еще не вполне стаял снег, а перспективу улицы заволакивает
мутный воздух и единственным ярким пятнышком светит огонек светофора.
На полотне было утро, рабочая и служащая Москва катила к местам работы,
Шура узнала проспект Мира возле Ново-Алексеевской. Особых примет
времени не было, но ощущалось, что это как раз наш год, эпоха
спокойного труда, семейных и бытовых радостей, некоего размеренного
существования, накопления сил перед новым скачком.
Пряничков назвал свою вещь "Пассажиры метро", и хотя никакого метро там
не было, название очень подходит. "Пассажиры" находятся сейчас в зале ¦
49 Третьяковской галереи, где читатель и может полюбоваться ими, если,
конечно, его визит не совпадет с открытием какой-нибудь очередной
выставки - в этих последних залах экспозиция то и дело меняется, одно
убирают, другое вешают, и ни в чем нельзя быть уверенным.
Федя писал до восьми, а в восемь к Наташе пришла учительница музыки. В
большой комнате у Пряничковых стояло пианино "Рениш", на котором Федина
дочка уже третий год подряд одолевала "Старинную французскую песенку"
Чайковского. Эти занятия в семье рассматривались как выполнение некоего
общественного долга: супруги даже не слышали звуков во время урока.
Теперь Федя услышал и начал кивать за своим мольбертом в такт
исполнению, нахмуривая брови при Наташиных промахах. Когда положенный
час подошел к концу, Пряничков поднялся, перенес стул к пианино и
спросил, с чего, собственно, начинают обучение. Преподавательница,
Иветта Митрофановна, была молода, перед родителями своих учеников
робела. Она неуверенно показала запись нот на нотном стане и их
расположение на клавиатуре.
- Дальше, - сказал Федя, придвигаясь поближе к инструменту.
- Что "дальше"? - спросила Иветта Митрофановна.
- Как потом?
- Потом я добиваюсь, чтобы ученица запомнила.
- Я запомнил, - кивнул Пряничков.
Учительница посмотрела на него недоверчиво, сыграла несколько гамм, и
Пряничков на малой октаве тотчас повторил их - первую так же бойко, как
преподавательница, вторую еще ловчей.
Иветта Митрофановна повернулась к нему.
- Послушайте, вы учились.
- Нет! Честное слово, нет. - Пряничков был ужасно взволнован и весь
дрожал. - Но давайте пойдем вперед, прошу вас.
И в голосе его и на лице было такое чистосердечие, что Иветта
Митрофановна поверила. Она перебрала жиденькую пачку нот у себя в портфеле.
- Хорошо. Попробуем разобрать что-нибудь простенькое.
Наташа, которая из вежливости стояла тут же рядом, отступила потихоньку
и отправилась к подруге. Шура вышла на кухню. До нее доносились голоса
мужа и учительницы. "В фа-диез-мажор будет уже шесть знаков", -
говорила Иветта Митрофановна. "Понятно-понятно", - соглашался
Пряничков. Потом послышались словечки вроде "стакатто", "пианиссимо",
какое-то еще там "сфорцандо". Пианино дышало все шире, глубже, полной
грудью.
Без пяти одиннадцать, глянув на ручные часики, Иветта Митрофановна
откинулась на спинку стула и в испуге уставилась на Пряничкова.
- Знаете, за два часа мы прошли пятилетний курс!
Федя кивнул, трепетно взял сборник "Избранных фортепьянных пьес",
раскрыл на штраусовском вальсе. Пошептал, глядя в ноты, подался вперед,
поднял руки... И сама беззаботная старая Вена явилась в комнату -
танцевали кокетливые барышни в длинных платьях и веселые кавалеры.
Изысканную учтивость неожиданно сменяло дерзкое легкомыслие, загадочная
робкая мечтательность плела свой напев, снова уступая место
неукротимому озорству. Длился бал, летели зажигательные взгляды. Потом
танцоры устали, свечи начали гаснуть и погасли совсем.
Пораженный, Федя осторожно снял руки с клавишей, огляделся; казалось
пианино вовсе и не принимало участия в том, что только что произошло.
Хрипло кашлянула в тишине учительница, вздохнула остановившаяся в
дверях Шура.
Какие-то двое негромко переговаривались во дворе, параллельной улицей
шел ночной троллейбус, негромко скрипя кузовом и свистя проволокой,
прогрохотала переулком загородная уставшая грузовая машина, торопясь в
дальний гараж, и отзвуком чуть слышно шуршали в комнате платья
разошедшихся танцоров. Прошлое связывалось с настоящим, плоский мир
стал объемным.
На следующий вечер Пряничкова слушал муж Иветты Митрофановны, молодой,
бледный музыкант-исполнитель с растрепанной шевелюрой. В среду Федя
дважды играл перед почтенными преподавателями Консерватории, и его там
таскали по методкабинетам. В четверг раздался телефонный звонок из
Филармонии, и сам Чернокостельский предложил открытые концерты с
поездкой по Советскому Союзу.
Но Пряничков занимался уже не только музыкой. Во вторник он притащил
домой купленный по случаю за 350 рублей миниатюрный токарный станок, в
среду - пишущую машинку. В этот же вечер он что-то вытачивал, в четверг
утром ни с того, ни с сего написал этюд о Бальзаке.
В редакции, на работе, в его манере общаться с авторами появилось
что-то напоминающее князя Мышкина из Достоевского. Пряничков стремился
как бы слиться с собеседником, полностью стать на его точку зрения и
лишь отсюда начинал рассуждать, поминутно сверяясь с оппонентом,
радуясь, даже если в конце концов приходил к выводу, отрицающему то, с
чего он сам начинал. Плохие статьи вдруг перестали существовать, в
каждой Пряничков находил интересное, вытаскивал это интересное вместе с
автором, и если материал не подходил для журнала, советовал, куда с ним
пойти. Народ повалил в антирелигиозный отдел, за неделю Пряничковым
было обеспечено целое полугодие. В ходе производственного совещания
замредактора потребовал внести в резолюцию, что именно Федиными
усилиями "Знания и жизнь" подняты на новую высоту.
Выполнял свою должность Федя легко. Утром, кончая завтрак, уже всей
душой стремился в журнал, а к пяти тридцати начинал радостно
предвкушать, что же сулит ему и семье вечер.
Дом Пряничковых, между тем, неудержимо менялся. Квартира стала чем-то
средним между студией художника и ремонтной мастерской. Рядом с первым
мольбертом возник еще один для Наташи, эскизы перемешались со
слесарными инструментами, на столе расположились акварельные и масляные
краски, на пианино раскрытые ноты. Пол - в прошлом предмет неустанных
забот Шуры - был затертым, железные опилки въелись в щели между
паркетинами. Часам к восьми приходили спецы из Института металлов,
музыканты, которых навел муж Иветты Митрофановны, художники,
журналисты. Повадился сильно ученый математик из университета, который,
толкуя, всегда смотрел вверх, вывернув шею, будто на потолке или в небе
видел свои и чужие соображения уже отраженными и абстрагированными. Из
Заштатска ехали родственники того сектанта, потом пошли знакомые этих
родственников и родственники знакомых. Отличные это были вечера. Звучал
рояль, составлялись конкурсы на лучший эскиз или карикатуру, вспыхивали
дискуссии о судьбах человечества, читались стихи, порой тут же
сочиненные. В час выговаривалось столько умного, сколько у прежних
Пряничковых не набралось бы за пятилетку. Художники учили Федину дочку
рисовать, пианисты показывали ей современные песенки. И Шура тоже
постепенно делалась раскованной. Во время споров глаза ее сочувственно
перебегали от одного говорящего к другому, иногда она уже готова была
что-нибудь сказать, но всегда кто-то в комнате опережал се, остроумно и
живо. Она переводила взгляд на этого нового, и, в общем, всем очень
нравилась.
В двенадцать, проводив гостей до метро, Пряничков помогал жене перемыть
посуду. Вдвоем они стояли минуту-другую над заснувшей дочкой. Шура
стелила постель, Федя, еще не исчерпавшись, бродил по комнатам.
Пространство и время были бесконечно содержательны. Сутки стали емкими,
Пряничков спал часа по три.
Всего с 15 по 29 июля он оформил четыре патентных заявки в Госкомитет
по изобретениям, сделал три картины маслом, около сорока рисунков и
линогравюру. Он дал два фортепианных концерта в Малом эале
Консерватории, написал восемь статей, сценарий для мультфильма, текст
для номера с удавом в цирке и помирил подавших на развод соседей по
лестничной площадке. Он принялся за роман, почти доказал теорему Ферма,
стал учить жену английскому и выкапывать во дворе плескательный
бассейн. Человек Федор Пряничков шел по небесам, его сопровождали зарницы.
А потом все кончилось.
То есть оно кончилось не совсем сразу. В среду 28-го Пряничков сидел в
редакционной комнате один и, пользуясь обеденным перерывом, составлял
тезисы к докладу на Московском прогностическом обществе "Нравственность
- производительная сила". Он написал фразу "Будущее нельзя предсказать,
его можно только сделать", и вдруг ему стало скучно.
Это было, как волна. Гостиничная улица за окном потускнела, по
тротуарам шли не люди, а болезни и недомогания Все выцвело, сделалось
двумерным. Пряничков частично оглох и попал в какой-то вакуум.
Так длилось минуту, затем волна схлынула. Мир вокруг ожил и снова стал
местом деяния и побед.
Но Федя предупреждение принял. Он мгновенно убрал тезисы в стол, не
теряя ни секунды побежал к редактору, отпросился с работы, объехал
несколько книжных магазинов и метнулся в "Реактивы" на улице 25
Октября. Домой он привез оборудование маленькой химической лаборатории,
полтора десятка книг по органике, биологии, медицине. За вечер и ночь
он перевернул несколько тысяч страниц, заставил себя вспомнить те
строчки и абзацы, которые успел увидеть тогда в дерматиновой тетради, а
утром приступил к опытам. Понимая грозящую опасность, он взвешивал,
смешивал, возгонял, перегонял, выпаривал, поджаривал и к трем часам
утра увидел, что успех близок Длиннющая формула была собственноручно
им выведена на листке из блокнота - СхНуО... заключенные в квадратные
скобочки, а далее в полном порядке все эти CH3N, ОС и СО, выстроенные
ромбиками и трапециями, в которых прежде из всей редакции мог
разобраться только Гурович, ведавший совершенно точными знаниями, да и
то без энтузиазма. И в пробирочке на дне хлопьями выпало в осадок некое
белое вещество.
Федя вздохнул счастливо и утомленно. Играли невидимые оркестры,
сверхзвезды ощутимо взрывались в дальних краях нашей Галактики.
Он поднял руку, но в этот миг оркестры умолкли, мир стал сужаться все
стремительней и стремительней и в конце концов весь ограничился низкой,
душной комнатой на улице Кондратюка.
Федино лицо переменилось, он брюзгливо вытянул губы, с неудовольствием
глядя на пробирку. Протянутая рука опустилась. ...Шура пришла в шесть,
молодая, оживленная, с новой прической. В проходной комнате мужа не
было, стол загромождали колбы, реторты, змеевик, пахло химией. Шура
прошла в маленькую.
Пряничков сидел у заросшего за последние недели пылью телевизора и тупо
смотрел на экран. В стекле передвигались безликие фигурки, бегало
светлое пятнышко. Раздавался монотонный голос комментатора:
"Парамонов... Петров... Пас к Маркарову... Опять Парамонов... Петров..."
И это был конец.
Услышав дыхание за спиной, Федя поднял на супругу унылый взгляд, не
здороваясь, сказал:
- Ты... это... Убери там.
Шура сразу все поняла, шагнула назад, тихонько переоделась у шкафа...
Зазвенела химическая посуда, ссыпаемая в ведро. Листок с формулой
привлек внимание Шуры, она заглянула с ним к мужу.
- Тоже выбросить?
Пряничков не повернулся и не ответил.
В последующие дни сами собой рассасывались, исчезали инструменты и
ноты, один мольберт, другой Понемногу реаминировала мебель - торшер с
двумя рожками, трюмо. В конце августа торжественно въехал и воцарился
сервант.
Еще около месяца, правда, по инерции, приходили верстки, сверки статей
и рассказов, раздирался в прихожей телефон, призывая Пряничкова на
обсужденья. Несколько вечеров еще заглядывали было новые знакомые, но
Федя смотрел на гостей с такой угрюмой подозрительностью, что вскоре
все визиты прекратились.
Сейчас в доме Пряничковых девочка со своими уроками теснится где-нибудь
на уголке полированного стола, откинув край скатерти. Шура употребляет
субботу и воскресенье на уход за многочисленными лакированными
поверхностями. Лоснится навощенный пол, и родственники, приезжающие по
обязанности раз в два месяца, в передней снимают ботинки и туфли, как
перед входом в мечеть, сидят смирно, помалкивают.
В редакции "Знаний и жизни" опять думают, отчего бы это Пряничкову не
перейти в какой-нибудь другой журнал. Авторов он не ставит ни во что, а
когда ему пытаются возражать на "Все уже было" и "Ничего не выйдет",
все сказанное падает в яму его сознания мягко, без отклика, как ветошь,
и копится там неподвижной кучей, неразобранной, стылой.
Эпоху своего короткого взлета Федя вспоминать не любит. И только
редко-редко, когда он один в квартире, а по радио передают настоящую
прекрасную музыку, им овладевает беспокойство, маленькие глазки
расширяются, в них возникают жалобы и тоска, как у собаки, которая
хотела бы принадлежать к миру людей, но понимает свою безгласность и
мучается этим пониманием. Что-то заперто в его душе, забито, отгорожено
сплошными железными обручами от того ряда, где могло бы стать чувством,
мыслью, действием.
Такова история, приключившаяся с Федей Прявичковым. И она наводит на
некоторые размышления.
Интересно было бы, например, припомнить в этой связи опыты доктора
Крайковского, которые тот начал еще задолго до появления в Москве
бородатого незнакомца. Крайковский гипнотизировал добровольцев, в этом
состоянии предлагал им рисовать, и за несколько сеансов испытуемые
достигали уровня выпускников средней художественной школы. Если с
кем-нибудь ничего не получалось, Крайковский брался за обучение такого
человека музыке, либо чему-нибудь еще и в резульгате пришел к выводу,
что людей следует делить на группы не по способностям - одни
талантливы, а другие нет, - а по тому, как, в какой форме тому или
иному лицу удобнее свои таланты материализовать.
Не исключено, что доктор как раз и прорывался сквозь те железные
обручи, которые таблетка на время разрушила у Феди.
Крайковскому же принадлежит мнение, высказанное, естественно, без
всякой абсолютизации, что гипноз не есть сон, а скорее пробуждение. Тут
он опять-таки предвосхитил бородача, написавшего в своей тетрадке, что,
мол, множество людей, как правило, спит.
Ну, а что, если это так на самом деле?
Если многие из нас частично спят не только в смысле нормальных
ежесуточных семи-восьми часов, а в более широком плане? Ведь, вероятно,
есть даже такие бедняги, что всю жизнь до последней минуты проводят,
проживают в какой-то дреме, запертыми, хотя и выполняют вроде бы все,
что человеку положено, кончая школу и вуз, заводя детей, где-то работая
и получая порой поощрения, но так и не просыпаясь.
Вместе с тем, невольно задаешься еще одним вопросом. Раз такой вот
Федя смог радужно расцветиться, приняв таблетку, отчего это недоступно
всем, в том числе и просто рядовым гражданам, как, например, мы с вами,
многоуважаемый товарищ читатель?
А с другой стороны, обязательна ли химия, нельзя ли как-нибудь без нее
обойтись? (!!! - Ред.)* Проснулась же Наташа - вот именно, Наташа,
Федина дочка. Что-то соскочило в ней, она пробудилась, сдвинулась со
своей "Старинной французской", пошла вперед и с каждым днем идет все
быстрее. Тоненькая такая, а как сядет за инструмент... И это при том,
что Пряничковы от уроков отказались, ибо уроки напоминали Феде о
недавнем прошлом. Однако Наташа сама встречается с Иветтой
Митрофановной, а недавно муж этой учительницы - встрепанный музыкант -
водил девочку в училище имени Гнесиных, там послушали и сказали, что
примут.
Другими словами, нет ли чего-нибудь такого в современной атмосфере, что
само по себе начинает нас открывать и пробуждать? Может быть, и не надо
обвинять в предательстве того бородатого здоровяка, который позволил
своему изобретению погибнуть, - бородача этого, кстати, долго искали
потом, искали по четвергам и не четвергам, до ливней и после, но так и
не нашли. Возможно, что он даже сознательно пошел на некую
демонстрацию, а там предоставил процессу развиваться самостоятельно -
рассудил, что получить способности от таблетки кой-кому показалось бы
унизительным.
Дело, видимо, в том, что в течение сотен тысячелетий человека давила
природа, да и его собственные собратья тоже не слезали с шеи, -
приходится ли удивляться, что некоторое хорошее в нем приторможено и
частично спит. Но теперь это позади, родилось новое, и не пора ли всем
окончательно пробудиться...
В чем, собственно, вопрос-то?
"Химия и жизнь", 1969, ¦ 11 - 12.
Эдуард Геворкян
До зимы еще полгода
Памяти Л. КУРАНТИЛЯНА
Майские праздники я любил еще потому, что их - много.
И затеял я между торжествами капитальную уборку квартиры. Вымыл окна.
Разгреб свалку на антресолях. В прихожей выросла мусорная гора из
старых газет и журналов.
Всю эту трухлявую периодику хранила мать. Мои попытки избавиться от
бумажного хлама она решительно пресекала. И каждый раз долго,
обстоятельно рассказывала, как во время войны из газет варила
папье-маше, а из него делала портсигары, раскрашивала и продавала на
черном рынке. Тем и кормились. У меня на языке вертелись шуточки насчет
папье-маше, но, глянув в ее строгие глаза, шутки я проглатывал-
На праздники мать уехала к сестре в деревню, погостить. Я же собрался с
духом и решил ликвидировать старье.
Конец шестидесятых - вот когда это было. Книги за макулатуру - только в
страшном сне. Слухи о книжном буме шли мутными волнами, но доверия не
вызывали - опять в столице чудят! Так что с книгами у меня была одна
проблема - куда ставить?
Книжных полок катастрофически не хватало, приходилось изворачиваться,
расставлять их так и этак, впихивать тома в межполочье. Во время одной
из перестановок я придумал историю о книжнике и его библиотеке. Он
собирал, собирал и насобирал огромную библиотеку. Стал составлять
каталог. И обнаружил сущую чертовщину: некоторые книги имелись в
трех-четырех экземплярах, хотя он готов был поклясться, что не покупал
ни одной - барахло! Другие, о которых помнил и ждал свободного времени,
может, пенсии, чтобы припасть к ним и обчитаться вдосталь, - пропали
начисто! Потом еще хуже - пошли книги на непонятных языках, какие-то
альбомы с чудовищной мазней, ящики с дневниками саратовских
гимназисток. В итоге библиофил слегка повреждается в уме, обливает
книги керосином и... Дурдом! Рассказывает о себе тихому психу. В ответ
тихий, берет его за кадык и душит, приговаривая, что именно его
библиофил и спалил, потому что он и есть дневник саратовской гимназистки.
Вот такая история. Ребятам в кафе понравилось.
Старую бумагу я вынес во двор и сложил у общественного мангала - для
шашлыка не годится, но на растопку - вполне.
На лестнице одна из стопок развалилась. Газеты, журналы, старые афиши
расползлись по деревянным ступенькам.
Из бумаг вывалился небольшой толстый пакет, завернутый в афишу и
перевязанный бечевкой. Взвесив его в руке, я оглянулся на соседскую
дверь. Мать вполне могла сунуть в хлам облигации и забыть. Один мой
знакомый потихоньку скупает за четверть цены старые облигации, надеясь
дожить до выплаты и сорвать куш.
И доживет. Чемоданы, набитые облигациями, благополучно обменяет на
денежные знаки. Никакой морали из этой истории не извлечь, потому что
она не выдумана. Он будет жить долго и весело, оставит детям дом,
машину и немало тысяч на сберкнижке. С детьми, правда, выйдет плохо, но
это другое...
В пакете облигаций не оказалось. Старый перекидной календарь, глубоко
довоенный. Пожелтевшие листки. Под черными датами выцветшими
фиолетовыми чернилами колонки мелких чисел. Мать пишет размашисто, это
не ее рука.
Я хотел высыпать листки в общую кучу, но вдруг вспомнил: мне пять или
шесть лет, бабушка сидит у подоконника, смотрит на большой термометр за
окном и пишет что-то в календаре. Термометр исчез во время войны. На
отца пришла похоронка. Потом исчезла бабушка. Мать об этом рассказывала
скупо. Наверно, бабушка с горя немного повредилась, стала говорить
лишнее и пропала. Ушла искать могилу сына. Все, что от нее осталось:
колонки чисел - ежедневная температура за несколько лет.
Мать с ней не ладила. Немногий оставшийся скарб она раздарила
родственникам. Был у бабушки сундук, окованный черным металлом с
множеством гвоздей-заклепок. Когда выносили, я вцепился в него с ревом,
как клещ. Еще бы - это не просто сундук, а танк-самолет-корабль, смотря
куда пристроить кочергу и обрезок трубы. Сундук часто фигурировал в
страшных историях, которые я рассказывал ребятам с нашего двора. В
сундуке лежали книги, но они меня тогда не интересовали. Единственно
стоящим для меня тогда был "Айболит" - одно из первых изданий, где
Бармалей - негр.
Календарь я не стал выбрасывать. Если матушка расшумится из-за бумаг,
покажу ей и про сундук напомню. И как грубо меня от него отдирала... До
сих пор не забыл обиду. Смешно!
Тут я придумал историю о мальчике, у которого в детстве отобрали
единственную забаву - сундук. Мальчик рос и вырос, но сундук оставался
символом убежища. Стал большим человеком, почти министром, у него
семья, дети и маленькая тайна. В одной из комнат огромной квартиры
спрятан сундук. Когда ему плохо, он приходит сюда, запирается, влезает
в сундук и долго лежит в нем тихо, как мышка, блаженно улыбаясь. А еще
лучше так - некий злодей в больших чинах женится на молодых девушках, а
они фатально исчезают. Этакий Синяя Борода местного значения! Вот одна
из жен нарушает запрет, входит в тайную комнату, а там сундук,
набитый... Естественно, она пишет в партком. И тут такое начинается!
Наш старый трехэтажный дом стоит в центре, зажатый гаражами и
развалюхами, в которых и жить уже невозможно, но живут, терпят и ждут
квартир, а городские власти жмутся, потому что на каждый метр прописано
по пять душ и на каждый кособокий домишко, подпертый бревном, надо
строить многоэтажный дом.
Двор узкий. Чтоб разворачивать свою машину, отец Аршака соорудил из
деревянных брусьев небольшой поворотный круг. Встанешь на круг,
оттолкнешься ногой - скрип, треск, удовольствие! Машина въезжала на
круг, затем набегала мелюзга и дружно разворачивала в сторону гаража.
Иначе невозможно в него попасть.
Сейчас круг не вращается, все забито землей, песком, мусором. Отец
Аршака машину продал и за руль больше не садится. Круг просится в
историю, но выдумывать о нем не хочу.
Сто лет простоял наш каменный, черного туфа дом, и еще сто лет
простоит, если минует тяжелая рука генплана. Потолки под четыре метра,
в коридоре можно бегать наперегонки. Но горячую воду только в прошлом
году провели, а канализация часто засоряется и фонтанирует на первом
этаже. У нас, к счастью, второй.
Если идти мимо гаражей, то через минуту выйдешь к музыкальному
магазину, что напротив интуристовской гостиницы. Шальные туристы
забредают в наш лабиринт переулков и грязненьких двориков, восхищенно
ахают на деревянные веранды с резными перилами, на переплетения крыш и
балконов, на живописно развешанное многоцветное белье, по колориту не
уступающее неаполитанскому городскому пейзажу. Экзотика!
Жильцы мечтают выбраться из экзотики в новый дом и перманентно ворчат -
полы прогнили, а трубы ржавые и поют. С другой стороны - центр. На
двоих три комнаты. Нас пугали подселением, предлагали фантастически
выгодные обмены, но когда мать задумывалась над вариантами, я упирался.
И наоборот.
Пыль и труха легли в прихожей грязными полосами. Протер заново. В горле
запершило. Между тем в холодильнике со вчерашнего дня своего часа
дожидалось чешское пиво.
Час настал! Пробка слабо пшикнула, из горлышка мгновенно запотевшей
бутылки выполз белый плотный столбик пены.
Я прихлебывал из стакана и осторожно перелистывал странички старого
календаря. Знакомился с днями рождения и юбилеями лиц, фамилии которых
мне почти ничего не говорили. Наконец добрался до майских листков. Мое
внимание привлекла запись под сегодняшим числом. Рядом с "плюс
восемнадцать" мелким аккуратным почерком было выведено "выпадет снег".
Восклицательный знак и жирная черта, обводящая запись.
Допив пиво, я быстро пролистал весь календарь, но ничего похожего не
обнаружил. Напутала бабуля, решил я, снег в мае - допустим, хотя в
наших краях такое в редкость. Но она написала "выпадет", а не "выпал"!
Странно. Возможно, описка. Когда же это было? Так, еще шесть записей,
вычтем из общего числа, прибавим к дате на календаре. Год моего
рождения. Я поразмышлял над этим фактом, потом полез за второй бутылкой.
И придумал я историю про майский снегопад. Вот живет себе герой и
никого не трогает. Смотрит раз в окно, а там снег идет, дети на санках
катаются, снежную бабу лепят. Кто-то елку по снегу волочит. Герой не
верит своим глазам, на календаре май, а тут такие погоды! Он бегом во
двор - ничего подобного: теплынь, пыльный ветер кругами по городу
ходит. Он обратно к себе - за окном снег. Ну, разумеется, экспериментум
круцис - распахивает окно! Там в самом деле - снег, зима. Герой с
опаской захлопывает окно, долго и нудно размышляет, в голову лезет
ерунда - сдвиги во времени, параллельные миры и прочая фантастическая
дребедень. Наконец не выдерживает и, высадив окно, сигает вниз. Ну,
первый этаж, ничего страшного. Вот он стоит на снегу, а это вроде и не
снег вовсе, вата какая-то под ногами упругая. Прохожие в шубах, дети на
санках и даже большая черная легковая автомашина - все ненастоящее.
Картон раскрашенный. В руках у карапуза воздушный шарик из бумаги.
Дотрагиваюсь до него - шарик вдруг взмывает в небеса, унося с собой
картонную руку малыша...
Вздрагиваю и просыпаюсь. С третьей бутылки я задремал.
В этот день пива я больше не пил.
А на следующий день выпал снег.
- Снег в мае - это, знаете ли, слишком!
Голос сверху принадлежал жене доцента Парсаданова.
- Э, бывает, - отозвался доцент.
Вниз полетел окурок.
С Парсадановыми у меня сложные отношения. Елена Тиграновна меня
терпела, поскольку мать помогала ей кроить. Но моего подопечного Аршака
не переваривала совершенно. Стоило ему включить магнитофон, как она
принималась стучать себе в пол, а Барсегянам в потолок. Аршак
выкручивал звук на "Комете" до предела. Тогда в качестве ответного
удара она сбрасывала весь имеющийся тоннаж - своего мужа. Доцент
возникал в шлепанцах, но при галстуке. Подмигивал Аршаку, а затем,
выключив музыку, они заходили ко мне, а у меня в запасе всегда было
пиво. Через час-полтора доцент возвращался к себе, а жена полагала, что
он ведет воспитательные беседы.
Снег лежал ровно, плотным слоем покрыв двор. Завтра все это неуместно
белое великолепие растает и грязью потечет по двору.
Только я сварил кофе, как пришел Аршак. Сварил и ему. В банке осталось
на самом донышке. Я показал ему банку, он кивнул и вышел. "И сахару
заодно купи!" - крикнул я вслед.
Надо бы с ним поговорить, все сказать. Сегодня. Или, в крайнем случае,
завтра. Его шаги были слышны с лестничной клетки, хлопнула подъездная
дверь. Донесся слабый свист - но уже из окна. Чему он удивился - снегу?
Аршака трудно чем-либо удивить. Помню его маленьким. Мало спрашивал,
много слушал. Единственный ребенок. Его отец был таксистом. Случайно
сбил женщину, испугался и убежал. Ну и получил срок.
Мать Аршака все эти годы тянула семью и вытянула. К возвращению отца
Аршак уже заканчивал школу. Дома Аршаку было скучно, он частенько
забегал к нам. В шестом классе я немного занимался с ним немецким, он
стал пастись у моих книжных полок. Цапнет наугад, сядет прямо на ковер
и читает. Вижу - мало что понимает, но ничего не спрашивает. Вопросы он
начал задавать в восьмом классе, странные вопросы, скорее -
полуутверждения.
"А что, - спросил он как-то, - Блок - дурак?" Я возмутился и обиделся
за Сан Саныча, но Аршак невозмутимо ткнул в страницу пальцем. "Вот тут
он пишет, что Пушкин - веселое имя..." "Ну и что!" - вспылил я и
обрушил на него словеса.
Тогда-то я присмотрелся к нему и обнаружил, что "несчастный ребенок",
как любила приговаривать моя мать, накладывая ему в тарелку чудовищные
порции баранины с овощами, исчез, а на его месте возник юноша отнюдь не
бледный, но со взором вполне горящим. И в огне своих сомнений он готов
сжечь полмира, а если понадобится, то и весь. Сей отрок вместо того,
чтобы преклониться перед моей мудростью и содрогнуться мощи подпирающих
меня книжных полок, дерзит вякать и вякает толково.
И я... принял его всерьез. Разница в годах была солидной, почти
пятнадцать лет. Некоторое снисхождение к нему мешало возникновению
дружбы. Было покровительство, было, соответственно, уважение, но была
ли дружба? Не знаю, не помню.
Впрочем, может ли быть дружба между учителем и учеником?
Вопросами о природе дружбы я не задавался. Общаться с ним было весело и
полезно. На веру он ничего не принимал, и если мне удавалось его в
чем-либо убедить, то я уже не сомневался, что на этот предмет переспорю
любого.
Аршак вернулся с сахаром и кофе.
- Пошли во двор, - сказал он, непонятно улыбаясь.
- С какой стати? - удивился я, доставая кофемолку.
Что означала его улыбка? Может, она уже говорила с ним?
- Пошли, пошли, - улыбаясь, он взял меня за рукав. "Вот выйдем во двор,
а там стоит она, и он уже с ней обо всем говорил, а мне не надо ничего
объяснять", - подумал я и поразился спокойствию этой мысли. У двери
долго примеривался, что взять - куртку или плащ.
- Там тепло, - прервал мои раздумья Аршак.
Мы вышли из подъезда. Аршак прошел вперед, а я за ним по мягко
пружинящему снегу. Во дворе ее не было.
Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся ко мне и с жадным
интересом уставился под ноги.
- Ага, то же самое!
Я оглянулся. Никого. Посмотрел себе под ноги, затем на следы. Позвольте!..
Это не мои следы. Вот я вышел из подъезда и пошел. Но вместо рубчатых
подошв виднелись крестообразные оттиски. Я поднял ногу - действительно,
хилый ромб, похожий на крест. Осмотрел подошву - обыкновенная микропорка.
Аршак в это время взирал на свои отпечатки. На снегу четкая русская
буква "А". Он тронул ее пальцем и шепотом сказал:
- По-моему, это не снег!
Оглядев двор, нелепо белый в это майское утро, я заметил, что снег
нетронут и свеж. Я помял его в ладони - холодный и хрустящий, только
почему-то не тает. Можно слепить снежок, что я и сделал. Запустил его в
стену котельной. Снежок прилип.
Во двор вышла Елена Тиграновна и, небрежно кивнув мне, прошла мимо. Мы
уставились на ее следы. Непонятно.
Вглядевшись, я ахнул: она оставляла после себя нотную запись!
Аршак протяжно свистнул. Парсаданова обернулась. Заметила, как мы
нависли над чем-то, почуяла неладное и, проверив, не распахнулась ли
сумочка, подошла к нам.
У Аршака быстрая реакция и три класса музыкального образования. Пока я
и Елена Тиграновна смотрели на следы, он быстро срисовал их в записную
книжку. Отпечатки не повторялись!
Елена Тиграновна покраснела и со сдавленным "Ах вы, подлецы!" начала
затаптывать следы. Но на месте старых она оставляла новые. Тогда
принялась орудовать сумкой.
Запыхавшись, она перебралась на каменный, чистый от снега бордюр.
Протянула руку и грозно сказала:
- Отдай!
Аршак молча вырвал листки из блокнота. Она выхватила и, скомкав, сунула
в карман. Внезапно всхлипнула и жалобно сказала:
- В детстве я мечтала играть на скрипке...
Аршак с большим сомнением оглядел ее дородную фигуру. Елена Тиграновна
достала платок и вытерла глаза.
Потом, много дней спустя, как-то ночью то ли мне приснится, то ли от
бессонницы сочинится история о звуках скрипки, которые донесутся
сверху, от Парсадановых. Игра очень неумелая, но вдруг взрывается
каскадом жутких звуков, скрипка словно разговаривает, рычит и стонет,
слышны обрывки странной, пугающей мелодии.
Днем я осторожно спросил у доцента, кто у них играл, но доцент сердито
огрызнулся, никто, мол, не играл и играть не мог! А еще через несколько
дней я узнал, что Елена Тиграновна тихо ушла от доцента к какому-то
молодому композитору и уехала после развода и нового брака в Бейрут.
Обитатели двора были поражены - бывшая мадам Парсаданова была лет на
восемь старше мужа и, по слухам, боялась, что он уйдет к молодой. А тут
- на тебе!
Но это будет потом, когда все или почти все жильцы забудут о снеге, а
пока мы стоим во дворе и ждем, что будет дальше.
Дальше: из подъезда вышел завскладом Амаяк, или просто Амо, и прошелся
по снегу монетами достоинством в один рубль.
Елена Тиграновна истерично расхохоталась. Амаяк обнаружив, что ходит
денежными знаками, имеющими хождение, рассвирепел. Подскочил к нам и,
цедя неопределенные угрозы, стал допытываться, чьи это шутки и с кем бы
по-мужски поговорить.
Пока Амо развивал тему мужского разговора, из подъезда вышел самый
скверный и склочный обыватель дома - отставной бухгалтер Могилян.
Поговаривали, что из его анонимок можно составить библиотеку. Люди же
тертые намекали, что до войны этот мелкий сукин сын был наделен властью
и, властью пользуясь, крови нацедил немало. Советовали не связываться,
чтоб вони было поменьше.
Уйдя на пенсию, он удвоил активность. Писал на всех. В некоторых моих
историях его обрабатывали дисковой пилой, электропаяльником, бормашиной
и другими инструментами.
Амо радостно хрюкнул и ткнул меня кулаком в бок.
Могилян оставлял прекрасные четкие следы собачьих лап!
- Бог шельму метит! - провозгласил Амо. - Какая, интересно, сука на
меня кляузу накатала, будто я товар налево пускаю?
- Что же это делается!? - вскрикнул кто-то рядом.
Я обернулся. Ануш, вздорная старуха с первого этажа, в страхе смотрела
под ноги Могиляну.
"Все, - подумал я со злорадством, - Могиляну абзац! Завтра весь город
на него пальцем будет показывать, Ануш постарается".
Могилян долго смотрел на свои следы, потом обвел нас расстрельным
взглядом и метнулся в подъезд. Тут же возник снова, с ведром воды. Но
это ему не помогло, от воды снег вспухал, а следы становились четче.
Свинцовыми мутными глазами Могилян истребил нас вторично, обещающе
сказал "ладно" и сгинул.
Завтра его дочь, несчастное затрушенное создание, расскажет, как он
звонил во все инстанции по восходящей, а потом, не дождавшись
немедленной кары злоумышленников, предпринял личный обход отделений
милиции и других мест, а на каком-то этапе своего похода озверел, стал
набрасываться и был свезен в больницу.
Ну а пока Ануш мелко крестилась и вопила на весь двор неприятным фальцетом:
- Говорила я, что он собака, псом и оказался!
Быть теперь Могиляну - Собакой. С большой буквы! Жаль, что не я сочинил
эту историю, такой финал!
Старуха засеменила к нам, потом замерла, нагнулась к своим следам. Я и
Аршак подскочили к ней, за нами последовал Амо.
Однако! Старуха вообще не оставляла следов!
Несколько раз она, как заведенная, поднимала ногу и с силой вдавливала
в снег. Втуне - следов не было.
Ануш в прострации уселась на свою кошелку и что-то забормотала, время
от времени меланхолично сплевывая на снег.
Косяком пошли жильцы. Шум, крики, разговоры...
Аршак покусывал губу и прислушивался к разговорам, иногда посматривая
на меня. Знакомый взгляд...
Так он всегда смотрел, когда запутывался в споре или строил
головоломное доказательство недоказуемого, ждал подсказки,
опровержения, довода "за" или "против" - точки опоры или отпора.
Дождавшись, немедленно вспыхивал снова и извергал словеса, а в глазах
облегчение - мысль сдвинулась с мертвой точки.
Впрочем, я уже давно был осторожен в словах, а тем более в советах.
Когда он заканчивал десятый класс, его прочили на физмат.
Математические способности и все такое... Однако во время очередного
чаепития я элегантно разделал все естественные науки, доказав на
пальцах, что физика, химия и иже с ними - суть лженауки, а математика -
воистину порождение дьявола, ибо от него, лукавого, число, тогда как от
Бога - слово. Ну и отсюда как дважды два вывелось, что единственно
достойное внимания - филология, только филология и ничего, кроме
филологии. Историков, юристов и прочих лжегуманитариев просили не
беспокоиться.
Он слушал, огрызался, прошелся по Богу и по дьяволу, причем первому
досталось больше, обвинил меня в мистицизме, а через неделю к нам зашла
его мать, чрезвычайно расстроенная, и сказала, что Аршак подал
документы на филфак и не мог бы я немного его подтянуть по истории и языку.
Вот тут-то я и прикусил язык. Впервые в жизни слово мое имело
продолжение в чужой судьбе так зримо и неопровержимо.
Я был смущен и растерян. Начнись разговор о дисциплинах гуманитарных -
и их бы растер в два счета в прах - мало ли о чем можно со смаком
трепаться! А тут вон как повернулось. С тех пор я был с ним осторожен в
словах, но чем меньше я говорил, тем внимательнее он выслушивал меня.
Он поступил легко. Учился хорошо, но небрежно, как, впрочем, и я в свое
время. Ему помогали мои книги, да и беседы пошли впрок. На третьем
курсе пришел советоваться - разрывался между поэзией двадцатых годов и
математической лингвистикой.
Я его разочаровал. Соглашался со всеми доводами, кивал, мычал,
неопределенно покачивал головой, но ничего конкретного героически не
сказал. А когда он упрекнул меня, то я заявил, что лучше сожалеть о
несодеянном, чем ужасаться плодам трудов своих. Фраза ему понравилась,
он спросил, откуда? Я не помнил точно и махнул рукой в сторону полок.
Аршак в итоге написал курсовую по структурной поэтике.
Прошлой зимой... Да, в январе это было, перед его экзаменами. Он пришел
не один. "Вот, кое-какие книжки надо посмотреть", - и Аршак вдруг стал
непривычно суетен, натыкался на стулья, и сразу же стало ясно, что он
пришел не смотреть, а показывать.
Она поздоровалась, уважительно поцокала языком на полки и сходу
попросила книгу, кажется, это был Леопарди. Я поднял бровь и
вопросительно глянул на Аршака. У него странно блеснули глаза, и он
сказал, что книги отсюда не выносят. Потом отпустил одну или две шутки
в мой адрес - по этому поводу.
Я удивился - книги я давал многим и часто бывал за это наказан, а
взгляд мой означал вопрос - не зачитает ли она книгу?
Они сидели у меня часа полтора, пили чай, кофе, читали. Аршак рассеянно
листал страницы, время от времени смотрел на нее, тогда она, не
поднимая головы, поправляла волосы.
Вечером Аршак забежал ко мне, извинился за неожиданный визит, а потом
попросил книг ей домой не давать, ну, и ему для справедливости тоже. И
объяснил, будто я не понял в чем дело, что так удобнее - можно чаще
встречаться. Он краснел, расшаркивался, извивался в словесах, что ему
было совсем не к лицу. "Во скрутило парня!" - подумал я тогда.
И тут же придумал историю о студенте, который влюбился в дочь декана.
Чтобы совесть его была чиста, он решил сковырнуть будущего тестя с
поста. А то, мол, подумают, что женился по расчету. Ну и накатал на
него обстоятельный сигнал. А поскольку дело происходило в крутые
предвоенные времена, то в день свадьбы замели не только тестя, но и всю
семейку врага народа, и щепетильный студент заканчивал свое образование
на Колыме.
Сессию они сдали хорошо, но продолжали ходить ко мне. Зима и весна
расползлись слякотью, а у меня уют и благолепие - всегда хороший чай,
варенье, мать часто пекла, а если я был в духе, то выдавал историю за
историей.
Я полулежал на диване, а они сидели на ковре, спина к спине. Говорили,
спорили, иногда я просил Аршака достать ту или иную книгу, дабы цитатой
утвердить свою правоту.
В ее присутствии Аршак понемногу расходился, начинал болтать
безудержно, позволял в мой адрес выпады и выкрики. И однажды, пройдясь
по моей холостяцкой натуре, заявил, что я уже стар для любви и после
двадцати лет говорить о любви глупо.
Она подняла на меня глаза...
Только на миг - но полыхнуло в них: странный блеск, а потом мгновенное
движение губ, всего на миг, не более.
Невысокая, стройная, волосы длинные, до пояса - я вдруг обнаружил, что
с интересом ее рассматриваю. До сих пор всерьез не воспринимал. После
этого понимающего взгляда всмотрелся и увидел, что Аршак может остаться
на бобах. Не девочка, не студенточка беспечная, нет, и не
обволакивающий уют Евы плещется в ней, а испепеляющий жар Лилит бьется
в этом теле, и на какой-то миг он вспыхнул и отразился в глазах.
Книги книгами, а червем книжным меня не считали. Времена были
сдержанные, но отнюдь не аскетичные. И хоть я в свое время комплексовал
из-за малого роста, то впоследствии эти комплексы в себе успешно истребил.
Сказать, что я был тонким знатоком женщин и кропотливым исследователем
их натуры, нельзя. Склад женского ума для меня вечная загадка, но в
одном я научился разбираться - какого рода загадка передо мной.
Классификация загадок, скажем так.
Тем не менее я долго держался и не встревал в их дела. Наоборот,
несколько отстранился, ссылаясь на занятость. Из меня снова поперли
истории и я припал к пишущей машинке. Полоса увлечения античностью и
экзистенциализмом закончилась, начались времена библейские. Стихи,
поэмки, рассказы, скорее, анекдоты - все было прокручено в кафе.
Пришла охота раскручивать мифы, и я со смаком взялся за их демонтаж.
Библейские сюжеты удивительно склоняют к пошлости. Может, это реакция
самозащиты от древней поэзии, которая поглотит слабый ум, утопит его в
феерических образах, только дай слабину...
Мы и не дали. Пошлости хватило. Мало того - струи здоровой пошлости
просто фонтанировали в наших опусах. После Ветхого настал черед завета
Нового. Впрочем, здесь трудно было изловчиться, вывернуться. Христа и
Иуду до меня уже обработали во всех видах. Один из завсегдатаев кафе,
кажется, Саак, настрогал громоздкую поэму, в которой Иуда оказывался в
итоге женщиной и сдавал Христа властям сугубо на почве ревности к
Иоанну. Я тоже навыдумал историй. У меня Иуда, кажется, был чист, как
лилия, а предавал себя сам Христос, из-за того, что не поделили
Магдалину. Резвился я очень. Саак заявил, что сюжет не нов, хотя
учитель, предающий своего ученика, - это что-то свеженькое.
Аршаку мои истории нравились безоговорочно, хотя при ней он позволял
себе критиковать стиль - пародировал даже.
Моя мать косилась на них, потом обнаружив, что нет вольности речей и
рук, успокоилась. Однажды даже спросила меня, когда они поженятся?
Иногда Аршак приходил один и засиживался допоздна. По ночам его
прорывало. Он рассуждал обо всем: о ней, о себе, о книгах и картинах, о
музыке и философии... Мне казалось, что я слушаю самого себя. Порой
всплывали отголоски моих суждений многолетней давности, аранжированные
и переиначенные, но не забытые. Он спорил с моими старыми тезисами,
небрежно брошенные когда-то слова долго, оказывается, бродили в нем. Он
шел моим путем, только быстрее, у меня не было поводыря.
Порой он застревал у меня до утра. Вставал раньше всех, варил кофе или
кипятил молоко. Накрывал для нас стол: белая скатерть, белый хлеб,
молоко, масло... Этюд в белых тонах.
Белый как снег. Так вот, снег!
Следы на снегу множились. Когда все устали кричать, пенсионер Айказуни
(кресты и полосы) предложил позвонить в органы, на что Амо нервно
спросил - а зачем?
Жена Амаяка заявила, что это шпионаж. Все напряглись, но после легкого
перекрестного допроса выяснили, что она оговорилась, имела в виду лишь
диверсию. И винила в том химика, специалиста по пластмассам, который
снимал у Айказуни комнату, а после анонимных акций Могиляна съехал,
обиженный на весь дом. Айказуни поднатужился, но склероз был сильнее,
он не помнил не только, куда делся химик, но забыл даже, как его зовут.
- Он, точно он! - кричала в ажиотаже жена Амо - Посыпал химическим
порошком...
На шум и крики вышел доцент Парсаданов. Он реагировал спокойно.
Пригладил свою пышную шевелюру (после ухода жены он за неделю поседеет)
и бодро заявил, что тут замешана рука космических пришельцев. Если не с
Марса, то наверняка с Юпитера, или, на худой конец, из соседней
галактики. Изучают нас.
Секунду или две все испуганно молчали, потом грянул сумасшедший хохот.
Доцент смеялся громче всех. Однако со ступенек вниз не сошел, а на
предложение пройтись по снегу заявил, что все это антинаучная ерунда и
он ей потрафлять не намерен.
Елена Тиграновна фыркнула и пошла со двора. Через минуту она вернулась,
сообщив, что снег лежит только у нас. Ни на улице, ни в соседнем дворе
нет. Чисто и пусто.
Ошарашенное молчание. Тут Айказуни начал так и этак истолковывать
следы, и страсти раскалились. Амо медленно и со значением принялся
закатывать рукава.
Во двор вышел управдом Симонян и, тяжко ступая, прошелся по снегу.
Следов необычных он не оставил - только нормальные отпечатки подошв.
Кто-то за моей спиной вздохнул. У Симоняна были протезы, в самом начале
войны он подорвался на мине.
Симонян молча выслушал всех, кряхтя, присел на скамейку. Нагнулся, сжал
в кулаке горсть снега.
- Вот ведь чудеса, - оживленно говорил Айказуни прямо ему в ухо -
Каждый след по-своему оставляет, прямо хоть срисовывай и на стенку вешай.
- Чудеса, говоришь? - переспросил Симонян, достал зажигалку, оторвал от
газеты, что торчала из кармана, кусок и, дождавшись, пока разгорится,
осторожно положил в огонь снежный комок.
Снег не растаял, а с тихим шипением быстро испарился, исчез.
- Вот так! - наставительно сказал Симонян, оглядел всех и остановил
взгляд на Амаяке.
- Понял! - вскричал Амо и бросился в подъезд. Он возник на своем
балконе и сбросил вниз сухие поленья, заготовленные для шашлыка.
Подтащили мою старую бумагу.
- Зачем это? - растерянно спросил Аршак.
- Затем! - сухо отрезал Симонян.
- Надо разобраться...
- Пока разберемся, все перегрызутся. Неси коробку, наберем для ученых,
- добавив вполголоса непонятное, - раз снег на головы наши пошел,
значит пустые времена настают.
Аршак ушел, а между тем жильцы растопили мангал и принялись дружно
сбрасывать снег в огонь Пламя не гасло и не разгоралось, словно снега и
не было.
Рядом со мной стояла Елена Тиграновна и смотрела на огонь.
- Жалко, - сказал я, она же равнодушно пожала плечами.
Признаться, мне не было жалко. И не страшно, и даже не обидно.
Безразлично. Какое же это чудо, если никто ничего не понимает, ничего
ужасного или прекрасного не происходит и одни раздоры? Чудо должно
пугать или радовать, но при этом оно сразу же должно заявить о себе вот
оно я - чудо! А здесь ни с какого боку! Происходит что-то странное, и
все. Как в истории, когда закручено хорошо, а раскручивать некуда, все
свилось в узел. По спине прошел неприятный холодок.
Вернулся Аршак с коробкой из-под обуви, набил снегом. Симонян коробку
отобрал, сказав, что сам отвезет, куда надо.
Снег быстро собрали и истребили. Аршак куда-то пропал, я заметил, что
он некоторое время прохаживался вдоль стены котельной, там, где прилип
мой снежок.
Жизнь дома вошла в привычную колею. С небольшими отклонениями. Амаяк
растерял свою нагловатость, стал тих и задумчив. Наверно, крупно
проворовался, решили соседи, и ждет отсидки. Ануш сделалась необычайно
скупа на слова, и это было подлинным чудом. Могилян сгинул. Елена
Тиграновна... о ней уже говорил.
Симонян рассказал, что отвез коробку в какой-то институт, его там
внимательно выслушали и обещали разобраться. С концами.
Аршак иногда пытается начать разговор о снеге, но я не поддерживаю. Он
обижается. Напрасно. Единственная причина, из-за которой он мог
обидеться, ему пока неизвестна. Мне надо с ним поговорить, но я никак
не решусь Она считает - чем раньше, тем лучше, но на этот счет у меня
свои соображения.
Он не может понять, почему у них расстроились отношения. Ни разу не
видел нас вместе и ничего не подозревает.
Тот взгляд... Именно тогда я понял, что она ему не достанется и что,
возможно, я еще не так стар в мои тридцать с небольшим.
Остальное было просто. Одно-два нечаянных слова в разговорах, два-три
ироничных взгляда после слов Аршака... Как только мы стали
переглядываться - все, дело сделано! Она предала его взглядом, и у нас
появились свои маленькие тайны и свое отношение друг к другу. К тому же
преимущество моего возраста в простоте взглядов на предметы, для него
пока загадочные.
Я не усложнял того, что не следовало усложнять, и она была мне
благодарна за это. Аршак проиграл, не зная, что идет игра. Обыграть его
не составило бы труда, вступи даже он в открытый рыцарский поединок за
нее по всем правилам нашего не шибко рыцарского времени. Но и это была
бы абсолютно безнадежная битва: его сила и слабость - отражение моих
качеств, он был мной в иные времена и другие настроения.
Однажды меня посетила мысль и засела в голове надолго: "А ведь не
только она, но и я предал его!". Но я не понимал, в чем же
предательство, а сомнениями ни с кем не делился. Она же любила во мне
уверенного, спокойного и несколько холодного мудреца, чуждого метаниям
и треволнениям.
И с каждым днем я все больше и больше становился таким.
Она настаивает, чтобы я наконец поговорил с ее родителями. Я все
откладываю и оттягиваю. Сначала, мол, надо поговорить с Аршаком. Может,
я вызывал ее на ссору, вспышку, скандал? Не знаю. Что-то во мне
перегорело. Однажды увидел сон, в котором я умирал в большой пустынной
квартире и никто не слышал моего стона, а книги молча и пусто смотрели
на меня слепыми корешками.
Сон сном, но оставили бы меня в покое с моими книгами! Впрочем, по
счетам надо платить. Правда, если счет велик, он превращается уже в
проблему не для должника, а кредитора.
Недавно я зашел к Аршаку. Возможно, я начал бы разговор. Не ребенок,
поймет. Мне сказали, что он в подвале. Я спустился вниз и застал его за
странным занятием. Он сыпал кубики льда из формочек морозильника в
большой старый карас, где мать его обычно держала квашеную капусту.
В карасе тихо потрескивал, вспухал и рос снег. Рядом стояла пустая
бочка. Судя по всему, он собирался заполнить и ее.
Увидев меня, Аршак смутился, начал хохмить, а потом рассказал, что
задумал. И мне стало не по себе.
Он ждал зимы. На соседней улице есть маленький одноэтажный дом.
Обыкновенный дом, небольшой, таких еще немало сохранилось по ереванским
окраинам, да и в центре наберется. Несколько деревьев, кусты, от двери
до калитки метров десять, узенькая тропинка... Думаю, она ему снится
иногда.
Мне снится. Я хорошо знаю эту тропинку.
Я хочу тут же выложить ему все, а потом облить бензином снег и поджечь!
Но станет ли ему легче, если он все узнает? В чем он виноват - неужели
только в том, что назвал однажды меня при ней стариком и пробудил
демона соперничества?
Молча треплю его по плечу и поднимаюсь наверх, домой. Я растерян и
смущен. Не замечаю странного выражения лица матери, открывшей дверь.
Стою в прихожей, разглядывая себя в зеркале. Я кажусь себе постаревшим,
обрюзгшим. Похож на фотографию отца - довоенное фото, тогда ему было
около сорока. "Лучше бы я погиб на войне", - бормочу бессмысленные
слова и иду в комнату.
В большой комнате у окна в моем кресле сидит старая, очень старая
женщина в темном платье, с толстым посохом в руке. Она смотрит на меня,
в складках морщинистого лица ярко блестят поразительно знакомые глаза.
- Вот, бабушка вернулась, - робко говорит за спиной мать.
Я даже не удивляюсь, воспринимая это как должное.
У меня в мыслях другое - вот он ждет зимы, чтобы ночью сгрести снег с
тропинки у ее дома и накидать свой снег. А утром придет засветло и
будет ждать. Он не знает, что хоть до зимы еще осталось полгода, в
сердцах она наступает раньше.
Он хочет знать, какие следы оставит она...
И это худшая из моих историй.
Будь, кем хочешь казаться.
"Химия и жизнь", 1990, ¦ 12.
Анатолий ГЛАНЦ
Будни Модеста Павловича
Каждому из нас рано или поздно приходит в голову заняться телекинезом.
Некоторым успехи в телекинезе даются легко и быстро, другим медленно и
с трудом. Третьи не имеют о телекинезе ни малейшего понятия и начинают
заниматься им независимо от вторых.
История отечественного и зарубежного телекинеза богата поучительными
фактами. Чрезмерно развитые надбровные дуги древних позволяли им
пользоваться телекинезом в такой степени, в какой мы даже себе не
представляем. Достаточно сказать, что теперь найдется очень мало людей
с такими надбровными дугами.
О том, что телекинез представляет собой громадную силу невероятных
размеров, свидетельствует хотя бы изобретение Можайским самолета.
Однако изобретение Можайским мотора и винта для самолета с точки зрения
телекинеза считается большой ошибкой, так как мотор и винт увеличивают
вес и ухудшают летные качества летательных аппаратов.
На пересечении улицы Каменной с переулком Благонравова можно увидеть
серый дом. Он стоит здесь много лет, возле него оборудована трамвайная
остановка. Каждый день в половине шестого из трамвая выходят два
человека примерно одинакового роста и направляются к дому. Эти люди -
братья, они занимаются телекинезом.
Этим вечером, соединив свои усилия, братья подняли в воздух шесть книг,
уложенных одна на другую, когда кто-то, не постучавшись, открыл дверь и
вошел в комнату. Братья обернулись, книги посыпались на пол.
На пороге стоял их старый приятель Федя. Ему было не больше сорока лет,
он был одет в пиджак.
- Я никогда бы не подумал, что вы так небрежно обращаетесь с книгами,
которые я даю вам читать. Вы, наверное, забыли, что эти книги я с
большим трудом выписываю в библиотеке завода, где работаю крупным
специалистом, - заявил Федя.
- Извини нас, мы так увлечены телекинезом, что даже не обратили
внимания на то, что это твои книги.
- Вы поднимали все эти книги вместе? - спросил Федя, указав на пол.
- Да, - ответил старший брат. - Подъем тяжестей для нас уже не
проблема. Нас волнует другое. Мы не знаем, что делать дальше.
Предположим, мы поднимем кресло или шкаф - что это даст?
- У нас с братом есть подозрение, - заговорил быстро младший, - что с
помощью телекинеза можно добиться чего-то такого, ради чего стоит
потратить всю жизнь.
- Это сложный вопрос, - сказал Федя. - Я не в состоянии ответить на
него сразу, мне нужно подумать. Приходите ко мне в пятницу, потолкуем.
Не забудьте принести книги.
Федя ушел, а мысли о телекинезе не давали братьям покоя. Всю ночь они
не могли уснуть и ворочались на своих кроватях. В комнатах царил мрак и
полумрак. Обливаясь холодным воском, в подсвечниках горели свечи.
В пятницу, как было условлено, они захватили книги и направились домой
к Феде. Его жена приготовила им суп.
Федина комната служила одновременно спальней и мастерской. Федя
увлекался детекторными приемниками, но также в книжном шкафу его стоял
томик Пушкина. Федя знал толк в искусстве и сознавал это. Особенно он
любил познавать дедукцию и анализ. Федя умышленно не отдавал в печать
своих произведений, потому что собирал их в большом фанерном ящике
из-под фруктовой посылки яблок друзьям.
- Я думал над вашим вопросом, - начал Федя, - но выхода так и не нашел.
Принесли книги?
-Вот они. Как же так, Федя, неужели нет никакого выхода?
- Вариантов было много, но я их все отбросил.
- И не оставил ни одного? - спросила заглянувшая из кухни Клава.
- Ни одного.
- И теперь вы не знаете, что делать дальше? - с большим огорчением
спросила Клава у братьев.
Братья кивнули головой.
- Кто-то, мне помнится, говорил о рабочем, который занимался опытами по
телекинезу, - сказала Клава.
- Постойте, - вспомнил Федя, - он работал у нас во втором механическом
цехе. Его начальник Глузов пришел как-то ко мне и стал сокрушаться.
Уходит, говорит, хороший работник, замечательный технолог, мастер на
все руки. В чем же дело, спрашиваю, почему не удержали хорошего
человека. Создайте условия, черт побери. И тут мне Глузов говорит: "Не
могу я ему создать условий. Климата не могу создать. Ему, видите ли,
сам климат не подходит". - "При чем тут климат. Он что, больной?" - "Он
здоровый. Но в нашей местности нету болот. А они ему необходимы". -
"Зачем ему болота? Болота осушать надо". - "Привычка у него есть". -
"Что за привычка?" - "Бить в гонг на заболоченных местностях". - "Что?"
- "Бить в гонг на заболоченных местностях". - "Послушайте, а он
нормальный, этот ваш технолог?" - "Да вроде нормальный. Занимается
телекинезом, женат. Детей, правда, у них нету". - Вот я и думаю, -
продолжал Федя, - может, этот технолог вам как раз и нужен.
- А где он теперь? - спросили братья.
- Уволился и уехал.
- Куда?
- Откуда я знаю? Туда, где болота.
- А как его фамилия?
- Вот фамилии я не помню. Кажется, Цельнотапов - или нет - Полумамов.
Нет, полу, полу... Повиланов! Повиланов его фамилия.
Поскольку местонахождение Повиланова было неопределенно, братья решили
ехать в первый попавшийся город в болотистой местности. Этим городом
была Калуга.
Хмуро было в Калуге, тревожно, неясно. По улицам едва слышно крались
велосипеды, а двери магазинов, подвалов и домов отдыха были заперты
ключами на замки.
Братья прибыли на северный вокзал. Освещения не было, хотя было уже
темно. Администратор гостиницы сообщил, что в окрестностях уже восьмую
неделю рыщут волки, которые стремятся уничтожить побольше местных
жителей. Они гнездятся в болотах и преграждают путь обозам со
стройматериалами. Каждую ночь Калуга выходит в дозор. Охотники дежурят
на крышах домов, на телеграфных столбах, под полами киосков.
Братья обратились к администратору:
- Послушайте, Льюис, у вас нет номера?
Льюис протянул им ключи от номера 2.
Братья прошли по коридору, вошли в номер и включили свет. На столе
стояла пепельница. Они закурили.
- Где начнем искать?
- Поищем в пригороде.
- Пешком?
- Я думаю, возьмем такси.
- Глупо. Такси не знает, куда нам ехать.
- Тогда надо придумать другой способ.
- Позвоним администратору.
- У нас к вам просьба, Льюис. Вы хорошо знаете город?
- Я старожил.
- Что вы сторожили?
- Я говорю, что давно живу в этом городе.
- В таком случае не могли бы вы припомнить человека по фамилии Повиланов?
- Нет. Произошло нечто гораздо более важное. Волки подгрызли деревья и
завалили ими шоссе, связывающее Калугу с аэропортом Мучное, куда
прибывают самолеты с продуктами. Администрация гостиницы просит вас
оказать содействие по очистке завала. Огнестрельное оружие для
самозащиты вы получите у горничной.
Возле входа в гостиницу их ожидал проводник. Набралось около тридцати
человек. Почти все были приезжими, и никто не знал, с какой стороны ему
грозит опасность. Люди смотрели в придорожные кусты, которые вполне
могли кишеть многими волками.
Вскоре дорога кончилась. Начался завал. Группа из гостиницы
присоединилась к бригаде, которая распиливала лежащие деревья
циркулярными пилами и оттаскивала их на опушку леса.
Вернувшись в гостиницу, братья проспали до самого вечера. Льюис ни разу
их не потревожил.
Крупнер жарил большого сокола на догорающем огне примуса. В соседней
комнате тетя Люда переодевалась из оранжевого белья в зеленое. На улице
пел соловей. Сладким повидлом разливался его голос по стенам домов, по
тротуарам, по судоверфям древнего Коктейля. Там, сгибаясь впроголодь,
рабочие, смочив ручки молотков, старательно клепали войлок.
Тетя Люда вышла из соседней комнаты, вильнула хвостом и поплыла, как
русалка. На берегу стоял художник и работал. Русалка жужжала по
полотну, вздымая мокрый мусор и пену.
С протезного завода доносились песни. Константинов решил их послушать и
стал прогуливаться вдоль набережной. Обращая на себя внимание
Константинова, в конторе Повиланова загорелся свет. Сквозь окно конторы
видна была ее середина. Константинов подошел поближе и заглянул туда.
Свет продолжал гореть.
- У вас не найдется закурить? - послышался голос. Он обернулся. Возле
водосточной трубы лежал пьяный моряк и смотрел на Константинова в бинокль.
- У вас не найдется закурить? - повторил голос.
Константинов обернулся в другую сторону и упал, поскользнувшись на
корке от банана, которую выплюнул ему под ноги пьяный моряк.
Приподнявшись с земли, Константинов увидел две фигуры в длинных пальто,
которые не имели что курить.
- Извините, я не курю.
- Мы тоже не курим. Это только наш повод с вами заговорить. Как ваша
фамилия?
- Константинов, а в чем дело?
- Мы ищем одного человека, но он находится под другой фамилией.
- Под какой фамилией?
- Говорить правду нам бы не хотелось, а обманывать вас нет смысла.
Поэтому мы вам ничего не скажем, а просто поблагодарим вас за то, что
вы согласились дать нам консультацию.
- Мне кажется, я бы оказался полезным в ваших поисках. Меня зовут Петр
Григорьевич.
- Увы, Петр Григорьевич, ваша помощь для нас неуместна в этом
малознакомом городе, где человека и так на каждом шагу подстерегает
опасность.
- Постойте! - воскликнул Петр Григорьевич, когда братья скрылись за
углом. - Постойте! Я ваш сердечный друг.
На самом деле Константинову было просто нечего делать. Каждый из нас
наверняка испытал на себе назойливость человека, подобного
Константинову. Не всегда бывает просто отделаться от такого человека.
На этот раз не человек, подобный Константи нову, а сам Константинов
пристал к братьям.
- Если вы уж так сильно хотите нам помочь, мы можем назвать фамилию
человека, который нам необходим. Повиланов.
- Ах, Повиланов, - засмеялся Константинов. - Да я же его отлично знаю.
Как, вы сказали, его фамилия?
- Повиланов.
- Да-да, я его отлично помню. Седовласый, с выразительными цветными
глазами, лет на пять старше меня. Кстати, словесный портрет Повиланова,
только что воспроиз веденный мной, я уже однажды кому-то дал. Кому же я
его дал? Не помню. Ну да ладно, черт с ним. Вот его контора. Еще год
назад он работал в ней.
Братья взволнованно переглянулись.
- А где он работает в настоящее время?
- Он умер.
Все трое посмотрели на окна конторы Повиланова, сквозь ставни которых
пробивало свет. За конторой видна была пасека с ульями. За пасекой
начинались бескрайние непроходимые болота, где покойный Повиланов
частенько любил стучать в гонг.
- Откуда вы знали Повиланова? - спросил Аким.
- Повиланов, Крупнер и я обычно ужинали втроем, - ответил Константинов.
Прихлебывая горячее какао, братья сидели в гостиничном номере, когда
раздался стук в дверь.
- Вам письмо.
- Спасибо, - оживился Аким.
Письмо было от Феди. Федя спрашивал, как обстоят дела, увенчались ли
успехом розыски Повиланова, достаточно ли у братьев денег. В конце
письма он справлялся о здоровье братьев, писал, что ходит еще в теплом
белье, потому что холодно и улицы запорошены снегом. В последних
строках письма Федя передавал привет старшему брату от Наташи.
Старший брат прочел письмо и передал его младшему, а сам сел на диван и
глубоко задумался. Немного погодя он взял карандаш и незаметно для
себя написал:
Почесав себе колени,
Мечет икры перед сном
Белозубая Наташа,
Еле влазящая в плащ.
Просыпаясь, моет шею,
Наливает в таз воды,
Подметает пол, нагнувшись,
Носит мусор на доске.
Дайте мне Наташу эту
С запыленною доской,
С до колена волосами
И с ложбинкой на спине.
Утром братья отправились в институт, к профессору, под руководством
которого работал Повиланов после ухода из конторы.
Прикрыв глаза, профессор тихо жевал яблоко и раскачивался на стуле.
Рядом с ним на полу стоял ассистент с большим блокнотом в руках и
записывал результаты.
- Здравствуйте, уважаемый профессор, - поздоровались братья. Профессор
вздрогнул. Последнее время он опасался посетителей, так как разводил
легально вакцин, а нелегально бацилл.
- Профессор, вам никогда не приходило в голову, что рыбу, после того
как ее выловят, можно забивать, как это до сих пор делалось только со
свиньями и КРС?
- Видите ли, уважаемые коллеги, последнее время я занят проблемами
вакуума гипертонических норсульфазолов в среде супесчаных седин и
стараюсь не отвлекаться.
- Сущность нашего предложения, - развивал свою мысль Аким, - состоит в
том, что пойманную рыбу можно забить электрическим током. Для лучшей
проводимости ее предварительно поливают растворами солей фтора, а затем
забивают слабыми биотоками коры головного мозга капитана траулера.
- Ну, соли фтора, это мне ясно, биотоки тоже, но зачем вам понадобилась
рыба?
- Мы решили спасти мировые запасы рыбы от уничтожения ее гидромуравьями.
- То есть как? - спросил профессор и начал думать. Ассистент нашел
чистый лист и стал записывать результаты.
- Послушайте меня, дорогие мои друзья, - выйдя из задумчивости,
произнес профессор. - Ваши идеи довольно интересны. Но, если говорить
откровенно, ум мой занят сейчас другим.
Профессор откинулся на спинку кресла и продолжал:
- В минуты беспредельного одиночества, когда в окна хлещут беспощадные
струи непрекращающегося дождя, когда хочется сесть за письменный стол и
горько заплакать, - я часто думаю в эти минуты о том, как было бы
хорошо, если бы было сделано такое изобретение, как телефон. Тогда бы в
сырой, грязный и отдающий мертвечиной осенний вечер не пришлось бы,
сгорбившись и подняв воротник плаща, садиться в троллейбус и ехать на
другой конец города к другу. Тогда бы, затворив поплотнее окна и
заварив крепкий чай, можно было бы набрать номер телефона и вести
долгую задушевную беседу, которая бы текла. Тогда бы все лучше стало.
Тогда бы все стали ближе. И тогда бы, возможно...
В этот момент стук в дверь прервал голос профессора.
- Прошу вас, войдите, - откликнулся профессор. Дверь отворилась, и
вошел секретарь.
- Извините, профессор, но вы просили меня дать знать, как только явится
корилла.
- Я немедленно ее приму. - Профессор обернулся к братьям. - Я прошу
простить меня, но вы слышали сами, ко мне пришла корилла. Поэтому я еще
раз прошу меня извинить и пройти к секретарю, который даст все
необходимые сведения.
- Да, Повиланов работал у нас, - сказал секретарь, предложив братьям
сесть. - Но с чего вы взяли, что он умер? Он жив, здоров и, если не
ошибаюсь, работает на небольшой железнодорожной станции близ Тобольска.
- А Константинов сказал, что он умер.
- Тогда мне все понятно. Здесь вот какая история. Крупнер с Повилановым
имели обыкновение ужинать вместе, Константинов набивался к ним в
приятели, если вы заметили, он чрезвычайно назойлив. Повиланову и
Крупнеру это было не по душе, и, насколько мне известно, Константинов
ни разу с ними не ужинал. После того как в личной жизни Повиланова
возникли неприятности и он вынужден был покинуть наш город,
Константинов непонятно зачем стал распространять слухи о том, что
Повиланов умер.
- Вы уверены в том, что он жив?
- Вполне. Институт ручается за достоверность выдаваемой информации.
Не снимая сапог, братья сидели в купе второго класса и играли в домино
и лото с двумя пожилыми японками. За дверью купе стояло несколько немых
свидетелей происходящего.
Был апрель. Лучи солнца нагревали землю. После того как установится
необходимая температура, усилится дыхание, увеличится тургор клеток,
начнут действовать ферменты, ускоряющие обмен веществ. Питательные
вещества, поступая к точкам роста, вызовут энергичное деление клеток.
Эти явления будут сопровождаться набуханием глазка. Затем произойдет
энергичный рост верхушки и междоузлий эмбрионального побега, что
приведет к разрыву покрова глазка и появлению частей побега с зачатками
листьев, усиков и соцветий.
На узловой станции железной дороги, указанной секретарем профессора,
братья вышли из поезда. Поблизости от них прошел железнодорожный
работник. Это и был Повиланов. Повиланов работал стрелочником.
Стрелочник сел на пенек и выругался:
- Контору я бросил еще в 1959 году. Если вы думаете, что в конторе мне
плохо жилось, вы ошибаетесь. Сотрудники работали неплохо, старались. В
углу стояла бочка с газированной водой. Кондиционер обеспечивал
условия. Дважды в год мы своими силами оклеивали окна конторы обоями
из-за того, что крыша немного протекала и обои отставали. Обои мы
старались подбирать желтого цвета, потому что желтый цвет очень гармонирует.
Раздался протяжный гудок паровоза.
- У вас, должно быть, жуткий почерк, - заметил Аким.
- Как вы это узнали?
- Неважно. Не пройти ли нам в дом?
В бревенчатом доме был накрыт стол на три персоны.
- Как вы здесь проводите время? - спросили братья.
- Неподалеку есть одно овощное болото. Я часто хожу туда с этим. - Он
показал в угол. Там на куче сигнальных флажков, рядом с болотными
тапочками, лежал маленький серебряный молоток.
- Знаете что, Повиланов, давайте поговорим начистоту, - сказал Аким. -
Мы с братом в течение длительного времени занимались практической
разработкой телекинеза. Добившись некоторых результатов, мы зашли в
тупик. Недавно нам стало известно, что и вы небезучастны к судьбам
телекинеза. После долгих поисков мы вас нашли. Чем бы вы могли нам помочь?
- Ничем.
- Почему, Толя?
- Все свои наблюдения и выводы, сделанные за время занятий телекинезом,
я изложил на шестнадцати страницах рукописного текста. Эти записи
сохранялись в герметически закрывающемся баллончике, который я обычно
носил с собой. Этого баллончика у меня нет. Я его потерял.
- Как это могло случиться?
- В тот день у меня было плохое настроение, так как я навсегда покидал
Калугу по семейным обстоятельствам. Взяв баллончик с записями, складной
стул и гонг с молотком, я решил в последний раз побывать на своем
излюбленном болоте. Я установил стул и полез в мешок за молотком.
Вместе с молотком из мешка выпал баллончик. Он скользнул в болото и
скрылся. Я потерял все...
Повиланов умолк, уронив мужскую слезу в разрезанный арбуз. Братья
переглянулись и сменили арбуз на дыню. Вторая слеза упала на дыню и,
скатившись, оставила на газете мокрое пятно.
Повиланов вытер глаза кулаком, взглянул на часы, вышел из дома, перевел
стрелку, возвратился и сел на свой табурет.
- Вы не могли бы указать нам точное место, куда упал баллончик?
- Могу, но какой в этом смысл? Я потерял его у куста камыша, в котором
свил гнездо сизый дрозд.
Братья взглянули друг на друга. Они всегда очень любили клен, но
беспощадно ненавидели ольху, ясень и в первую очередь камыш.
- Сегодня же выезжаем в Калугу. Начертите нам, пожалуйста, схему болота.
Повиланов наточил карандаш, стряхнул стружки в ведро и набросал план.
- Счастливого пути. Вы думаете, есть какая-нибудь надежда?
Дойдя почти до самого полотна железной дороги, братья оглянулись.
Повиланов вытряхивал стружки из ведра и, нагнувшись, полоскал ведро в
проруби.
- А знаешь, нам, пожалуй, нет смысла ехать в Калугу, - сказал младший брат.
- Как это нет смысла? Где же мы найдем баллончик?
- Не наивен ли ты, полагая, что баллончик лежит на дне болота в
ожидании нас? Напротив, я уверен, что болотное течение успело унести
его на многие километры от Калуги. - С этими словами младший брат
порылся в планшете и вынул оттуда карту подземных болотных течений
мира, разрисованную стрелками.
От Калуги шли три разветвления: северофинское, восточно-японское и
южно-итальянское. Северофинское направление было отброшено сразу, так
как Аким вспомнил случай с Орловым, облетевший все газеты Коми АССР.
Орлов работал инженером по технике безопасности на заводе-изготовителе
автопоилок. В третьем квартале завод принялся разрабатывать партию
незамерзающих образцов своей продукции. Для проверки работы вновь
созданного аппарата в условиях Заполярья завод командировал главного
конструктора в город Воркуту сроком на три недели. Необходимо было
выяснить к. п. д. заполярных автопоилок с точностью до третьего знака
после запятой. Орлов сел в автомобиль и выехал в открытую тундру. Шел
легкий снег. Автомобиль продвигался в глубь тундры довольно легко.
Орлов проехал несколько сотен километров, пока не наткнулся на оленью
автопоилку. Он вышел, проверил ее исправность и возвратился к машине.
Дверца автомобиля не открывалась. Орлов попробовал открыть другую
дверцу, но и это оказалось невозможным. Обмотав руку платком, он
пытался разбить стекло, но только разбил руку. Орлов решил подтащить к
автомобилю автопоилку и разбить стекло ею, но автопоилку невозможно
было сдвинуть с места, так как ее основание было забетонировано. Таков
примерный ход событий, происшедших в тундре, в трехстах километрах от
Воркуты. Дальше произошло следующее. Чтобы согреться, Орлов открыл
капот автомобиля и прижал голову к еще теплому мотору. Вскоре мотор
совсем остыл, а Орлов замерз.
После воспоминания о случае, происшедшем с Орловым, о северофинском
направлении не могло быть и речи. Оставалось два направления:
восточно-японское и южноитальянское.
Восточно-японское направление пролегало через Рязань, Арзамас,
сворачивало к Владивостоку и впадало в японский вулкан Фудзияма.
Восточно-японское направление казалось заманчивым. В префектуре Осака
братья имели знакомых. Это были красильщица циновок Вакаяма и
водопроводчица Маэбаси - те самые две японки, с которыми братья играли
в домино и лото в поезде.
- Остановимся у Вакаямы?
- Нет, лучше у Маэбаси. Она живет ближе к порту Иокогама, в
окрестностях которого находится нужный нам вулкан.
- Подожди, мы же еще не решили, что делать с южно-итальянским
направлением. Нужно посмотреть, куда оно ведет.
- Вот смотри, - младший брат повел пальцем по карте, - сперва оно резко
направляется к Вильнюсу, потом так же резко поворачивает на Варшаву,
вниз по склону через всю Чехословакию течет в Югославию, а оттуда -
прямиком в Неаполь, где приостанавливается на два дня и мчит затем к
Везувию.
- А он действующий?
- Кто?
- Везувий.
- Не знаю, надо посмотреть в справочник.
Братья раскрыли вулканический атлас. На первой странице атласа красными
буквами было напечатано:
Многие читатели, которым придется пользоваться настоящим атласом,
делают ошибку, полагая, будто каждый вулкан действует сам от себя. На
самом деле все вулканы мира под землей соединены лавой, которая
связывает их между собой и стекает в направлении вулкана Везувий. Там,
раз в десятилетие, наводит она страх на города и села современной Италии.
На следующей странице приводилась фотография действующего вулкана
Везувий, наводящего страх на итальянцев.
Младший брат долго смотрел на фотографию. Ему вспомнилась картина Карла
Брюллова "Последний день Помпеи". Он помотал страницей в разные стороны
и сказал:
- Что-то не хочется мне ехать в Италию. Лучше бы мы поехали в Японию.
- Как ты не понимаешь, ведь лава Фудзиямы тоже течет к Везувию. В
Японии нам делать нечего, нужно ехать в Италию. Если ты не хочешь, я
поеду один. - И старший брат ушел, а младший остался стоять на
небольшом участке щебня между двух шпал и двух рельсов.
В реальной задаче все факты никогда не могут быть известны. Когда все
факты известны, задача решена. Через два часа младший брат снова увидел
своего брата. Он шел по направлению к нему и говорил:
- Произошла ошибка, мы не должны ехать в Италию, мы должны ехать в
Пловдив. Ты поедешь со мной в Пловдив?
- При чем тут Пловдив?
Старший брат включил транзисторный приемник и приложил его к уху
младшего. Приемник вещал приятным женским голосом диктора. "...Уместно
вспомнить и о болотных течениях. В последнее время болотные
вулканические течения соединились в один мощный поток и, приобретя
красноватый оттенок вследствие смешивания с лавой..." - тут приемник умолк.
Старший брат постучал в приемник, и тот снова завещал. "...И на
территории болгарского города Пловдив исчезает, впадая, по-видимому, в
городской водопровод".
- Хорошенькие в Болгарии водопроводы, если туда могут попадать болотные
течения из Калуги.
- Старые, вероятно, со времен царя Калояна.
- И что, водопровод ни разу не ремонтировали?
- Ни разу.
- А где мы возьмем деньги на билеты в Болгарию?
- Постой, где мы брали деньги на поездку в Калугу?
- Нам тогда прислал их Модест Павлович.
- Кто этот Модест Павлович такой?
- Я точно не знаю, но он нам всегда помогает, если что-то не так.
Братья продолжали идти быстрее, направив головы вперед. Редкие пчелы
доносили запах меда с далеких крымских пасек.
На рынке в Пловдиве братья продали рваный тулуп Акима и
электроглянцеватель. На вырученные деньги были куплены кирка, две
лопаты (одна штыковая, другая совковая) и кожаный чехол, в котором
лежало ручное бурило.
На улице Васила Коларова братьям повстречался Ярошевский, их неплохой
знакомый, который имел способность сочинять стихи. Можно было не
спрашивать, почему он оказался именно здесь, потому что с Ярошевским
случалось и не такое. Ярошевский поинтересовался, как у них с жильем, и
предложил им сходить по адресу к одной старушке, у которой одно время
сам Ярошевский снимал квартиру до тех пор, пока у старушки была корова,
парное молоко которой он так любил. В марте старушка убила корову, и
Ярошевский ушел от нее. Старушка купила другую корову, но Ярошевский к
ней больше не придет. Ярошевский беззлобно ругался, называя старушку
старой, выжившей его из дома женщиной.
Когда Ярошевский ушел, старший брат сказал:
- Я считаю, что нам следует обратиться в управление
водоканализационного хозяйства города Пловдив и заявить, что мы
археологи и хотим выяснить, где проходят водопроводные магистрали,
чтобы не наткнуться на них при производстве работ, запланированных на
октябрь месяц.
- А если они ответят, чтобы им послали официальный запрос или, еще
лучше, прислали двух знающих дело человек, - что мы на это скажем?
- Мы скажем, что мы и есть эти два человека.
- Ты смотри, как получается. Ладно, идем в управление.
И братья пошли к старушке устраиваться на ночлег, потому что уже
наступила ночь.
На следующий день, выходя из управления, братья знали, что водопровод
Пловдива функционирует прекрасно, за исключением пятнадцатиметрового
отрезка трубы, питающего городской фонтан. Сомнений не оставалось.
Труба была забита баллончиком.
Городской электротранспорт благополучно домчал их к фонтану. Меж
тополей, на тонких аллеях, стояли перекрашенные в другой цвет синие
скамейки.
- Вот и фонтан. Как ты думаешь, это тот фонтан, который нам нужен?
- Конечно, тот. В управлении сказали, что в городе не работает только
один фонтан, а этот, судя по всему, давно не работает. Посмотри, дно
фонтана усеяно скелетами декоративных рыбок и монетами.
- Ты прав. Нам следует сходить в камеру хранения за инструментом и
немедленно приступить к работам.
Почва была мягкой, и лопата легко входила в грунт. К концу дня братья
почти добрались до трубы.
Всю следующую ночь младший брат не давал покоя старшему. Он требовал у
него денег на покупку розового масла. Старший брат сжалился над ним и
дал ему несколько левов. Утром в коридоре послышался шум. Старший брат
надел шаровары и по холодному цементному полу прошел в коридор. Возле
рукомойника, наклонившись над алюминиевым тазиком, стоял младший брат и
лил розовое масло из небольшого ковшика себе на голову. Масло стекало
по обеим сторонам его лица и падало в тазик, издавая те звуки, которые
привели старшего брата в коридор.
- Что ты делаешь?
- Понимаешь, у меня сегодня свидание с Лили Конандойчевой.
- Кто это такая?
- Гимнастка цирка. Мы договорились встретиться у церкви св. Марины.
- Ты что, забыл зачем мы сюда приехали?
- Знаешь, сегодня утром я никак не мог вспомнить, что мы здесь делаем.
- Неужели ты мог забыть? Телекинез. Повиланов. Баллончик с рукописью -
мы ищем его.
- Да-да, теперь припоминаю. Он застрял в трубе у фонтана. Но ты не
беспокойся. Свидание с Лили у меня вечером. Если тебе не трудно, дай
мне, пожалуйста, полотенце.
Не успел старший брат снять со стены полотенце, как оно упало на пол и
старший брат не успел его снять. Это сильным порывом ветра полотенце
было сорвано с крюка и брошено вниз. Старший брат вышел на балкон. Шел
сильный дождь.
Ввиду непогоды работа была отложена на следующий день.
Вечером младший брат поднял зонтик и ушел на свидание. Старший брат
стоял у окна и смотрел на улицу. На улице не было ни одного прохожего.
Старший брат подумал, что вода, должно быть, залила выкопанную ими
траншею и теперь придется ведром вычерпывать воду.
Отворилась дверь, и в комнату вошла Наташа. Она сняла плащ, повесила
его на гвоздь, окинула голубым взглядом стены, взяла веник и стала
подметать пол. Потом она собрала мусор на совок, выпрямилась, одернула
платье, откинула косу за спину и вышла. Старший брат хотел крикнуть:
"Наташа, вы забыли плащ, вернитесь!" Но плаща на гвозде уже не было.
Старший брат вышел в коридор. Коридор был пуст. На подоконнике стоял
ковшик. Из него пахло цветами. Старшему брату вдруг очень захотелось
пить. Он схватил ковшик и осушил его. Потом вернулся в комнату, сел в
угол дивана и долго так сидел.
Вошел младший брат.
- Не пришла эта Конандойчева. Напрасно я прождал ее целый час у церкви
св. Марины. А говорила, что придет.
Он сел на диван рядом с братом, и на колени его легла безжизненная рука.
- Брат, что с тобой?
Желтая кожа старшего брата была покрыта глубокими морщинами. Он открыл
глаза и, заметив брата, произнес из Ярошевского:
Тихо взвешивая ноги,
Появился слабый Шульц.
Пот выступал у него на лбу каплями розового масла и, испаряясь,
конденсировался на потолке.
Дождь лил весь следующий день и перестал идти только в четверг.
Полдня братья провозились, вытаскивая полусгнившую трубу из земли при
помощи ручной лебедки. Труба переломилась сразу в нескольких местах, из
одного их них выпал баллончик. Когда братья вскрыли его, они обнаружили
лишь горсть пепла, которая рассыпалась по земле. Младший брат долго
тряс баллончик, стучал молотком по донышку и, наконец, разрезал его
кровельными ножницами по всей длине. Подняв голову, он увидел, что
старший брат, криво улыбаясь, смотрит на его занятие. Когда младший
брат спросил, в чем причина иронической усмешки над ним, старший
ответил, что все старания напрасны, так как он уже догадался, что
бумага, на которой писал Повиланов, испепелилась под влиянием высоких
температур в подземных вулканических потоках. Стало ясно, что пора
возвращаться домой.
В самолете пахло пряниками, которые ел Ярошевский, случайно летевший с
ними. Ярошевский их не узнал и ни разу с ними не забеседовал:
по-видимому, братья сильно видоизменились. Никакого желания подходить к
Ярошевскому у них не было, тем более что от него пахло дешевыми
болгарскими пряниками.
У братьев было непонятное состояние. То, что произошло, выбило их из
колеи, однако до конца разобраться в случившемся они не могли. Ни одной
мысли не появлялось в головах братьев. В оцепенении они безучастно
смотрели в окно самолета.
Они не заметили, как стюардесса поставила им на колени подносы с едой.
И только замечание: "Почему вы не едите?" - заставило их посмотреть
влево, на укрытого клетчатым пледом старика в очках, который, мерно
жуя, глядел на них.
- Вы меня, конечно, простите,- продолжал старик,- но если у вас
случилось несчастье, не стоит так огорчаться. Вы еще очень молоды. Вы
еще можете всего добиться. Я сейчас вам расскажу, как добился своего
некий Бреев, и вы увидите, насколько я прав.
ЛЕГЕНДА О БРЕЕВЕ
На берегу Каспия иногда находят черный янтарь. Древние греки говорили,
что именно черный янтарь принес счастье Брееву. Вот как это было.
Однажды Марк Цыше прогуливался с Аврелием Лукацким вдоль Колизея.
Молодые элладки, подобрав хитоны, переходили улицу. Из Колизея виднелся
край Пантеона. Бряцая эфесами мечей, шли на тренировку в амфитеатр
гладиаторы. Подбоченившись и потягивая из кубка кумыс, к зданию
Паноптикума направлялся сенатор Анатолий Рецензий Мубр.
Марк Цыше достал из подола сферическое зеркало и линзу, навел луч на
пятку и чиркнул спичкой о подошву сандалии. Костер в мраморной чаше
быстро разгорался.
Древние греки Марк и Аврелий пытались выплавить медную трубу. Труба
расплавлялась прежде, чем ее успевали вынуть из огня. Казалось, что и
на этот раз старания греков увенчаются неудачей. Но уже брал разгон от
самого Пантеона могучий Бреев. Подняв над головой огромную глыбу
черного янтаря, он мчался подобно вихрю, сбивая на своем пути плебеев.
Остановился, в изумлении уронив кубок, Анатолий Рецензий Мубр.
На огромной скорости Бреев примчался к костру и точным ударом ноги
выбил раскаленную медную трубу из пламени. С тех незапамятных времен
технология изготовления медных труб значительно изменилась. Так принес
счастье Брееву черный янтарь.
- Ну как, молодые люди, вам нравится эта история? - сказал старик,
вытирая после рассказа рот носовым платочком. Легенда о Брееве, по
правде говоря, развеселила братьев, хотя они и не поняли почему.
- Вот мы уже с вами давно беседуем, молодые люди, а я даже не знаю, как
вас зовут, а вы - как меня. Давайте познакомимся. Меня зовут Айва Бубенцов.
Вскоре после приезда домой старший брат слег в больницу с двусторонним
воспалением легких. Целыми днями он лежал в кровати и смотрел в потолок.
Младший брат чувствовал себя плохо и все время сидел дома. У него
пропало желание идти в магазин за продуктами, он нашел в шкафчике банку
засахарившегося меда и пил с ним чуть теплый чай. В квартире
становилось холодно. Младший брат топил печку одними дровами. Угля ему
никто не привез.
Два или три раза он навестил своего брата, причем в последний раз,
возвращаясь из больницы, он заблудился и с большим трудом нашел свой
дом. После этого случая он не решался больше выходить на улицу. С утра
до вечера младший брат сидел в кресле спиной к окну и дремал.
Как-то, проходя возле шкафа, он провел пальцем по зеркалу и увидел слой
пыли. Тогда он нашел старую байковую рубашку и протер зеркало, стол и
стулья. Он хотел еще протереть книжный шкаф, но уронил рубашку за
диван. Доставать ее было лень, и через неделю все опять покрылось пылью.
В один из таких дней младший брат увидел в окно, что идет снег. От
этого в комнате стало белей. И в этот день произошли два события.
Пришел дворник и сказал, что надо уплатить за квартиру за восемь
месяцев и за электричество. Дворник ушел, и вслед за этим позвонили.
Младший брат думал, что это вернулся дворник, но это был старший брат.
Он был вполне здоров и, в отличие от младшего, хорошо выглядел.
Братья поехали на склад и привезли хороший уголь. Стали жарко топить
печку. В комнате становилось так тепло, что пришлось отодвинуть от
печки мебель, чтобы она не рассохлась. Аким ежедневно готовил горячую
пищу. Братья часто выходили на улицу, гуляли по парку, дышали морозным
воздухом.
Как-то вечером старший брат ввинтил в патрон 150-ваттную лампу, и они
вдвоем с братом принялись перебирать книги. Среди книг оказалось много
непрочитанных. Младший брат просматривал их одну за другой и, дойдя до
брошюры Цуканова "Природа движущихся тел", прочел предисловие: "В этой
книге говорится о законах, которым подчиняется движение тел, и о
способах перемещения тел в пространстве".
- Посмотри оглавление. Что там есть?
- Оглавление. Пространство движущихся тел, летательные аппараты,
гипотезы о неизвестных способах передвижения, транспортировка предметов
путем телекинеза...
- Подожди, что это за телекинез?
- Не знаю. Первый раз слышу.
- Интересный термин. Он мне чем-то нравится.
- О телекинезе здесь всего одна страница, с 56-й по 57-ю. Я могу прочесть.
- Это действительно очень интересно, - сказал Аким. - Перемещать
предметы, используя в качестве двигателя энергию мозга, - до такого я
бы не додумался никогда.
- А что если нам попробовать. Ведь мы с тобой не очень занятые люди.
- Ты думаешь, у нас что-нибудь выйдет?
- Почему бы и нет. Для этого не требуется никаких приборов.
Через некоторое время братья убедились, что телекинез и в самом деле
возможен. Им удавалось, хоть и со значительными трудностями, перемещать
швейную иглу и вводить ее внутрь бутылки. Как только это происходило,
нервы Акима, ослабленные многочасовой изнуряющей работой мозга, не
выдерживали. Он срывался со стула, хватал пробку и вдавливал ее потным
указательным пальцем в горлышко бутылки с такой силой, что из-под
желтого прокуренного ногтя выступала кровь.
Время шло, и братья добились вот какого успеха: Аким мог заставить
карандаш встать на острие и написать слово "аким" на бумаге, в то время
как второй брат держал бумагу рукой, чтобы она не двигалась вслед за
карандашом. Эта работа была очень филигранная. После нее братья стали
поднимать тяжести. Однажды в полной тишине им удалось поднять стол и
четыре стула. Тень от них занимала весь потолок. Когда стол и стулья
были опущены на место, младший брат задумался и хрипло спросил:
- Что теперь? Шкаф что ли двигать? А зачем?
- Шкаф двигать нам ни к чему.
- Значит, мы уже достигли всего?
- Я подозреваю, что с помощью телекинеза можно добиться чего-то такого,
ради чего стоит потратить всю жизнь.
- Что же это такое?
- Я не знаю.
- По-моему, нам есть смысл посоветоваться с Федей.
На следующий день братья пошли к Феде, а еще через день они уже ехали в
Калугу.
Модест Павлович шел домой по холодным весенним лужам, пропитанным
снегом. Красная фланель внутри его калош намокла и стала бурой. Входя в
подъезд своего дома, Модест Павлович задел плечом ворота, выкрашенные
плохой черной краской, разбавленной керосином, которой обычно красят
ворота дворники и которая неделями не сохнет, но не заметил этого.
Модест Павлович прошел на кухню, порылся в шкафчике и не нашел там
ничего, кроме пакетика с сушеными абрикосами. Он открыл форточку, сел
на стул, бросил в рот горсть абрикосов и стал их медленно жевать. Затея
Модеста Павловича, которая стоила ему таких трудов, провалилась.
После продолжительных дискуссий на ученом совете он все-таки убедил
присутствующих в необходимости построения самосовершенствующейся модели
по его, Модеста Павловича, способу задания исходной информации. И это,
конечно, была большая победа, потому что покойный уже автор метода
"уподобления действительности", которым решалась задача, придерживался
совершенно иной точки зрения.
Метод "уподобления действительности" основывается на том, что в
практическом решении научных проблем, как правило, принимает участие
материал, ничего общего по содержанию с предметом проблемы не имеющий;
однако именно этот посторонний материал зачастую придает необходимому
материалу тот способ организации, который и составляет решение задачи.
Центральная идея метода - создать "машинный индивидуум", поведение
которого задано как необходимой, так и дополнительной информацией.
Индивидуум действует в ситуации, представляющей собой особым образом
сформированную дополнительную информацию. Ситуация и индивидуум
оказывают друг на друга воздействие, в результате которого непрерывно
изменяющийся индивидуум проходит последовательно ряд ситуаций,
вытекающих одна из другой. Создание новых, еще не существовавших
ситуаций ведет участвующих в программе индивидуумов к нетривиальному
решению проблем, поставленных перед машиной.
Споры разгорелись относительно способа задания исходной информации.
Большинство полагало необходимым ввести жесткие граничные условия -
это, по их мнению, гарантировало, что полученный ответ будет ответом на
вопрос, поставленный в задаче. Модест Павлович высмеял это суждение,
заметив, что такой ответ мог бы получить бухгалтер на своих конторских
счетах. Он сказал: "Без неопределенности в условии задачи никакой речи
об оригинальности решения быть не может. К тому же я оставляю за собой
право в любой момент ввести в уже действующую программу поправочный
коэффициент на происходящее событие, чтобы увеличить вероятность
развертывания этого события в нужном направлении".
Модеста Павловича назначили руководителем эксперимента. Две недели он
пропадал в институте и, никому ничего не доверяя, следил за ходом
событий. Сегодня, около девяти часов утра, выйдя из буфета, где он поел
вареных сосисок с огурцами и выпил бутылку фруктовой воды, Модест
Павлович в хорошем настроении подошел к машине и обнаружил, что
случилось то, чего никто не предвидел: цепь событий возвратилась к
исходной точке.
Пришли математики и стали размышлять вслух. Конечно, сказали они, этого
следовало ожидать. Информация с высоким уровнем неопределенности в
процессе бесконтрольных преобразований одного и того же рода неминуемо
приведет к информации с первоначальным уровнем неопределенности. И
абсолютно ясно, продолжали они, что ситуация, возникшая после таких
преобразований, в частном случае может повторить исходную.
Модест Павлович жевал абрикосы и никак не мог понять, где была допущена
ошибка. Может быть, не следовало вводить в искусственный базис уже
фигурировавших индивидуумов? Может, подумал вдруг Модест Павлович, зря
я послал деньги на поездку в Пловдив?
Так или иначе, все было потеряно. И раньше никто не понимал до конца
его замыслов, а сейчас, когда программа зациклилась и эксперимент
провалился смехотворным образом, ни на чью поддержку он рассчитывать
уже не мог.
Модесту Павловичу полагался отпуск за два года. Он приобрел соломенную
шляпу и в белом чесучовом костюме разгуливал по аллеям парка культуры и
отдыха, останавливаясь иногда возле биллиардной и прислушиваясь к стуку
шаров.
На третий день отпуска Модест Павлович проснулся среди ночи мокрый от
пота, накрутив на себя одеяло. Ему приснился Повиланов, который сидел
на корточках посреди болота и бил в гонг. От звука гонга Модест
Павлович проснулся и не смог заснуть до утра. На следующую ночь он
увидел во сне своего школьного товарища Игоря Карлова. Игорь Карлов
продирался сквозь заросли чеснока, лысый, как чисто вытертая тарелка. В
маленькой конторе, стоящей на самом краю земли, росли пальмы и горел
свет. Под пальмами сидели беспомощные африканские охотники за
помидорами и курили березовые трубки, изготовленные из черного дерева.
Один из них вынул трубку изо рта и сказал: "Лучшее средство против
облысения - это москиты". В углу его комнаты кто-то, глядя на него
неподвижными глазами, бурчал: "Да-да-да-да, только москиты". Модест
Павлович взял со стула очки, надел их и долго разглядывал издали
стоящий в углу шкаф.
Прошло еще несколько дней, и Модест Павлович отправился на рыбалку.
Река недавно освободилась ото льда, в темно-синей ее воде отчетливо
виднелось гусиное перо с нанизанным на него куском пробки.
Послышались слабые удары гонга. Модест Павлович привстал и прислушался.
Звуки неслись из-за лесополосы. Стараясь не наступать на сухие ветки,
Модест Павлович осторожно стал пробираться на звук, пока, пройдя
лесополосу, не вышел на железнодорожное полотно. Там, равномерно
размахивая тяжелыми молотками, трое рабочих загоняли костыли в шпалы.
Модест Павлович стоял и смотрел. Рабочие забили последний костыль, сели
на дрезину и уехали. Модест Павлович собрал снасти и пошел домой. Удары
гонга лезли ему в уши.
Вечером Модест Павлович зачем-то полез на антресоли. Там было темно и
душно. Он зажег спичку, но спичка сразу погасла. И тут за спиной
Модеста Павловича грянул туш. Он оглянулся. Внизу, освещенная лучами
прожекторов, сверкала желтым песком цирковая арена. В полной тишине
появилась гимнастка Лили Конандойчева и полезла вверх по серебряной с
узелками проволоке. Поднявшись до уровня Модеста Павловича, она
протянула к нему руку и раскрыла кулак. На ладони лежал обломок черного
янтаря. Модест Павлович, осторожно пятясь, спустился по лестнице,
постелил, разделся и лег спать. Спал он спокойно, тихо. Ни одного сна
не приснилось ему в эту ночь.
А утром к нему пришли пионеры. Их было много, и на всех не хватило
стульев. Некоторым пришлось сесть на ковер.
- Уважаемый Модест Павлович, - сказали пионеры, - мы ученики 103-й
школы. Мы много читали о кибернетике и знаем, что вы работаете научным
сотрудником в институте. Мы очень просим вас, Модест Павлович,
выступить в нашей школе и рассказать всем ученикам о роботах. Нам бы
хотелось знать, где делают роботов и зачем они нужны людям. Скажите,
когда вы будете свободны и сможете к нам придти.
- Знаете что, ребята, - произнес Модест Павлович, сняв очки и потерев
переносицу. - В минуты беспредельного одиночества, когда в квартире
холодно и в стекла окон хлещут беспощадные струи непрекращающегося
дождя, я часто думаю в эти минуты о том, как было бы хорошо, если бы
было сделано такое изобретение, как телефон...
Модест Павлович встал с кресла, сел на диван и опустил голову.
- Тогда бы в сырой, грязный и отдающий мертвечиной осенний вечер не
пришлось бы, съежившись и подняв воротник плаща, садиться в троллейбус
и ехать на другой конец города к другу. Тогда бы, затворив поплотнее
окна и заварив крепкий чай, можно было бы лечь на диван и набрать номер
телефона. Сквозь мокрый холодный город, сквозь нагромождение грусти и
неуюта можно было бы вести тогда долгую задушевную беседу. Это все,
ребята, что я могу вам сказать.
От автора. Эта повесть написана более 15 лет назад. Ситуации и
персонажей помогал придумывать Дима Мильнер, мои сокурсник. То были
годы нашей учебы в благодатном Одесском сельхозинституте. Печатать
такое по тем временам - нет, ни для чего подобного повесть не
предназначалась. Мне и сейчас кажется странным, что Модест Павлович в
конце концов увидел свет, пусть и в несколько сжатом, журнальном виде.
"Химия и жизнь", 1988, ¦ 8.
Владимир Гриньков
Покинувшие людей
Я сидел на стуле и затылком чувствовал легкое дуновение кондиционера.
Он жужжал где-то за моей спиной, и я подумал, что запросто могу
подхватить насморк, если долго просижу здесь. Сидящий напротив меня
Норман медленно перебирал бумаги на своем столе и молчал. Я тоже ничего
не говорил - когда вас вызывает начальник, надо набраться терпения и ждать.
Норман, наконец, навел на столе идеальный порядок и поднял на меня глаза.
- Как ваше здоровье, Крис?
Я изумленно вскинул брови и пробормотал:
- Нормально. Как обычно.
Он вздохнул и уставился в полированную поверхность стола.
- Вам известно, что наша фирма - особая, и трудиться здесь могут только
лучшие люди - здоровые, умные, исполнительные. Требования к персоналу
очень высокие, и тот, кто им не соответствует, должен покинуть фирму.
- Не понимаю, - пробормотал я.
- Поясню, - кивнул Норман, не глядя на меня. - В последнее время я
замечаю, что вы слишком быстро утомляетесь. Возможно, вам надо отдохнуть.
- Я здоров и могу работать в полную силу.
- Рад слышать, - произнес Норман без особого энтузиазма. - Работайте.
Но! - Он поднял указательный палец к потолку. - Считайте наш
сегодняшний разговор предупреждением. В следующий раз вам придется уйти
на отдых.
- Благодарю вас, - произнес я хрипло. - Можно идти?
- Идите, - кивнул Норман.
Я знал, чем заканчиваются подобные разговоры о здоровье. За последний
год в нашем отделе двенадцать человек ушли на краткосрочный отдых, и ни
один из них не вернулся на фирму. Если Норман заговорил со мной о
здоровье, моя песенка спета.
Кто-то хлопнул меня сзади по плечу:
- Привет, Крис!
Я обернулся и увидел улыбающегося Мэтью.
- Привет, - буркнул я в ответ. - Как дела?
- Нормально. А ты что-то невесел, приятель.
- Норман вызывал.
- Взбучку устроил, - понимающе протянул Мэтью. - Да не расстраивайся
ты, с кем не бывает.
- Он меня спрашивал о здоровье.
Мэтью остановился и присвистнул, а я продолжал идти по коридору.
- Послушай, не пойму, что происходит! - воскликнул он, догоняя меня. -
Они вышибли только лишь из нашего отдела двенадцать человек за год. По
всей фирме счет идет на десятки, если не на сотни уволенных. И ведь
безо всякого повода.
- Не ори ты так!
- Хорошо, не буду орать. - Мэтью перешел на шепот. Но ты-то можешь мне
объяснить, что происходит?
Я пожал плечами:
- Безусловно, за всем этим что-то кроется. На сокращение штатов не
похоже - на место уволенных сразу же берут новых людей. Расправляются с
неугодными? Так ведь выгнали самых неприметных.
- Послушай, Крис! Мы должны разобраться в этой истории! Надо найти
ребят, уволенных из нашего отдела, и поговорить с ними.
- Что новенького у вас в секторе? - переменил я тему.
- Ничего. После того как запустили "шестую серию", работы нет.
- Почему? - удивился я.
- В их блоках управления практически ничего не надо улучшать.
- Ой ли? - не поверил я. - Вы что - создали идеальный мозг?
Мэтью кивнул:
- Этот мозг лучше человеческого. Теперь можно сказать, что "шестая
серия" - те же люди. Да нет, не люди - лучше людей: умнее, сноровистее.
Теперь наш сектор сидит без работы - эти роботы уже не нуждаются в
доводке. Скоро они сами будут нас доводить. - Мэтью рассмеялся и
добавил: - А уволенных ребят я все-таки разыщу.
В этот день у меня все валилось из рук. Перед глазами стояло лицо
Нормана. "Считайте наш сегодняшний разговор предупреждением". Мэтью
прав, надо найти ребят, порасспросить их. Может, удастся выкрутиться.
Дома я занялся своей коллекцией бабочек, что сразу выдало меня с головой.
- У тебя неприятности, Крис? - положив мне на плечи руки, тихо спросила
Линда.
- Все нормально, - буркнул я.
- Не заводись. За этот год, что мы живем вместе, я хорошо тебя изучила.
- Шеф сказал, что у меня не очень здоровый вид. И что мне надо немного
отдохнуть.
- Ты из-за этого так расстроился? - удивилась Линда.
- Он предлагал отдохнуть двенадцати служащим нашего отдела, и все
двенадцать были сразу уволены.
- Почему?
- Не знаю. И никто не знает. Просто уволили - и все.
- Но должно же быть какое-то объяснение.
- Должно, - согласился я. - Но его нет, этого объяснения.
Линда вздохнула.
- Не переживай раньше времени.
- Не буду, - пообещал я. - Кстати, ты в последнее время видишь нашего
соседа?
- Какого?
- Ну, этого. - Я наморщил лоб. - Мореля.
- По утрам вижу. А что?
- Да ничего. Помнится, он в прошлом году приобрел робота?
- Был у него робот, - подтвердила Линда.
- А сейчас он где? Что-то его не видно.
- Не знаю. - Линда пожала плечами. - Мне он тоже в последнее время не
попадается на глаза. Почему ты о нем спрашиваешь?
- Да так...
Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала.
Мореля я увидел на следующее утро. Он медленно шагал по тротуару, глядя
себе под ноги.
- Доброе утро, господин Морель.
- Здравствуйте. - Он широко улыбнулся. - Редко мы с вами встречаемся.
Я развел руками:
- Что делать. Вечная спешка.
- А когда человек стареет, время растягивается так, что не знаешь, куда
его девать.
- Играйте в шахматы со своим роботом, - посоветовал я. - Очень
интересное занятие.
- С каким роботом? - Морель махнул рукой. - Я его не вижу уже месяца
три. Ушел из дома и не появляется.
- Разве такое возможно? - удивился я.
- Вполне. Он у меня "шестой серии" - самостоятельный и умный. Бьюсь об
заклад, что вы не отличите робота в толпе. И кто знает, может быть,
половина из идущих нам навстречу пешеходов не люди, а роботы.
- Да бросьте вы, - перебил я его. - Что робот может? Принести, отнести,
навести порядок в комнате.
- Не скажите, - покачал головой Морель. - Вот вы - человек, живое
существо. Что вы можете? Попробуйте сформулировать обобщенно.
- Ну, могу мыслить, испытывать какие-то чувства. Могу решать
возникающие передо мной проблемы. Действую самостоятельно, обладаю
способностью накапливать знания. Достаточно?
- Вполне. Все, что вы мне сейчас рассказали, относится к любому роботу
"шестой серии". И вся разница между вами и роботом заключается в том,
что вы появились на свет "биологическим путем", а робота изготовили на
заводе. В остальном вы - близнецы. Мы считаем роботов роботами, а на
самом деле это - индивидуумы. И кто знает, не потребуют ли они для себя
вскоре равных прав с людьми. Я уже задумывался над этим.
- И к какому же выводу пришли?
- Нам придется делить с ними место под солнцем.
- Не думаю, - признался я. - Это роботы, понимаете? Раньше были
железные, теперь из синтезированных материалов, но суть осталась
прежней - это роботы. И никто не собирается делить с ними место под
солнцем.
Морель внимательно слушал меня, а в глазах его застыла печаль.
Едва я вошел в здание, меня выловил в коридоре Мэтью.
- Слушай, Крис, потрясающая новость! Это просто какой-то кошмар!
- Что случилось?
- Я сегодня попал в аварию, наш автобус врезался в столб.
- Сильно врезался? - Я посмотрел на Мэтью. - Ты не пострадал?
- Я-то цел, а вот шофер погиб. Но самое интересное впереди! - Мэтью
почему-то перешел на шепот и огляделся по сторонам. - Шофера раздавило
в лепешку!
- Что же тут интересного? - поморщился я.
- А то, - торжествующе выпалил Мэтью. - Это оказался никакой не человек!
- А кто?
- Робот! Ты бы видел, как из него брызнула зеленая дрянь!..
- Не может быть, - пробормотал я. - Робот - шофер?
- Вот именно! - воскликнул Мэтью. - Робот "шестой серии". Я же тебе
говорил, что "шестая серия" - это почти как люди. Их невозможно отличить.
Я вспомнил разговор с Морелем.
- Послушай-ка, Мэтью. Сегодня утром я разговаривал со своим соседом. От
него ушел робот.
- "Шестой серии"?
- Да. Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как он исчез. Значит, они
действительно начали устраиваться в этой жизни. Ты понимаешь, что
происходит? Мы здесь, на фирме, изготавливаем этих роботов. Потом люди
их приобретают, приводят домой, а дальше - роботы уходят от них. Они
вокруг нас, а мы даже не знаем об этом.
- Точно, - перебил меня Мэтью. - И через пару лет мы даже не будем
знать, с кем имеем дело - с человеком или роботом. Их надо взять под
контроль. Нельзя, чтобы они ассимилировались в человеческое общество.
- Мы еще поговорим с тобой об этом. - Я взглянул на часы. - Как твои
поиски?
- Какие поиски?
- Ну, ребят, уволенных из нашего отдела.
- Я сделал запрос в Центральную справочную службу. Сегодня они должны
дать мне все адреса.
Мэтью зашел ко мне в конце дня.
- Что случилось? - спросил я. - Ты очень плохо выглядишь.
Он обвел взглядом присутствующих и тихо произнес:
- Выйдем в коридор, я должен сказать тебе кое-что.
Мы пошли к дверям. Никто из сидящих в комнате не поднял головы. Я
пропустил Мэтью вперед и оглянулся. Все смотрели нам вслед, и в их
взглядах я прочел напряжение и тревогу. Мэтью, кажется, ничего не
заметил. Он увлек меня к окну, вытащил из кармана сложенный вчетверо
лист и развернул его.
- Я сделал запрос в Центральную справочную службу и только что получил
ответ.
Он протянул мне бумагу. Я увидел двенадцать фамилий, отпечатанных в
столбик. Справа у каждой фамилии стоял адрес, по которому можно было
отыскать нужного человека. Я застрял уже на второй строчке, потом
быстро пробежал глазами весь текст и недоумевающе посмотрел на Мэтью:
- Ничего не понимаю.
Было от чего прийти в замешательство: против всех двенадцати фамилий
стоял один и тот же адрес: "20-я улица, клиника доктора Айкрофта".
- И я ничего не понимаю, - признался Мэтью. - Ясно одно: все уволенные
действительно чем-то болели. У меня голова идет кругом. Вокруг нас
что-то происходит, а что - не пойму. И еще - я тревожусь за тебя, Крис.
Двенадцать человек попали в клинику, неужели ты станешь тринадцатым?
- Еще чего! - глухо ответил я. - Не знаю, что там стряслось с ребятами,
но я здоров! Здоров! Понимаешь?
- Понимаю, - кивнул Мэтью, явно подавленный происходящим.
- Что ты еще собираешься предпринять?
- Хочу съездить сегодня в клинику Айкрофта. Может, удастся поговорить с
кем-нибудь из ребят.
Идя по улице, я старательно вглядывался в лица прохожих. Интересно,
есть ли среди них роботы? И если есть, то кто именно? Вот тот парень в
шортах? Или эта девушка с задумчивыми глазами?..
Я уже подходил к дому, когда меня кто-то окликнул. Обернувшись, я
увидел своего соседа.
- Добрый вечер, господин Морель. Как ваши дела?
- Как могут быть мои дела? - Морель пожал плечами и улыбнулся. - В моем
возрасте люди живут тем, что предаются размышлениям.
- А почему бы вам не заняться воспитанием внуков? У вас есть внуки?
Улыбка сползла с его лица.
- Не знаю.
- Как так? - удивился я. - Дети у вас есть?
- Была дочь, - глухо ответил Морель.
- Что значит "была"? Где она сейчас?
- Не знаю. Пару лет назад я перестал получать от нее письма. Они с
мужем жили на побережье. Я пытался связаться с ними, но тщетно. Тогда я
отправился к ним на побережье, но в их доме жили чужие люди. Они
сказали, что моя дочь выехала несколько месяцев назад. Куда - никто не
знал.
- И с тех пор вы о них ничего не слышали?
- Ничего, - Морель покачал головой и отвернулся.
- Извините, я ничего не знал. А вы пробовали их разыскать?
Морель пожал плечами:
- Пробовал, да что толку? Насколько мне известно, в последнее время
стало модным срываться с места, никого ни о чем не предупреждая.
- Как ваш робот? - спросил я, чтобы переменить тему разговора.
- В бегах, - ответил Морель. - А может, вернулся. Я с утра не был дома.
Пойду посмотрю. До свидания.
Линда встретила меня у порога.
- Как дела?
- Все нормально. Ужинать будем?
- Иди мой руки.
Я решил не говорить ей о том, что двенадцать человек, уволенных из
нашего отдела, попали в клинику Айкрофта.
Мы не успели сесть за стол, потому что кто-то забарабанил во входную дверь.
- Кто это может быть? - удивилась Линда.
Я открыл дверь и увидел растерянные глаза Мореля.
- Проходите. Что случилось?
Он переступил порог, в нерешительности остановился в коридоре и
протянул мне сложенный вдвое листок бумаги. Записка состояла всего из
одной фразы: "Старик, держи язык за зубами". Почерк был мужской,
размашистый.
- Что это? - спросил я.
- Записка. Ее написал Арчи.
- Кто такой Арчи?
- Мой исчезнувший робот. Записка лежала на письменном столе.
- Что он хотел этим сказать?
Морель пожал плечами:
- Не знаю, потому и пришел к вам. Вы ведь работаете на фирме, где
производят роботов. Так объясните мне, что происходит. Сначала робот
уходит от меня, потом начинает угрожать. Разве роботы агрессивны?
- Изначально они не знают, что такое агрессивность, - объяснил я. - Но,
живя среди людей, они многое берут от нас, и, к сожалению, не всегда
самое лучшее.
- Что же мне теперь делать?
- Похоже, ассимиляция роботов в человеческое общество зашла слишком
далеко. Сегодня мой приятель был свидетелем гибели водителя автобуса, и
оказалось, что шофер - робот.
- Робот? - удивился Морель.
- Да, и никто об этом даже не подозревал.
- Так, может, их среди нас десятки?
- А может, тысячи? Представляете - тысячи роботов, ушедших от своих
хозяев и теперь активно внедряющихся в наше общество.
- Сколько вы их производите за год? - поинтересовался Морель.
- Не знаю. Эти данные засекречены. Но думаю, что счет идет на десятки,
сотни тысяч.
- И вы даже не знаете, где находятся произведенные вами роботы?
- Подождите - это же мысль! - воскликнул я. - На фирме есть электронная
картотека, куда заносятся сведения обо всех покупателях наших роботов.
Мы сможем узнать, сколько роботов покинуло своих хозяев и
соответственно сколько их бродит по нашим улицам.
- Вы действительно считаете, что они представляют опасность?
- Записка, оставленная вашим Арчи, говорит об этом очень убедительно.
- Что же мне теперь делать?
- Не выходите пока из дома. Мы что-нибудь придумаем.
Морель поежился:
- Хорошо. Спасибо вам.
- Кстати, а как он попал в ваш дом? Разве вы оставляете дверь открытой?
Морель обернулся.
- Он просто выломал ее - вот и все.
- Как выломал? - опешил я.
- Разнес ее в щепки.
- Может, вы останетесь у нас?
- Нет, спасибо. В моем кабинете есть замок. Там я и лягу.
Проводив Мореля, я вернулся в кухню. Линда сидела столом, в тарелках
остывал ужин.
- Что там стряслось? - спросила она.
- Морелю угрожает его собственный робот. Он ушел от него месяца три
назад и с тех пор ни разу не появился. А сегодня выломал дверь и
оставил записку с угрозами.
- Сумасшедший какой-то, - поежилась Линда. - Чем ему угодил Морель? Он
же такой безобидный.
- Невозможно узнать, что у робота на уме.
- "Робот" - это еще не значит "плохой".
- Не скажи. От них исходит угроза людям, но почему-то многие этого не
замечают.
- Ну какая угроза! - Она взяла мою руку и приложила i к своей щеке. -
Мне кажется, ты сам себя запугал. Роботы - они ведь как люди. Есть
хорошие, есть плохие. И вообще, не бери в голову эту чепуху.
- Хорошо,- пообещал я.- Давай поужинаем.
Утром, проходя мимо дома Мореля, я увидел следы вчерашнего визита
робота: от входной двери действительно осталась груда щепок. Я
вспомнил, что Морель рано встает, и решил зайти к нему. Поднимаясь по
витой лестнице, я прислушивался, раздастся ли наверху какой-либо шум,
но в доме было тихо. Морель, похоже, еще спал. Я все-таки поднялся
наверх и замер на пороге: дверь кабинета была распахнута, все
перевернуто вверх дном. Стеллажи, с книгами повалены, книги разлетелись
по полу, завалив проход к дивану, подушка и плед лежали почему-то не на
диване, а на полу, люстра сорвана с крюка. Это был не обыск. Это был
разгром.
- Господин Морель! - позвал я.
Никто не отозвался. Наткнувшись взглядом на сломанный замок, я понял,
что искать Мореля бесполезно. Робот выполнил свою угрозу.
Я набрал номер полицейского участка.
- Алло, это полиция? Исчез мой сосед. Нет-нет, это похоже на налет.
Вчера он получил записку с угрозой, а сегодня утром исчез.
- Минуточку. Не кладите трубку. Как фамилия вашего соседа?
- Морель.
- Сейчас проверю компьютерные сводки больниц, моргов и полицейских
участков.
Дежурный полицейский помолчал с минуту, потом произнес в трубку:
- Так, есть Морель. Четвертая улица, дом десять?
- Да,- ответил я.- Это его адрес.
- Ваш сосед помещен в клинику.
- В какую клинику?! Здесь все перевернуто вверх дном. Его похитили.
- Когда людей похищают, адрес их нового местопребывания не заносят в
компьютерный банк данных. Сведения о Мореле внесены в компьютер
клиникой, куда он помещен.
- А что за клиника? - быстро спросил я, боясь, что полицейский положит
трубку.- У вас есть адрес?
- Есть, - ответил полицейский. - 20-я улица, клиника доктора Айкрофта.
В трубке раздались короткие гудки.
На работе я сразу же связался с Мэтью.
- Сейчас зайду к тебе, - пообещал он. - У меня есть новости.
Через пять минут он заглянул в дверь и поманил меня пальцем. Я вышел в
коридор.
- Ты был вчера в клинике?
- Был, - кивнул Мэтью.
- Разговаривал с ребятами?
- Черта с два! Как ты себе представляешь клинику?
- Ну, кабинеты врачей, палаты для больных. По коридорам ходят люди в
белых халатах...
- А здесь - один забор, - прервал он меня.
- Что значит - "один забор"?
- Забор высотой метра три. И сигнализация. Что внутри - не видно. Это
больше похоже на тюрьму.
- Но должны быть ворота или что-нибудь в этом роде?
- Есть, но там охрана. Какие-то мрачные парни.
- Ты говорил с ними?
- Они посоветовали мне убираться.
- Ну и дела, - присвистнул я. - Что же это за клиника?
- Может, психушка? - высказал предположение Мэтью.
- Разве наши двенадцать человек производили впечатление ненормальных? -
Я с сомнением покачал головой. - И потом, эта история с моим соседом.
Я рассказал ему про Мореля.
- Слушай, - сказал Мэтью, - здесь что-то не так. Сначала записка с
угрозой, потом исчезновение старика. Его увезли в клинику Айкрофта -
туда же, куда и наших ребят. Что-то здесь нечисто.
- Я пойду туда сегодня вечером и попробую что-нибудь узнать.
- Бесполезно.
- Я назовусь сыном Мореля. Пусть только попробуют не пустить меня к нему.
Мэтью вздохнул.
- Так ты говоришь, что его робот безобразничает?
- Судя по всему, да.
- Что-то не нравится мне эта история.
- Я хочу пойти сегодня к Норману, - сказал я.
- Зачем?
- Насколько мне известно, у фирмы есть сведения обо всех покупателях
наших роботов. Я хочу предложить Норману провести опрос покупателей и
выяснить, от кого из них ушли роботы и где они теперь, по их
предположениям; могут находиться. Нам важно знать количество, чтобы
представлять масштабы опасности.
- Опасности?
- Да. Думаю, что бедняга Морель не единственная их жертва. И пока не
поздно, надо взять всех роботов под контроль. Если мы узнаем, что у
людей возникают с ними серьезные проблемы, тогда...- Я развел руками.
- Что же тогда?
- Придется отзывать всех роботов на завод и вносить изменения в их
блоки управления.
- Возможно, ты и прав. Но что делать с роботами, которые уже ушли от
своих хозяев? Как их найти? Ведь они растворились среди людей.
- Пока не знаю, - признался я. - Надо подумать.
- Расскажешь мне завтра о результатах посещения клиники Айкрофта?
- Обязательно, - пообещал я, не зная, что вижу его в последний раз.
Норман встретил меня сухо. Предложив сесть, он некоторое время копался
в бумагах на своем столе, потом поднял на меня глаза:
- Вы хотите попросить отпуск?
- Нет, я пришел по другому поводу.
- Слушаю вас.
- Для начала хотелось бы узнать, интересуется ли наша фирма дальнейшей
судьбой роботов, вышедших за заводские ворота?
Норман перестал копошиться в бумагах и с интересом посмотрел на меня.
- Может быть, у хозяев возникают проблемы с нашей продукцией? -
продолжал я. - Как ведут себя роботы? Нормально ли функционируют их
блоки управления? Ну и так далее.
- Почему вас это интересует? Что-нибудь произошло?
- Я совершенно случайно узнал, что роботы "шестой серии" уходят от
своих хозяев. И никто не может сказать, где они и чем занимаются.
Недавно мой товарищ стал свидетелем несчастного случая. Погиб шофер
автобуса, и вдруг выяснилось, что это не человек, а робот. Возможно,
роботы уже достаточно основательно внедрились в человеческое общество.
И ведут себя, как люди.
- Я не вижу в этом ничего плохого, - признался Норман. - Нет, то, что
роботы уходят от своих хозяев, конечно, плохо. Но то, что они ведут
себя, как люди, - это не криминал.
- Робот роботу рознь, - не согласился я. - От моего соседа ушел робот и
где-то пропадал три месяца. Вчера он появился, но лишь для того, чтобы
подбросить записку с угрозами. А сегодня ночью мой сосед исчез.
Норман поморщился:
- Да, некрасивая история. Что вы предлагаете?
- Насколько мне известно, фирма ведет учет адресов покупателей наших
роботов. Необходимо воспользоваться электронной картотекой и выяснить,
сколько роботов покинуло своих хозяев. Если число окажется достаточно
большим, надо предпринять какие-то меры. Боюсь, что дело зашло слишком
далеко.
- Вы считаете, что роботы представляют серьезную опасность?
- Уверен в этом.
- Ну что ж, я сегодня же доведу информацию до Совета директоров фирмы.
Ото! Значит, дело действительно серьезное, раз Норман собирается
докладывать об этом лично директорам, слишком занятым людям, чтобы
осмелиться тревожить их по пустякам.
- Вы свободны, - завершил беседу Норман. - Идите работайте.
Я поднялся и пошел к дверям.
- Кстати, - остановил меня Норман: - Как фамилия вашего приятеля,
который видел погибшего шофера-робота?
- Мэтью, - сказал я. - Фил Мэтью.
Клинику Айкрофта я нашел быстро. Мэтью не обманул: забор действительно
производил внушительное впечатление. Впрочем, территория, которую он
огораживал, была небольшой, и я удивился, как могут располагаться здесь
клиника и многочисленные службы. В массивных металлических воротах я
увидел небольшое окошко. Оно было закрыто. Я постучал, но никто не
отозвался. Стояла полная тишина. Я постучал еще раз, и окошко
моментально распахнулось, словно человек за воротами поджидал меня.
- Чего надо?
- Здесь лежит мой отец. Я хочу его видеть.
- Отец? - удивился охранник. - Фамилия?
- Морель.
Он неожиданно захлопнул окошко, и я услышал удаляющиеся от ворот шаги.
- Эй! - Я заколотил кулаками в ворота. - Подождите! Но никто не
отозвался. Я стучал еще минут пять, и, когда совсем отчаялся, окошко
распахнулось так же внезапно, как и закрылось. Вместо охранника я
увидел немолодого человека с умными внимательными глазами.
- Господин Морель? - спросил человек, изучающе глядя на меня.
- Да, моя фамилия Морель. А вы кто?
- Моя фамилия Айкрофт. Доктор Айкрофт.
- Вот вы-то мне и нужны, - обрадовался я. - Вчера ночью к вам доставили
моего отца.
- Кого-кого? - переспросил Айкрофт. - Отца?
- Да.
- Значит, господин Морель - ваш отец?
Я кивнул.
- Зачем вы лжете, молодой человек!
- Я не лгу.
- Видите ли. - Айкрофт смотрел на меня по-отечески тепло. - У господина
Мореля нет сына. У него есть дочь, но она, насколько мне известно, не
поддерживает с отцом никаких отношений.
- Могу я хоть узнать, что с ним?
- С ним все в порядке. Он чувствует себя хорошо.
- Я хочу видеть его.
- Это невозможно. Даже родственникам не всегда дается разрешение на
свидание.
- Вы не имеете права...
- Имеем, - перебил меня Айкрофт. - Вот так-то, молодой человек.
Окошко захлопнулось. Я стоял перед запертыми воротами, и вдруг за моей
спиной раздался тихий голос:
- Они никого туда не пускают.
Обернувшись, я увидел молодого парня.
- Я живу здесь недалеко и часто вижу подобные сцены, - продолжал он. -
В клинике очень строгие порядки. У вас тут кто-то из родственников?
Я кивнул.
- Сюда привозят много людей. Человек двадцать в сутки, не меньше.
- Сколько? - недоверчиво переспросил я.
- Двадцать, а иногда и больше. Я живу здесь напротив и все вижу.
- И давно клиника функционирует?
- Если не ошибаюсь, года три.
- И все три года сюда ежедневно поступает по двадцать человек?
- С самого первого дня.
- Бред какой-то! Получается, что за это время сюда поступило двадцать
тысяч человек.
Парень кивнул:
- Да, где-то так.
- Но ведь этого не может быть! - воскликнул я. - На этом пятачке не
могут разместиться двадцать тысяч человек! Может, больных быстро
выписывают?
- Я не видел, чтобы кто-нибудь покидал стены клиники. - Парень покачал
головой. - Эй, осторожнее!
Я едва успел отскочить в сторону. К воротам подкатил белый автофургон с
надписью: "Специализированная медицинская помощь". В окне фургона
мелькнуло лицо, показавшееся мне знакомым. Но в следующее мгновение
ворота распахнулись, и фургон стремительно вкатился на территорию клиники.
Дома Линда протянула мне записку от Мэтью.
- Он ждал тебя довольно долго, - сказала она. - Ушел часа полтора назад.
Мэтью писал:
"Крис! Я узнал еще кое-что, связанное с клиникой доктора Айкрофта. Она
существует уже три с половиной года, и за это время оттуда не выписали
ни одного пациента. Никто не видел людей, попавших на излечение. Пишу
это для того, чтобы ты знал о происходящем и ни при каких условиях не
соглашался на госпитализацию. Раз уж они взялись за тебя (я имею в виду
Нормана), то постараются упрятать, как и других наших ребят. И еще,
Крис. Если со мной что-нибудь случится, разыщи профессора Донована. Он
работал в нашем секторе, но был уволен два года назад. У него есть
какие-то разработки. Будь осторожен, Крис. Кольцо сжимается - я
чувствую это. Мэтью".
- Он ничего не просил передать на словах? - спросил я. Линда покачала
головой:
- Нет, только оставил записку. Мне показалось, что он сильно нервничал.
- Она подошла и прижалась ко мне. - Крис, милый, я боюсь.
- Успокойся, я же с тобой.
Я тоже боялся. Но не мог сказать ей об этом.
Ночью мне приснился Норман. Он как-то гадко ухмылялся и таращил на меня
свои белесые глаза.
- Вы просили узнать, не убежал ли кто из роботов от своих хозяев. Мы
получили список сбежавших роботов. Но там только одно имя - ваше!
Он расхохотался прямо мне в лицо, брызгая слюной.
Я просыпался, чувствуя, как холодный пот струями стекает по моему телу,
но стоило ненадолго забыться, как вновь передо мной вставало
гримасничающее лицо Нормана.
К утру я был совершенно разбит.
- Как ты себя чувствуешь? - В голосе Линды звучала тревога.
- Нормально, - солгал я.
- Крис, я хотела поговорить с тобой. - Она села рядом. - Давай уедем
отсюда. Все бросим и уедем. Туда, где нас никто не знает. Начнем все
сначала. Все образуется, вот увидишь.
- Все и так образуется. Руки у них коротки. Давай-ка лучше позавтракаем.
Линда загремела тарелками, и я увидел, как вздрагивают ее плечи.
- Линда! - позвал я. - Посмотри-ка на меня.
Она обернулась.
- Я боюсь за тебя, Крис. Я чувствую, как к нам подкрадывается беда.
Дым я увидел сразу, как только вышел из автобуса. Он поднимался из-за
забора, опоясывающего завод.
- Хорошо горит, - сказал какой-то парень, задрав голову кверху.
- А что горит-то? - поинтересовался я.
- Кто его знает. - Парень пожал плечами. - Уже три часа не могут потушить.
Я прошел через турникет и оказался на территории завода. Несколько
человек стояли у ворот и смотрели на пожар.
- Отдел сбыта горит, - говорил один из них. - Еще ночью вспыхнул, а до
сих пор потушить не могут.
"Странно, - подумал я. - Что там может так полыхать?"
Я почти дошел до своей комнаты, когда меня осенило. Отдел сбыта! Там же
находится электронная картотека с адресами покупателей наших роботов! Я
помчался к Норману.
- Мистер Норман! Отдел сбыта горит!
- Знаю, - произнес он спокойно. - Пожарные ничего не могут сделать.
- А электронная картотека? Она цела?
- Все сгорело. Абсолютно все.
- Как же так? - пробормотал я. - Что же теперь делать? Вы доложили
Совету директоров?
- Естественно. Они обещали принять меры.
- Все пропало! Какой нелепый случай!
- Не стоит так переживать. Вам надо отдохнуть.
- Нет! Никуда не пойду! Не надо мне вашего отдыха! - выкрикнул я и
выбежал из кабинета.
Теперь надо разыскать Мэтью. Только он мог мне помочь. Стол Мэтью был
пуст. Не веря своим глазам, я обвел взглядом комнату.
- Где Мэтью?
Один из присутствующих поднял голову.
- Его нет, - сказал он. - И в ближайшее время не будет.
- Что с ним?
- Он заболел.
- Когда?
- Нам сообщили, что вчера вечером ему стало плохо. Он в больнице.
- В какой? - спросил я, хотя ответ знал наперед.
- Кажется, в клинике доктора Айкрофта.
Я понял, почему лицо человека, мелькнувшее вчера в окне медицинского
фургона, показалось мне знакомым. Это был Мэтью.
Надо срочно разыскать Донована. Времени оставалось очень мало.
Адрес Донована мне дали в справочной. Профессор жил на окраине, и я
потратил довольно много времени, прежде чем отыскал его дом. Донован
оказался седеньким сухоньким старичком с непослушным клоком волос на
затылке. Даже не спросив, кто я и что мне нужно, он пригласил меня в
дом и провел в небольшой кабинет, опоясанный стеллажами книг. Предложив
кресло, он сел на диван и с интересом посмотрел на меня.
- Я работаю на заводе по производству роботов.
- Знаю, - перебил меня Донован. - У меня хорошая память на лица. Вы
несколько раз попадались мне на территории завода. Что привело вас ко мне?
- Роботы.
- Роботы? - Он вскинул брови.
- События последних дней привели меня к мысли, что производимые нами
роботы постепенно выходят из-под влияния людей. Они уходят от своих
хозяев и начинают самостоятельную жизнь, растворяясь в людской массе.
Похоже, некоторые из них настроены агрессивно по отношению к людям. Кто
знает, что произойдет, когда популяция "свободных" роботов достигнет
большой величины, то есть возникнет своеобразная критическая масса.
Думаю, последствия могут быть самые непредсказуемые.
- Что же вы предлагаете?
- Вчера я обратился к своему начальнику с предложением взять под
контроль роботов, ушедших от своих хозяев. Это можно было сделать с
помощью электронной картотеки адресов наших покупателей. Но сегодня
ночью сгорел отдел сбыта, а вместе с ним и картотека.
- Вчера вы подняли вопрос об этом, а сегодня картотека сгорела?
- Это могло быть и простым совпадением, - пожал я плечами. - Дело в
другом. Теперь практически невозможно установить адреса людей, от
которых ушли роботы. Вчера мой товарищ написал мне, что только вы
можете помочь.
Я вытащил из кармана сложенный вдвое листок и протянул его профессору.
- .Узнаю почерк Мэтью, - сказал Донован. - Хороший парень, он работал в
моем секторе.
Пробежав записку глазами, Донован нахмурился:
- Мэтью пишет: обратись к профессору Доновану, если со мной что-либо
произойдет. С ним что-то стряслось?
Я кивнул:
- Его положили в больницу.
- Почему?
- Не знаю. И никто не знает. За этот год туда упекли двенадцать человек
из нашего отдела, не считая Мэтью, а почему - неизвестно.
- Что это за клиника, из которой никого не выписывают?
Я пожал плечами и спросил:
- Вы можете мне помочь?
Он посмотрел на меня, потом негромко произнес:
- Вы хотите заполучить способ распознавать роботов среди людей? Что ж,
я знаю такой способ. За это меня и уволили два года назад. Я совершенно
случайно столкнулся с наличием некоторых особенностей блоков управления
роботов "шестой серии". При воздействии на эти блоки излучателей
определенной частоты они выходят из строя. После облучения робот еще
секунд тридцать совершает какие-то бессмысленные, хаотичные движения,
после чего погибает. Я обратился к Норману. Он внимательно выслушал
меня, поблагодарил, а через неделю я был уволен.
- Из-за разговора с Норманом?
- Нет, из-за моего открытия.
- Но почему им не понравилось ваше открытие?
- Не знаю, - признался Донован. - Возможно, руководство боялось за
репутацию фирмы, ведь я обнаружил серьезный дефект в конструкции робота.
Он подошел к полке и взял в руки небольшую коробочку, легко умещающуюся
на ладони.
- Вот она, гроза роботов. Уже после увольнения я сделал опытный экземпляр.
- Вы его испытывали?
Донован улыбнулся:
- Чтобы испытать этот прибор, надо как минимум иметь робота. А у меня
его никогда не было.
- Неужели эта штука может вывести робота из строя?
- Достаточно нажать кнопку, и прибор посылает во все стороны импульс
определенной частоты. Радиус действия - пятнадцать метров. Возможно, и
больше, но уже без гарантии. Я дарю его вам. Мне кажется, ваша
обеспокоенность в связи с вторжением роботов в нашу жизнь имеет под
собой основания. Желаю удачи.
- Спасибо, профессор.
Я распрощался с ним и вышел на улицу. Коробочка приятно оттягивала мой
карман. У ворот я вдруг вспомнил, что оставил у Донована письмо Мэтью.
Я развернулся и поител обратно к дому профессора. Еще в передней я
услышал странный хлопок в кабинете. Ворвавшись туда, я увидел лежащего
на полу Донована. В его затылке зияло пулевое отверстие. Пол был
заляпан красно-серыми брызгами. Я подбежал к распахнутому окну. Через
забор перелезал какой-то парень. На мгновение он обернулся, и наши
взгляды встретились. Затем он исчез за забором. Но парень опоздал на
каких-то пять минут. Донован успел мне все рассказать...
Пожар уже почти потушили. Над зданием отдела сбыта поднимался реденький
дымок. Я направился к Норману.
- Почему вас нет на рабочем месте? - спросил он раздраженно.
- Я был у Донована.
- У какого Донована?
- У профессора Донована, который раньше работал у нас. Он дал мне
прибор, с помощью которого мы сможем распознавать роботов. Вот,
смотрите. - Я достал коробочку из кармана. - Достаточно нажать эту
кнопку, и в радиусе пятнадцати метров все роботы выйдут из строя.
Я нажал кнопку. Норман, не отрывая взгляда от прибора, приподнялся в
кресле, почесал себя за ухом, потом опять сел.
- АКЫЧ... О... ХИМАРА... ЧЕ... СЕМЬ... СЕМЬ... СЕМЬ...
Я с ужасом смотрел на него. Его взгляд постепенно тускнел, и вскоре
Норман рухнул на пол, опрокинув кресло. Это был не человек! Не
человек!!! Я попятился к двери и выскочил в коридор. Там было пусто и
тихо. Хорошо, что меня никто не видел. Удар надо нанести быстро и
неожиданно. Первым делом - к директорам. Я вбежал в приемную и выпалил:
- Мне нужен кто-нибудь из директоров.
- У них сейчас совещание. - Секретарша внимательно смотрела на меня. -
Зайдите позже.
- Не могу, мне надо сейчас.
- Стойте! - Она выскочила из-за стола, но было уже поздно. Я ворвался в
зал заседаний. Сидевшие за большим круглым столом пять директоров
одновременно повернулись в мою сторону.
- Что случилось? - недовольно спросил один из них. - Почему вы
ворвались сюда?
- Сейчас объясню, - Я перевел дух. - Роботы, выпущенные на нашем
заводе, пытаются ассимилироваться в человеческое общество. Я
подозреваю, что имеет место заговор роботов против людей.
- Ну, вы скажете, - поморщился один из директоров. - Роботы безобидны.
- Как бы не так! - выпалил я. - Совершенно случайно я узнал, что
начальник нашего отдела Норман - не человек, а робот! Робот "шестой
серии". И все его поступки за последнее время показывают, что он
целенаправленно действовал против людей.
- Норман - робот? Этого не может быть.
- Может, и еще как! Мне в руки попал прибор, выводящий роботов "шестой
серии" из строя. - Я достал коробочку из кармана. - Что вы думаете?
Норман погиб. Вернее, не Норман, а робот.
- Это все очень смахивает на бред.
- Бред?! - взвился я. - Вы представить себе не можете, насколько далеко
зашло проникновение роботов в нашу жизнь! У вас, может быть, и
секретарша не человек, а робот. Хотите проверить?
Я повернулся к секретарше и нажал кнопку. Честное слово, я сделал это
не всерьез! Но она вдруг высоко запрокинула голову и дико захохотала.
Движения ее становились все хаотичнее, наконец она упала на пол,
судорожно подергивая ногами.
Растерянный, я повернулся к столу и обомлел. Пять директоров лежали
вповалку на столе в самых нелепых позах. Один из них, падая, наткнулся
на металлическую ручку, стоящую в подставке, и теперь по столу
растекалась зеленая желеобразная жидкость. Я попятился к двери и
опрометью выбежал вон.
Линда, к счастью, была дома. Она испуганно посмотрела на меня.
- Крис! Что случилось?
- Ничего. Живо собирайся!
- Почему?
- Ты была права. Нам надо уехать отсюда далеко, где нас никто не знает.
- Что случилось, Крис? К тебе приходили какие-то люди, они искали тебя.
- А-а, черт! - в сердцах воскликнул я. - Они могут нас перехватить.
Собирайся быстрее!
- Знаешь, Крис, - Линда подошла ко мне и прижалась как-то по-кошачьи, -
Мы уедем отсюда, и все у нас будет хорошо. Ведь правда?
- Конечно. Иначе и быть не может.
- Я знаю, почему ты так тревожишься. Из-за роботов. Верно? А когда мы
уедем отсюда, ты перестанешь волноваться.
Я достал коробочку и положил ее на стол. Кнопку надо придавить книгой,
тогда прибор будет работать постоянно, и ни один робот не сможет войти
в комнату.
Я выбрал книгу потолще и положил ее на кнопку.
- Крис... Крис... Крис... Крис...
Я с ужасом смотрел в стекленеющие глаза Линды.
И вдруг страшная догадка пронзила мой мозг. С воплем отчаяния я
бросился к прибору и сбросил с него книгу. Но было уже поздно.
- Крис, - прошептала Линда. - Любимый... За что?..
Я опустился с ней на пол и зарыдал. Она была права, маленькая Линда.
Надо было уехать отсюда далеко-далеко, где мы могли бы спокойно жить и
любить друг друга.
Какой-то шум послышался за дверью, но я не успел встать. Дверь
распахнулась, и несколько роботов, вбежав в комнату, навалились на меня...
Как ни странно, именно с последним человеком оказалось. больше всего
возни. Он даже убил несколько наших с помощью какого-то прибора. Но в
конце концов мы и с ним справились. Уникальный экземпляр, вы можете
посмотреть на него в музее. Его чучело выставлено в витрине, и его не
отличишь от живого. Доктор Айкрофт потрудился на славу - у него всегда
получались неплохие чучела людей.
На Земле теперь полный порядок. Ведь идеальный порядок может быть
только там, где руководит Безусловный Рациональный Разум. А без людей
нам живется как-то спокойнее. Правда, недавно в укромных местах были
обнаружены возделанные кем-то участки земли с неснятым урожаем. Это
указывает на то, что, по всей вероятности, осталось еще несколько
человеческих особей. Они где-то среди нас, ходят, общаются с нами и
холодеют от ужаса при мысли о возможном разоблачении. Наверное, молят о
спасении. Но мы их найдем обязательно.
"Смена", 1991, ¦ 12.
Владимир ГУСЕВ
НАЗНАЧЕНИЕ ПЕШКА
Главная комиссия сектора ¦10 области Вселенной ОИ-14 работала уже 16
минут. Проект решения почему-то не получался. Все знали, что через две
минуты появится старший. У него будет только три минуты, чтобы
ознакомиться с проектом, внести поправки и сделать из него распоряжение
по области. Сегодня время решений по всей области. Завтра, через 24
часа (председатель был землянином), будет время отчетов. Начальнику
сектора ¦10 явно не хотелось пространствовать в областной центр и
тратить там свои три минуты.
Оставалось 22 секунды. Проект решения не давался. Начальник слегка
надул щеки, чуть посинел (он был чудеянином), сделал глубокий вдох и
мельком посмотрел на Пешка. Это был очень тяжелый и трудный взгляд.
Пешк все сразу понял. У него была высокая интуиция. Он был дипкурьером.
Три минуты, эти злосчастные три минуты теперь достаются ему.
Оставалось пять секунд. Еще можно им все сделать прямо здесь и вовремя.
Пешк не член комиссии. Он не обязан вырабатывать какие-либо решения. У
Пешка своих дел по горло. Он чудом вырвался из этого "ничего". Ему
хочется домой. Пешк устал. Дипкурьеру в 27-й сектор нечего сказать. Все
уже все знают. Вернее, ничего не знают. Действительно, по оси Х южнее
сектора ¦ 13 ничего нет. Это все, что стало известно. Все 18 000
галактических и 110 метагалактических снимков показали пустоту. Еще
вчера там были галактики...
Оставалась одна секунда. "Теперь главное продержаться, и никаких
предложений", - решил Пешк. Движением руки начальник быстро
перепрограммировал сдвиг пространствера председателя в другой сектор.
Он подарил ему и себе лишние три минуты. Членов комиссии тут же не стало.
- Дипломатический канал 13-го сектора был занят иностранцами. Согласно
инструкции, я вошел в параллельный канал 17-го, - заблокировался Пешк
от лишних вопросов.
- И где же вы оказались? - начальник был уже темно-синий.
- Там пустота!
- Вы отличный работник, Пешк, но вы нарушили инструкцию. Дипканала
семнадцатого не было, так как не было уже самого сектора. Вы могли,
согласно той же инструкции, проследовать через 21-й сектор, - начальник
становился вновь голубым. - У дипкурьера должна быть интуиция не хуже
23 карьер. Именно этого у вас не оказалось.
"Это все",- подумал Пешк. Теперь ему ничего не оставалось, как стать
простым инженером-исследователем и двинуться в эту пустоту.
- Кто-то должен и этим заняться, - начальник был уже светло-голубой.
Вот оно, решение. Оставалось еще целых 17 секунд. Начальник опустил
дипкапсулу в свой контейнер с информацией о том, что Пешк сам все
решил. Он уже не замечал его.
Через 48 часов Пешк готовил отчет о том, что два сектора их области и
множество секторов других областей Вселенной сдвинулись на сотни
погонных метагалактических единиц пространства. Они образовали новую
суперорганизованную структуру.
У суперорганизованных он встретил своего родственника Фрязя. Ему
сообщили, что там все в полном порядке и что только у Пешка оказалась
интуиция ниже нормы.
Еще через 24 часа Пешк получил задание довести это дело до конца. Ему
объяснили, что выполнить эту работу в ближайшие 100 часов просто некому.
"Это уже навсегда", - тяжело осознал Пешк.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Илья Хоменко
Планета пребывания
- Пишите вы неплохо. Хотел бы сразу вам об этом сказать, прежде чем мы
углубимся в более подробный разбор вашей рукописи. Где же она? На столе
нет, во втором ящике нет, я же помню - клал сюда, плотная такая
бумага... Ага. Так вот, пишете вы уверенно и грамотно. Написанное вами
читается без усилия. Для начинающего писателя это уже очень много. Так
что - к тому, как написано ваше произведение, у меня претензий нет. И
все же - удачным этот ваш прозаический опыт я бы не назвал. И вот
почему. Вы же фантастику пишете. Фан-тас-ти-ку! От слова "фантазия".
Фантастика - это прежде всего поиск оригинальной идеи, нового сюжетного
хода. А когда фантазия не в состоянии подсказать таковой, то начинающий
автор берет иногда донельзя заезженный по нашим земным дорогам сюжет,
переносит его в космос, пытается подновить фантастическим антуражем.
Такая попытка обречена на неуспех, понимаете? Никакая изысканность
слога ее не спасет, как не спасла вашу, - литературный консультант
взглянул на титульный лист рукописи, - вашу "Планету пребывания".
Молодой человек, сидевший на краешке стула напротив литературного
консультанта, открыл было рот, чтобы объяснить - какой, но
литконсультант не дал ему говорить.
- Герой ваш - космический странник. Летит сквозь галактики. Долго
летит. Целых двадцать страниц. Двадцать страниц описаний чужих миров.
Прекрасных, поэтических страниц. Пишете так, будто вы там были. Нет,
это даже любопытно - не опуститься до "пыльных тропинок далеких
планет", придумать свою Вселенную, свои звезды, свою космическую
тишину. Но какую сюжетную нагрузку несет это фантастическое
бытописательство? Никакой. Куда летит ваш герой? Зачем? Что он ищет?
- А может, он и сам этого не знает. - Молодой человек не вложил в свою
реплику ни капли иронии.
- Так мотивируйте это! Напишите так, чтобы читатель не только
почувствовал чье-то космическое одиночество, а чтобы посочувствовал
вашему герою. И если уж взялись описывать необычайное, то попытайтесь
показать не только внешность, которой, как я понял, в нашем земном
смысле у придуманного вами странника нет, но и его характер, его
неземной образ мышления, неземную логику, исходя из которой и можно
объяснить его поведение... На двадцать первой странице ваш герой делает
остановку на Земле. Этот космический странник - сгусток энергии? Нечто
бесформенное, как туча дыма?
- Да, что-то вроде этого. - Молодой человек понял уже главное: печатать
его не будут. Но продолжал внимательно слушать.
- Так зачем же вы втискиваете в него психологию обыкновенного двуногого
и двурукого обывателя? Он же начинает мыслить, чувствовать,
передвигаться по нашей и, следовательно, совершенно чужой ему планете,
будто ваш сосед по лестничной площадке. Нет, я понимаю, что показать
наш мир глазами пришельца, не будучи при этом пришельцем, никому не под
силу. Но зачем же так примитивно? Наше воображение ограниченно,
изобразить нечто абсолютно чуждое человеческой природе ни одному
человеку еще не удалось, но вы ведь и не попытались даже. Упростили
своего странника до привычной литературной схемы. Это могло бы быть
оправдано каким-то особым авторским замыслом, сатирическим, скажем. Но
ведь нет никакого особенного замысла! Взял ваш пришелец и
ассимилировался под земной шаблон. Далее следует любовная история,
описанная вами столь сочными красками. Ну стоило ли вашему страннику
забираться в такие дали, чтобы стать участником пошловатой мелодрамы,
каких и без него - миллионы? Банально... Курить будете? Нет? Прилетел,
влюбился, и все. Теперь вашему гостю нужно улетать. Куда и зачем?
Женили бы его на этой девице, раз она ему так нравится. Не обижайтесь.
И не расстраивайтесь. Да, вас постигла неудача. Но ваше литературное
будущее вовсе не безнадежно. Ищите оригинальные идеи.
Литконсультант встал. Встал и посетитель. Пожав протянутую ему руку,
молодой человек придвинул к себе свою рукопись. При этом последние
страницы ее сцепились со скрепкой, соединявшей листы другой рукописи,
лежавшей на столе. Помогая автору отделить свое творение от чужого,
литконсультант случайно выхватил взглядом обрывок фразы из сцены
прощания звездного странника с пленившей его девушкой. "Мерцающей
радугой аромат ее волос вошел в него навсегда". И, отталкивая взглядом
сладко лгущие строчки на странной, плотной в крапинку бумаге, прошелся
он насчет аромата волос со всем прочим, сказав, что так не бывает.
А через час молодой человек уже удалялся от пригородной станции
железной дороги в глубь осеннего леса. Пахло прелыми листьями. Что-то
очень хорошее в его жизни необратимо становилось прошлым. Время
торопило. Он побежал. Заходящее солнце запрыгало в кронах деревьев.
Поблизости не было ни души. Молодой человек почувствовал это и начал
изменяться. Сначала потеряли форму руки, превратились в какие-то
странные отростки и всосались внутрь расплывающегося туловища. Затем
исчезла, слившись с телом, одежда. Молодого человека не стало. Какое-то
время он переливался по земле огромной каплей, не оставляющей следа,
потом поплыл в воздухе тонким прозрачным шлейфом, словно сотканным из
цветочной пыльцы, разбился о высокое дерево и впитался в землю у самых
его корней. И дерево тоже начало изменяться, отбрасывая ненужный
камуфляж листьев, сглаживая морщины коры, пряча куда-то внутрь тяжелые
ветви. Огромная и гладкая, будто из полированного металла, сигара
совершенно беззвучно оторвалась от земли и почти мгновенно исчезла в
безоблачном сумеречном небе. Место, которое она покинула, тут же
заросло желтеющей осенней травой. Исчезли опавшие листья, завалившие
было образовавшуюся в лесу маленькую поляну.
Рукопись, брошенная в лесу молодым человеком, тоже начала растворяться
в воздухе. Сперва растаяла бумага. Несколько секунд еще можно было
различить слабо сияющие голубоватым светом буквы, сплетенные в слова.
"Будьте счастливы, покидая дорогой вам край, - ведь вы уносите его в
себе навсегда. Будьте счастливы, покидая любимых, - пока жива их
память, вы останетесь с ними. Не бойтесь уходить..." А потом исчезли и они.
"Химия и жизнь", 1992, ¦ 8.
Доктор медицинских наук Александр Васильевич Чаклин работает заведующим
отделом эпидемиологии злокачественных опухолей Онкологического научного
центра Академии медицинских наук СССР, он председатель проблемной
комиссии АМН СССР. Его хорошо знают и за рубежом: более четырех лет он
руководил Отделом опухолей Всемирной организации здравоохранения в
Жевеве. Однако профессора Чаклина привлекают не только исследования в
своей области, не только популяризация той сложной науки, которой он
занимается. Им изданы несколько документальных книг, а среди его
многочисленных рукописей есть и произведения художественного жанра -
правда, и в них Александр Васильевич зачастую остается верен той теме,
которой он целиком посвятил себя в науке.
Александр Чаклин
ЗАМОРОЖЕННЫЕ НАДЕЖДЫ
Фантастический рассказ
Этим утром Патрик проснулся рано. За окном особняка изредка слышался
шум автомобиля. Обычно Патрик лежал в спальне, окна которой выходили в
сад, а вчера попросил перенести его в кабинет, на диван. Большой,
кожаный, с деревянными головами львов и томами Британской энциклопедии
между ними, он нависал над его ослабевшим и похудевшим телом
Пепельницы всех видов, которые он вывез из многих стран, заполняли
комнату. Горел ночник - маленькая лампочка за бронзовой фигурой
обнаженной женщины Тень ее фигуры вырастала над камином и удивительно
напоминала Джейн в молодости.
Он повернул ночник, и Джейн стала в профиль и как будто помахала ему
рукой. Непонятно, прощалась ли она или, наоборот, приглашала за собой.
Патрик закрыл глаза и увидел юную Джейн - гибкую и капризную, ласковую
и требовательную. Она стала его женой, но другом - нет. В свои планы
Патрик ее никогда не посвящал. Причина была веской: она слишком
благоволила к Джиму, его другу и сопернику в делах. Джейн не скрывала
своей привязанности к Джиму. Эта любовь длилась долго, пожалуй, слишком
долго.
Освобождение пришло неожиданно. Воздушные гангстеры захватили самолет
над Атлантикой, и Джим вступил с ними в драку. Джима убили и смертельно
ранили Джейн. На смерти Джима Патрик выиграл пять миллионов долларов.
Он имел доверенность и, пока родственники Джима спохватились, успел
сыграть на бирже его акциями.
С тех пор прошло двадцать лет Он обменивал годы на доллары - их
становилось все больше, но здоровье таяло.
Сначала он покашливал. Стало труднее дышать. Когда появились боли, он
поехал в клинику профессора Мано. Разговор был малоприятным. Ему
показали рентгеновские снимки - большая тень лежала у корня правого
легкого. Недвусмысленно спросили, кто его родственники, распорядился ли
он своим наследством.
В кабинет постучали, и в комнату вошла молодая женщина. Странно, что в
Айлин - почти полной копии Джейн - он находил и свои черты. Это была
дочь Джима. Воспитанная им, Патриком, она повторяла не генетические, а
приобретенные черты. Знала ли она, кто на самом деле ее отец? Айлин
было восемь лет, когда погибла мать.
- Как дела, папа? Удобно ли тебе в кабинете? Зачем ты придумал это
путешествие из спальни?
- С этим кабинетом у меня связаны воспоминания о победах и поражениях,
а в спальне уж очень одиноко.
- Ну и что тебе снилось - победы или поражения?
- Теперь мне не остается ничего, кроме поражений.
- Оставь этот пессимизм! Человек, который все может, а я привыкла
считать тебя таким, найдет выход из любого положения. Заплати врачам
два-три миллиона, и они придумают средство для твоего лечения.
- Пока они будут придумывать, меня не станет...
Погоди-ка! А ведь и в самом деле девочка подкинула ему интересную мысль.
- Папа, ты не забыл, что сегодня к тебе должен прийти доктор Винтер?
Сейчас одиннадцать, а ты приглашал его на ленч.
Джо Винтер не был врачом-практиком - это был ученый, изучавший причины
раковых опухолей. Несколько лет тому назад Патрик случайно познакомился
с ним. С тех пор они изредка встречались. Винтер был точен. Высокий,
подтянутый, в элегантном костюме, он весь как бы светился здоровьем,
стремясь, видимо, с первого шага подбодрить больного и заразить его
своим оптимизмом.
Патрик сидел на диване, опустив отекшие ноги в мягкие туфли. Айлин
хлопотала по хозяйству - сама принесла закуски, поставила бокалы и
налила в тарелки луковый суп, который так любил Патрик.
- Итак, мы пьем за исцеление, - начал Винтер.
- Идите вы к черту и не вздумайте играть со мной в кошки-мышки Перед
вами живой мертвец, но чувства юмора он еще не потерял. Имейте мужество
говорить с ним прямо, и давайте разберемся, есть ли у меня виды на
будущее. Если я не смогу купить выздоровление сегодня, то, может быть,
завтра или послезавтра? Сколько времени у вашей науки между сегодня,
завтра и послезавтра? Год, пять лет или столетие?
Айлин подняла бокал.
- Джо, вы должны простить папу за прямоту, а меня за то, что я молчала
и не рассказала ему о нашей дружбе. В конце концов он должен знать все
или хотя бы почти все. Папа, мы связаны более чем знакомством. Я люблю
Джо и хочу за это выпить.
- Что же, детка, ты истинная дочь своего отца, - задумчиво произнес Патрик
- Так вот, мой дорогой будущий тесть! - При этих словах Патрик весь
съежился, ему показалось, что его вдруг обворовали. - Давайте играть в
открытую Мы с Айлин заинтересованы, чтобы вы жили долго, как можно
дольше, и пусть вас не мучают подозрения .Но как бы мы ни желали этого,
дело очень серьезное, и, я уверен, виноваты эти проклятые сигареты.
Да-да! Сорок штук в день - и восемь лет жизни долойВы за год получали в
легкие 800 граммов густого дегтя - того самого дегтя, который я
регулярно вычищаю из своей трубки. А ведь двух миллиграммов так
называемого бензопирена - ракообразующего вещества, которое есть в
табаке, - достаточно, чтобы у подопытного животного возникла опухоль.
Вы продукт нашей цивилизации и пожинаете ее плоды в полной мере. Ирония
судьбы в том, что именно вы субсидируете табачное производство. Вы ведь
даже боролись с теми, кто хотел на пачках сигарет писать об их опасности.
- Послушайте, Джо, вы еще не мой зять и не затрагивайте моих финансовых
дел. О табаках вы мне не говорите. Вот уже полгода, как я перешел на
трубку, кстати; по рекомендации английских врачей.
- Да, но вы не учли, что до этого сорок пять лет курили сигареты и,
главное, как я заметил еще в клубе, каждую до конца. А ведь самая
опасная часть сигареты та, которая ближе всего ко рту, - последняя
треть. Один француз в шутку предложил даже вкладывать в эту часть
сигареты взрывчатку.
Джо уехал. В кабинете рядом с Патриком легла гнетущая тишина. Итак,
подумал он, остались две возможности: смерть в ближайшие месяцы или,
быть может, таинственная неизвестность в ожидании великого открытия.
Неужели это реально? Он дрожащей рукой достал из-под подушки уже не раз
просмотренную газету.
Патрик развернул ее и в который уже раз начал перечитывать статью с
броским названием "Ледяное спасение". Как всегда, заголовок
сенсационный. Вот только есть ли оно на самом деле, это ледяное
спасение? Ведь пока изучено лишь начало процесса - замораживание. А что
известно о размораживании?
Джо и Айлин. Ну что же, пара неплохая. Плохо со стороны Айлин, что она
скрывала это от него, но в этом вся Айлин. Она может быть злой и
доброй, печальной и веселой. Все в ней меняется мгновенно. Сплав Джейн
и Джима, двух неудачливых удачников. Но что даст сплав Айлин и Джо? И
увидит ли он, Патрик, своих внуков? Теплая волна захлестнула его и
подступила к сердцу - сама возможность появления в доме внука никогда
не ощущалась так реально, как сейчас, в тишине этого вечера.
Консилиум собрался в библиотеке, примыкающей к большому кабинету,
снабженному целой системой аппаратуры для обследования пациента. Каждый
из аппаратов был связан с электронно-вычислительным центром. Из
кабинета вел длинный коридор в анестезиологический центр и в самое
заветное - в "усыпальницу королей", как ее назвал молодой ассистент
клиники Бердки. Шеф предпочитал другое название-"пирамида Хеопса". Это
была дань его увлечению древней историей
В центре кабинета стояла специальная каталка на толстых каучуковых
шинах. Она имела свое название - "лодка Харона". Сестер тут называли
Парками, которые плетут нить жизни и готовы в любой момент ее отрезать.
В их руках, могли оказаться к тому же судьбы капиталов, клиентов,
клиники, ведь любую из них могли подкупить родственники спящих. И
поэтому сестер не допускали даже в преддверие этого рая, где царили
тишина и комфорт. Каждый здесь ждал своего часа, за каждым наблюдала
комиссия, в которую входили не только врачи, но и юристы.
Состояние анабиоза. Жизненные процессы сведены до минимума, и тем не
менее система питания налажена. Но шеф мечтал о большем, о системе, при
которой мозг его подопечных мог бы действовать - получать и выдавать
информацию. Над этой идеей уже работали специалисты. Если удалось бы
добиться ее осуществления, он становился фактическим хозяином многих
капиталов. Тогда бы все распоряжения в банки, на биржу могли идти
только при его участии. Стоимость содержания каждого охлажденного не
превышала 200 тысяч долларов в год, а совместный капитал его молчаливых
подопечных уже достиг шести миллиардов.
Самая большая трудность была не в медицинских проблемах, а в этических.
.Требовался хороший юрист, который в то же время был бы достаточно
предан, и хитер .Экзамен выдержал Хаули. Теперь, пока высокочтимые
консультанты собирались в библиотеке, шеф и Хаули закрылись в кабинете.
- Так сколько оставит в банках этот Мерди? - спросил шеф.
- По моим расчетам, тридцать пять миллионов.
- Ну, это не бог весть что. Он будет занимать третье место - после
Роджерса и Морелли.
- А что, если мы попробуем на нем систему "мозг - шеф - банк"? Назовем
ее проще - МШБ-1.
- Двадцать четвертый кандидат, - задумчиво сказал шеф. - Надо
попробовать сохранить его духовную сферу, к тому же я хочу один из
вводов в шлем соединить с телелокатором в его доме, пусть испытывает
иллюзию жизни в семье. Мы должны заботиться о комфорте и благополучии
"ожидающих". - С этими словами он открыл тяжелую дубовую дверь, которая
вела в библиотеку, где заседал консилиум - Прошу уважаемых коллег
приступить к обсуждению кандидата.
Папка в красном переплете с тиснением "Патрик Мерди-24" легла на стол.
Медицинское досье. Врачи не должны были знать деталей социального
плана. Их забота - организм, а душа лежала в коричневой папке Хаули.
Все это было обусловлено в специальном договоре с клиентом...
- Итак, господа. Пациенту 59 лет, группа крови 1-я, рост 179
сантиметров, вес 72 килограмма. Обследован в трех клиниках. Вот
рентгеновские снимки и результаты ангиографии-судите сами. Положение
критическое. Больной об этом знает и держится мужественно. Решил
прибегнуть к нашей помощи. О возможностях клиники полностью
информирован. Вы, господа, я знаю, верите, что через 20-30 лет эти
формы рака можно будет вылечить, а я склонен думать, что в лучшем
случае размораживанием мистера Патрика займется мой внук.
- Ваш Мерди меня мало волнует, - вставил реплику один из членов
консилиума - Я хочу спросить, как у нас вообще обстоят дела с опытом
размораживания. Имеем ли мы моральное право набирать новых клиентов?
Шеф иронически посмотрел на оппонента и, улыбаясь, размеренно заговорил:
- Да, сэр, вы, как поборник истины, весьма резонны в вашем вопросе. Так
вот, во-первых, сэр, в эксперименте на животных все проверено до
мелочей. Ваш пессимизм, мне кажется, необоснован. И я, как
экспериментатор, могу сказать мы достаточно знаем, чтобы иметь
моральное право продлевать клиническую смерть. Сочетание общего
охлаждения организма с наркозом еще в 1912 году открыло нам этот путь.
Русский ученый Бахметьев искусственно вызвал зимнюю спячку животных.
Позвольте вам напомнить о его замечательном опыте с летучими мышами Он
снижал им температуру тела до минус 10 по Цельсию, жизненные процессы в
организме почти полностью прекращались, а смерти не наступало. Именно
он назвал это состояние анабиозом .. А знаменитые опыты французского
ученого Луи.. Он охладил сердце куриного эмбриона до минус 196
градусов, и, представьте себе, после отогревания это сердце вновь
забилось. Надеюсь, эти примеры достаточно убедительны. Но вся беда в
том, что у нас пока нет основания кого-либо размораживать.
Один из присутствующих поднял руку
- Разрешите мне, как онкологу, возразить вам Я гораздо более
оптимистичен и верю в лучевую терапию. Думаю, мы делаем большую ошибку,
что избираем тактику простого ожидания. Если начать длительную терапию
у замороженного, то, может быть, тут открылись бы новые возможности.
Наш отдел предлагает сотрудничество...
Наступило молчание. Шеф, видимо, готовился к ответу. Он стучал
карандашом по столу и несколько раз переводил взгляд с оратора на Хаули.
- Уважаемый Гарднер, вы правильно ставите вопрос, но тут есть чисто
этическая проблема. В одном из пунктов договора записано, что
разморозить клиента можно только тогда, когда будет открыто средство
для радикального лечения. Мы взялись с вами лишь за сохранность тела.
Лечение основной болезни не входит в наши планы и в договоре не
обусловлено. Я думаю, мистер Хаули будет возражать, если мы вдруг
начнем лечение "ожидающих".
- Если даже экспериментально будет доказано, что это целесообразно?
- Да, даже при этом условии. Право опеки со стороны родственников
только у пяти, остальные своим родственникам не доверились и
распорядились сами собой. Можно обдумать план переговоров с теми
родственниками, которые наделены соответствующими правами, но я
сомневаюсь, чтобы они так легко дали согласие. Однако мы отошли от
основного вопроса согласны ли вы на замораживание Патрика Мерди? Кто
согласен? Благодарю вас.. Кто против? Нет. Как обычно, один воздержался.
Кровать-каталка была удобной. Итак, первая жизнь позади, а будет ли
вторая - неизвестно. В доме остались Айлин и Джо. После свадьбы они
выглядят счастливыми и беззаботными. Как это он расчувствовался до
такой степени, что оставил Айлин доверенность на ведение дел! Правда, с
оговорками, но это мало что меняет. Пробуждение будет загадкой, но
ледяной сон лучше, чем боли в груди и эта слабость...
В музыку, которая лилась из вмонтированных в шлем наушников, вошел
чей-то уверенный голос:
- Вы начинаете забывать о своих волнениях. Они бренны, их больше не
будет. Вспомните самые лучшие дни в вашей жизни. Они были и еще будут
не однажды, надо только уметь ждать! Мы вам поможем, мы научим вас ждать...
Прошло семнадцать лет. Число "ожидающих" в клинике выросло, но ни один
из них еще не вернулся в мир. Волею испытателей мозг Патрика Мерди был
подключен к пульту в кабинете шефа и через этот пульт связан с банком и
домом. Шеф мог включать и выключать его. Система МШБ, во многом
усовершенствованная, работала отлично.
Магнитофонная лента, на которую записывали эти связи, могла уже трижды
охватить Землю. Шеф постарел, а душеприказчик умер. Сын юриста
унаследовал дело отца, но не его гибкость и хитрость. В отличие от
Хаули-старшего он был на страже интересов пациентов. И дело Патрика
стало главным источником разногласий между шефом и молодым адвокатом
- Что вам известно о связях мозга с телом? - горячился молодой адвокат.
- Я убежден, что раздражение нервов может повлиять на рост опухоли.
Давайте включим ленту, где записан разговор в доме Патрика, который он
по вашей воле слышал. Где хранится лента 2238-Я?
- В шкафу на восемнадцатой полке. Но это ничего вам не даст. В ответ на
эту запись я поставлю ленту с записью мыслей Патрика.
- Я знал, что они у вас есть. Отец мне говорил об этом. Но записывать
мысли пациентов - этого, согласитесь, не было в договоре, вы ведете
нечестную игру, шеф! Как мы можем при этих условиях сотрудничать?
- Всему свое время. Включайте систему воспроизведения.
Послышался музыкальный звонок и голос Айлин: "Не беспокойся, Джо, я
открою, это, наверное, Дези... "
Пауза и голоса'
- .А, Джеймс, как я рада вашему приходу! Мы с Джо хотели с вами
поговорить. Проходите в гостиную и садитесь к камину. Какая сырость на
улице! Джо, это Джеймс. Сколько мы с тобой знакомы, старина?
- Да лет тридцать...
- Ну так это дает мне право быть с тобой предельно откровенным.
Шеф прокрутил ленту дальше:
- Так вот, Айлин и Джо, должен вам сообщить, что препарат, который
полностью излечивает рак легкого в первых трех стадиях и в отдельных
случаях в четвертой стадии, синтезирован. В сочетании с лучевой
терапией он испытан в клинике.
- А когда можно будет уверенно сказать, что в случае с отцом он может
оказаться эффективным?
- Фактически уже сейчас. Для гарантии можно подождать еще один-два года.
- Это маловато, - послышался голос Джо. - Дело в том, что мы с Айлин не
уверены, что старику с его старыми взглядами надо поспешить
возвратиться в наш новый мир. Короче говоря, мы не заинтересованы,
чтобы Патрик вернулся.
- Сейчас или вообще?
- Ну, по крайней мере на протяжении нашей жизни.
- А какие соображения руководят вами?
- Ну, как тебе сказать? Для него сегодня, вчера или послезавтра не
имеет никакого значения. А для нас это значит изменить образ жизни и
начать жить по-новому или, вернее, по-старому.
- Я уверена, что папочка разрушит все наши планы и не поймет, почему мы
вложили деньги в наше новое предприятие. А затем он может дурно
повлиять на внука. Да, мы хотим, чтобы он выздоровел, но ведь через
тридцать лет гарантия будет еще больше.
Ленту остановили. Собеседники какое-то время молча глядели друг на
друга. Наконец, адвокат сказал.
- И это "святое" откровение вы даете возможность слушать Патрику! Уж не
договорились ли. вы с родней?..
Но в это время мозг Патрика был от системы отключен. В такие минуты
Патрик научился чередовать сон и раздумья.
Сейчас он думал о Джо. О том, как тот преобразился до неузнаваемости.
Биржа заменила ему лабораторию. Он забыл о своих научных планах и
превратился в финансиста. .Деньги победили науку. Его управляющий
Сантос был предан Джо, и все заветы Патрика были забыты, даже те,
которые были записаны перед его уходом и над которыми Сантос клялся на
библии.
Теперь о загадочном методе лечения. Конечно же, это было главное, что
его больше всего интересовало, и вместе с тем именно об этом, как
нарочно, не вели никаких разговоров ни дома, ни в банке. Правда, Джо
как-то бросил странную фразу, которая долго беспокоила Патрика. Он
говорил с кем-то по телефону, когда сказал: "Ну что же, спасибо за
информацию А вы, Билл, уверены, что этот метод мог бы гарантировать
Патрику полное излечение?" Он не слышал, что говорили на другом конце
провода, а затем Джо сказал слова, которые потрясли Патрика:
- Ну что же, Билл, это веские доказательства. Но не будем спешить. Я
думаю, есть смысл подождать еще лет десять.
Значит, Джо заведомо тормозил его возвращение!
Если действительно рак уже побежден, но размораживать Патрика они не
спешат, если все это действительно так, то, может быть, не стоит
возвращаться в тот мир, чтобы быть там лишним?
Так постепенно созрело окончательное решение, о котором надо было
сообщить шефу. И он сообщил:
- Дорогой шеф, я, Патрик Мерди-24, прошу принять информацию. Это очень
важно! Кто бы вам ни предлагал вернуть меня к активной жизни, знайте -
я сейчас этого не хочу! Я сам дам распоряжение, когда мне нужно будет
вернуться. Ждите моего сигнала!
Он все еще на что-то надеялся...
"Смена", 1977, ¦ 19
Г. ИГНАТЬЕВ
Цена чуда
Научно фантастическая история на 4 голоса в 13 фрагментах
1. ГЕОРГИЙ ИГНАТОВ
Мою последнюю встречу с шефом я должен записать. Иначе я не пойму, что
произошло. Почему у меня остался нехороший привкус после этого разговора?
Я шел на встречу с шефом, уверенный, что мне простится отход от
основной темы исследований и мой доклад о чудесах как факторе,
препятствующем прогнозу, будет им, в конце концов, включен в программу
конференции. Я уже мечтал о неделе в уютном загородном пансионате, где
так хорошо в майские дни, пока еще нет наплыва отдыхающих, обсуждать
животрепещущие научные проблемы. Незамеченным мой доклад не пройдет - я
умею поставить проблему остро, так, что она заденет за живое и
недоброжелателей. А потом будут беседы в кулуарах, вечерние прогулки и
споры в гостиничных номерах. А еще сладкое предвкушение похода в сауну,
где над бассейном висит картина, изображающая амура с веником -
ангела-хранителя банных наслаждений.
Я знал, что шефу не нравится такой поворот прогнозной темы, но что он
откажет мне в докладе, не ожидал. Мой всегдашний советник предупреждал
меня о неизбежной неудаче предстоящей беседы и оказался, как часто с
ним случается, прав. (Он как-то сказал, что пытается мне давать советы,
как Савельич, в то время как я совершаю поступки Петруши Гринева.) Но я
уже не могу отказаться от своей идеи, навеянной размышлениями над
поведением сказочных героев.
Казалось бы, волшебству все доступно. Почему же Кощей не мог
наколдовать себе привлекательную внешность и очаровать Василису
Прекрасную, вместо того чтобы похищать ее колдовскими чарами? Все равно
ведь не устерег - чудо не пригодно для дурных дел. И все же возможность
сотворить чудо требует жертвы. Кощей, по-моему, пожертвовал шансом
превратиться в юного красавца, а потом живописно постареть - как
стареют все добрые волшебники. Иванушка-царевич покорно взял в жены
болотную лягушку, не зная о ждущей его награде. Пытаясь же эту награду
сберечь для себя, он сжег лягушечью шкуру, и пришлось ему брести в
тридевятое царство бороться с Кощеем. Ничто не дается даром даже в сказках.
Предшественник нашего шефа терпимо отнесся бы к тому, чтобы поставить в
план исследование волшебных сказок для создания методов
прогнозирования, понимая пользу подобных изысков для научного реноме
нашей фирмы.
Новый шеф требовал исследований, которые гарантировали бы эффектные
практические результаты. Настоящим чудом оказалось то, что нам удалось
сойтись на теме: "О факторах, препятствующих детерминированным
прогнозам". Появилась возможность два года заниматься своей
проблематикой, не отвлекаясь на текущую суету.
Может, и надо было остаться на достигнутой с шефом договоренности? Но я
пошел по другому пути, и тот разворот, который приняло исследование,
вывел его за грань научности. Скажем точнее - поставил на эту грань. В
наблюдаемый эффект вошел человеческий фактор - этические установки. С
этим наука еще не имела хлопот. Этика всегда появлялась, когда речь шла
об использовании сделанного открытия. Реже, когда вопрос стоял об
этичности самого исследования, как в опытах Петруччи с ребенком из
пробирки. Тут же совсем другое, почти невероятное с привычной точки зрения.
Этическая оценка вошла в условия наступления предугадываемого события.
Моральная доброкачественность ситуации оказалась условием возникновения
исследуемого эффекта. Но ведь есть факты, неоспоримые факты. Их надо
четко описать, доложить, поставить под огонь научной критики. А как
поставишь, если доклад отвергается, публикации становятся невозможными?
Вот где нужно чудо, которого я сегодня ожидал от шефа. Но нет тех самых
условий, которые нужны для чуда. Слишком все благополучно и у меня, и у
шефа.
2. ДИРЕКТОР, ОН ЖЕ ШЕФ
Я не помню, по какому поводу я тогда вызывал к себе Игнатова. Видно,
повод был несущественный. Дело было не в нем. Мне требовалось понять,
смогу ли я всерьез использовать этого человека на новой проблематике?
Есть в нем некий дар - цепкость мысли, способность вгрызаться в
проблему и не выпускать ее. У охотничьих собак это называется вязкостью.
Я сам - не ученый по складу, то есть, конечно, кое-что в науке сделал,
но это скорее необходимый экзамен на профессиональную квалификацию. Я
руководитель, или, как сейчас модно говорить, - менеджер. Считается,
что наукой может руководить только настоящий ученый. Не согласен.
Правда в другом - руководитель науки должен хорошо понимать, что такое
ученый.
Ученого делает постоянная напряженность мысли. Думают все, но у одних
мысль течет вялой струйкой, уходит в пустые мечтания, а у других она,
как упругая пружина. Ученый держит в голове проблему и крутит, крутит
ее. Я так не умею. Игнатову никогда не достаточно того, что он уже
узнал. Вот почему он был мне тогда нужен.
Мы занимаемся социальной кибернетикой. Тут надо чувствовать специфику -
это не просто многомерная задача, тут свои степени свободы. Я знал, что
Игнатов эти сюжеты давно в себе прокручивал, хоть результатов и не
выдавал. Имело смысл его на этот след пустить. Хоть он прогнозную
тематику и не очень уважал, но пусть в параллель с основной группой
поразмыслит. Я к этому хотел его незаметно подвести. Пока
неопределенность прогноза удается как-то объяснить неполнотой исходной
информации. Но не в ней загвоздка, на нее все не спишешь.
На Игнатова я крепко надеялся. Он чудом считает, что я его идею принял.
А для меня как подарок судьбы выпал, когда он мне про эту идею начал
рассказывать. Как это он тогда мне объяснял? Наука становится наукой,
когда открывает универсальные запреты - вроде законов сохранения
энергии, материи, заряда и тому подобные штуки. Прогноз пока не наука -
там все возможно. А должен быть закон сохранения неожиданности,
неизбежность такого, что в ожидаемую картину не укладывается, - чуда,
одним словом. Прогноз не может предсказать все, что будет, потому что
чудо неизбежно.
Чудо - это не сверхъестественное событие, конечно. Оно просто не
описывается в доступных наличному знанию причинных связях. Дело не в
непознаваемости. Просто мы еще не осознали, что знание о будущем
качественно другое, чем знание настоящего. Мы не можем получить портрет
будущих событий. Вместо этого получается пучок возможных сценариев с
точками ветвления, где следует ожидать непредвиденного. Вот это мне
Игнатов и начал вдалбливать, как только я его за стол усадил. Как будто
заранее знал, зачем я его, на самом-то деле, звал.
3. ИГНАТОВ
Шеф слушал меня как человека дела, довольно точно усвоив, что я ему мог
бы дать для прогностики. Но для меня прогностика нужна была только как
повод обкатать идеи, бродившие во мне много лет. Не знаю даже с чего
начать. Может быть, с юношеских увлечений. Мне казалось, что истинно
полюбить можно только красавицу. Но красавицы либо не замечали меня,
либо в процессе моих ухаживаний безнадежно дурнели. А другие находили
дурнушек, которые чудом расцветали от их любви. Это чудо было мне не по
силам, я не был способен превратить царевну-лягушку в Василису
Прекрасную. Наверное, потому, что не умел ждать чудесного превращения,
не умел жертвовать собой ради счастья бедной лягушки. Понял я это
только много позже. Тем красавицам моей юности не хватало бескорыстия в
моем любовании ими. Я не был для них тем, от кого они могли ждать чудес
первой необходимости.
Я убежден в том, что социальную кибернетику, которой мы занимаемся в
нашей фирме, нельзя развивать серьезно, не включив в нее понятие чуда.
Прогностика - это только частный случай.
Чудо - оно, конечно, непредсказуемо по своей редкости. Но что какое-то
чудо произойдет в определенных условиях, часто можно сказать довольно
уверенно. Значит, в этих условиях гарантированно не выполняются
прогнозы. Конечно, это все только прикидка идеи, но сама идея стоит
того, чтобы за нее взяться.
Ключевую мысль, так понравившуюся шефу, я подслушал в разговоре двух
сослуживцев о том, что "Спартак" должен был непременно выиграть
последний матч с "Жальгирисом", но произошло чудо, и прогноз не
оправдался. Вот чего мне не хватало для кристаллизации идеи - сочетания
слов "чудо и прогноз", превратившее в отчетливый лозунг долго
вынашиваемую мысль. С этим уже можно было штурмовать шефа.
Разговор наш начался с какого-то малосущественного вопроса, который я
тут же забыл навсегда. Шеф схватился за мою идею теоретического
обоснования принципов прогностики. И не зря. Я сам точно знаю, что идея
хороша. Но, Боже мой, есть же на свете вещи более важные, чем
выполнение директорских поручений ради блага его карьеры! (И моей,
впрочем, тоже. Это же тесно связано.)
С точки зрения развития успеха сейчас самое время было бы создать
научную теорию прогностики. На это меня все время настраивал мудрый
Савельич. Но мне интересно совсем не это, а то, как возможны чудеса!
Почему совершает чудеса самоотверженная материнская любовь? Почему
чудеса могли совершать христианские мученики? Потому что настоящее чудо
строится на сознательной жертве, на отказе от житейского успеха ради
осмысленного и осознанного страдания. Вот где настоящая проблема.
4. ДИРЕКТОР, ОН ЖЕ ШЕФ
Ну, зачем Игнатову надо было разбираться в том, когда возможно чудо?
Это же не наука, а мракобесие какое-то. Многое можно ученому простить,
только не отступление от науки. Он мог бы мне хоть в этом поверить.
Все-таки я какой-никакой, но ученый. Я только на одном настаиваю - не
выходите из рамок - вот здесь наука и творчество, а там, дальше,
начинается всякое ненужное баловство, за которое бить следует и как
следует.
Додумался он, конечно, до любопытного вывода, что чудеса возникают,
когда человек идет на сознательную жертву ради чего-то высшего. Звучит
красиво. Но нельзя же такое выносить на серьезную научную конференцию.
Выпустить Игнатова с этим номером - это уже не сознательная жертва ради
истины, а сознательное безумие.
5. САВЕЛЬИЧ
Что шеф Игнатова с докладом не выпустит, я заранее предвидел. Мы с ним
на этот счет пари держали. Теперь он меня поведет в рюмочную через
дорогу. Но что Георгий без благословления шефа сам пойдет выступать с
докладом - в это я бы ни за что не поверил.
Впрочем, я мог бы держать с Игнатовым пари на еще один поход в
рюмочную: даром ему такое выступление не могло пройти. Когда в перекуре
между заседаниями ученого совета я стал рассказывать шефу свои
впечатления, тот сделал вид, что ничего об этом еще не слышал. Слышал,
конечно. Не мог он не послать туда своих людей.
Словом, последствия начали разворачиваться со скоростью кинофильма.
Обвинения сменялись каждый день и обрастали все новыми подробностями,
многократно усиливаемыми в кипевших слухах и сплетнях. Ничтожность
реально предъявленных обвинений не мешала сыпаться всем мыслимым карам.
Выговор за доклад по незавершенной научной работе. Снятие с должности
заведующего группой. Запрет выступать перед молодыми специалистами и
аспирантами. Вывод из редколлегии научного журнала. Игнатов вовремя
решился подать заявление об очередном отпуске, который он неожиданно
получил без всяких проволочек.
6. ИГНАТОВ
Я четко осознавал, что пора отправляться туда, где море и сосны. Иначе
можно было сорваться. Друзья прожужжали все уши о том, что, дескать,
там, куда я направляюсь, дожди и холода. Мне остро захотелось
простейшего чуда - чтобы на аэродроме нас встретило яркое солнышко. Я
не удивился, когда оказалось не только солнечно, но и тепло. Захотелось
крепкого кофе. В буфете было тихо, пассажиры толпились только у
остановки автобуса. Табличка, извещавшая о цене чашки черного кофе,
освежала душу. Мир становился добрым, а счастье - безоблачным.
На этом безоблачном фоне время от времени вспыхивали еще болезненные
воспоминания о происшедшем. Все оно ощущалось как нелепое
недоразумение. Ведь не так мало я сделал, чтобы не заслужить право на
любопытство. Собственно, мое неуемное любопытство и было основой всех
моих предыдущих удач. Я никогда не замыкался в узкой проблематике, но
искал выходы в другие области. Когда эту способность хотят похвалить,
ее называют методологическим мышлением и приводят примеры из жизни
великих ученых, интересовавшихся далекими областями знания. Но меня шеф
не захотел похвалить, и его формулировки были достаточно
железобетонными. Ими как бы перечеркивалось все сделанное мною ранее,
хотя все это выросло из того же неуемного любопытства.
Море было довольно холодным, и чтобы войти в воду, требовалось
внутреннее сосредоточение. Но затем море становилось частью
собственного тела, и не хотелось расставаться с волной, а волна не
хотела отпускать. В этом было счастье, выше которого не бывает. Ритм
набегающих волн превращался в ритм строчек, которые постепенно
прорезались в сознании:
Сколь счастлив ты, тебе и не понять.
Тебе даны песок, сосна и море.
Гроза, как занавес в морском просторе,
И ласковых касаний благодать.
Общения затейливую нить
Ты связываешь в мудрые узоры.
Тебе открыта тайна разговора,
Способного людей объединить.
Не зная счастья, счастлив ты стократ.
Лови же перелетные минуты.
Еще Земля тверда и горы круты,
А ты еще живешь с собою в лад.
Счастливые мгновения летят,
И чаша приготовлена цикуты.
Последняя строчка мне казалась чистой метафорой, естественным
обращением к мысли о смерти перед лицом неумирающей Природы. Без
мысленного обращения к смерти нет действительного ощущения жизни -
бесконечной ценности той самой минуты, в которой ты сейчас живешь. Жить
надо здесь и теперь, ощущая иную размерность бытия. Кажется, будто
можно жить как бы начерно, пробовать варианты. А вариантов нет, есть
одна жизнь - скоротечная и прекрасная. В ней ничего нельзя
перечеркнуть, сделать небывшим. Разучившись думать о смерти, теряешь
способность ощущать биение жизни - ее удивительной неповторимости здесь
и сейчас.
С моря я обычно возвращался через местное кладбище, где
предусмотрительные вдовы заранее давали выбить свои имена рядом с
именами усопших мужей, оставляя незаполненными лишь две последние
цифры, полагающихся на могильном надгробии дат. Сами же ходили
ухаживать за цветами на места будущего совместного упокоения.
Цветы нельзя только рассматривать. Их надо вдыхать. Я наклонился к
цветку и зажал тремя пальцами хрупкий стебелек. Стебелек не выдержал и
надломился. Поникшая чашечка беспомощно повисла. Я ощутил себя убийцей
и страстно захотел, чтобы случившегося не было совсем. Я разжал пальцы.
Стебелек с цветком на конце упруго качался под легким морским ветром.
Осторожным касанием я прошелся пальцами по стебельку, ощущая каждое его
сочленение. Коснуться самого цветка я не решился. Кажется, он цел - с
души моей свалился тяжелый камень. Я пошарил рукой в траве, отыскивая
другие стебельки и боясь ощутить ладонью острие сломанного мной
растения. Но ни совесть, ни ладонь уколов не ощущали. Зелень была
податливо мягкой. Только через несколько минут я сумел удивиться чуду
исцеления цветка. Впрочем, сломанное растение могло сразу затеряться
среди других и отказаться от попытки отомстить мне уколом. И все же я
был уверен, что чудо совершилось. А собственно, почему бы и нет? Я
сознательно жертвовал собой за истину, за то, чтобы донести до людей
плоды мыслей. Это и есть условие возможности чуда. А то, что чудо
произошло, когда я его не ждал, но только очень хотел, вполне
соответствует природе вещей. Оставить происшествие в себе? Или я обязан
описать, запротоколировать этот факт вместе с чудесным явлением
солнечной погоды и отсутствия очереди за кофе в аэропорту? Честность
исследователя требует, чтобы факты были предъявлены. Но есть опасность
вызвать новую лавину неприятностей...
7. САВЕЛЬИЧ
Отчет Игнатова, представленный им после отпуска, шеф дал мне на отзыв.
Шеф хорошо знает, что мы с Игнатовым вместе в рюмочную не раз ходили.
Так что я - гарантия непредвзятого суждения. Написать рецензию - дело
техники, хоть на самого Ньютона напишу: "В этой работе И. Ньютон вводит
малообоснованную гипотезу о законе всемирного тяготения, которая уже
была неудачно применена Гуком к теории падения тел. Однако за счет
остроумного применения математического аппарата автору удается дать
правдоподобный вывод соотношений, предложенных ранее И. Кеплером. Хотя
это и не проясняет физический смысл последних, все же их удается
описать в рамках единой математической модели. Публиковать работу пока
преждевременно, но депонирование рукописи было бы полезно после
необходимой редакционной обработки (см. замечания на полях). Автору
целесообразно поработать в данном направлении, в частности, найти
конкретные практические приложения своих результатов к проблеме
освоения космического пространства. Целесообразно также сделать выводы
более обозримыми за счет использования дифференциального и
интегрального исчисления, предложенного известным немецким ученым
Лейбницем". Так-то, товарищ И. Ньютон.
Вот и сейчас я отметил наличие в работе Г. Игнатова интересного общего
принципа, на основе которого можно было бы создать общую математическую
модель маловероятных явлений, хотя в работе нет ни общей теоретической
концепции, воплощенной в развитых математических конструкциях, ни
серьезных практических применений. Нуждается в доработке. Было бы
полезно привлечь опытных специалистов. Следует выяснить
патентоспособность основных идей, прежде чем ставить вопрос о публикации.
Разумеется, я писал этот отзыв из лучших чувств к старому другу.
Публикация его последних идей погубила бы его окончательно. Ему
необходимо как можно скорее признать свои заблуждения и объяснить их
приличным способом. Ну, скажем, неконтролируемым любопытством ко всему
тому, что стоит вне научной парадигмы. Тут не может быть никаких
претензий: уже все знают, что оставаться внутри старой парадигмы - это
плохо, хотя и вылезать из нее не очень рекомендуется. Я Георгию
настоятельно советовал: поскорее докажи всем, что ты не верблюд. А он в
ответ мне с эдакой блудливой улыбочкой: боюсь переусердствовать в
отречении от верблюдства и тем незаслуженно оскорбить это благородное
животное. Пусть уж лучше считают меня верблюдом. Ничего себе придумал
жизненный принцип!
8. ИГНАТОВ
Мой преданный Савельич на сей раз сработал хорошо. Было очевидно, что
отзыв разгромный. Но именно поэтому высветились положительные стороны
моего отчета, его реальное содержание. Когда шеф прочитал это
хитросплетение, до него дошло, что здесь есть нечто, над чем стоит
поработать. О публикациях я и не мечтал. Публиковать это нельзя и долго
будет нельзя. А то вся проблема превратится в сенсацию, каких уже на
нашей памяти было немало. Не в публикации смак, а в возможности
работать, в том, чтобы мимо не пройти. Шеф, как крупная личность, это
усек с ходу. Мне сначала его референт по секрету позвонила, чтобы
первой сообщить об успехе. Оказывается, уже заготовлен приказ о
создании лаборатории, которую дают мне. Подумать только: после нелепых
мучений в итоге своя лаборатория, желанная тематика и все прочее, что
прилагается.
9. САВЕЛЬИЧ
Мой друг Игнатов попытался и невинность соблюсти, и капитал приобрести.
Можно подумать, что он один среди нас такой честный и может не
считаться с правилами игры в науке. Как будто ему одному диалектический
материализм не писан. Я ему все время талдычил: "Плюнь, батюшка, и
поцелуй злодею ручку, скажи, что чудо это только неудачная метафора, а
на деле речь идет о свободе как осознанной необходимости". Мы ведь
живем по правилу - думай себе что хочешь, но выражайся как принято. А
он с этим не считается и ставит себя в положение, когда он не только
для начальства неприемлем, но и своим мешает. Не гони волну, Георгий,
тебя первого захлестнет!
10. ИГНАТОВ
Почему-то особенно мучительно переживаешь не просто неудачу, а
несостоявшийся почти гарантированный успех. Так и начинаешь
прокручивать в уме: где сделана ошибка, что надо было сделать не так,
кто тебе подножку подставил. Как говорится, знал бы где падать -
соломки бы подстелил. А если подумать, так нельзя было подстелить.
Тогда уже был бы не ты, а кто-то другой, хоть и похожий. Самое страшное
- это испугаться и отречься от самого себя. Такой ценой я бы мог купить
расположение шефа, но не мог я на это пойти... Когда шеф понял, что
поддерживать меня чревато для него неприятными объяснениями, он сразу
забыл, что по делу я ему был нужен. Начальству всегда есть что терять,
и тут у них спасительный инстинкт незамедлительно срабатывает, иначе
они не только на своем месте не удержались бы, но и на это место не
попали. Они на дух не переносят тех, кто не хочет превратиться в им
подобного.
11. ДИРЕКТОР, ОН ЖЕ ШЕФ
Да, была у меня мысль использовать Игнатова на работе. Да слишком это
рискованно, даже если его идея чего-нибудь стоит. Николай Богданович из
"Небесной канцелярии" мне эту попытку возвратить (да еще и повысить)
Игнатова не простит. Это мне стало ясно после вчерашнего звонка, хотя
он об Игнатове и не заговаривал. Но не так же я глуп, чтобы не понимать
простейших намеков. Придется с Игнатовым расстаться навсегда. В
институте для него теперь места нет. По крайней мере, для теоретических
исследований. Слишком это одиозная фигура. Теперь он становится жертвой
за то, что он сам считает истиной. Он это делает сознательно, что
открывает перед ним полную возможность творить какие угодно чудеса.
Дирекция за них ответственности не несет.
12. НАЧАЛЬНИК НК
Когда к нам в НК пришло описание "казуса Игнатова", я оказался в
неожиданном затруднении. Мы - инстанция достаточно высокая, чтобы иметь
не только право, но и обязанность направить события по правильному
руслу. Некоторые шутники переводят аббревиатуру НК - как "Небесная
канцелярия", хотя означает она просто Научный Комитет по отбору
перспективных исследований. К нам в обязательном порядке поступают все
отвергнутые проекты. Приходится разбираться не только в их сути (это
обычно вполне разумно делается в низших инстанциях), но и в личности
автора. Проект может быть нереальным, но работа над ним окажется
полезной, если она органична для одаренного автора.
Игнатову пришла в голову идея, что в социальной кибернетике четкость
описания моделей - не главное и даже порой мешающее качество. Важнее
другое: действие, которое получает высокую оценку, становится образцом
для других. Человек не только действует, но и предъявляет свои действия
на оценку по этическим критериям. Эта оценка не может не менять
эффективность действий, потому что действия не только влекут конкретный
результат, но и становятся образцом для подражания. Если образец
положительно оценен, то ему гораздо больше подражают. Высокоморальное
действие становится слишком сильным образцом и потому приводит к
непредсказуемым последствиям. Люди умело предсказывают только то, что
связано с конкретным результатом действия, а не с его влиянием на
общество как образца. В этом принципиальная трудность прогностики.
Приобретение определенным действием статуса образца резко увеличивает
уровень его влияния на происходящие события, которые становятся
непредсказуемыми. Он проник в область знания, которой классическая
наука не смела интересоваться. Главное - привлечь его к серьезному
делу, и тогда он из мечтателя превратится в полезного члена общества.
Человек мечтал о межзвездных полетах, о проникновении в тайны материи,
а в конце концов из него получается дельный оружейный мастер...
Получится ли такая метаморфоза с Игнатовым? Разумного решения я пока не
видел. Вопрос стоял о чистом выборе, "да или нет". Я нащупал в кармане
пятак. Положив его на большой и средний пальцы правой руки, я щелкнул.
Пятак взлетел... и завис в воздухе.
Можно ли было отнести и это чудо на счет Игнатова, я так и не решил. Во
всяком случае оно лишило меня морального комфорта. "Черт знает, что тут
делать?" - промелькнуло в голове. И как бы в ответ на этот
невысказанный вопрос Николай Богданович, докладывавший мне бумаги по
этому делу, задумчиво произнес: "Директор, сознательно взявший к себе
под начало Игнатова, оказался бы настоящим мучеником и шел бы
непрерывно на жертвы". Мгновения было достаточно, чтобы оценить эту
реплику. Красным карандашом я почти рефлекторно писал обтекаемые слова
нужной резолюции, которой суждено будет превратиться в строчки
приказов, распоряжений, плановых бумаг и прочей канцелярской
чертовщины, посредством которой НК влияет на ход событий.
13. ИГНАТОВ
Я вошел в свой кабинет так, как будто не в первый раз сажусь в
руководящее кресло. На вызов явилась секретарша с папкой бумаг на
подпись. "Что тут существенного?" - спросил я ее. Это был тест на
профессиональную пригодность. Ей не полагается судить о том, что
существенно, но она должна знать и докладывать, что требует срочных
действий. Вместо этого она, слегка покраснев, стала объяснять, что
некий Жора Игнатюк давно интересуется реакцией на его предложения по
прогнозным исследованиям.
Секретарша явно принимала близко к сердцу дела Игнатюка. Ох, и принесет
же мне хлопот этот Жора, - подумал я сокрушенно. Он из тех, кто
генерирует больше идей, чем способно освоить любое начальство. Мне же
надо было суметь реализовать некоторые старые идеи - о чуде как факторе
непредсказуемости, о законе сохранения неожиданности, об условиях
выполнимости чудес и разные другие, связанные с этими. Надо было
браться за серьезную монографию, так сказать, работать на "нетленку", а
то время уйдет. Предложения Игнатюка вряд ли будут мне кстати.
Рука автоматически стала выписывать на докладной записке "Пока вопрос
ставить несвоевременно". Но что-то внутри меня помешало ограничиться
этой начальнической резолюцией. Все равно, хочешь - не хочешь, с
Жориными идеями мне придется разбираться. Слегка помедлив, я приписал к
первоначальной резолюции: "Следует подготовить обсуждение на семинаре".
И подписался: "Г. Игнатьев".
"Химия и жизнь", 1991, ¦ 1.
Валерий Игнатенко
ПЕСНЬ О ПСАХ БИОСФЕРЫ
/I. ВВЕДЕНИЕ. 2. ПРОЛОГ. З.ПРЕАМБУЛА.
4. ПЕРВАЯ ПОСЛЕ ПРОЛОГА РЕМАРКА ОТ ЛИЦА НАДКЕДРИНА СОЦИАЛ-АНАЛИТИКА.
5.БРОЖЕНИЕ НРАВОВ И КАНИС-РЕЙТИНГ.
6. ДРУЖОК, ДРУГ АРИНЫ.
7. ИСТОРИКО-ТЕКСТОЛОГИЧЕСКАЯ РЕМАРКА НЕКЕДРИНА АКАДЕМИКА.
8. ОТСТУПЛЕНИЕ ИСТОРИКО-ПОКАЯННОЕ, ИМЕНУЕМОЕ: "ЭТО ВСЕ - ПЕРЕВЕРТНИ!"
9. ГУМАНИЗМ И БЛОХОФИЛИЯ.
10. ПТИЦЕПИСЬМА, ИЛИ ГРАФОРНИ-ТОФЛАЯ.
11. РЕМАРКА КОМИССИИ ПО ВОПРОСАМ НОРМАТИВНОСТИ ТЕКСТА.
12. КОЛЛИ ЭКУМЕНИСТ, БЛОХОЛЮБ И МЕССИЯ.
13. ПАЛИНДРОМОН 149-150.
14. ГЛОССАРИЙ К "ТРАКТАТУ" С. КЕДРИНА-ПРАВНУКА./
1. ВВЕДЕНИЕ.
Предлагаемый вниманию человечества "Трактат" Семена Кедрина-внука -
замечательный памятник научно-художественной культуры эпохи наивного
каузасферизма. Создавался в первой четверти второго надагиточного
столетия одним из Кедриных земляно-юпитериан, скорее всего, Семеном
Кедриным-правнуком.
Достоверно, что автор - представитель семьи выдающихся
физиков-эволюционистов. Достоверно и то, что опирался он в этом своем
труде на эпический доггерель одного из славянских пращуров,
обнародованный в конце второго корпускулярно-волнового тысячелетия.
ДОШЕДШЕЕ ДО НАС ВО ФРАГМЕНТАХ БЕСЦЕННОЕ ТВОРЕНИЕ НЕОБЪЯТНО ДАЛЕКОГО,
ПРЕОПТИМОРФНОГО ПРОШЛОГО - ЗАГАДКА И ЧУДО ТОЙ ПРАКУЛЬТУРЫ, ОТПРЫСКАМИ
КОТОРОЙ ЧИСЛЯТ СЕБЯ ВСЕ ОДУХОТВОРЕННЫЕ ЭЛИТАРЦИВИЛЫ
КОНВЕЕВСКИ-СИДОРОВСКИХ МИРОВ.
СЧАСТЛИВО СВЕТОФОРИТЬСЯ ВАШИМ ВСЕЛЕННЫМ, БРАТЬЯ ПО РАЗУМУ!
УСПЕХОВ В БОРЬБЕ С ЭНТРОПИЕЙ И СУЕСВЕТИЕМ!
2. ПРОЛОГ
В одиннадцать лет была у Кедрина-младшего теорийка. Ее юный гений
изложил в "Трактате о биосферизме", который тогда назывался несколько
ненаучно: "Песнь о собаках цивилизаций, зорях биосферизма и о работе
чувства и разума на планете Земля". В студенческие годы Семен Кедрин
вернулся к детскому своему наброску. "Трактат" его наделал много
разного шума, едва не уведя физика-криотронщика в область
политсклочничества и журнализма.
Яростным и изощренным нападкам почему-то подвергся преамбульный раздел,
не вызывающий у нас, у людей семнадцатого надагиточного столетия, и
тени сомнения.
3. ПРЕАМБУЛА
Период раннего биосферизма - наиболее неясный в истории человечества
этап. Принято считать, что с достижением технического потенциала,
энергетически и информационно угрожающего естественно-эволюционному,
планета, не гарантированная технократами от самоуничтожения, неминуемо
вступает в фазу биосферизма. Таков первый закон развития цивилизаций.
В критической фазе естественный эволюционный механизм соотносится с
внеземными эволюционными программами, защитные ресурсы природы первой
импульсно возрастают с учетом разрушительных тенденций природы второй -
начинается этап вовлечения технократийного монстра планетарной
цивилизации в биоэволюционные программы развития и сохранения. Роль
естественных (зачастую весьма необычных и новых) программирующих и
регулирующих систем каузасферы возрастает тем скорей, чем выше рост
небиологических - технотронных.
Такого рода противоречия в развитии разрешаются, как правило, переходом
цивилизации в новое качество: континуумный оптиморфизм. Цивилизации
приходят к овладению системой оптиморфных эволюции, по-видимому,
универсальной для вселенных с эйнштейновски-кедринским
пространственно-временным континуумом.
Наиболее сложная, критическая фаза в развитии земной цивилизации -
конфликт деструктивных технократических милитарсистем с биологическими,
естественно-эволюционными, - отсчитывается историками и эволюционистами
с середины пятого надагиточного десятилетия.
4. ПЕРВАЯ ПОСЛЕ ПРОЛОГА РЕМАРКА ОТ ЛИЦА НАДКЕДРИНА-СОЦИАЛ-АНАЛИТИКА
Ярость и возражения оппонентов вызвали не столько сформулированные С.
Кедриным азбучные ныне законы и истины предоптиморфизации, сколько
архаичный и вряд ли одобряемый Кедриным-старшим латинизм "милитар".
Уместно ли, в наше-то время, винить героев и творцов биосферизма в
конфликте с естественно-эволюционным?!
Действительно, не возбраняемые формально законом понятие и термин
"милитаризм" давно уже изъяты из обращения, а корень "милитар" (воен-)
повсеместно заменен благозвучным "элитар".
Как поют в биорелейках: "Или - или! Или элитаризм - или илитаризм!"
Поэтому и в силу еще каких-то, аналитику не вполне ясных причин, самая
разгромная из обличавших и посрамлявших С. Кедрина статей называлась:
"Не "илитаризьм", а героизм!"
Последующие разделы столь яростного возмущения не вызвали и даже
удостоились со стороны погромщиков снисходительных комплиментов за
воссоздание некоторых, необшеизвестных, страниц идеологии и психологии
той темной предэлитарной эпохи.
В силу отсутствия нормативного текста "Трактата" (труд этот, как
известно, был изъят из публичных библиотек, архивов и личных хранилищ
вскоре после обнародования) обратимся к текстам, сохранившимся в
доуниверситетских работах автора.
5. БРОЖЕНИЯ НРАВОВ И КАНИС-РЕЙТИНГ
Неискушенному в общественной психологии последней четверти
надагиточного столетия большинству газетные экскурсы эти вряд ли
покажутся надежными и методологически добротными. Между тем, именно по
сотням и тысячам разрозненных газетных и журнальных публикаций была
восстановлена предыстория полувековой биотехнической революции,
изменившей бытие, физиологию и сознание Гоминис Сапиентис столь же
глубоко, сколь необратимо.
Средства массовой информации (печать, телевидение, а в особенности их
биотехнические аналоги) сыграли решающую роль как в становлении идей
развитого планомерного биосферизма, так и в отображении порочных,
культовых праформ его:
а/ идея Вышнего Псово-человеческого начала - ИВПЧ,
б/ концепция рабочего пангенетизма - КРП, или "все-семьизм",
и, наконец,
в/ так называемая "Корабельщина" - далеко не частного значения форма
первой межвидовой идеологии.
Существуют различные взгляды на генезис ИВПЧ - бесспорно, самой
значительной из рожденных христиански-сциентистской этикой
седьмого-девятого десятилетия идей.
Культ добра, эмоционального, благожелательного отношения человека к
животным, а животных к человеку вэпэчисты объявляют залогом всеобщего
счастья.
Гуманологи пришли к идее ВПЧ эмпирически, в ходе эксперимента "Вперед,
к человеку". Новая техника радионейрологического анкетирования
позволила получить электронно более миллиарда динамических срезов с
того, что идеалисты всех времен выспренне именуют: душа, anima, ame,
soul. Больше 10^8 анимо-грамм с двухсот миллионов европейцев и 10^9
эмотограмм с 5х10^6 наших меньших братьев, четвероногих, рассмотрели к
середине восьмого надагиточного десятилетия западно-европейские
аналитики. По какой-то неясной ученым причине, из всех заслуживающих
внимания фактов и феноменов газетчики извлекли, извратив и сделав
единственно важным, нижеследующий.
Глубже всего человек-75 реагировал на телепризыв "Люби и обожествляй!"
В 99-ти с лишним процентов душеграмм призыву ЛиО отвечает
долговременный интеллектуальный и физиологический максимум.
- Человек гуманен!.. - удивлялись психологи.
- Человек религиозен?! - ужасались газетчики.
- Не религиозней собаки! - успокаивали их эмотограммисты.
Дело в том, что всего лишь около миллиона телеанкетированных, всего
лишь 0,5%, предпочли призыву ЛиО его обратную ОиЛ-модификацию: лишь
каждый двухсотый почему-то шел против течения и хотел не столько Любить
и обожествлять, сколько Обожествлять и любить.
Эмотограммисты уверяли, что в мире животных у человека совсем недавно
был (но есть ли) абсолютный душедвойник - собака. Собачьи душеграммы
были динамически неотличимы от человеческих, не отличались они и
статистически, ни в чем, включая отношение числа обожествляющих к числу
любящих.
Достоверно, что почти все псы-феномены были собаками ОиЛ-модификации,
достоверно и то, что в 75-м году коэффициент С=К/ОиЛ/:К/ЛиО/ был у
людей и собак одинаков и вроде бы не давал повода для идеологических и
экономических тревог.
Позднее произошло отраженное в таблице:
Оптиморфный стимуло-отклик |
Относительное количество анимадептов |
|
75-й г. н. э. |
80-й г. н. э. |
85-й г. н. э. |
у людей | | | |
К(ОиЛ) |
0,005 |
засекречено |
засекречено |
К(ЛиО) |
0,995 |
засекречено |
засекречено |
у собак | | | |
К(ОиЛ) |
0,005 |
0,34 |
0,999? |
К (ЛиО) |
0,995 |
0,66 |
0,000? |
т. е. к 80-му году количество собак душесклада ОиЛ существенно
возросло, но большинство оставалось за анимадептами-ЛиО. С июня 81-го
года надагитэры канис-коэффициент вошел в ряд важнейших экономических
индексов на биржах США и Европы. К 85-му году псов-ЛиО на Земле не осталось.
6. ДРУЖОК, ДРУГ АРИНЫ
Задачу про пса с консервной банкой практически теперь не решают. Не то
чтобы банок нет под рукой, сошла бы крышка кастрюли, любая погремушка,
не то чтобы скорость была велика - скорость-то пустяшная, можно
сказать, никакая. Даже не этическая сторона сдерживает практиков. Не
осталось псов на Земле. Нет на всей планете ни одного пса. А задача,
как вы помните, спрашивает: С КАКОЙ СКОРОСТЬЮ ДОЛЖНО ПЕРЕДВИГАТЬСЯ ПСУ,
ЧТОБЫ ГРОХОТ ГРЕМУШКИ ЕГО НЕ БЕСПОКОИЛ?
Почему именно собак выбрали на телесовете Юпитер-Биосфера, как сумели
псы настоять на полном видовом пере матрицировании их в криотронные
юпитерианские формы - знают все. То, что у каждого из 6 миллиардов
землян с младых ногтей есть теледруг и брат на Юпитере, есть личный
программист и сноработник Рекс, Альфред или Шарик, удаленный на 600 -
900 миллионов км - величайшее достижение тысяч и тысяч безымянных
героев биосферы, двуногих и четвероногих землян периода заревого
биосферизма.
В первой фазе биосферизма, как известно, естественный механизм
конфликтует с техническим, автономная (резервная) эволюционная
программа оптитронно соотносится с метаэволюционной: природа первая
заново самопрограммируется, регламентируя и используя возможности
природы второй.
На Земле одной из метапоправок стала принятая телесоветом
Юпитер-Биосфера программа "Пес-спаситель"...
- Дружка не видели? Не видели Дружка?
- Нет, Арина! Дружка не видели.
Стоял октябрь. Солнцу вот-вот надлежало встать. Березы и сосны золотели
и светились. В ясном и свежем небе, которое, говорят, не больше, чем
цвет, свет и воздух, угадывались следы омытого зарей Ориона. Низко над
рощей Арина могла бы высмотреть Двух Псов - Сириус с Проционом.
Двенадцатилетняя девочка в кедах, с дешевым, круглым, как консервная
банка, транзистором-кистенем обегала соседские дачи.
Кедрины чаевничали на застекленной террасе.
- Пей чай, Арина! Дружок найдется, он где-нибудь в роще, гоняет птиц, -
сказали ей.
- Был у Арины пес-телепат.
Мудр, как Мессинг и добр, как Сократ, - визгливо проскандировал,
цитируя себя, Кедрин-младший, ласково подмигнул, улыбнулся и зачем-то
пощелкал по транзисторной банке.
Последней страстью его были глупые стихотворные экспромты и
двенадцатикапсульная расческа-ветрозубка. Пневморасческу Кедрин изобрел
сам. Сам собрал десять подарочных образцов. Однако бесспорные
достоинства этого чуда практической мысли почему-то не заинтересовали
никого, кроме совершенно лысого дачника Зверева.
Слава у Кедрина была самая никудышняя - народовольческая.
Дарить ветрозубку Арине строго-настрого запретил дед. Даже небольшая
вероятность подвергнуть опасности приятельницу-бегунью, небесспорная,
но некоторая угроза непревзойденной волосатости гениальной ее собаки
приводили Кедрина-старшего в ярость.
- Спешите видеть! Собака-феномен! Гениальный четвероногий! Ничто
человеческое ему не чуждо! - привычно запаясничал Кедрин-младший,
поглаживая отсутствующего пса по густо6й спаниэльей его шерсти. - Алле,
Дружок! Алле, - браво барабанил он себя кулаком в грудь, пытаясь
оттеснить Арину к новенькой девятисотклетке. Хотел показать найденную
вчера игру.
Восьмидесятиходовый стартовый механизм преобразовывал "камертон" во
вселенную двух "светофоров" и один уходящий "глиссер". "Глиссер", по
замыслу Кедрина, должен был перемещаться в конвеевско-сидоровской
вселенной. Вторжение "глиссера" чудесно освобождало вселенную-2 от
безысходных пульсации в прихотливом 120-тактовом цикле.
На конструирование механизма второй, спасаемой, вселенной домашней
девятисотклеточной дисплейки не хватало. Он надеялся, что Арина
уговорит деда уступить ему на часок большую институтскую машину.
Лоботрясы кедринцы все еще играли на своей, самой емкой в мире,
дискретке в многомерные конвеевские игры, хотя в последнее время в
институте возродился интерес к шахматам, недавно напрочь отвергаемым за
сравнительно скудный запас возможностей.
- Куда Дружка дел? - буркнула Арина, уклоняясь с проторенного умом
юного композитора-машинофила пути. Многословие и развязность его были
неприятны, но простительны:
- Сплошные поведенческие кальки, многоролевой аутотренинг... Дружок
тебя не одобрил бы, тяпнул бы хлыща-феномена за нос, обсчитал бы в
сеансе устного счета, как в прошлое воскресенье этого экстразавиралу из
Новосибирска, - молча выругала его Арина, спрыгнула с крыльца, пнула
кедом изувеченный стихами, каракулями и аутотренингом ком бумаги,
забытый им, неряхой Кедряшкой, Кедрушкой, Кедрушей, на посыпанной
песочком тропе.
- Дружок! Дружок!
Она бежала, как бегала обычно с собакой, легко вынося колени вперед,
глазела на деревья и облака, бежала высоко и свободно. Уотл, Кларк и
Аржанов до конца дней обивали бы пороги ее театра, плачась на
бездарность, клянча автографы, увидь они этот ее утренний бег. - Театр
Дружка и Арины! - вбегала девочка в рощу. - Театр берез и сосен!..
Закрыт! По случаю... случаю... пропажи Дружка, - мотнулся в руке
транзистор. - Не гонять Дружку птиц у ручья, не ловить ему радиорыб на
Юпитере! Украли его завидущие пьяницы-счетчики и пускают теперь на
мыло, как судей, лошадей и бегуний... на заре, в октябре, в
воскресенье! - мотался кистень-транзистор, стлались скучные, желклые травы.
Спуск к ручью петлял между облетевших орешин. Дружок вынырнул из-под
куста, скользнул в воздухе навстречу пролетающей руке девочки, ткнулся
за спиной Арины четырьмя лапами в ореховые листья, еще раз скользнул
под рукой, плюхаясь в осенний ручей.
Синяя, серебряная, золотая - в слитках, струях и брызгах - живая вода
ручья радовалась вторжению собаки. Ручей, заря и Дружок мгновенно и
навсегда говорили девочке о земле и о небе, о природе живой и разумной
и о той, что станет живой и разумной, о камнях и птицах, о звуках и
красках, о ней самой и обо всех ее близких. Кеды ее не добежали еще до
воды, глаза раскрылись навстречу тому, что забудет она сейчас, летя над
ручьем, но вспомнит завтра, через год, через два, через десять лет.
Было это на заре биосферизма. Годом позже Дружок стал первой собакой,
телепортированной на Юпитер. ЗАПИСЬ ЭЛЕКТРОМАГНИТНАЯ, СКОРОСТЬ
ПУСТЯШНАЯ - СВЕТОВАЯ.
Прошло еще десять лет... и еще десять...
- Дружок! Дружок! - мотается трансмодуль на руке девочки в кедах,
бегущей по октябрьской роще.
- Я слышу! - говорит голосом ветра, света и цвета Дружок, друг Арины.
7. ИСТОРИКО-ТЕКСТОЛОГИЧЕСКАЯ РЕМАРКА НЕКЕДРИНА АКАДЕМИКА
Относительно последовательностной структуры, упорядоченности,
сохранившихся фрагментов "Трактата" у историков-текстоведов есть
существенные разногласия. Оптимисты все еще надеются, что рано или
поздно удастся отыскать малый контейнер Службы Негласной Гласности,
захороненный в канун Первой Всеобщей Элитаризации где-то в Евразии. Они
часто прибегают к так называемым "ссылкам на контейнерный канон".
Утверждают, что истинный, нормативный, текст "Трактата" Семена
Кедрина-внука хранится /возможно, что и не в одном экземпляре/ где-то в
Гималаях, на Урале или на Кавказе - ждет своего часа. Вот, дескать,
дождемся программированного самовскрытия, или сами найдем и вскроем М.
К. СНГ, и не преминем - ткнем академиков носом в истину, а то они -
сплошь мелкоканоники - не включают-де в нормативный список
"Илитариаду", эпическое эссе "ЮП-3 и Тучка" и еще многое. А помимо
прочего, перевирают порядок и вычеркивают могучий рефрен
этико-космологической кедринской эпопеи "Даешь Илитармонизм!"
Серьезным читателям ясна, конечно, беспочвенность подобной
аргументации. Ни в одном из дошедших до нас списков кедринского труда
не встречается ни как рефрен, ни даже единожды, навязываемый
"корабельщиной" лозунг: "Илитарии всех родов, элитаризуйтесь!"
Будем придерживаться текста, оцененного как "наиболее близкий к канону"
бывшим референтом бывшей Службы Негласной Гласности легендарным
Вриареевым-Брюквиным.
8. ОТСТУПЛЕНИЕ ИСТОРИКО-ПОКАЯН-НОЕ, ИМЕНУЕМОЕ: ЭТО ВСЕ - ПЕРЕВЕРТНИ!
Технология прямых биорелейных трансляций была на заре биосферизма
несовершенной, если не сказать - вандальской. Любопытно, что первыми
подопытными псы на сей раз не стали - двуногие ревниво отстаивали
тайное право на пробу в роли дистанционного правителя мира, радиоцаря
природы.
"Человек - венец мироздания, биорелейщик - отец Человечества!" - таким
был лозунг.
Стоит сказать, что использовали свои биорелейные возможности мы -
двуногие - совсем по-шавочьи. Радиодопросы и пытки, политиканские
властеимческие игры, счетное паразитирование на живой природе, на тайно
препарируемой высшей и низшей нервной деятельности, на отношениях
людей, семей и народов, изуверства открытые и полуоткрытые украсили
историю двух полушарий самыми причудливыми системотехническими и
политическими казусами.
Человек-глаз, человек-ухо, дистанционный речевод-групповод, целые армии
радионейрологических шутников и затейников, агрегируемых
тайно-насильственным и потрясающе несуразным образом, сделались едва ли
не самыми популярными персонажами тогдашней детской и взрослой
литератур. Вся пикантность ситуации была в том, что разоблачительная
фантастика отставала от практики власть предержащих, как всегда
радеющих о презумпции Долга и Факта - долга священного,
бюрократического, факта удобного, политуместного.
К той поре, когда современники Кедрина-старшего Сватопулк Кость и
Велимир Ковш описали в утопии-предостережении
государственно-политические системы с тайным распределением
радионейрологических функций и связностей, некоторые /ей-же-ей тогда
еще не фашистских пошибов/ режимы ввели "опросы" без проводов и
дистантный душеконтроль в державный управленческий обиход.
9. ГУМАНИЗМ И БЛОХОФИЛИЯ
Вот несколько обрывков газет конца 70-х. Они позволяют получить более
чем беглое представление о характерных для этого периода феноменах.
- Не хотят культа! Что ж, пусть это будет культ собак-гуманистов! -
заявил полномочный Бригадир евро-американских илитарветеранов на
встрече с представителями вэпэчистов, всесемьистов и корабельщины, -
оповестила читателей "Зодчая Совесть".
На первых полосах под рубрикой "Гуманизм и блохофилия" газеты мира сообщали:
Наши четвероногие друзья дают нам очередной урок правильных отношений с
природой... Научно-исследовательские институты запада приступили к
комплексному изучению загадочных трансформаций в поведении собак... Со
второй половины восьмого надагиточного десятилетия собачья этология
претерпела изменения, не получающие удовлетворительного объяснения...
Имя загадки - телеконтактная блохофилия - необъяснимая и чудотворная
любовь к блохам... Замечено, что в канун Рождества некоторые ОиЛ-собаки
приступили к осмысленному, целеположенному /цель вполне не ясна/
культивированию блохи ктэноцефалидэс канис...
Не вытесняя центральной, фундаментально нравственной, канис-темы,
провозвестники биосферизма широко информировали общественность и о
некоторых еще, по-своему примечательных, событиях и явлениях.
10. ПТИЦЕПИСЬМА, ИЛИ ГРАФОРНИТОФЛАЯ
Осенью 79-го года надагиточной эры мир потрясло и восхитило сообщение о
стаях ласточек и скворцов, летящих над Францией фразой: Fedjais
Waltsfriend! /Федя - друг Уолта/.
Примерно в это же время орнитологи Байконура отсняли трехминутный
фильм-документ, засвидетельствовавший факт еще более удивительного
птицеписьма:
ДОГ 082 УМ "ОТУ" ПОРBE, ВАНЬ! КОЛИ БУРЯ.
Я РУБИЛ ОКНА В ЕВРОПУ ТОМУ 280 ГОД.
В течение всего отснятого отрезка птичья стая, состоящая более чем из
десяти тысяч особей фламинго и ста тысяч летучих мышей, перемещается
над космодромом, сохраняя свой первозданно русский текстовый строй.
- Воистину, что написано пером и крылом - не вырубить топором, что
явлено пернатыми - не вырубить НЛОНАТО-ми!- причислив к пернатым и
рукокрылых, утверждал новый ведущий программы "Время взглянуть".
Колли из Эдинбурга!.. Мессию зовут Федя!.. Новое про Федю Хойла! -
захлебывались от восторга, вопили газеты Запада.
Аналитики АН СССР, посчитав количество особей в русской стае, оценив
скорость передвижения и биомассу, определив даже адресантные регионы
летучих мышей и фламинго, поучаствовавших в "Байконурском слете", не
обратили было внимания на кругописный характер текста. Просветил их
спаниель Дружок, принадлежащий Арине Арининой, дочери председателя
комиссии газеты "Советская наука":
- Дорогуши! Это ведь - палиндромон нумер пятьсот семнадцать! - вскочив
на круглый стол, выкрикнул спаниэль в прямой эфир, - все это перевертни
в вашу честь, дорогие наши двуногие!.. Да здравствует дог 082! -
модуляции голоса у столь неожиданно взявшего слово представителя
четвероногих весьма походили на обычные театрально-аргументационные
глоссалии Кедрина-младшего. Однако возможность подделки, монтажа,
обмана телезрителей была исключена. Душевная и духовная /истинно
человеческая/ заинтересованность и компетентность вступившего в обмен
научными мнениями Дружка выказывалась не единственно проникновенностью
речи, но и милейшей, воистину романской грацией жеста. Прежде чем
покинуть прямой эфир, пес-полемист исхитрился послать телезрителям по
меньшей мере три воздушных поцелуя и обменялся весьма солидным, трезво
политическим рукопожатием с председателем.
Палиндромонами, или перевертнями, как известно, именуют в
литературоведении стихи, читающиеся одинаково как слева направо; так и
справа налево. Что само по себе повод для основательных
историко-культурных дискурсий.
"Дог 082 ум Оту порве, Вань! коли буря..." Фламинго, летучие мыши,
спаниэль Дружок, загадочный От /Отто? Общая теория? чего теория/ Дог
082, обращающийся таким птицеписьменным образом к Ване /какому?/ с
сообщением об угрозе разуму Ота в случае бури /какой бури?/ и самое
потрясающее заверение 082:
"Я рубил окна в Европу тому 280 год"... Когда? Не при Петре ли Великом?
Мир требовал разъяснений, правд, истин, но события нарастали, опережая
медлительную историко-научную интуицию.
11. РЕМАРКА КОМИССИИ ПО ВОПРОСАМ НОРМАТИВНОСТИ ТЕКСТА
Со второго века надагиточной эры все исследователи включают в
достоверный текст "Трактата" два нижеследующих фрагмента и "Глоссарий к
"Трактату". Правомерность включения подтверждена ветераном СНГ
Бриареевым-Брюквиным.
12. КОЛЛИ - ЭКУМЕНИСТ, БЛОХОЛЮБ И МЕССИЯ
Все мы видели по интервидению знаменитого шотландского колли Федю. Пес
сельского учителя из-под Эдинбурга сплел на досуге, пустив в дело
власяной матрац хозяина, свою знаменитую блошню. Миниатюрную храмину,
копирующую Кельнский собор, пес учителя создал для взращивания и
обучения 1971-й блохи вида ктэноцефалидэс канис.
- Феноменальная способность Феди сознательно управлять на расстоянии
почти двумя тысячами жриц этого шедевра малой архитектуры подтверждена
авторитетными специалистами... - рассказывали телерепортеры.
- Не мутант ли гениальный шотландский колли? Наследуется ли блохофилия?
Что скажет пионер биокомпьютеризаций Хосе Дельгадо? - вопрошали научные
комментаторы.
- Может быть, вся заковыка не в псах, а в блохах... - заявил в
приватной беседе ассистент пионера по контактам с прессой.
- Ну уж! - возмутились двуногие друзья теплокровных.
- Все дело в том, что он /Федя/ их /блох/ любит, он их приручил, как
наши предки - шакалов, - сказала одна мудрая домохозяйка из
белорусского города Барановичи.
А было-то все так.
Уолт Хойл собирался нарисовать какого-нибудь диковинного зверя. На
прошлой неделе мальчик рисовал андромедонов - обитателей галактики M3I,
- по мнению его однофамильца астронома Фреда Хойла, сплошь гуманоидов.
Очень хорош был андромедон кваркоухий. Безупречно фиолетовое лицо
потаскуна и выпивохи украшали блистательных размеров уши-крылья. Живут
кваркоухие в информационно нищем краю. Слух - единственное, чем природа
компенсировала свою космологическую ошибку. Тончайший /физика пока не
ясна/ слуховой аппарат позволяет лучшим из ужасноухих слышать взрыв
сверхновой лет за десять до оптического его подтверждения.
Андромедон вряд ли показался отцу похожим на взаправдашнего, зато
сходство его со скандалистом и пьянчугой Робом из предвыпускного класса
старик подметил и по-своему одобрил:
- Важно твердо стоять на земле, Уолтер! Твердо, на своих восьми - две
твои! две мои! и четыре наши!
Пес Хойлов - Федя, или "четыре наши", прекрасный,
образцово-показательных внешних достоинств шотландский колли в прошлый
понедельник был отлучен от юного певца крылоухих и перебазирован в
лабораторию Хойла-старшего. Так что появление собаки в библиотеке очень
обрадовало рисовальщика и решило проблему выбора.
Позировал Федя с большим достоинством, но неохотно. Что-то отвлекало
Уолтова друга, чем-то ему хотелось похвастаться. Рисунок не был еще
готов, когда натурщик нарочито зевнул и выскользул из комнаты.
Мальчик кончил рисовать и, ввиду отсутствия модели, принялся изучать
изображение. Рисунок лег на ковер - так можно было усмотреть в нем
объемность, - когда одним пристрастным ценителем вновь стало больше.
Федя с какой-то странной штуковиной, похожей сразу на шкатулку и храм
божий, подошел к своему портрету, не очень разглядывая, поставил ношу
на белоснежный левый окраек листа и принялся деловито вылизывать
широкое нижнее поле.
- Сейчас, парнишка, я тебя удивлю, - говорил он каждым своим движением.
О том, что происходило позже, скоро судил да рядил весь мир. Пес Федя
подмигнул юному портретисту и пристукнул передней левой по ковру:
ФЕДЯ /t+1 / - предстала глазам мальчика подпись, выполненная
беззатейливым кельтским письмом времен короля Брюса, решенная, как
говорят нынче, не в карандаше, не углем и не фломастером, не кистью и,
само собой, не пером "Перн-Пэн", а, пусть простят нас домохозяйки
востока, в собачьей блохе! Добрых две роты добрейших, изумительно
координированных и прыгучих представительниц племени ктэноцефалидэс
канис были живыми и послушными мысли Феди Шотландского - тушью,
графитом, углем, пастой, краской, чернилами, хной, наконец!.. и чем-то
еще, на диво замечательным и уместным.
Не успел двуногий шрифтовик восхититься мастерством пса-каллиграфа, как
Федя взмахнул передней левой. Подпись исчезла. Пес задумчиво посмотрел
на блошью храмину, на портрет, на хозяина и принялся тщательно
вылизывать нижний правый угол портрета.
Пристукнул лапой:
УОЛТ /t+3/ возникло на белом бумажном
ХОЙЛ /t+4/ поле.
Пес глянул на мальчика, на подпись, смахнул ее мановением какой-то
неясной мысли и возродил в слегка обофициаленном виде:
УОЛТЕР ХОЙЛ /t+7/
/Да, не Уолт, а УОЛТЕР/ стояло под рисунком. Самый опытный графолог не
отличил бы блошиный почерк от каллиграфического почерка Хойла-младшего
- лучшего ученика своего отца.
... 77-й год надагиточной эры. Шотландский колли отказывается
репродуцировать текст "Правь, Британия", но дважды факсимилирует
"Шотландскую славу". Волнения в Глазго и Эдинбурге.
78-й год н. э. Федя дает сеанс скорописи на ста тысячах блох. 0,2
секунды на блохонабор двух страниц "Таймса"!
В ноябре Хойлы переезжают в Лондон. Наши эдинбургские трое твердо стоят
на своих восьми. Федя Хойл становится художником. Материалом для
большого, размером с поле стадиона "Уэмбли", семейного полотна ему
послужили бронзовки и божьи коровки. Портрет Феди работы Уолтера Хойла
так же, как портрет Уолта работы первого среди четвероногих члена
Королевского Общества, вошел в учебники всемирной истории. Под
фотокопиями чаще всего красуется меткое изречение одного эдинбургского
газетчика:
- Уолтер хотел обессмертить Федю, а вышло, что Федя обессмертил Уолтера.
13. ПАЛИНДРОМОН 149-150
20 марта 88-го года н. э. население двух полушарий и беспристрастные
системы фото-, кино- и телепротоколирования наблюдали феномен заревой
палиндромной галапрограммы.
За 56 минут до восхода, начавшись по Гринвичу, в небе возникла двойная
оранжево-лазурная радуга с предельно четкими начертаниями следующих
букв и слов:
ЦЕНИ В СЕБЕ НЕ "БЕ"-СВИНЕЦ -
ЦЕНИ В СЕБЕ НЕБЕС ВЕНЕЦ.
По восходе солнца радуга строк сомкнулась вокруг светила в два
концентрических кольца. Четкость текста оставалась весьма высокой до
полного и внезапного завершения явления через 126 минут после начала.
На сей раз текстологи сразу обнаружили обратимость текста, отнесенного
к фонемографическим палиндромонам с одним аграфизм-фонемизмом /в
предпоследнем слоге второй строки внутреннего кольца/. Смысл текста
теологи и поэты истолковывали много бойчей и оптимистичней, чем
политики и СНГэвцы.
Завершался этап заревого биосферизма. Начиналась эпоха эволюционных
оптиморфизаций. К полудню представители всех государств планеты
полномочно заверили Секретаря ООН, что ни одна из подконтрольных или
известных им служб и систем не программировала и не заказывала утренний
феномен. Представители всех церквей и конфессий заявили, что знамение
утра 20 марта 88-го года н. э. не есть результат их фидеистических
замыслов и сокровенных радений.
За один час десять минут до захода вокруг солнца вновь возникла двойная
радуга-палиндромон.
Спустя 56 минут после захода солнца явление завершилось.
- Это был перевертень 149-150! - голосом ветра, света и цвета заверял
из транзисторных банок бывший пес Дружок...
14. ГЛОССАРИЙ К "ТРАКТАТУ" СЕМЕНА КЕДРИНА-ВНУКА
1. Анимограмма-то же, что душеграмма; достаточно прагматичная
компакт-запись динамических характеристик души.
Великий Эдинбургский Собор 91-го года призвал считать
анимограммирование кощунством, угрожающим существованию биологических
индивидов, видов и биосферы в целом. Принято во внимание Сессией ООН в
сентябре - октябре 191-го года субагитэры.
Примечание Валери Магистра: на сессии ООН 1973-го года имперские /СССР,
США/ стороны не сочли нужным покаяться и отказаться от
спецуправленческих вивисекций на высшей и низшей нервной деятельности
людей, не сочли возможным запретить контрэволюционные вандализмы на
информационных возможностях живой и разумной природы.
2. Биосферизм - одно из направлений наивного каузасферизма, стихийно и
нестихийно ориентированное на овладение информвозможностями биосферы.
3. Илитаризм - одно из милитар-опричнинных движений в теории и практике
управления, сводящееся к деструктивному, десуверенизирующему
порабощению целостных биологических и гуманитарных систем. Строится,
как правило, на программах или-ильного спецуправдоминирования. В эпоху
оптиморфизаций наиболее агрессивное, тоталитаристское мировоззрение.
4. Каузасфера - био-техно- и духосфера периода теоретико-практического
управления причинно-следственными связями в неживой и живой природе, на
уровнях от микро- до макро-.
5. Каузасферизм - теоретико-практическое направление и этическое
учение, ориентирующее на сознательное развитие каузасферы.
6. Корабельщина - этико-прогрессистское межвидовое мировоззрение,
порождено антинюрнбергской радиоигрой в "Кто чей объект? Кто чей
субъект? Кто чей корабль?.." Одна из дегуманизирующих крайностей
вульгарного имперского биосферизма.
На этом завершается достоверно относимый к каноническому текст
"Трактата о псах биосферы, зорях биосферизма и о работе чувства и
разума на планете Земля". Будем надеяться, что где-то - в Гималаях, на
Урале или на Кавказе - отыщется малый контейнер бывшей Службы Негласной
Гласности с утраченным, /но не навсегда же!/ полным авторским текстом
великого эпического "Трактата".
Тра!-та-та!
Трак-! та-! та!!!
Долой илитармонизм! Долой илитаризацию!
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Юрий Иваниченко
МАЛЬЧИКИ ИЗ ИГРОТЕКИ
То, что Хитроу почти сутки принимал только спецрейсы, не удивительно:
Остров затянут туманом. Но что может быть закрыт и Орли, я не
предполагал. Обращаться же к штабу Королевских ВВС не следовало: лучшая
гарантия безопасности - не привлекать излишнего внимания. Оставался
поезд...
Он оказался французским, и мы еще Орлингтон не миновали, как стала
очевидной неистребимая специфика их сервиса: шумнее и неряшливее, чем в
наших экспрессах, по вагонам вихлялись смазливые разносчицы невесть
чего, от усатого бригадира попахивало кисленьким, а по радиосети
расхваливались прелести ресторана. В такой обстановке сосредоточиться
не удавалось. Мои парни располагались в соседних купе: но с ними разве
поговоришь?
Я вышел в коридор. И вот тут-то мне и подвернулся парнишка с лотком
дешевых дорожных книжонок. На французском: комиксы, детективы... Ни на
что не надеясь, я развернул один томик... Вот это да... Боже мой...
Концерн, крупнейший производитель бортового оружия и навигационных
систем, предлагает принципиально новый аэрокосмический зенитный
комплекс. Все поставки комплектные, блоки "ноу-хау"...
Я взглянул на обложку: какой-то Ж. Шанэ, фантастика... Совпадение?
Провокация? Очень даже интересно... Отсчитал мелочь и взял книгу.
Мой французский позволяет на совещаниях обходиться без переводчиков. Но
художественная литература - несколько иное дело. А здесь случай еще
сложнее: автор подстраивается под какой-то диалект, и смысл фразы не
раскрывается с беглого взгляда, приходится прочитывать каждую строчку.
Так. Частное сыскное агентство. Небольшой город. Действующие лица:
сыщик Анри Санже; веснушчатый увалень, его помощник, называемый
Слухачом или Рыжим; женщина по имени Дики... Она просила сказать
определенно, поможет ли Анри и сколько дать задатка. Слухач деликатно
подмигивал - мол, не буду мешать, и удалялся, незаметно включив
видеомагнитофон. Анри так же незаметно магнитофон выключал и разражался
тирадой.
Нет, это явно затянуто. Я начал скучать, но почувствовал, что
безотказный механизм детектива уже набрал ход. Дики начала рассказывать
о том, что предшествовало исчезновению Мартина, ее сына, и невольно я
начал удивляться, как же мало замечает в мальчишеских делах самая
любящая мать; и тут же прочел, что и Анри подумал о том же. Мы начали с
ним синхронно думать, синхронно чувствовать...
Дики рассказывает... Нет, что за прелесть - чтение на чужом языке! Будь
книга на нашем, я бы уже пролетел главы три, и только тогда бы
спохватился, вспомнил, что Дики что-то скрывала, возможно - важное, а
почему - непонятно. А сейчас я это заметил сразу и оценил важность ее
решения обратиться к Анри.
Значит, пропал мальчик. Детектив начинает копать. Из диалогов с
учителями, затем с дружками Мартина в нищих двориках, провонявших
треской и стиркой, мы с Анри уяснили, что Мартин уже пару месяцев как
утратил особый, а затем и всякий интерес к нормальным мальчишеским
делам. Все время у него стала занимать игротека...
Что ж, вперед, в игротеку. Зеленый "вольво" сыщика припарковался у
здания "Видеоигр Лоусона". Анри поговорил со сторожем на стоянке, вошел
в зал. Осмотримся... Мониторы, описанные автором, соответствуют первой
рыночной серии, проданной после выставки в Нагоя. Кое-где их используют
для тренажа начинающих военных летчиков. Не помню сейчас, на каких
условиях торговали... Да, несколько смутили меня коммерческие порядки в
зале, но месье Санже уже перебрался во второй, а затем и в третий,
"призовой" залик. Из разговора со служителем довольно легко узнал, что
да, Мартин здесь бывал, неделя как участвовал - и успешно - в
"стыковых" играх с асами ВВС.
Несомненно, этот писатель Шанэ знаком с самыми последними рекламными
проспектами, а возможно, черт возьми, и с закрытыми разработками.
Мониторы с биотоковыми вводами, имитаторы и преобразователи описаны
сжато, но ясно, что автор выдумывает не из головы, а шпарит по каким-то
бумагам. Интересно, как сможет дойти до сути полицейский, если и
специалисты ничего не понимают, пока им всего не объяснят?
И тут оказалось, что Санже не прост и свое сыщицкое дело знает! Он меня
сразу обставил на корпус. И на чем! У меня успела мелькнуть мысль о
коммерческой порочности организации "Видеоигр Лоусона", но я не успел
ее взвесить, отвлекся на десяток интересных деталей. А вот Анри - дошел
до конца. Вычислил зацепку: экономический небаланс, принципиально
уязвимое место игротеки... Мониторы запускаются от пары никелей, почти
что задаром, что делает игротеку любимым местом детворы. Но если хотя
бы грубо прикинуть стоимость обслуживания компьютерной техники, ремонта
и амортизации залов, заработной платы персонала и сравнить это с
выручкой - получится небаланс. Вряд ли хватит даже на покрытие текущих
затрат, а уж первоначальные миллиона два (здесь Санже оптимист: как
минимум пять!) тем более никогда не вернутся!
И здесь меня, как читателя, порадовали. Анри еще не обнаружил слежки,
да попросту еще и не знал о Службе Контроля (СК), но сработал у него
полицейский инстинкт.
С максимальными предосторожностями Анри связался со Слухачом - надо
было переходить на особый режим. Затем, сняв со своего счета все до
капли и распихав наличность по карманам, Анри постарался сбросить
невидимый "хвост" и примчался на резервную квартиру. Включил сторожевую
аппаратуру и принялся звонить по специальному радиотелефону, довольно
дорогой заокеанской штучке, позволяющей анонимно выходить на любую
стойку телефонных коммутаторов. Я даже немного посочувствовал
джентльменам из СК - придется им помучаться, вылавливая Анри. В том же,
что им предстоит встретиться с глазу на глаз, я не сомневался: закон
жанра. Вопрос только в том, какие к тому времени будут козыри у обеих
сторон...
Анри позвонил в полицию, старому другу, офицеру Катрану, и назначил
конспиративную встречу. На ней Санже попросил поднять, не привлекая
внимания, все дела о пропаже мальчиков; сразу же договорились о
секретной связи.
Пока офицер, заучив правдоподобную легенду для тех, кто вдруг
заинтересуется таким его рвением, разбирал папки, а затем размышлял над
причинами нарушения нумерации и хронологии в закрытом архиве
полицейского управления, Анри пил кофе. Пил не один - со своей
подружкой из муниципалитета.
Слежки не было заметно - ни глаза, ни приборы Слухача, притаившегося
неподалеку в напичканном электроникой "порше", ничего не фиксировали.
В кафе напротив ратуши немноголюдно. Анри с немалым удивлением
отмечает, что, несмотря на волнения и предчувствия, он еще может
понимать, что кофе вкусен, а Мариэтта привлекательна. Через пять минут
она побежала выполнять просьбу милого дружка. Санже остался в кафе.
Мариэтта поднялась к себе, в налоговое управление; в окошко увидела
Анри и еще раз помахала ему рукой. А дальше, как следовало ожидать от
легкомысленной и торопящейся к дружку особы, не стала перебирать
толстые операционные книги, а живехонько набрала код и запросила
муниципальный компьютер об источниках финансирования и итоговом балансе
"Видеоигр Лоусона".
Да, в ближайшие минуты наверняка будет весело...
Мариэтта принялась переписывать текст с экрана дисплея, но сбилась,
сунула скомканную бумажку в карман и принялась писать на другом листке.
В комнату раз или два заглянули, но не вошли. Наконец Мариэтта
закончила переписывать, сложила листок пополам, отключила дисплей и
направилась в кафе.
Анри увидел ее сразу - она шла через площадь, и листок белел в ее руке.
Увидел он и вишневый "мерседес", вылетевший на площадь, и услышал
слабый вскрик, слившийся с ударом. Пока Санже, повинуясь инстинкту,
подбегал к сбитой девушке, остановилось уже две или три машины, и Анри
оказался рядом с нею далеко не первым.
Листочка ни в ее руке, ни на мостовой не оказалось.
Быстро наклонясь, Анри убедился, что Мариэтта жива и череп не
поврежден. Укладывая ее поудобнее и быстрыми профессиональными
движениями проверяя, нет ли переломов, он нащупал в ее кармане бумажный
комочек и незаметно его вытащил.
Через пару минут подлетела санитарная карета, Мариэтту увезли, а Санже
постарался убраться с площади незаметно.
Блаженны верующие.
Пожалуй, автор все же чуть поиграл в "поддавки", подбрасывая листочек в
карман Мариэтты. Но дальше - все честно.
Компания "Пеллот", финансирующая игротеку, конечно, лишь посредническая
фирма, но, и это, само собой разумеется, с гарантией секретности.
Даже не зная о системах внутрикомпьютерной защиты и сигнализации, Санже
не сомневался, что Мариэтту покалечили - а могли и убить! - вовсе не
случайно, точно так же как не случайно часом позже едва не попал в
автокатастрофу он сам.
А потом Слухач нашел микропередатчик в зеленом "вольво"... Итак, след
взят. Правда, пока Слухач вроде оставался незасвеченным. Но здесь
уместно напомнить, что действие происходит в небольшом городе. Скрытно
менять машины, переодеваться и гримироваться в таких условиях - когда
тебя уже взяли под колпак - малоэффектно. И со стороны тоже надо
привлекать людей с большой осторожностью: пример Мариэтты показателен.
Информацию знакомого полицейского офицера Катрана получили через
тайник: оказывается, с год назад он тоже начал расследовать дело о
пропаже парнишки-алжирца. Успел установить, что парнишка сел в какой-то
фургончик - и след простыл. Но продолжить расследование Катран не
успел: дело забрала какая-то спецкомиссия.
Здесь явно просматривался след очень сильной организации. И Санже пошел
на риск, понимая, что при неудачном раскладе получит кусок свинца - и все.
Анри побывал в посреднической фирме "Пеллот" - ночью, тщательно
припрятав микропередатчик, с набором инструментов. Все поначалу идет
тихо; Рыжий замер у приемника, каждый звук записывается. Анри
пробирается в каталог: пришлось повозиться с дверями и решеткой, но
ничего особенного. Легко отключается и сигнализация - старый тип, давно
всем известен. Но Анри не знает или не хочет знать, что в этой
заурядной посреднической конторе наверняка есть, помимо обычной, еще и
современная тайная сигнализация, установленная хорошими и молчаливыми
спецами...
Необходимый картотечный ящик открывается быстро. Анри (в перчатках)
находит карточку и успевает вслух - для Рыжего - прочесть название
действительного хозяина "Видеоигр Лоусона". Читает, цепенеет... И едва
успевает закрыть этот ящик и выдвинуть соседний - врубается полный свет
и в комнату влетают джентльмены из Службы Контроля. Трое вооруженных
людей блокируют Санже в комнате, кто-то есть и в коридоре и у окон.
Но возникшая ситуация, при абсолютном внешнем преимуществе Флавеля,
шефа СК, не так проста. С одной стороны, конечно, Санже поймали на
горячем. Но с другой - Флавель не видит в Анри ничего, кроме ретивого
профессионала. Это и оказывается важнейшим.
Профессионала, живущего на гонорары от частного сыска, нет
необходимости в подобных случаях ни убивать, ни калечить, ни перекупать
за крупную сумму. Взлом, попытка проникнуть в деловые секреты - этого
достаточно для пожизненного лишения Анри патента частного детектива...
Но, как затем выкладывает Флавель, этой неприятности можно избежать,
если... Ну естественно, если Санже уберется восвояси (и тут Флавель
называет адрес резервной квартиры), подпишет пару бумаг, и завтра же
внятно втолкует своей клиентке, что розыски закончились ничем и дальше
искать бесполезно. Скажем, он похищен сектой каннибалов с Балеарских
островов, и нынче от него даже ногтей не осталось! И в дополнение к
своим словам Флавель вручает чек - обычный гонорар Санже...
Это надо же! Флавель должен быть если не умнее, то во всяком случае
добросовестнее. Не выяснить связи Анри с Дики... Даже не обыскать с
должным тщанием - а ведь кроме газового пистолета у Анри есть "оружие"
куда пострашнее!..
Сделаем в чтении перерыв. Из купе по радиотелефону я связался с Парижем
- отдал необходимые распоряжения. Позвонил и в Брюссель. Оказалось,
директора филиалов уже вылетели: интересно, на чем? Надо проконтролировать.
...Так, ну что там дальше? Рыжий ни на минуту не терял нить разговора.
Так что когда машины с Флавелем и Анри подъехали к резервной квартире,
он пристроился неподалеку.
А в квартире Анри под диктовку написал и подписал
заявление-обязательство впредь не участвовать ни в каких мероприятиях
против компании... Затем Флавель не отказался от рюмочки коньяка; не
отказались и трое из пятерых его спутников. Коньяк согревал и поднимал
настроение; а Слухач тем временем прикрепил к днищу вишневого
"мерседеса" маленькую такую вещичку, от которой бывают большие
неприятности: радиоинформатора, "клопа".
Нет, Флавель должен быть явно умнее. Анри и Дики - не просто детектив и
клиентка, вот в чем дело. Когда-то они были близки, потом разошлись на
долгие годы, но этот мальчик, Мартин, он может быть сыном Анри, а это
весьма существенно. Точно неизвестно, может, его сын, может, не его, но
Анри не исключает возможность, что его. А Флавель этот главный момент
прохлопал.
Когда пропал Мартин, ясно, почему Дики пришла за помощью именно к Анри.
Да. Флавелю никак не следовало оставлять Анри в живых или хотя бы на
свободе...
Эту фамилию первым произнес Рыжий: Морис Хайнеруд. Конструктор
аэрокосмического концерна. Анри его знал давно. Сначала, еще совсем
молодым, Хайнеруд расколотил чужую машину. Но, протрезвев, искрение
каялся, заплатил все, что следовало и понравился Анри; дело замяли.
Затем Санже, уже частный детектив, помог Морису отмазаться от группы
студентов, которых обвинили то ли в подготовке демонстрации, то ли чуть
ли не в терроризме. В общем, все это стоило бы Морису как минимум
должности... Помогал Анри профессионально, за гонорар, но помимо этого
какое-то человеческое взаимопонимание нащупывалось, и вот теперь Анри
чувствовал, что может конфиденциально обратиться к Морису.
Хайнеруд... Чем больше я читал, тем больше убеждался, что Шанэ, как
говорят, в точку попал. Знаю я таких типов. В двадцать - двадцать пять
считают вседозволенность чем-то естественным для себя и, с
фокуснической ловкостью рассыпая в рабочее время блестки идей, в
свободное особым нюхом находят подобных себе дружков и подружек, не
страдающих сдержанностью. А в тридцать с небольшим, если ухитряются
отвертеться от шприца или ежевечернего стакана, начинают страдать о
закате Европы и прочей чуши. Страшно подумать, сколько с такими
приходится возиться. Несправедливо, все-таки, устроено - что без
нестандартных людей там, где нужен серьезный поиск, а не компиляция, не
обойтись.
Шанэ описывал точно: и я увидел то, что изобразил, но не осознал сам
автор. Увидел, что за пацифизмом, за христианской кротостью этого
потенциального предателя вьется тайный червячок неудовлетворенности.
Разве кто из таких людей признает, что десятая или тридцатая отведенная
ему ступенька в деловой иерархии - действительный эквивалент его
способностей и заслуг? Да, черт возьми, в узком профессиональном плане
голова у них варит, но надо же понять, наконец, что самодисциплина,
верность интересам фирмы, даже бдительность - тоже важнейшие слагаемые,
определяющие действительную ценность работника!
Не понимать потенциальную опасность Хайнеруда - недопустимо. За ним
должно было вестись персональное наблюдение... Еще один прокол, месье
Флавель. Рано вы расслабились - и в результате два потенциально
опаснейших человека встречаются и спокойно беседуют.
Этому разговору в мотеле, возле обычного маршрута Хайнеруда, посвящена
целая глава. И хотя Шанэ был уверен в пацифизме Мориса, я убедился, что
истинная причина - в другом. Морис только подыграл Анри, а сам
стремился в конечном итоге использовать умного детектива для своих
целей. Самому Хайнеруду были нужны сведения об истинном характере новых
разработок, о существовании которых Морис знал, но к которым его не
пригласили, и это конструктора задело.
Разговор в мотеле получается. В деловые секреты Анри не лезет, ничего
особого не расспрашивает, но как-то между прочим начинает подбрасывать
факты...
И какие! Стоп. Нет, это не совпадение. Фантазии - хорошо, но за ними
всегда скрыт какой-то источник информации. Бывает, конечно, что идеи
носятся в воздухе, что первотолчком становится фраза, оброненная в
газете или популярной передаче. Но случается, что некоторые
ответственные лица забываются и выбалтывают лишнее... Этот Шанэ явно
вышел на информатора. Приводимые им намеки - не случайность и не
забавный парадокс. Надо позвонить в Париж... Впрочем, не стоит слишком
доверять телефону. Уже недалеко, а там я лично поручу разыскать и как
следует выпотрошить этого литератора.
...Анри не настаивал и не навязывал версий. Просто предложил
сопоставить некоторые факты. Первое - что аэрокосмический концерн
покрывает все затраты убыточных "Видеоигр Лоусона" и обеспечивает
(здесь Анри блефовал, но попал в точку) игротеки самым совершенным
оборудованием. Второе - что "Видеоигры Лоусона" фантастически низкими
ценами привлекают бедноту и практически работают только на эту
социальную категорию: родители побогаче не пускают туда своих чад.
Третье - что лучшие "игроки", выработавшие исключительные пилотажные
навыки, вдруг бесследно исчезают, причем в архивах полиции бесследно
испаряются их досье. Четвертое - что Служба Контроля обеспечивает,
помимо прочего, тщательное прикрытие связи между концерном, игротеками
и... похищением мальчишек.
Морис все это выслушал, не проронив ни звука. Еще какое-то время
прятался за облаком табачного дыма. И наконец выдавил:
- Я не предполагал, что это зашло так далеко...
Конечно, Морис давно уже совал нос в дела других отделов и служб
концерна. Не все он, естественно, мог узнать - некоторые разработки
контролируются только узким кругом Высшего директората. Да, знал Морис,
что в концерне появились две биологические лаборатории, что идет
переписка и получение препаратов от фармакологических центров. Сунув
однажды нос в подшивку писем, Хайнеруд, электронщик, ничего не понял,
но запомнил, что речь шла об ударной мобилизации всех органов чувств
человека. Заметил он и переоснастку двух цехов с выделением части
площадей в особо секретное помещение. Были еще кое-какие непонятные
мелочи, но что все больше денег уходило новым отделам и службам, это
факт, а его разработки по навигационным системам вызывали все меньше
интереса. И тут появился Санже со своими четырьмя пунктами, которые
заставили мгновенно выстроиться страшной и очень убедительной картиной
все, что он предполагал прежде...
Морис хорошо знал возможности концерна. Концерн шагал вперед, новый
сборочный цех выдавал очень маневренные скоростные ракеты, в одно- и
двухступенчатом варианте. Но что такое ракеты? Сами по себе - лишь
исполнительные машины. Все дело в органах управления, в системах
наведения, в бортовых компьютерах. А пока что ни в собственных
разработках, ни в закупках не было ничего похожего на компьютеры,
способные обеспечить такие боевые характеристики. Морис понял, как
могут обстоять дела: концерн через сеть "Видеоигр Лоусона" натаскивает,
натренировывает "пилотов", по скорости реакций и нестандартности
решений превосходящих любых взрослых летчиков и любые бортовые
программы, а затем сращивает их мозг с зенитными ракетами. Через
преобразовательные системы биотоки мозга подаются на органы управления
ракет - и это минимум на два порядка повышает итоговую скорость
прохождения команд, то есть маневренность ракеты. Весь комплекс
защищается надежными самоликвидаторами - и концерн в грозе и славе
выходит на оружейный рынок. Спрос гарантирован. Концерн становится
незаменимым участником крупномасштабных проектов, того же "Высокого
рубежа"... Только и надо будет вовремя, пока не иссякнут ресурсы
жизнеобеспечения, заменять блок управления или как там его называют, и
подзаряжать биомодули препаратами, обеспечивающими режим "сна" на все
время до запуска, и ударной мобилизации всех способностей живого мозга
на время полета. Вот и все. У мальчишек мозги шустрые, для них эта
атака будет продолжением игры в игротеке, они в эту атаку пойдут с
азартом - очередной раз догнать и сбить, для тренированного игрока это
несложно...
Ну что же, Шанэ выболтал достаточно много. Правда, видимо, вносил свои
непоправимые художественные коррективы - или получил только частичную
информацию и многое домысливал сам. Писатели редко оказываются хорошими
специалистами: мог бы сообразить, что на современном технологическом
уровне нет смысла выпотрашивать мозг и изнуряюще колдовать с золотыми
проволочками, а затем еще выдерживать строжайший режим
жизнеобеспечения. Проще использовать весь организм в качестве самой
компактной системы питания. В состоянии глубокого торможения организм
потребляет и выделяет настолько мало, что в целом система оказывается
пригодной для использования в стратегических антиракетах...
Впрочем, рациональное зерно здесь есть. Замкнутая капсула с
жидкостью... Это позволит вдвое, втрое повысить допустимые перегрузки,
а значит, наши ракеты вообще не будут знать промаха и станут
неуязвимыми, это окупит дополнительные затраты на микрохирургию и
термостабилизацию...
Анри и Морис, отныне - сообщники, разработали план действий. На первом
этапе основную нагрузку взял на себя Хайнеруд. А что, задача для него
посильная. Контактный, легкий в обращении, известный некоторым бытовым
легкомыслием и превосходными деловыми качествами, он и в самом деле мог
узнать многое. И это не преувеличение, что могло хватить трех дней: был
ведь точно сформулирован вопрос.
И вот незначительные, вроде ни к чему не обязывающие и ничего не
раскрывающие до конца разговоры, короткие наблюдения, бегло
просмотренные бумажки, вовремя изъятые копирки, приводят к однозначному
ответу: опора зенитно-ракетного комплекса, блок, называемый
процессорным, поступает со своего же филиала, невесть как выстроенного
заводика, финансируемого через посредников. Но добраться до этого
филиала и посмотреть своими глазами, как там все устроено и что из чего
делается, Морис не мог: филиал располагался вне основных территорий и
охранялся отдельно. Ни одного из тамошних работников не знал ни сам
Хайнеруд, ни его ближайшие друзья. И все же...
Да, это большая наша беда. Мы создаем сверхнадежную сигнализацию - и
порой забываем ее включить; платим костоломам-охранникам бог знает
какие деньги, забывая, что многих они начинают узнавать в лицо, а не по
документам; перемалываем до неопознаваемости брак и даже отходы и в то
же время не замечаем существования совместных служб, а иногда и едва
разгороженных складов готовой продукции. Не замечаем - и хватаемся за
голову, когда очередной Хайнеруд поболтает о том-сем с водителями
внутризаводских перевозок, выпьет пару чашечек кофе с наладчиками
калькуляторов (двое на всю фирму!), поговорит или что еще там с
секретаршей зама по режиму и от нечего делать сунет нос в ведомость
покупных изделий... И установит, что филиал получает столько
электронной продукции, что ее едва хватит на периферические устройства,
а поставляет концерну готовый, закрытый и защищенный самоликвидатором
процессорный блок. Установит также и то, что филиал регулярно и помногу
потребляет незнакомые биологические препараты.
Все укладывается в систему, но требуется еще подтверждение
окончательное. Дело становится настолько серьезным, что никакие
предположения не годятся: нужно убедиться воочию.
А Санже нужен был Мартин - надеялся Анри, что еще не поздно...
В сборочный цех и на склад готовой продукции нечего было и соваться.
Морис хорошо знал, что обмануть самоликвидатор можно только с помощью
громоздких специальных устройств, и для этого нужно время. Сделать же
это без шума, тайно и быстро не удастся. Ничего бы не дала и попытка
перехвата транспорта: сразу же, по первому сигналу тревоги, подавалась
команда на подрыв.
Оставалось только одно: проникнуть на филиал и там заглянуть в блок на
самых начальных этапах работы. Попытка почти самоубийственная, и вряд
ли кто другой, кроме Анри, пошел бы на нее. Но Санже отступать не мог.
Что-то перевернулось у него внутри, хотя Мартина он видел только на
фотографиии...
Ну, тут целая глава случайного везения и исключительного самообладания,
впрочем, то и другое может сочетаться - и вот Анри пролез, можно
сказать, через игольное ушко, в третью зону охраны. Здесь, в святая
святых концерна, картотека, досье, каталог, в котором только имена, без
отчеств и фамилий, и снимки. Здесь же - регистрация "движения компонентов".
- ...Сен-Дени, Сен-Дени, - повторял, проходя по вагону, кондуктор. Да,
это уже Сен-Дени - грязно-серые и грязно-желтые параллелепипеды домов
рабочих кварталов, серебристые шары, цилиндры и мачты заводов...
Почти приехали, и всего одна глава до конца. А хорошо бы не дочитывать,
а угадать, что же произойдет на оставшемся десятке страниц.
Вариантов-то совсем немного. По сути ведь не важно сейчас, что с
Мартином, где он: в капсуле, из которой возврат несложен, или его мозг
уже стал процессорным блоком ракеты и дремлет где-нибудь за тридевять
земель в пусковой шахте, или, может быть, уже развеялся с тротиловым
дымом во время заводских испытаний... Сейчас даже устранение Анри и
самый удачный расклад с Мартином не спасут ситуацию: наверняка Санже
под-страховался, держится на связи с Рыжим. Должен он понимать, что
мало шансов войти в третью зону, но еще меньше - выбраться...
Да, как не верти, выходит, что из-за одного незаконнорожденного сопляка
гибнет дело, большое, перспективное дело солидной фирмы...
За окнами, мягко покачиваясь, наплывал Париж. Книга лежала на столике.
Странно, очень странно... Бывает же такое... Конкуренты, что ли,
постарались, нашли этого Шанэ, снабдили информацией? Хотя вряд ли, все
описанное можно отнести хоть к нам, хоть к ним... Хорошо, если пройдет
как фантастика. Информаторов Шанэ, конечно, надо выявить; сделаем. Но
не будем считать, что наступил конец дела. Картмилл, кажется, в
рассказике сорок четвертого года разболтал невесть как предугаданные
параметры атомной бомбы - и ничего, ни работы спецслужбам не убавилось,
ни "общественность" не всколыхнулась, ни бомб меньше не стало.
Литература есть литература, и она, конечно, не изменит того, что делают
серьезные люди в серьезных организациях. Разве что воспитает очередного
предателя или святошу, и Службе Контроля придется чуть больше повозиться.
Я взвесил книгу на ладони... А что, гидрокапсула - это надо проверить.
Может выйти толк... Благодарю вас, месье Шанэ.
Книга легла в кейс.
Телохранители уже стояли у дверей. Вот и директора филиалов; а дальше,
на невидимой отсюда стоянке, ждут машины, и уже прямо в пути начнется
выработка позиции нашего концерна на региональном совещании по участию
частного капитала в программе космических вооружений...
"Изобретатель и рационализатор", 1987, ¦ 4.
Александр Камнев, Борис Файфель
Конец "Агента"
Жизнь лениво жевала
его мечты...
В. Шукшин. Сильные идут дальше
Дверь в кофейню была распахнута настежь, но прохлады это не добавляло.
Под потолком, разгоняя мух, лениво шевелился вентилятор. Движения
воздуха не чувствовалось. В такую погоду кофе пьют лишь заядлые
любители, вроде моего друга Боба, сидевшего напротив меня за столиком.
Настроение у меня в тот день было прекрасным. Причиной тому послужил
только что полученный в канцелярии института изящный голубой конверт из
редакции международного журнала.
- Ты вот все посмеиваешься над химиками, а у меня, между прочим, еще
одну статью приняли в "Phisicochimica Acta", к тому же рецензент
отметил: "Exellent work"^*.
- Ну что же, поздравляю, - лениво отозвался Боб. - Добротный
экспериментальный материал всегда в цене...
Такая прохладная оценка моей деятельности меня нисколько не удивила:
надо знать Боба, этого прожженного скептика.
- Странная вещь, - задумчиво продолжал Боб, - химик берет известное
вещество, цепляет к нему лишнюю метильную группу, получает новое
соединение, и - свершилось: он уже обогатил мировую науку. Теперь
каждое измерение - ну, там, показатель преломления или еще что - новый
результат!
За полтора десятка лет работы в Институте фундаментальных проблем химии
программист Боб изрядно поднахватался нашей терминологии и, надо
сказать, нередко употреблял ее к месту. Однако он знал, что органикой я
не занимаюсь. Его скепсис, скорее всего, имел целью скрыть легкую
зависть, которая придавала нашему с ним общению элемент некоторого
дружеского соперничества.
- Да и вообще, - Боб со смаком отхлебнул глоток кофе и ехидно посмотрел
на меня, - химик, по-моему, не столько профессия, сколько
мировоззрение. Стоит посмотреть на вашего брата за работой... Взгляд
прикован к колбе или к шкале колориметра, глаза горят святым огнем
веры. Во что? Да во что угодно! В безграничные возможности науки, в
философский камень, в универсальный магистериум... Шеф, когда на него
накатывает вдохновение, напоминает командира подводной лодки, когда
тот, прильнув к перископу, собирается всадить торпеду во вражеский
линкор. Причем, заметь, размах всегда глобальный: разыскать
высокотемпературную сверхпроводимость или изобрести лекарство от рака -
никак не менее. Ну, а результаты... - Боб обреченно махнул рукой. -
Лучше бы сварили надежное средство от тараканов, а то от них в
лаборатории совсем житья не стало. По-моему, они ухитряются залезать
даже внутрь дисплея.
Было жарко, мне не хотелось возражать, и я промолчал, надеясь, что Боб
продолжит свой очередной монолог.
Я не ошибся.
- Химики, например, на полном серьезе считают высшим пилотажем умение
легко расставлять коэффициенты в сложных реакциях. Им и невдомек, что
эта проблема элементарно сводится к системе уравнений, которую надо
решить в целых числах. Хочешь, я тебе любую реакцию уравняю максимум в
четыре действия?
Боб покрутил головой, но поскольку ни ручки, ни бумаги поблизости не
было, он успокоился и продолжал:
- Иногда я думаю: а не утереть ли всем химикам нос и не смастерить ли
на Бэйсике, скажем, "Универсальный уравниватель химических реакций"?
Преподаватели химии мне этого не простят...
Я знал, что как программист Боб способен и на большее. Непонятно, что
его держало в нашем институте, где он должен был из года в год
обрабатывать результаты чьих-то, подчас сомнительных экспериментов,
пребывая, по мнению общей массы, явно где-то на последних ролях.
Чудак... Впрочем, все мы немножко чудаки.
- Тебя послушать, так половину всех химиков можно заменить
компьютерами. Но ведь ты сам как-то мне объяснял, что любой ваш язык,
тот же Бейсик например, упрощает процесс программирования и компьютер
как бы сам строит программу. Может быть, скоро профессия "программист"
вообще отомрет. К чему учить всякие Фортраны и Паскали, если можно
будет просто сказать машине: сделай то-то и то-то? Получается, что
компьютеризация угрожает, скорее, вам, ее создателям, чем нам, химикам!
- Дорогой мой, - Боб откинулся на спинку стула, с явным удовольствием
дождавшись наконец моего возражения, - запомни: никакой язык
программирования не заменит божественного акта творения. Любой
транслятор подобен техническому переводчику и никогда не сделает из
плохой программы хорошую. А вот в вашей химии действительно можно найти
достойные задачи для настоящего программиста. "Универсальный
уравниватель" - это, конечно, чепуха. У меня есть мысли посущественнее...
Боб мечтательно задумался.
- Как тебе, например, "Программа выбора новых путей синтеза любых
соединений"?
- Любых?! Но ведь их число постоянно растет, открываются новые
реакции... То есть твоя программа должна достраивать сама себя?
- Именно! - Боб потер ладони, что означало высшую степень творческого
возбуждения.
- Фактически ты хочешь построить искусственный интеллект! Думаю, что
этой задачи тебе не осилить.
По сердитой искре, блеснувшей в глазах Боба, я понял, что мой приятель
основательно задет, однако спорить он не стал и перевел разговор на
другую тему.
В последующие дни я редко встречал Боба, даже в кофейне он почти не
появлялся. Было ясно, что у него очередной компьютерный запой.
Прошло недели три. Жара спала, и институтский народ зачастил в кофейню.
Однажды, желая взбодриться, я тоже решил выпить чашечку кофе. Мое
желание укрепилось, когда я увидел среди посетителей новую лаборантку
Светочку из соседнего отдела. Заняв очередь, я уже прикидывал, как бы
поэффектнее с ней заговорить, но вдруг получил неожиданный тычок в
спину, вслед за которым раздалось жизнерадостное "Привет, бычий
хвост!". Так ласково называл меня Боб, когда пребывал в прекрасном
расположении духа.
С сожалением взглянув еще раз в сторону Светочки, я понял, что
знакомство с ней придется отложить.
- Ты где пропадал? - спросил я, сдерживая раздражение.
- Уже работает! - звенящим шепотом произнес Боб, оглянувшись по сторонам.
- Кто?
- Мой "Агент"!
- Слушай, Боб, что ты мелешь? Какой еще агент?!
- Со мной все в порядке. "Агент" - это программа: "Automatic Generation
and Examenation of Novel Trends"^**.
Ну, конечно! Пристрастие Боба к английскому языку знакомо было мне еще
со школы.
- Неужели та, "Выбор новых путей синтеза..."?
- Именно! А ты еще - помнишь? - сомневался! Вот она - вся тут! - Он
приоткрыл дипломат и показал уголок дискеты.
Я забыл о Светочке.
- Возьми мне двойной, - продолжал Боб. - Я заслужил!
Мы заняли свободный столик. В глазах моего друга светился триумф.
- Я уже загнал в нее для начала десятка три основных реакций из "Бойда
и Моррисона". Пашет! Любую студенческую задачку раскалывает, как орех,
- пробовал!
- Ты должен немедленно написать статью.
- Эх, Алик! Честно говоря, с точки зрения большого программирования эта
моя программа - не Бог весть что.
- Тогда хотя бы покажи своего "Агента" в деле!
- Завтра, - Боб хитро сощурился. - Задумал я тут одну хохмочку...
Завтра при включении компьютера программа запустится автоматически, -
заговорщически продолжал Боб. - Я это предусмотрел. Представляешь себе
лица этих уездных Гриньяров, когда вместо обычной голубой заставки
"Norton Commander" на экране появится:
"Good morning, dear colleagues! What is to be synthesized today?"^***
Торопливо допив кофе, Боб исчез, бросив на ходу: "До завтра!".
Но, к сожалению, на следующий день я вспомнил о Бобе только к вечеру: с
утра в отделе выдавали спирт, а после обеда позвонил заказчик из
отраслевого института, и мне пришлось долго и по возможности вежливо
объяснять ему, что отчет задерживается именно из-за того, что они сами
не прислали в срок образцы для испытаний...
С облегчением повесив наконец трубку, я направился в Лабораторию
теоретических основ синтеза, где обычно заставал Боба в обществе IBM
PC/AT, сейчас же здесь царила необычная суета. Стол у компьютера был
завален дискетами. Взъерошенные сотрудники, сгрудившиеся у дисплея,
раздраженно отмахивались от моих вопросов. Кто-то, не оборачиваясь,
буркнул, что Боб, кажется, ушел пить кофе.
Я помчался в кофейню, обогнав по пути Светочку. Ну, а девочки потом, -
подумал я. Похоже, что на этот раз хохмочка Боба действительно
произвела фурор. Я жаждал подробностей.
И я их получил.
Боб стоял у прилавка, упрямо выставив покрытый щетиной подбородок.
- Ну, как "Агент"? - спросил я с нетерпением. - Действует? Я только что
из вашей лаборатории. Там форменный переполох!
Боб злобно взглянул на меня и ничего не ответил.
- Так что произошло? Объясни, наконец!
- Коз-з-з-лы! - процедил Боб сквозь зубы.
- Кого ты имеешь в виду? - я слегка опешил.
- Все химики - козлы!
Боб умел обобщать. Из него, думаю, вышел бы неплохой химик. Хотя его
мнение я не разделял, но тем не менее оставил последний, весьма
небесспорный тезис без ответа, надеясь на комментарий, который
незамедлительно последовал. Но прежде досталось всем химикам: от
древних искателей философского камня до автора печально известной
статьи "Не могу поступиться принципами" - по горизонтали, и от
академика, директора нашего института, до попавшейся на глаза Бобу
лаборантки Светочки - по вертикали.
Утром же, как выяснилось, произошло следующее. Войдя в вестибюль
института, Боб увидел своего приятеля Леню, курившего как раз под
табличкой "У нас не курят". Завидев Боба, Леня кивнул в сторону
Лаборатории теоретических основ и сказал:
- А у вас-то там...
- Что случилось? - Боб изобразил удивление.
- Да вирус какой-то занесли, - продолжал Леня. - Вместо "Нортона"
выводится какая-то ерундовина на английском. Полтора часа промучились,
и пришлось-таки беднягам... - Леня глубоко затянулся.
- Перевести вопрос? - насмешливо спросил Боб.
- Да нет... Отформатировать "винчестер"^**** заново...
Таков был бесславный конец "Агента". Восстанавливать программу Боб не
стал, и очевидно, в ближайшее время вторжение искусственного интеллекта
химикам не угрожает.
Впрочем... Вчера Боб опять пронесся мимо, улыбаясь и потирая ладони.
"Химия и жизнь", 1992, ¦ 7.
Георгий КАТАЕВ
ЗВЕЗДЫ ПРОСЯТ СЛОВА
Большие квадратные часы над парадным входом института показывали
двадцать пять минут девятого. Спешащие ручейки людей выплескивались из
трамваев и троллейбусов за углом главного здания и сливались у входа.
Слева от ступенек невысокой лестницы росло покосившееся стадо
мотоциклов и мотороллеров - любимого средства передвижения механиков и
старших лаборантов. У скверика напротив хлопали дверцы: прибывали в
личных машинах заведующие лабораториями и начальники отделов.
Я уже вытаскивал пропуск, когда мимо прошел худощавый, чуть ниже
среднего роста мужчина с ключом от машины на указательном пальце левой
руки. Быстрая походка и черный ежик коротко стриженых волос...
"Ленька!" - громко вырвалось у меня. Мужчина обернулся. Ну, конечно! За
тринадцать лет - с момента торжественного вручения нашему курсу
дипломов - он почти не изменился, только стало очень смуглым его тонкое
лицо. Через минуту, заполненную междометиями, выяснилось, что с
сегодняшнего дня он старший научный сотрудник нашего института.
Отыскался след Тарасов! - Слушай, столько надо рассказать! А сейчас
некогда, - кричал Ленька. - Сравнительные жизнеописания продолжим в
обеденный перерыв, хорошо? Встречаемся тут же, у выхода. Ладно? Если
захочешь поедем со мной... - И Ленька, помахав рукой, воткнулся в
людской поток.
Ленька Воробьев пришел в университет вскоре после войны из поселка
где-то за Костромой. Аттестат с золотой медалью пропустил этого
паренька в пиджачке с заплатанными рукавами в храм высокой науки, но в
дальнейшем дело пошло хуже: половины программного материала в школе
костромского поселка толком не проходили. Иностранного языка в десятом
классе не было совсем.
В громадном общежитии на Стромынке наши комнаты были рядом. Ленька стал
удивлять нас с самого начала. Ровно в шесть утра за стенкой гремел
будильник, затем стучали четырехкилограммовые гантели, потом по
коридору топали разбитые бутсы. Ленька шел в читалку.
Стромынгородская читальня отличалась от всех других тем, что туда можно
было ходить со своими книгами, а главное, тем, что работала круглые
сутки. В сессию некоторые там и спали, положив голову на раскрытый
учебник. Ленька с утра пораньше исправлял недоделки школы.
Но ровно в девять он сидел рядом с нами на лекциях в старом здании на
Моховой. После обеда Ленька вновь усаживался в читалке на свое
излюбленное место у окна. До одиннадцати. В одиннадцать он ложился
спать. И так каждый день.
Ребят из своей группы, живших в общежитии, Ленька яростно пытался
сагитировать заниматься по своему методу. Кое-кто поддавался, но
надолго их не хватало. Как же можно усидеть за учебником, если вся
группа идет после лекций в "Ударник" на новую картину?
Находились и такие, которых Ленькина пунктуальность выводила из себя.
Однажды, как только Ленька уснул, кто-то перевел его будильник на пять
часов вперед. В час ночи зазвенел звонок. Дело было зимой, одинаково
темно, что в час, что в шесть. Ленька вскочил, пробормотав: "Ой, что-то
спать хочется!"
Закатились под батарею гантели, протопали бутсы. Можно было смеяться
вволю. Но настоящий, уже не сдерживаемый хохот пяти здоровых глоток
раздался минут через двадцать, когда Ленька вернулся из читалки и стал
раздеваться, тихо бормоча: "Надо же, раньше меня встали! Уходил, они
еще сидели! Нет, сегодня я что-то не могу, надо вздремнуть еще!"
С ребятами из своей комнаты Ленька потом неделю не разговаривал.
Диплом он защищал по захватыванию и затягиванию (такая паучиная
терминология существует в радиофизике). Началось распределение. Я попал
в институт, с которого начал рассказ. Леньке неожиданно предложили
аспирантуру. Преподаватели кафедры, видимо, были наблюдательнее
товарищей по курсу.
После памятного всем нам выпускного вечера я Леньку не видел, но
кое-что до меня доходило. Как почти все экспериментаторы, в срок он не
защитился. Это теоретику нужны только авторучка, стопка бумаги и
хорошая библиотека. А экспериментатор должен собрать установку, прибор
за прибором. Попробуй, когда в отделе снабжения на тебя уже смотрят
волком: ведь на работу аспиранта денег не полагается. А стеклодувы
потребляют спирт в объеме выдуваемых ими изделий... Ну и так далее. Но
Ленька молодец - защитился через год после окончания срока. Кандидат
физико-математических наук! Защитился - и неизвестно куда пропал. Хоть
теперь объявился!
В час дня, когда наиболее стойкие сотрудники занимали очередь в
институтскую столовую, а сибариты - в ближайшее кафе, я вышел из дверей
института.
Ленька появился минуты через две. Он был в черном халате и тащил что-то
похожее на этажерку из алюминиевых уголков. Внутри этажерки смутно
поблескивал дюаровский сосуд - вроде большого термоса, но с длинной
шеей внизу. На зеркальную поверхность сосуда в интересах техники
безопасности был натянут капроновый чулок. Из герметической крышки,
неуважительно называемой "капкой", торчали во все стороны латунные
трубки с кранами. За одну из трубок уцепился обвисший пузырь
метеорологического шара-зонда. Такая штука была мне знакома. В ней
носили в главный корпус жидкий гелий, а чтобы он не испарился в
атмосферу, дорогой газ собирали в эту желтую резиновую грушу.
- Зачем тебе в первый день работы на новом месте понадобился гелий? -
спросил я Леньку.
- Сейчас все расскажу! Полезай в машину, поедем на ожижительную
станцию, - ответил тот на ходу и подошел к бело-зеленой "Волге". Ленька
мастерски вырулил из ряда и не менее лихо промчал триста метров до
новой территории института, где находилась ожижительная. Пристроившись
в хвост очереди автокаров и ручных тележек с черными металлическими
дюарами для жидкого азота и голубыми - для кислорода, он распахнул дверцу.
На дворе стоял жаркий сентябрьский денек.
- Так ты все эти годы здесь? - сказал Ленька. - Завидую. Мог заниматься
наукой, не то что я...
И он рассказал, что по окончании аспирантуры его направили в весьма
отдаленный "почтовый ящик", где он в течение пяти лет конструировал
некую заоблачную аппаратуру. Производственные планы были достаточно
жесткими, и в рабочие часы на науку времени не оставалось. Другое дело
в нерабочие...
Потом его неожиданно вызвала в Москву, в иностранный отдел госкомитета.
А через два месяца он оказался в слаборазвитой восточной стране, в
столице которой создавался университет.
На всю страну он был поначалу единственным физиком. На него свалились
сразу и лекции, и создание практикума, и даже составление учебников. Но
самое страшное - язык.
- Наследие проклятого колониализма, - улыбнулся Ленька, - все мои
студенты, кроме своего языка, говорили еще на английском. А нас только
и научили различать, что passive, а что нет. Для начала пришлось писать
лекции по-русски, переводить на английский, а потом зазубривать текст
наизусть.
Через год такой жизни английский язык перестал мешать работе. Молодой
"совьет прэфесэр", окно которого ночью гасло последним во всем городе,
стал известной личностью. Ленька вытащил из бумажника и развернул
потертую газетку. На фотографии дипломатический прием, рядом с
президентом республики - почетный гость, наш космонавт, а на заднем
плане, во фраке, сдержанно улыбается мистер Уоробьефф.
После великого множества жарких в прямом в переносном смысле дней
наступили вечера, когда лекции уже готовы, корректуры учебников
вычитаны, а спать еще рановато. Тогда в мозгу что-то переключалось.
Приходили на память грибные леса вокруг бревенчатого поселка под
Костромой, мокрая от дождя Манежная площадь с заплывающими рубчатыми
следами убегающих в ночь машин, тихо гудящая ферростабилизаторами
лаборатория после одиннадцати вечера, где твое одинокое бдение у
приборов вдруг нарушалось стуком в дверь: "А у вас есть разрешение на
ночную работу?" - это однорукий комендант обходил опустевшее здание.
Хотелось домой. И так как пока это было неосуществимо, его опять
потянуло к науке. Но одно дело - оборудовать студенческий
радиопрактикум, что кое-как удалось, а другое - создать на голом месте
современную научную лабораторию.
Волей-неволей пришлось залезть в ту область науки, где еще можно было
обойтись без приборов. Фронт его интересов постепенно переместился.
- Понимаешь, понесло меня в теорию, - виновато сказал Ленька, - да еще
теорию относительности, в гравитацию (тут я тихо ахнул). Одолевал
квантовую и релятивистскую теории поля, позднего Эйнштейна, уже куда
легче - Фока в других. Современные работы... Пожалуй, дома меня на это
не хватило бы. А там без оборудования что оставалось делать?! (Тон его
был опять извиняющимся). Пришлось серьезно заняться математикой. И
знаешь, появились какие-то мыслишки. Опять об эксперименте... Только я
понял, что без жидкого гелия не обойтись. И когда настало время
уезжать, я попросился в ваш институт. Пошли навстречу и даже комнату в
Москве дали! Чудеса!
Наша очередь давно прошла. Спохватившись, Ленька вытянул через заднюю
дверцу свою этажерку и побежал в здание станции. Отъезжали автокары и
ульяновские тупорылые грузовички. В их кузовах курились завитыми
дымками полные двадцатилитровые дюары. Я сидел и думал о том, что
Ленька перешел ту черту, которая отделяет экспериментаторов от
теоретиков, и замахнулся на что-то большое...
Обратно Ленька вел машину, не превышая скорости пешехода. На мой
вопрос, откуда взялась эта "Волга", ответил:
- Там, за границей, приобрел на трудовые доллары. Надо экономить время.
"Плимут" или "Форд" покупать не хотелось. Багажник на три метра, а
главное, запасных частей потом не найдешь.
- Ты сейчас будешь начинать свой эксперимент с гелием? - спросил я.
- Вечером, - ответил Ленька. - Это для души. А на день уже успели дать
работку, и притом срочную.
Вот и институт. Мы попрощались, и как оказалось, надолго.
Подошел срок сдачи правительственной темы, в нашем отделе несколько
недель авралили. Даже пообедать было некогда. Но когда бы я не уходил
из института, салатно-белая "Волга" еще стояла на площадке у входа.
Когда мы, наконец, сдали отчет, я позвонил жене на работу. Договорились
отпраздновать такое событие - пойти в театр. Там же у театра решали и
встретиться. Выбрался я из института поздно, времени оставалось в
обрез, и я взял такси.
Выехали на Садовое кольцо. И почти сразу мимо промчалась двухцветная
"Волга". Догнать ее было не так-то просто. Когда зажигался зеленый
свет, она брала с места, как истребитель-перехватчик. Моq водитель
удивленно поднял брови, а потом, присмотревшись, сказал:
"У неt же два выхлопа - слева и справа!"
Наконец, у одного из светофоров наши машины стали рядом. Я не ошибся:
за рулем сидел Ленька в желтой кожаной куртке. Увидев меня, он
приоткрыл дверцу и чуть хрипловато крикнул: "Преходи ко мне, довезу!" Я
быстро расплатился и в нарушение всех правил уличного движения
перескочил в Ленькину машину. Мы тронулись.
- Слава богу, прошло меньше года. Где ты пропадаешь? И куда тебя везти?
Я ответил и огляделся. На заднем сиденье слева стояло сверкающее свежей
латунью сооружение, напомнившее мне патентованный котел для варки пива
с английской выставки, только в сильно уменьшенном виде. Сооружение
было опутано проводами и трубками. Справа все пространство занимал
полураздутый, очевидно, гелием, шар-зонд.
- Смотришь на мой самовар? - спросил Ленька. - Вот, первый выезд в свет.
Теперь вопросы посыпались с моей стороны:
- Так это что, твой эксперимент? Почему на машине? И что ты меряешь?
- Я тебе скажу сразу, - только учти, пока между нами, - ответил он. -
Хочу попытаться поймать гравитационные волны. Ты эйнштейновский принцип
эквивалентности сил тяготения и сил инерции помнишь? В трогающемся
вверх лифте ты становишься тяжелее, да? Так вот, если ты не знаешь, что
он поднимается, - не отличишь, почему тяжелее: то ли есть ускорение, а
значит и сила инерции, прижимающая тебя к полу, то ли Земля стала
сильнее тебя притягивать.
Я растерянно кивнул.
Ленька продолжал:
- Значит, прежде всего надо научиться как следует измерять ускорения.
Этим самым самоваром! Вот здесь регистрация (передо мной, там, где
обычно помещают автомобильный приемник, подрагивали стрелки трех
приборов). А гравитационную волну потом ловить тем же способом. В
основном тем же. Что же касается ускорений, то, сам чувствуешь, их на
ходу машины сколько угодно. Понял?
Я пожал плечами.
- А если хочешь понять, зачем и почему, - поедем завтра после работы по
Большому кольцу. Расскажу.
- С удовольствием, - ответил я. - Только почему у твоей "Волги" сзади
два дымка вьется?
Тут он воодушевился. Ведя левой рукой машину, правой начертал на
ветровом стекле размашистое "фау":
- Экспериментальный двигатель будущей "Волги". Шесть цилиндров, с
V-образным расположением! Чувствительность прибора еще мала, нужны
ускорения побольше, а значит и мотор помощнее. Мы недавно сдали по
хоздоговору побочную темку, кое-какая электроника для автомобильного
НИИ. Ребята оттуда мне и удружили: дали на испытание двигатель. У них
таких штук восемь. Автомобилист всегда поймет автомобилиста! Видел, как
с места тянет?
...На спектакле жена была мною недовольна. - Спишь ты, что ли, сегодня!
- возмущалась она. Как всегда, прекрасно играл мой любимый Астангов, но
мысли то и дело возвращались к Ленькиным словам. Гравитационные волны!
Где-то во вселенной взрываются сверхновые заезды. Разбегаются во все
стороны гигантские галактики. Взлетают на невероятную высоту солнечные
протуберанцы. Все эти движения колоссальных масс материи должны
порождать изменения полей тяготения, эти самые неуловимые волны. Но как
их обнаружить?
Все предлагавшиеся приемники волн тяготения были недостаточно
чувствительны. Недостаточно? На много порядков! Американец Вебер бьется
несколько лет, но ничего, кроме собственных шумов усилителей, не
зарегистрировал... А власть над самым универсальным полем природы,
полем тяготения и его волнами, может быть, даст людям еще больше, чем
дало уже освоение всей шкалы электромагнитных воли, от радиосвязи до
гамма-терапии.
В пять часов вечера следующего дня Ленькина "Волга" несла нас по
московской кольцевой. Слева летел каменный край центральной
разделительной полосы. Перемежаясь развязками радиальных дорог, плыли
желто-красные великолепные подмосковные леса, проскакивали дачные
поселки и дымящие заводы.
Стрелка спидометра дрожала за цифрой 100. Такая скорость взбадривала мысль.
- Началось все с тривиальнейшей, непростительной ошибки. Волны
существуют. Почему же они не ловятся? Я обратил внимание вот на что.
Кто этим делом ни занимается, старается взять для детектора побольше
массу. Вебер, тот загнал в вакуум трехметровый металлический столб! А я
наивно подумал: меньше надо брать тело, вот тогда оно и запляшет под
действием волны. А что меньше всего? Электрон! Давай его сюда!
Использовать свободные электроны в металле? Нет, они сталкиваются с
атомами, вернее, с ионами металла - существует электрическое
сопротивление. Долой сопротивление: возьмем сверхпроводник. Мешают
внешние электрические поля? Заэкранируем! - Ленька повел бровью. - В
этом ящике семь десятых объема - тройная экранировка.
- Стой, какая же тут ошибка? Здорово! Идет гравитационная волна,
электроны, самые подвижные частицы вещества, под ее действием как бы
приливают к одному из концов сверхпроводника... Это напряжение усилить,
и готово дело! Все гениальное просто! - почти кричал я.
- И ты попался, - захохотал Ленька. - Это только при ускорениях кусочка
металла, ну, например, при резких остановках, электроны проскочат
вперед и дадут не выводах напряжение. А гравитационная волна на все
одинаково подействует: и на тело в целом, и на ионы, и на электроны.
Да, ионы в тысячи раз массивнее электронов, так ведь и сила тяготения,
действующая на них, будет во столько же раз больше!
Черт возьми! Меня будто облили холодной водой. И эта элементарщина не
дошла до меня раньше! Ну, конечно, такой прибор ни на какие
гравитационные волны реагировать не будет. Зачем же весь этот огород
городить?
- Так что же, значит, волны тяготения твой прибор детектировать не
будет? - перебил я.
- А вот посмотрим, - весело ответил он. - Может быть и не будет. Я
экспериментатор. А эксперимент только начинается.
Километра полтора после этих слов я молчал. Но любопытство физика взяло
верх над сомнениями и невидимым миру самобичеванием. Я вновь повернулся
к Леньке. Он заметил это и опять повеселел.
- Ты быстро переварил. А у меня недели все из рук валилось. А потом
снова начал ворочать в голове эту проблему и так, и сяк... И только за
месяц перед отъездом в Москву вылез простой вопрос: а почему,
собственно, ускорения электрона и иона под действием волны тяготения
обязаны быть равными?
- То есть как это почему?!
- Погоди. Ты, надеюсь, помнишь разницу между инертной и гравитационной
массами?
- Разница есть, но ведь доказано, что они равны! Этвеш проверил это с
точностью до стомиллионной.
- А вот недавно Дикке уточнил в сотню раз результаты Этвеша, - сказал
Ленька, - и получил все то же. Равенство двух масс одного тела - это, в
общем, то же самое, что принцип эквивалентности Эйнштейна: нельзя
различить действия на тело сил инерции и сил тяготения. Так вот,
дружище, если правы и Этвеш, и Эйнштейн, то мой прибор работать не будет.
- А ты все-таки надеешься, что будет? - заорал я. - На кого ты
замахиваешься?!
Ленька остановил "Волгу" у обочины шоссе. Потом резко повернулся ко мне.
- Все эти уважаемые ученые имели в виду и измеряли ускорения
незаряженных и к тому же больших, макроскопических тел. А как будет с
заряженными? С микроскопическими? С электронами, короче говоря!
Кто-нибудь подобные опыты проводил? Не знаешь? А я знаю: не проводили.
А раз так, я обязан сомневаться! И обязан проверять! - закричал мой
собеседник.
Немного успокоившись, Ленька продолжал:
- Кроме того, я попробовал довести до логического конца теоретическое
рассмотрение взаимодействия электрона с гравитационным полем.
Шестнадцать уравнений с использованием так называемых "тетрадных
коэффициентов Ламе".
Посмотрев на мой открытый рот, он остановился.
- Ладно, этого ты не знаешь. В общем, получается, что на положительные
протоны ядер и на отрицательные электроны волна тяготения должна
действовать чуть-чуть по-разному. Вот это чуть-чуть мне и надо уловить!
А для этого прежде всего следует избавиться от вуалирующего влияния
обычных ускорений.
Машина второй раз огибала Москву по большому кругу. Из дальнейшего
разговора выяснились детали. В гелий Ленька погрузил три
сверхпроводящих металлических стерженька, расположенных взаимно
перпендикулярно, по трем осям координат. К центрам торцов этих
стерженьков с громадной точностью приварены тончайшие, уже
несверхпроводящие выводы. Используя гелий, благо он есть, Ленька утопил
в нем три миниатюрных предварительных усилителя нового типа. Над
конструкцией таких малошумящих и широкополосных криотронных усилителей
он и бился все последнее время. Громадное усиление, широчайший
частотный диапазон и почти никаких шумов! И если предположение Леньки
окажется верным, гравитационная волна, незримо прошедшая через прибор,
должна немного сдвинуть все электроны сверхпроводника относительно его
ионов. Это даст на выводах крохотное напряжение, и дальше вся задача -
суметь его усилить и выделять из шумов.
Об этой работе Леньки, кроме меня, толком знает пока один лишь
оптик-механик его лаборатории, Илья, мастер на все руки, увлекшийся
проблемой и сделавший после работы весь ящик, блестевший на заднем
сиденье, и почти всю его "начинку".
Два-три окна светились на темной громаде института, когда Ленька
подкатил к подъезду. Я был уже почти вытеснен из машины раздувшимся
шаром-зондом: жидкий гелии не забывал испаряться всю дорогу. Через
опущенное окно машины Ленька присоединил к одному из патрубков смятый
запасной шар, пережал в него с моей помощью газ и почти полетел под
этим "монгольфьером" в широкие двери института.
На следующий день я явился в Ленькину лабораторию и с тех пор стал
каждый день ходить туда "на вторую смену".
Чувствительность прибора повысилась настолько, что четкие измерения
можно было проводить только глубокой ночью. Скоро работать на третьем
этаже стало вообще невозможно. Грузовик, проезжавший за два переулка от
нас, портил всю картину. Я пошел к коменданту здания. Комендант сидел в
своей каморке и читал детектив из "Библиотеки солдата и матроса".
- У вас есть свободное подвальное помещение?
- Там краска.
- Да, в углу стоят пять банок, сам вчера видел.
- А чем плохо наверху?
- Вот вы ходите по первому этажу вечером, а наш прибор это фиксирует!
- Не может быть!
- Пойдемте посмотрим!
Комендант встрепенулся. Попросил вахтершу походить по коридору и
поднялся в лабораторию. Глядя на всплески голубых ливни на экранах трех
осциллографов - от шагов вахтерши двумя этажами ниже, - комендант
восхищенно замахал руками:
- Да это же электронный майор Пронин! Ему только универмаги караулить!
И, превысив свои полномочия, выдал нам ключи от подвала.
Но пришла другая беда. Разговоры о том, что Воробьев занимается по
вечерам какой-то "алхимией", остановить было невозможно. И очень скоро
произошло, как изрек потом Илья, "явление Петра народу".
Начальник отдела профессор Петр Григорьевич Николаенко, как правило,
отбывал домой из своего кабинета сразу после звонка. На этот раз он
появился у нас в семь часов вечера. Мы были потрясены.
Оригинальных работ Петра Григорьевича за последнее время я как-то не
припомню. Но он неплохо знал мировую радиофизическую литературу и умел
долго и непонятно говорить на Ученых советах. (Председателям советов
обычно было известно, что остановить его все равно невозможно, и они
даже не пытались этого сделать).
Лицо Петра Григорьевича, сужавшееся книзу и плавно переходившее в
небольшую темную бородку, пылало гневом. Круглый животик угрожающе
колыхался под однобортной коричневой курткой почти спортивного покроя.
Прежде всего он обрушился на меня:
- Кто вы такой?! Почему без моего разрешения находитесь в режимной
лаборатории?
Не дав мне ответить, он повернулся к Леньке:
- Я ничего не понимаю, Леонид Владимирович! Как вам известно, у нас-
свирепствовала эпидемия изготовления в нерабочее время транзисторных
приемников. Из институтских материалов. Я категорически запретил
работать после звонка. И теперь вы, без году неделя в институте,
остаетесь в лаборатории чуть ли не на всю ночь, автомашинами возите
неизвестно куда оборудование, эксплуатируете для своих личных целей
механика. А я должен узнать об этом последним! Черт знает что! Чем вы
тут занимаетесь? Имеет это отношение к вашей теме?
- Нет, не имеет, - все, что успел вставить Ленька. Буря возобновилась и
достигла двенадцати баллов. Был упомянут и подвал, и перерасход гелия,
и многое другое. В итоге нам было категорически запрещено продолжать
внеплановую работу. Когда громовые раскаты профессорского гнева затихли
в коридоре, Ленька сказал:
- Все. Завтра идем в дирекцию.
Наутро мы с ним выбрались-таки к начальству и через какие-нибудь
полчаса ожидания в приемной сидели в глубочайших кожаных креслах в
кабинете заместителя директора по науке. (Директор был академик и в
институте появлялся редко). Снежно-седой, высокий и полный Матвей
Васильевич возвышался перед нами над красной полированной гладью стола.
О событиях в отделе он уже кое-что слышал, и поначалу пришлось
объясниться. Потом, уже в более спокойных тонах, Ленька почти час
разъяснял теоретическую важность проблем гравитации и обрисовывал
светлое будущее того учреждения, где впервые обнаружат гравитационные
волны. Но Матвей Васильевич, умело пользуясь словами план(!),
смета(!!). Комитет(!!!), быстро и четко отбил все наши атаки. И тут в
кабинет зачем-то заглянул комендант. Увидев его, я вдруг понял, что
надо сделать. Я сказал:
- Матвей Васильевич, как в комитете относятся к изобретениям, сделанным
в институте?
- Великолепно! Вот у меня бумага (он показал бумагу), где нас
благодарят за вашу вещицу для автопромышленности. Поздравляю вас,
Леонид Владимирович! А. ведь совсем, вроде бы, и не по нашему профилю!
Глянув на Леньку, широко открывшего на меня светло-карие глаза, я
продолжал:
- Прибор Леонида Владимировича сейчас - это по сути дела сейсмограф.
Причем на совершенно новых принципах и практически с безграничной
чувствительностью.
Матвеи Васильевич заворочался и положил на стол крупные белые руки.
- Как, как? А атомные взрывы он сможет регистрировать?
Ленька понял меня и перехватил нить разговора:
- Думаю, да. И подземные в том числе. Запрещение ведь не коснулось пока
подземных ядерных испытаний.
Заместитель директора думал недолго.
- Хорошо, - сказал он. - Я освобождаю вас от основной тематики. Даю вам
четыре штатных единицы и средства - из резервных, а вы к первому мая
даете чертежи и работающий образец сверхчувствительного сейсмографа.
Действуйте! А ко мне пригласите начальников ваших отделов.
Он поднялся, пожал нам руки и проводил до дверей кабинета.
Работа пошла куда быстрее. Почти каждый день кто-нибудь из нас ездил на
сейсмическую станцию "Москва". Сравнивая ленты самописцев прибора
Леньки и станции, мы убеждались в том, что и слабое землетрясение с
эпицентром в Индийском океане и подземный взрыв в штате Невада
регистрируются прибором не хуже, чем станцией. Но кроме длиннопериодных
волн, издалека пробивающихся через толщу Земли, Ленькин прибор отмечал
еще массу местных сотрясений почвы. Сотрудники станции называли их
микросейсмами.
Эти дни Ленька ходил в большой задумчивости.
- Даже самые малые ускорения мы научились измерять, - говорил он. - Но
что с ними делать дальше? Как убрать сигналы от них, чтобы они не
мешали главному?
Он перебирал в руках и сравнивал друг с другом ленты самописцев,
засыпавшие всю лабораторию.
- Леонид Владимирович, - сказал Илья. - А если сейсмографы поставить у
нас, чтобы не ездить каждый раз к черту на кулички?
- Гениально! И электрически вычесть их сигналы из сигналов прибора! -
Ленька даже запрыгал от восторга.
Идея была претворена в жизнь с наивозможнейшей скоростью. Три
нормальных и три короткопериодиых сейсмографа, полученных в институте
физики Земли, были поставлены в подвале на независимый фундамент рядом
с прибором. Их сориентировали по странам света и вертикали. Точно по
тем же трем осям были направлены стерженьки чувствительной части
Ленькиного прибора, который за последнее время оброс кучей
вспомогательных механических и радиоусилительных устройств. Все
управляющие и несущие разносный сигнал кабели были выведены из подвала
в лабораторию на третьем этаже.
Ровно в десять вечера - это было 7 апреля - все собрались на третьем
этаже. Более низким и более хриплым, чем обычно, голосом Ленька просил
сделать то-то и то-то... Внизу в подвале залили гелий. Загорелись
зеленые в красные огоньки приборов. Вытянулись из точек голубые линии
на экранах трех осциллографов. Загудели моторчики самописцев.
- Включай! - Щелкнули тумблеры.
И на экранах ничего не изменилось. После минуты молчания кто-то из
новых сотрудников убого пошутил: "Идеальная компенсация..." Ему под нос
всерьез протянулся чей-то большой кулак.
- Проверить все соединения! - прохрипел Ленька и сам начал перебирать
ближайшие разъемы. Илья опять побежал в подвал. Через три минуты прямые
линии на экранах вздрогнули и покрылись мелкими зубчиками шумов. Илья
вернулся с повинной: после заливки гелия от волнения забыл включить
предусилители.
Все сидели и молча смотрели на экраны. Компенсация сигналов прибора
сигналами сейсмографов действительно была хорошая: обычных всплесков к
дрожаний, вызывавшихся смещениями земной коры, не было. Когда глаза
привыкли к однообразной ряби шумов, они стали различать среди мелких их
зубчиков чуть более крупные. Ленька тронул регулятор общего усиления.
На всех экранах все раза в три увеличилось.
- Это ничего не дает. У нас есть еще запас усиления криотронов? -
спросил Ленька.
- Немного есть, - ответил радиоинженер - сейчас убавлю поле,
разрушающее сверхпроводимость.
Интересовавшие всех зубчики в несколько раз выросли и поднялись над
шумами. Они плавно переливались и медленно ползли по экранам вправо. В
лаборатории словно прошел порыв ветра. Это одновременно вздохнули шесть
человек.
Почти не двигаясь, все просидели еще два часа.
- Смотрите, а ведь они убывают на двух левых осциллографах, а на правом
за это время, наоборот, выросли, - сказал кто-то.
- Если период их изменения близок к 24 часам, к суткам, - тихо ответил
Ленька, - то они, вероятней всего, космического происхождения... И мы
можем определить направление, откуда они пришли.
- Или ему противоположное, - сказал я.
-Да.
Все повскакали с мест. На лицах было выражение, какое бывает у молодого
отца, только что узнавшего о рождении ребенка. Еще минута - и Леньке
грозила бы печальная участь взлететь к потолку и упасть оттуда на
десять подставленных рук, но он остановил начавшуюся свалку:
- Ребята, мы еще ничего не знаем. Ничего! Это могут быть любые помехи,
никак не связанные с гравиволнами. Сейчас все по домам. Остаются на
восьмичасовое дежурство я и... Нас сменят... и... При сдаче дежурств за
пять минут переключить усилители на резервный блок, залить гелий и
сменить ленты самописцев. Все. Спокойной ночи!
За двое суток непрерывных наблюдений выяснилось, что это не помехи.
Сигнал шел от Солнца. И ночью, когда он пронизывал всю толщу Земли
(гравиволны ничем не экранируются), и днем, когда Солнце светило в окна
лаборатории. Точные расчеты показали, что сигнал не просто от Солнца, а
от нижней левой стороны его видимого диска. Астрономическая служба
Солнца сообщила на наш запрос, что в этом месте четыре дня назад начал
подниматься гриб гигантского протуберанца.
Дежурства продолжались. Расшифровка и математическая обработка записей
позволили выделить из шумов еще несколько очень слабых сигналов.
Уточнялись галактические координаты их источников. Огромнейший успех!
Но Ленька опять хмурился и задумчиво жевал авторучку.
- Что ты еще хочешь? - кипятился я. - Ты должен срочно составить
докладную в Президиум Академии наук! Я уж не говорю о статьях!
- Об этом я и думаю, - отвечал он. - Я же не могу утверждать с полной
уверенностью, что причина успешной работы прибора именно такая, как я
тебе толковал: различие инертной и гравитационной масс электрона. Все
это надо еще раз рассчитать.
- Пошел ты к черту! Обнаружены гравитационные волны, а он резину тянет.
Это на тебя не похоже! Напиши, что ты предполагаешь следующие причины...
Ленька очень серьезно посмотрел на меня и тихо, но четко проговорил:
- Это дело моей жизни. И ты меня не торопи.
Зазвонил телефон (разговор происходил у меня дома, это было вечером 16
апреля). Ленька взял трубку. Брови его полезли вверх. Кончив разговор,
он растерянно сказал:
- Дежурный инженер говорит, что пять минут назад на экранах появились
какие-то "палки", так он и выразился. Едем!
Запыхавшись, мы вбежали в лабораторию. Действительно, на всех экранах,
на одном выше, на другом ниже, над зыбью уже ставших привычными
солнечных сигналов я шумов, медленно шествовали на равных расстояниях
друг от друга тонкие, но четкие вертикальные линии. Такие же линии, с
лязгом дергаясь, рисовали перья самописцев.
- Похоже на радиолокационные импульсы, - сказал я. Ленька подсел к
одному из осциллографов и стал крутить ручку, увеличивая частоту
развертки. Линии расползлись, но остались почти такими же тонкими.
Тогда он переключил развертку сразу на последний частотный диапазон. И
мы увидели, что единственная оставшаяся на экране линия перестала быть
линией. Она расширилась до нескольких сантиметров и оказалась
заполненной мелкой сеткой синусоидальных колебании.
Мы лихорадочно бегали, включали, мерили, записывали... А в голове
колоколами били мысли: "Что это?! Откуда?! Такие правильные сигналы не
могут быть случайными! Это не голос мертвой материи!"
Пятьдесят два часа подряд мы почти не спали. Прибор непрерывно принимал
импульсы. Определение направления источника сигналов дало близкую к
плоскости экватора ось, у северного конца которой не было ни одной
недалекой от нас звезды. Но у другого конца оси сияла над Южным
полушарием Земли неяркая звездочка, примерно, четвертой звездной
величины, Тау из экваториального созвездия Кита. Звезду отделяли от нас
всего около ста тысяч миллиардов километров.
Опьяневшие от бессонницы и невероятности свалившегося на нас события, в
свободное от дежурства время мы листали в библиотеках книги по звездной
и радиоастрономии. Да, у этой звезды вполне возможно существование
планет, которые пока нельзя увидеть ни в какие телескопы. И на одной из
них... Оказалось, что еще осенью I960 года американский радиоастроном
Дрэнк в течение нескольких месяцев, направляя антенну громадного
радиотелескопа на Тау Кита и Эпсилон Эридана, пытался поймать с этих
звезд электромагнитный сигнал на знаменитой волне межзвездного
водорода, равной 21 сантиметру. Безуспешно. И, видимо, не случайно
разумные жители далекой планеты воспользовались самым неожиданным для
землян (и вероятно, самым естественным для них) каналом связи. Почти 11
лет назад они послали к Земле мощнейший лучок остронаправленных
гравитационных волн высокой частоты.
Первая за все время существования человечества связь с другим миром!
Пусть односторонняя, пусть мы еще не можем ответить и даже не знаем,
каким чудесным способом послан этот сигнал, летевший со скоростью света
через бездны пустоты и не растерявший своей энергия. Но свершилось то,
о чем мечтали поколения фантастов и легионы ученых. Мы не одиноки во
Вселенной!
На фоне этого колоссального события померк даже сам по себе имеющий
громадное научное значение факт экспериментального обнаружения
гравитационных волн вообще. Далеко не все ученые до сих пор верили в
существование волн тяготения. Трудно представить себе фотоны, частицы
или кванты света, но попробуйте представьте гравитоны, кванты
тяготения, если это делятся на мелкие части, или, как говорят,
квантуются сами Пространство и Время! Но теперь именно гравитоны, а не
фотоны, как ожидалось, донесли до нас призыв из космоса.
После пятидесятичасового перерыва передача началась снова и опять
продолжалась то же время. Было ясно: сообщение повторяется.
Взбаламученная больше чем мы дирекция института потребовала пока
сохранения строжайшей секретности. Однако Петр Григорьевич Николаенко
радостно сообщал всем, кому только можно: "Вы знаете, в моем отделе..."
В лабораторию зачастили эксперты и комиссии из самых высоких инстанций.
В конце апреля, в перерыве между передачами, все собрались в
лаборатории. Посторонних почти не было. Ленька, как полагается, сделал
доклад. Потом посылались вопросы. Но один вопрос, вслух или про себя,
задавали все без исключения: как можно послать такой мощный и
высокочастотный сигнал? Ленька снова поднялся.
- Товарищи, этого мы не знаем. Но не так давно советские ученые
обнаружили, что при определенных условиях существует вероятность
превращения электрона и позитрона не в два электромагнитных
гамма-кванта (обычная аннигиляция), а в два гравитона! Я тут посчитал,
и похоже, что частота гравиволны при таком процессе будет близкой к
той, которую мы принимаем! По-видимому, возможно создать
электронно-позитронную систему типа лазера, которая выдаст направленный
пучок гравиоволн, способный преодолевать космические расстояния. Мы еще
ответим нашим корреспондентам с планеты Тау Кита! - закончил Леонид
Владимирович Воробьев.
"Знание - сила", 1964, ¦ 12.
М. Кривич, Л. Ольгин
ВЕГЕТАРИАНЕЦ
До сих пор не могу себе простить, что взял его в экспедицию. А с другой
стороны, откуда было знать, чем это кончится. Почему я должен был
отказать? Дело он свое знает, здоров, как бык с марсианской фермы, -
двести фунтов нервов мышц и сухожилий. Мы как-то ночью пальнули у него
над ухом атомным шлямбуром. Он только голову приподнял и буркнул:
"Убавьте звук у телевизора. Нельзя же всю ночь..."
Всем он был хорош, да только слишком уж правильный. Пуговицы на
скафандре всегда надраены, зубы чистил по инструкции мятной пастой три
раза в день и радиобудку больше трех минут не занимал, даже если с
женой разговаривал.
Мы стали над ним подшучивать уже на третий месяц полета. К тому времени
все так обросли, что могли бороды, как шарфы, обматывать вокруг шеи. А
он каждый день брился. Слыхано ли, в тысяче парсеков от ближайшего
линейного ревизора бриться!
Первый звонок был, когда сели на планетку... ну, как ее... В малой
лоции сразу после портрета Птолемея идет. Живут на той плянете граждане
- с виду точь-в-точь коровы А в остальном люди как люди: телебашня
есть, считают по десятичной системе.
Как он их увидел, так начисто перестал мясо есть. Ни говядину, ни
баранину, ни даже свинину. Не могу, говорит, пожирать существа, которые
при благоприятных условиях могут стать разумными. И вы, каннибалы, мне
противны.
Перешел он на лук, спаржу, артишоки Мы спорить не стали, нам больше
тушенки. В дальнем космосе с людьми и не такое случается.
С этого и началось. Потом сели мы на астероид. Лес дремучий, трава по
пояс и ни живой души. Только собрались улетать, получаем сообщение:
"Добро пожаловать на наш гостеприимный астероид! Таможенный досмотр
можете пройти на опушке". Нашлись живые души: оказалось, что тамошние
кустики да цветочки соображают не хуже нашего. Побеседовали мы с ними в
порядке культурного обмена и улетели. А он после этого трое суток
ничего в рот не брал. На четвертые перестроил весь свой обмен веществ
на силикатный лад. Стал из пожарного ящика себе на завтрак и ужин песок
таскать, а на обед подогревал миску жидкого стекла и крошил туда
кафельную плитку из ванны. Мы над ним посмеивались, но в глаза ничего
не говорили. Убеждения - дело личное...
Дальше-больше. Новая стоянка чуть не стоила ему жизни. Только мы люки
отдраили, видим: бежит к нам маленькая базальтовая собачка и тащит на
поводке своего хозяина. А он такой силикатный - насквозь светится.
Словом, и с кремнием для него тоже было все кончено.
Заглянул я в его каюту. Сидит в уголке осунувшийся, а в глазах -
металл. В руках гидрозатвор держит, клапан отворачивает. Добрался до
ртути, вылил ее в миску, накрошил туда алюминиевой фольги, а потом
высыпал целую пригоршню гаек.
"Что ты делаешь?" - говорю.
"Тюрю..." - отвечает.
Пришлось нам его рацион ограничить второстепенными запчастями, иначе он
рано или поздно и до обшивки бы добрался. Бриться он перестал, оброс
медным волосом, телевизор не смотрит, в радиорубку ни ногой.
Обручальное кольцо съел - нет, говорит, возврата к старой жизни.
На обратном пути, уже в нашей Галактике, заскочили, благо время было,
еще на одну планету, где до нас с Земли никто не бывал. Встретили нас с
флагами и транспарантами, речи говорили. А нам не до речей было: мы
сразу заметили, что местные парни все как один - из нержавейки.
После приземления я его больше не видел. Говорят, он теперь смотрителем
на сухумском циклотроне. Каждый день выносит по авоське с
радиоактивными отходами, на завтрак и ужин. Обедает на службе.
"Химия и жизнь", 1971, ¦ 2.
М. Кривич, Л.. Ольгин
ПОРА-НЕ ПОРА,
ИЛИ ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ПОСАДКИ КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ НА ШЕСТУЮ ПЛАНЕТУ,
КОТОРАЯ ВРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ ОДНОЙ ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ЗВЕЗДЫ, НАСТОЛЬКО ДАЛЕКОЙ,
ЧТО ЕЕ ПЛОХО ВИДНО НЕВООРУЖЕННЫМ ГЛАЗОМ ДАЖЕ В БЕЗЛУННУЮ НОЧЬ
Сначала из люка посадочной капсулы высунулись длинные худые ноги в
латаных джинсах. Ноги боязливо ощупали грунт и, убедившись в его
прочности, опустились на травку. Куцая курточка была сшита из той же
джинсовой материи, ансамбль удачно дополнял шелковый шейный платок. Так
был одет Дик.
Затем на экране показалась грузная фигура в синем простроченном
комбинезоне Это был Семен Прокофьевич.
Третьим на поверхность планеты выпрыгнул юркий, стриженный под скобку,
эмалированный "Рекорд", а за ним, лязгая гусеницами, выполз и плюхнулся
на резиновое брюхо 7-МЦГ-0.25.
Все они одновременно повернулись к люку, и оттуда, чуть касаясь
протянутых рук и щупальцев своих спутников, спустилась молодая особа,
недурная собой. Это была Лялечка.
Теперь можно было считать, что высадка состоялась.
Надо ли объяснять читателю, что и Дик, и седоусый Семен Прокофьевич, и
очаровательная Лялечка, высадившиеся на поверхность таинственной
планеты без скафандров, шлемов, кислородных баллонов и прочих столь
необходимых в этом деле вещей (которые в технической литературе именуют
средствами жизнеобеспечения), не говоря уже о "Рекорде" и тем более о
трактороподобном 7-МЦГ-0.25, - надо ли объяснять, что все они были
искусно сделанными машинами?
Эти машины могли мгновенно рассчитать траекторию любого космического
тела и провести спектральный анализ грунта, корректно и достойно
вступить в контакт с представителями разумной цивилизации и точно
оценить шансы фаворитов на рысистых испытаниях, они умели паять,
клепать, точить ножи-ножницы, играть на всех известных музыкальных
инструментах, знали десятки языков, логарифмические таблицы и приемы
карате. Словом, перечислить все знания, умения и навыки этого
замечательного экипажа вряд ли возможно. Но о главном все-таки надо
сказать: и грузному Семену Прокофьевичу, и по-юношески самонадеянному
Дику, и кокетливой Лялечке, и исполнительному "Рекорду", и даже
тугодуму 7-МЦГ-0.25 - всем им в большей или меньшей степени была
присуща способность самообучаться, быстро приспосабливаться к
неожиданным условиям окружающей среды. Очень важное качество, без
которого в далеком космосе пропадешь.
Представление главных героев этой истории можно было бы считать
законченным, если бы не одно маленькое обстоятельство. Должно быть, не
всем читателям, особенно из числа тех, кто получил в свое время только
гуманитарное образование, достаточно ясно, зачем придавать машинам,
даже самым толковым, человеческий облик Между тем это очень просто.
Во-первых, инопланетяне, неожиданную встречу с которыми никак нельзя
исключить, должны сразу же получить представление о том, как выглядят
обитатели Земли. Во-вторых, что значительно менее важно, операторам с
наземных станций слежения привычней и легче работать с
человекоподобными устройствами, нежели с железными ящиками, вроде
кассовых аппаратов, только поумней.
На сей раз космокосметики превзошли себя. Взять ту же Лялю. Она вышла
настолько удачно, что на улице мужчины заглядывались на нее. А за
каких-то три-четыре месяца предстартовой подготовки Ляля получила
столько предложений сходить в кино, сколько другой, натуральной девушке
с лихвой хватило бы на несколько лет.
Словом, внешний облик экипажа ничуть не беспокоил руководителей полета.
Если что их и тревожило, так это специальная подготовка машин. А с ней,
по правде говоря, не все было ладно. Сначала хотели приурочить высадку
к стасемидесятипятилетию освоения Меркурия, потом гнали к ежегодному
съезду собирателей марок на космические темы. А в спешке, сами
понимаете, какая подготовка...
С роботами же, как известно, надо держать ухо востро. Заранее никогда
не скажешь, будут ли они точно придерживаться духа и буквы программы
или ни с того ни с сего пойдут куролесить по чужой планете, вызывая
неразбериху в Центре и раздражение периферийных галактик.
Теперь, надеемся, читателям понятно, почему руководители программы не
разъехались отдыхать по домам сразу же после высадки, а сидели на
Центральном пункте управления, напряженно вглядываясь в мерцающую
телевизионную картинку. А на картинке было вот что.
...Экипаж работал слаженно. Семен Прокофьевич отдавал короткие
распоряжения, остальные без суеты их выполняли. Дик слил воду из
радиатора и проверил уровень масла. Крепыш МЦГ выволок мешки с
плутониевыми сухарями и разложил их на клеенке, "Рекорд" левой ногой
копал колодец, а Лялечка, убрав рыжие волосы под косынку, протирала
тряпкой иллюминаторы.
- Хорошо работают, - довольно сказал Директор программы, обращаясь к
коллегам, и добавил в микрофон:
- Прокофьевич, не забудь погасить свет и скажи МЦГ, чтоб не ел крошки!
Впрочем, Директор понимал, что к тому времени, когда его совет дойдет
до Прокофьевича, освещение давно уже будет выключено, крошки съедены, а
экипаж окажется далеко от капсулы.
- Пускай ест, - с нежностью в голосе заметил Главный энергетик, - им
горючего на десять лет запасено...
После месяцев крайнего напряжения, на Центральном пункте впервые
установилась атмосфера благодушия. Главный механик, на всякий случай
проверив пульс Дика, вышел перекусить, энергетик отправился спать, а
Директор с Психологом, время от времени поглядывая на экран, заполняли
в трех экземплярах посадочные талоны, которые надлежало к утру
отправить в Комитет по новым мирам на предмет установления приоритета.
- Что они там застыли? - вдруг спросил Директор, оторвавшись от бумаг.
- Наверное, Прокофьевич решил провести летучку, - неуверенно ответил
Психолог. - Рановато что-то...
Экипаж собрался в кружок неподалеку от капсулы. Семен Прокофьевич
поочередно тыкал в грудь каждому указательным пальцем и что-то резко
говорил. Что именно, разобрать было трудно. Вероятно, он раздавал
указания. Судя по тому, что Семен Прокофьевич по несколько раз
обращался к каждому, заданий было много.
Летучка закончилась так же внезапно, как и началась. "Рекорд",
получивший задание последним, повернулся к капсуле и совершенно
неожиданно для руководителей полета невесть зачем стал изучать обшивку,
почти упершись в нее лбом. Остальные, рассыпавшись, помчались прочь от
капсулы и через несколько секунд исчезли из кадра.
Происходившее противоречило и программе, и здравому смыслу, которым
роботы были напичканы до отказа.
"Рекорд" закончил изучение обшивки. Повернулся на корундовых каблучках
и ошалело огляделся по сторонам. На северо-северо-западе шевельнулись
кусты, и он неуверенным шагом, то и дело оборачиваясь, направился туда,
но потом передумал и дважды обошел капсулу. Он был один.
"Рекорд" ткнул правым манипулятором себе в бок и включил индивидуальный
носовой локатор. Прибор ожил, рыскнул вправо-влево, но сигнальная лампа
не загорелась. Робот растерянно стоял на поляне, не зная, что
предпринять. Наконец, он решился, отключил бесполезный локатор и
напролом ринулся через кусты.
- Что за чертовщина... - пробормотал Директор, - куда они все
подевались? Почему нет звука?
Он повернул до отказа сперва ручку яркости, потом ручку громкости. Ни
единого движущегося пятна, ни единого шороха. Сознавая бесполезность
своих действий, Директор закричал в микрофон:
- Семен Прокофьевич! Лялька! Дик!
Ответ мог прийти лишь через час, если мог прийти вообще. А пока
осталось только ждать.
- Поторопились мы с талонами, - невесело обратился Директор к
Психологу. - Что у них могло случиться? Почему разбежались? Объясните
мне, это ведь по вашей части.
Психолог не успел ответить, потому что на экране одновременно
показались все члены экипажа. Они выскочили из кустов, как ошпаренные,
и помчались к капсуле, будто за ними гнались дикие звери. Последним
бежал тучный Семен Прокофьевич.
Какая-то опасность была налицо. По аварийным правилам, группа обязана
была укрыться в капсуле и задраить люки. Однако подбежав к аппарату,
все внезапно успокоились. Они стояли кучкой, беседовали по внутренним
телефонам, Лялечка смеялась и обмахивалась платочком, словно ничего не
случилось.
- Кажется, пронесло...
Не успел Директор сказать это, как снова на экране началась сумятица, а
потом все, кроме Семена Прокофьевича, исчезли из поля зрения.
Восточная мудрость гласит: тот, кто воспитает самоорганизующегося
робота, может считать себя мужчиной. Сделав скидку на излишнюю
цветистость и образность, присущую восточным изречениям, надо все же
признать, что воспитание роботов - дело ох какое хлопотное.
Едва сборщик завинтит последнюю гайку, едва испытатель впервые щелкнет
тумблером "вкл-выкл", безжизненная кукла превращается в шкодливого
щенка. Новорожденные роботы с визгом носятся по сборочному цеху,
дерутся, ревут, ябедничают сборщику-воспитателю. Они отпаивают друг у
друга транзисторы, портят питание, лезут без спроса в запоминающие
устройства, рвут магнитную ленту или записывают на нее всякую чушь -
популярные песенки и недетские анекдоты. Если же в цехе есть
электрические розетки, эти юные проказники присасываются к ним, как
пиявки, а потом куролесят без удержу. Да, нелегко вырастить и воспитать
роботов...
Авторы отдают себе отчет в том, что здесь совершенно неуместно
поднимать всерьез проблему воспитания роботов. Это скорее дело солидных
машинно-педагогических изданий. И все-таки обойти эту проблему
молчанием мы не можем. Бытующий к ней подход совершенно неверен.
Посудите сами. В первые дни и месяцы жизни, когда должен закладываться
характер роботов, они находятся на попечении неопытных
сборщиков-воспитателей, которые еще совсем недавно сидели на
студенческой скамье. В каждой группе собирается по двадцать-тридцать
младенцев, потому что педагогов не хватает, и какими бы благими ни были
побуждения воспитателя, он успевает проследить лишь за рациональным
питанием да сохранностью своих питомцев. А предстартовая подготовка
может лишь сгладить, но не устранить шероховатости начального обучения.
В общем, сложившаяся практика требует скорейшего вмешательства нашей
педагогической общественности.
- Ну что, отец-педагог, выучил на нашу голову? - сурово сказал Директор
смущенному Психологу. - Вот тебе и серийное воспитание!
К этому времени история повторилась. Одинокий Семен Прокофьевич,
покончив с осмотром обшивки, побродил по экрану, скрылся и через минуту
вновь вбежал в кадр во главе мчащейся оравы. Его толстая добродушная
физиономия светилась бездумным самодовольством. И вновь никакой погони!
Члены экипажа еще топтались у капсулы, а Психолог уже знал, что будет
дальше: все исчезнут, один уставится на обшивку. Цикл поведения был
налицо. Но что побуждало их неотступно следовать этому циклу, не
имеющему никакого отношения к программе? Опасность? Некий стимулятор,
приманка, источник удовольствия? Нет, все-таки поведение экипажа
подчиняется какому-то закону, они действуют по каким-то правилам. Но по
каким? При подготовке им таких правил не задавали... Значит, экипаж во
имя неизвестной цели сам добровольно установил эти правила
Искусственные правила, набор условностей, что-то вроде чайной церемонии
или свадебного обряда. И самое непонятное - итог всей этой странной
деятельности доставлял экипажу удовольствие. Несмотря на то, что даже
кратковременное отсутствие связи должно было вызвать отрицательные
эмоции, защитную реакцию вплоть до общей тревоги. А эти олухи блаженно
улыбались!
- Выучил на свою голову... - печально согласился Психолог, с тоской
уставившись на экран и видя, как разбегаются его воспитанники, оставив
на поляне беззащитную Ляльку.
...Лялечка стояла лицом к обшивке, прикрыв лицо узкими ладонями. Она
слышала за спиной затихающий топот ног. Ей очень хотелось обернуться,
она с трудом сдерживала себя. Все быстрее и быстрее, проглатывая звуки,
Ляля считала вслух:
- ...четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнац, осьмнац, двятнадц,
двадтц!..
Пора - не пора, иду со двора!
"Химия и жизнь", 1972, ¦ 6.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин
Семейная хроника аппаратчика Михина
История, которую мы собираемся рассказать, тянется так долго, что к ней
успели привыкнуть, как привыкают к звуку соседского телевизора. Разве
что женщины посудачат иногда во дворе. А что же компетентные
организации, которые могли бы сказать свое веское слово?
Воздерживаются, решительно воздерживаются. И, знаете, их можно понять,
ибо дело тонкое, а с компетентных спрос особый. Да и мы, хоть и знаем
правду, сказать всего не можем, опасаясь нанести вред семье Михиных.
Представьте: рассказ попадет в руки детям и они узнают тайну своего
появления на свет... Вот почему, не отступая от фактов, мы изменили
имена героев и приняли некоторые другие меры предосторожности. А в
подтверждение истинности происшедшего приведем выдержку из областной газеты
БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ (от наш. корр.). На химкомбинате всем известны имена
передового аппаратчика цеха биологически активных веществ, изобретателя
и рационализатора Эдуарда Саввича Михина и его супруги Людмилы
Федоровны, старшего экономиста. Работают они на предприятии с самого
пуска, их портреты украшают Доску почета. И в семейной жизни они служат
для всех примером: вырастили и воспитали четырнадцать детей. Семья
Михиных большая и дружная. Дети отлично учатся, помогают старшим. А по
выходным все вместе выезжают на садовый участок...
В этой корреспонденции было еще много разного. Заметим только, что речь
шла об Н-ском химическом комбинате, расположенном в молодом городе Н.,
который стоит на полноводной реке М., куда комбинат ничего дурного не
сбрасывает, отчего рыбалка в тех краях по-прежнему хороша. Однако Михин
не имеет для нее времени и лишь слушает рассказы других аппаратчиков, у
которых детей раз-два и обчелся. Слушать он ходит в курилку, хотя сам,
после того как появилась на свет третья, Анюта, бросил курить раз и
навсегда. Но если хоть разок не заскочить в курилку, то смена будет не
в смену: новости-то не только в газетах, их, новостей, вон сколько, ни
одна газета не вместит.
Заканчивалось селекторное совещание. Генеральный директор, без пиджака
и без галстука, сидел один в огромном пустынном кабинете. Было только
начало десятого, но рубашка уже прилипла к директорской спине.
Все, кто участвовал в селекторном, берегли силы в предчувствии дневного
пекла. В другую погоду они спорили бы и выкладывали взаимные претензии,
ругали бы сбыт и снабжение, всем миром обрушились бы на железную
дорогу, которая опять недодает вагонов, - натуральный радиоспектакль. А
сейчас в тягостные паузы из динамиков разносилось комариное жужжание
директорского вентилятора.
Генеральный чуть повернул вентилятор, чтобы тепловатый воздух бил прямо
в лицо, резиновая лопасть шлепнула по запястью, директор отдернул руку
и чертыхнулся.
- Это вы мне? - раздался хриплый голос из динамика.
- Не тебе. Хотя и заслуживаешь. Ты сколько вчера отгрузил?
- Сколько было, столько и отгрузил, - нахально сказал хриплый.
- Ладно, - ответил директор и налил себе воды из сифона. - К главному
энергетику есть претензии? К главному механику? Нет? Ну и ну. Все свободны.
Директор уже протянул руку, чтобы отключить селектор, как раздался
неуверенный голос Полещука, начальника цеха биологически активных.
- Минуту... Тут у нас такое дело...
- Я тебя слушаю, Василий Романович.
Селектор молчал. В его тишине слышалась общая неприязнь к Полещуку,
который тянет резину, да еще в такую жару, пропади она пропадом.
- Мне бы с глазу на глаз, - промямлил наконец Полещук.
- Выкладывай, тут все свои.
- Значит... Как бы сказать... - тянул Полещук, и все представляли, как
он теребит очки на крупном мясистом носу.
- Так и скажи, - отрезал директор.
И тут Полещук собрался с духом.
- У нас в цехе подкидыш, - выпалил он. - Девочка.
Селектор грохнул. Смеялись в основных цехах и вспомогательных, хохотали
на складах и очистных сооружениях, прыскали в лабораториях и отделах.
- Прекратить! - заорал генеральный директор. - Что за шутки, Полещук?
Какой еще подкидыш?
- Обыкновенный. То есть обыкновенная. Женщины говорят, месяцев пять.
Михин, аппаратчик, в смесительном отделении нашел. Разрешите, мы ее к
вам привезем.
- Очумел? - растерялся генеральный. - Ко мне-то зачем?
За годы директорства на разных заводах он много повидал и приучил себя
к неожиданностям. Но подкидышей ему не носили.
- А куда мне девать ее? - взмолился Полещук.
- Вези, - ответил директор и вырубил аппарат.
Четверть часа спустя в кабинет ввалилась процессия. Впереди шел грузный
Полещук в неизменных подтяжках поверх клетчатой рубахи, за ним Михин,
одетый, несмотря на жару, в черный кислотозащитный бушлат, бахилы и
пластмассовую каску. В протянутых руках Михин держал нечто завернутое в
брезент.
За Михиным бочком вошла его жена Людмила, потом дородная дама,
предцехкома биологически активных, за ней директорский шофер,
секретарша, две лаборантки в почти прозрачных белых халатиках и еще
несколько человек - генеральный перестал разглядывать.
- Разматывайте! - приказал он, в глубине души еще надеясь на розыгрыш.
Михин шагнул к длинному, словно трамвай, столу, покрытому зеленым
сукном, и бережно положил на сукно сверток. Сверток издал
неопределенный звук. Михин развернул выгоревший брезент, потом мужскую
рубашку, розовую в полосочку, - и каждый, кто стоял поблизости, увидел
то, чему не место на служебных столах. Голубоглазое существо с редкими
светлыми волосами на круглой головке дрыгало пухлыми ножками и радостно
улыбалось, приглашая всех разделить лучезарное настроение.
- Девочка! - выдохнула Людочка Михина и торжествующе поглядела на
директора.
Народу между тем все прибывало, люди протискивались в кабинет без
разрешения, чего не случалось ни до, ни после. Михин вытащил из кармана
папиросы, но Людмила посмотрела на него сурово, и Эдуард Саввич сунул
пачку в карман.
- Рассказывай, - коротко приказал директор.
Аппаратчик высшего разряда Михин не любил торопиться. В цех он приходил
за полчаса до смены, в журнале "сдал-принял" расписывался медленно,
аккуратно и полностью: Михин Э. С., без всяких росчерков и закорючек.
Дома он тоже был рассудителен и спокоен; впрочем, настоящим домом они с
Людмилой как-то не обзавелись, а жили в семейном общежитии, где кухня
общая, и вешалка для пальто не в коридоре, а в комнате.
Детей у Эдуарда с Людмилой не было, отчего - не наше с вами дело, а
когда нет детей, то нет и домашнего очага. Н-ский комбинат был для
Михиных четвертым. Всякий раз они вычитывали в газете очередной адрес,
собирали нехитрые пожитки и трогались к новому месту. Аппаратчика
высокого класса, да еще рационализатора, с трудом отпускают и с
легкостью берут, да и экономисты на улице не валяются. Так что
принимали Михиных хорошо, записывали в очередь на квартиру, но нигде
они ее так и не дождались. Вечерами они ходили в гости или принимали
гостей, пели под гитару и пили крепкий чай. Не станем злословить, но,
может быть, из-за малости домашних забот и приходил Михин в смену
пораньше, а уходил, напротив, попозже.
В тот день Эдуард Саввич пришел в бытовку загодя, все с себя снял и
развесил по крючкам, надел рабочее, от нательного белья до бушлата и
бахил, и пошел в операторную.
Аппаратчик, которого Михин сменял, обходил напоследок длинный ряд
приборов - показометров, как говорили в цехе. Эдуард Саввич молча пошел
рядом, запоминая то, что поважнее. Не вдаваясь в подробности, он
прикинул контуры предстоящей смены. То был не расчет, а интуиция,
которой так гордятся гроссмейстеры, играя запутанные миттельшпили: в
расчетах черт ногу сломит, и только чувство позиции может вывести
партию к победе. Михин в своем деле был гроссмейстером, это знал не
только Полещук, но и генеральный директор.
Уже на правах хозяина Михин сел за пульт и спросил:
- Смешение барахлит?
- Барахлит, Саввич. Опять концентрация запрыгала. Но, думаю, смену
дотянешь. В клуб с Людмилой вечером придешь?
Михин и сам знал, что смену дотянет, хотя за узлом смешения нужен глаз
да глаз. Чтобы не вдаваться в подробности, скажем только, что
оксонитродигидропентадион сразу после второй ректификации смешивался
здесь с присадками и активными добавками и шел на предварительную
экстракцию. В этом клубке насосов, форсунок и дозаторов что-то без
конца ломалось, лопалось, протекало. Редкий день не приходили сюда люди
со сварочными аппаратами, но режим скакал и после ремонта. Перья
выписывали на диаграммной бумаге кренделя, не предусмотренные
регламентами, а иногда самописец выдавал такой Эверест, что другой
аппаратчик впал бы в панику. Но гроссмейстер Михин знал, что делать: он
отключал автоматику, надевал брезентовые рукавицы и крутил вентили вручную.
Генеральный раз в неделю устраивал разносы Полещуку, звонил куда
следует, приезжали наладчики и проектировщики - а месяц спустя Михин
вновь натягивал брезентовые рукавицы.
Сегодня концентрации плясали не слишком, и Михин отложил личный осмотр
смесителя на потом. Он прошел вдоль показометров, записал, что надо,
сорвал с самописцев куски диаграмм и снес технологу, расписался в
журнале анализов, который принесла молоденькая лаборантка. Все шло
своим чередом.
Эдуард Саввич сдвинул на затылок каску, отер лоб и вышел в коридор, где
стоял автомат с газировкой. Бросил в картонный стаканчик щепоть соли,
нацедил шипучей воды и с удовольствием выпил. Полез в бушлат за
папиросой, чтобы размять по дороге в курилку, - и тут он услышал
странный звук.
Звук доносился оттуда, из проклятого места, справа от ректификационных
колонн. Михин прислушался - вдруг ошибка? Как же, ошибешься: то
нарастая, то исчезая вовсе, тонкий писк шел от узла смешения. Похоже,
что прорвало коммуникацию, и теперь зудит, повизгивает струя пара.
Михин помчался на звук, как матерый пес по следу, и слух безошибочно
вывел его к переплетению труб сразу за вторым насосом. Эдуард Саввич
натянул каску поглубже, пригнулся и полез под колено трубы. Капнуло за
ворот бушлата, тонкая струя пара клюнула в щеку. Звук приблизился.
Нырок под другую трубу - и Михин очутился в крохотном пространстве
между пропотевшими пупырчатыми теплообменниками. Теперь звук был за спиной.
Эдуард Саввич обернулся. На полу, в лужице теплого конденсата, лежал
младенец и сучил ножками.
Аппаратчик Михин одернул левый рукав и посмотрел на часы. Часы
показывали 9.27. "Запомнить и записать в журнал", - мысленно отдал себе
приказ Эдуард Саввич.
Если вы никогда не были на Н-ском комбинате, то вряд ли и представляете
себе, какое это огромное хозяйство. Однако историю с подкидышем здесь
знали в подробностях еще до того, как младенца, запеленутого и
завернутого в атласное одеяло, вынесли из директорского кабинета.
Пеленки и одеяло принесла неведомо откуда дородная дама из цехкома.
За двадцать минут до этого в кабинете была неразбериха. Голубоглазая
блондиночка, развалившись на столе, поочередно улыбалась Михину,
Полещуку, генеральному директору и Людмиле.
- Ну вот что, - говорил генеральный, выгадывая время. - Вы что, детей
не видели? Все на рабочие места! Вызвать милицию, пусть разбираются.
Девочку в медсанчасть. Пусть свяжутся с детдомом... нет, с домом матери
и ребенка. Ты, Полещук, останься.
Народ стал расходиться, Михин тоже собрался двинуться к себе, но тут
из-за его спины выскочила Людмила и закричала пронзительно, наступая на
директора:
- Какая милиция? Какой детдом? Никому не отдам!
И все сразу поняли, что Людочка Михина никому не отдаст ребенка.
- Оксаночка моя, - сказала она и взяла девочку на руки. И все опять
поняли, почему Оксаночка: кто ж на заводе не знает про
оксонитродигидропентадион.
Людмилу с запеленутой Оксаной усадили в директорскую "Волгу" и отвезли
в малосемейное общежитие. На следующий день в коридоре появилась еще
одна коляска. Так уж заведено: пальто держат в комнатах, а коляски в
коридорах.
Странная история. И в самом деле, откуда за вторым насосом подкидыш? На
этот вопрос не смогли ответить ни следователь Матюхина, ни сам
подполковник Смирнов, лично осмотревший место происшествия. Матюхина
предположила, что девочку подбросила мать-кукушка из числа работающих
на предприятии. Подполковник посмотрел на нее таким выразительным
взглядом, что с той минуты она лишь записывала чужие мнения и не
высказывала своих. В Н-ске все матери на виду, городок-то - полчаса из
конца в конец. Надо быть чокнутой, чтобы подбрасывать девочку под узел
смешения, да еще совершенно голенькую, без самого захудалого приданого.
И потом, куда эта мать подевалась, и где она младенца рожала, в каком
роддоме?
Смирнов задавал вопросы, Матюхина записывала. Генеральный думал о том,
что цех биологически активных пора ставить на капремонт.
Оксаночка хорошо набирала вес и развивалась нормально. Михины получили
однокомнатную квартиру, правда, на первом этаже, зато коляску не таскать.
Год спустя, когда Оксаночка уже бойко топала ножками, появилась Маринка.
Был такой же душный летний день. Эдуард Саввич словно предчувствовал
что-то. Накануне он попросился в утреннюю смену, хотя ему было выходить
в вечер. Михин редко о чем просил, ему не отказали. Позже он сказал
Людмиле:
"Будто в воду глядел". В общем, Эдуард Саввич оказался в смене как раз
в ту минуту, когда настала пора принять младенца.
На смешении с утра работали сварщики, и около полудня Михин отправился
взглянуть, не оставили ли они по разгильдяйству инструмент. Прежде
инструмента никто не оставлял, и сейчас его там не было. А на том самом
месте, где когда-то дрыгала ножками веселая Оксаночка, лежала
задумчивая Маринка. Тоже голенькая, тоже примерно пятимесячная.
Полещук был в отпуске. Эдуард Саввич сделал в журнале запись и, не
подымая шума, пошел прямо к генеральному.
Подполковник Смирнов и следователь Матюхина прибыли десять минут спустя
и сразу отправились к месту происшествия. Нам нет нужды следовать за
ними, тем более что в районе узла смешения опять ничего не было
обнаружено - то есть ничего полезного для следствия. В протокол занесли
наличие теплого конденсата на полу. Однако аппаратчики из всех смен
знали, что лужа за вторым насосом никогда не просыхает.
Михины удочерили и Маринку. "Где одна, там и две", - справедливо
заметила Людмила Федоровна. Она могла бы продолжить, сказав, что, где
две, там и три. Третья, Анюта, присоединилась к сестрам два месяца
спустя, в августе.
Если бы мы взялись за жизнеописание Эдуарда Саввича и Людмилы
Федоровны, если бы замахнулись на роман о семье Михиных (а может, и
замахнемся, было бы время да здоровье), то последующие осень и зима
заняли в нем особое место: это была счастливая пора. Старшая,
Оксаночка, уже ходила в ясли, Людмила сидела с младшими. Семья
переехала в трехкомнатную квартиру. Эдуард Саввич смастерил полезные
детские забавы, вроде турничков и шведских стенок. Рановато, конечно,
но дети растут быстро, и к тому же было у Михина предчувствие, что
Анюта в семье не последняя.
Тут, между прочим, Эдуард Саввич прекратил такое вредное для здоровья
занятие, как курение. Катая Маринку с Анютой в большой близнецовой
коляске, он швырнул в мокрые листья недокуренную папиросу и сказал сам
себе: "Хватит". А когда Эдуард Саввич что-нибудь обещал, то никогда не
шел на попятный.
В городе семья Михиных не привлекала излишнего внимания. Были,
разумеется, подарки и безвозвратные ссуды, но в душу никто не лез,
никто не вздыхал, когда видел девчонок-подкидышей. Правда, в отделе
главного экономиста кое-кто позлословил, что, мол, Людка Михина не
носила, не рожала, а ей и квартира, и подарки. Однако эти разговоры не
поддержали. Вот мужчины - те подшучивали над Михиным в курилке, куда он
заходил по давней привычке: бракодел ты у нас, Саввич, девки да девки,
пора мальца завести. Михин смущенно улыбался.
Даже Людмила Федоровна забывала порой, откуда ей привалило такое
счастье. Но Эдуард Саввич, в курилке ли, у пульта, по дороге ли домой,
никогда об этом не забывал. Такое у него было устройство ума:
анализировать и добираться до сути. Оттого он и был лучшим на комбинате
аппаратчиком.
И только дома, купая малышек, Михин напрочь отключался от мыслей об их
происхождении. Потому что купание детей требует сосредоточенности.
Эдуарду Саввичу было что анализировать. Оксана, Марина и Анюта походили
одна на другую, как родные сестры. Всех трех подкинули в одном и том же
возрасте. Но если между Оксаной и Мариной был год разницы, то Анюта
моложе Маринки на два месяца. Разве такое возможно?
Следователь Матюхина в свое время высказывала предположение, что у
девочек разные матери, но один отец или же матери - родные сестры, даже
близнецы, так что девочки - двоюродные близнецы, чем и объясняется их
сходство. Мысль смелая, однако Матюхина упустила из виду одно
обстоятельство или не обратила на него внимания, что вполне
простительно, ибо без специальной медицинской подготовки такое можно и
проморгать. Впрочем, и в нашем медицинском образовании есть пробелы,
поэтому давайте обратимся к авторитетам. Вот что писал серьезнейший
журнал "Анналы педиатрии": "В течение года мы наблюдали сестер Оксану,
Марину и Анну М., - трех лет, двух лет и одного года десяти месяцев.
Физическое и умственное развитие соответствует возрасту, хабитус
обычный, заболеваемость в пределах нормы. При биохимическом анализе
крови отмечены значительные отклонения (табл. 1), не повлекшие, однако,
патологических проявлений. Наиболее странным представляется отсутствие
у всех трех детей umbilicus..." (Тут мы заглянули в медицинский словарь
и выяснили, что красивое латинское слово переводится как "пупок".)
Михины, конечно же, знали про отсутствие пупков, но не волновались:
кому он, пупок, нужен? Вам лично пупок хоть раз принес пользу?
Нет, не это встревожило Михиных, а то, что сказал им врач по поводу
состава крови. И Эдуард Саввич, и Людмила Федоровна слабо разбирались в
лейкоцитах и лимфоцитарной группе, но когда с кровью что-то не так, это
всегда боязно. Вот Михин и боялся. И все припоминал обстоятельства.
Надо же мать-кукушка! Нет пупка - нет и пуповины, а нет пуповины, то к
чему девочки были привязаны, к какой еще такой матери?
До всего этого Эдуард Саввич дошел собственным умом. Но что более всего
его волновало, больше даже, чем отсутствие umbilicus, так это погода.
Помните ли вы, какой она была в те дни, когда в лужице конденсата
обнаружились младенцы? Михин помнил. Но, будучи человеком дотошным, он
поднял вахтовые журналы. Всякий раз жара была чуть за тридцать при
высокой влажности в сочетании со слабым юго-восточным ветром.
Эдуард Саввич не был настолько наивным, чтобы предположить, будто дети
могут появиться от сочетаний тех или иных атмосферных условий. Если бы
так, то детей на земле было бы то густо, то пусто. Михин принялся
копать глубже. Он выписывал в столбик технологические параметры в те
часы, когда были найдены Оксаночка, Маринка и Анюта. Таблица у него
получилась на большой лист, но потом он сжал ее до одной строчки: О.: Р
= 17,5, v = l,l, C = 2,2; М.: Р = 17,4, v = l,2, С = 2,2; А.: Р = 17,4,
v = l,l, C =2,1.
Вам эти числа ничего не, говорят? Тогда знайте, что Р - это давление в
аппарате, v - скорость течения оксонитродигидропентадиона, а С - его
концентрация. Пролистав все журналы насквозь, Михин обнаружил, что
такое сочетание параметров встречалось трижды. В те самые дни.
Эдуард Саввич переписал цифры аккуратным почерком, взял под мышку
вахтовые журналы и пошел к Полещуку.
Василий Романович понял Михина с полуслова. Он нацепил очки, щелкнул
себя по животу подтяжками и стал читать. Полещук пролистал журналы
дважды, прикинул что-то на карманном калькуляторе и протяжно засвистел.
Василий Романович Полещук был не просто хорошим начальником цеха. Он
был очень хорошим начальником цеха. Он ладил с подчиненными и никогда
не ругал за глаза руководство. Со студенческой скамьи он сохранил
романтическую веру во всесилие науки и непорочность воспроизводимого
эксперимента.
- Опыт - критерий истины, - сказал Полещук Эдуарду Саввичу и указал
перстом куда-то вверх. Михин посмотрел туда и не увидел ничего, кроме
лампы дневного света.
- Данные убедительные, - сказал Василий Романович, зачем-то протирая
совершенно чистые очки. - Однако до внедрения еще далеко, если
внедрение вообще возможно. Да и сам знаешь: параметры могут сбежаться
случайным образом. Но чем больше контрольных опытов, тем меньше
возможность случайного совпадения.
Михин немножко испугался.
- Что вы имеете в виду под контрольным опытом? - спросил он, переводя
взгляд с люминесцентной лампы на очки Полещука.
- То же, что и ты. Дождись дня, подгони параметры...
- И еще одну девку? - взревел Михин.
- Соображаешь, - похвалил Василии Романович. - Но прими к сведению: я
тебе советов не давал. Просто дружеский разговор.
- Сейчас разговор, - ответил Эдуард Саввич и направился к двери, - а
потом будет новая девка. Вы-то ее себе не возьмете.
- Не будет девки, - сказал вдогонку Полещук. - Но если станешь
пробовать, узел смешения не запори. Взыщу без оглядки на эксперимент.
Михин ждал. Он ждал стечения атмосферных условий, а они никак не
стекались. Он измучил всех бесконечными заявками на профилактические
осмотры и ремонты. Он спал с лица и перестал заходить в курилку. И
следил, следил за сводкой погоды...
День наступил в июле. Михин отключил автоматику и перешел на ручное
управление. Каждые полчаса он бегал к заветному месту, где загодя,
прямо на лужу конденсата, положил толстенное противопожарное одеяло. На
одеяле никого не было.
Прошел день, второй, третий. На четвертый появился сын Дмитрий. Вслед
за тем циклон, вторгшийся с севера, сбил на две недели погоду, а как
только циклон повернул вспять, Михин обнаружил на одеяле Алешу.
Полещука мучили сомнения. С одной стороны, установлен важный
естественнонаучный факт, который нельзя утаивать от общественности. Но
с другой стороны, под угрозой благополучие семьи. Надев выходные
подтяжки, Полещук отправился к Михиным.
Эдуард Саввич варил в большой кастрюле геркулес на молоке, Людмила
гладила пеленки. Вместе поговорить не получалось, потому что геркулес
легко подгорает. Василий Романович, словно посредник на международных
переговорах, бегал из кухни в комнату, согласовывая с Михиными
дальнейшие шаги. Младшие дети спали, старшие путались у Полещука под
ногами. Маринка просилась на руки, потому что ей очень нравились
полещуковы подтяжки.
Не спуская Маринку на пол, Полещук мотался по квартире, пока не
договорился обо всем. На следующий день он составил пространную бумагу
и отнес ее генеральному директору. Генеральный кое-что вычеркнул (факты
и только факты, мы практики, а не теоретики), кое-что вписал (пусть
будут видны достижения комбината), подписал текст и отправил в
вышестоящую организацию.
Два месяца спустя на комбинат приехали товарищи из министерства, а с
ними видный ученый, вроде бы даже член-корреспондент. Комиссия походила
по цехам, постояла за спиной Михина в операторной и сверху, с эстакады,
посмотрела на узел смешения. Вниз, по железному трапу спускаться не
стали, а пошли сразу к генеральному и просидели у него с час. Как
только гости уехали, генеральный пригласил Полещука. Они поговорили без
свидетелей минут десять. Полещук вернулся в цех, вызвал Михина и
говорил с ним минуты три. Когда Эдуард Саввич вышел из тесного
кабинета, его встретил вопрошающий взгляд секретарши.
- Не хотят, и не надо, - буркнул Михин неопределенно. - Нам с Людкой легче.
И пошел к себе.
Казалось, вопрос был закрыт, но к весне в одном уважаемом журнале
появилась статья под названием "Гомункулусы в эпоху НТР". В ней
говорилось, что нынешняя химия и физика сделали реальностью то, о чем
могли только мечтать естествоиспытатели в мрачную эпоху средневековья,
когда не было ни ядерного синтеза, ни биологически активных веществ. И
что достижения биотехнологии способны воплотить в жизнь давнишнюю идею
гомункулуса, хотя, конечно, эмпирические результаты, полученные в
городе Н., еще ни о чем не говорят и предстоит глубокий научный поиск,
который, естественно... ну и так далее. Статью сопровождал комментарий
кандидата наук. Случаи самоорганизации материи, писал кандидат,
известны науке, и хотя вероятность их крайне мала, но и монета, падая,
может стать на ребро. Нечто подобное, видимо, и произошло на
химкомбинате, если, конечно, понимать монету не прямо, а фигурально.
В Н. еще не успели зачитать до дыр столичный журнал, как появилась
другая статья, на сей раз в молодежной газете, уничтожающая сенсацию
как ложную и вредную. Видный ученый, который входил в состав комиссии,
заявлял без обиняков, что появление на свет Н-ских гомункулусов (это
слово он взял в кавычки) относится к разряду невероятных событий,
самоорганизация тут ни при чем, а невежественные спекуляции на эту тему
открывают доступ в науку лжеученым с их теорийками. В конце статьи,
надо полагать, в полемическом задоре автор позволил себе аргумент, вряд
ли уместный в молодежной газете: дескать, существует и другой способ
продолжения рода, хорошо себя зарекомендовавший, каковой способ автор и
рекомендует читателям.
Через несколько дней та же газета напечатала отклик на статью ученого,
выдержанный в спокойном умиротворяющем тоне. Конечно, не надо раздувать
сенсацию, и законы природы незыблемы, но ведь событие на Н-ском
комбинате зафиксировано как научный и производственный факт. Значит,
что-то да было, и к этому следует отнестись с вниманием, чтобы не
выплеснуть вместе с водой и ребенка. Так и было написано - ребенка.
Однако аргумент о старом способе продолжения рода оказался сильнее. Он
не объяснял фактов, но вызывал смех. Михины тоже смеялись. А неделю
спустя Эдуард Саввич потихоньку, никому не докладывая, принес домой два
свертка. В одном был Максимка, в другом Оленька.
Сенсация еще какое-то время слабо тлела, а потом заглохла, забылась.
Других дел нет, что ли?
Комбинат пустил новый цех биологически активных; узел смешения закупили
по импорту, там все было хорошо выкрашено и герметично, конденсата на
полу и быть не могло, а оксонитродициклопентадион выходил из аппарата
под таким давлением, какое не выдержать ни одному гомункулусу. Михин
обошел аппарат со всех сторон, пощупал с уважением и вернулся к себе. И
очень вовремя, потому что концентрация опять начала скакать.
Вскоре после этого генерального взяли в министерство. А новым
генеральным, к общему удивлению, назначили Полещука.
Теперь он не появляется на людях в подтяжках, а натягивает поверх них
жилет. Несколько раз он принимал аппаратчика Михина. О чем они
говорили, мы не знаем, и в нашем рассказе это самый серьезный пробел.
Никаких данных с комбината больше не поступало, хотя семья Михиных
потихоньку росла. Людмила уезжала на все лето к матери, а когда
возвращалась, сообщала знакомым о прибавлении семейства. И никто толком
не знал, то ли Михин нашел очередного младенца, то ли родила его
Людмила обычным способом.
Вот, собственно, и все о большой семье Михиных, живущей ныне в
пятикомнатной квартире. И той, если по-честному, не хватает, потому что
Эдуард Саввич нет-нет да и принесет из цеха пищащий сверточек. Правда,
все реже и реже, потому что в старом цехе оборудование износилось. Да и
Михин поостыл. Возраст все же, детей надо ставить на ноги, квартиру в
порядок привести и на садовом участке работы сверх головы. Но что-то
тревожит Эдуарда Саввича. Вот уйдет он на пенсию, и делу конец. То есть
оксонитродициклопентадион и без него, Михина, выпускать будут, а
эксперимент...
Прислали Эдуарду Саввичу нового помощника. Совсем молодой, но толковый,
хватает все на лету. Михин долго колебался, прежде чем решил показать
парню, как вывести процесс на тот редкостный режим, при котором
происходят известные нам события. Помощник слушал внимательно, не
перебивал. Помолчал и сказал Михину:
- По регламенту, Саввич, все сделаю, а на остальное времени нет. Я в
вечерний техникум поступил, и жена у меня на сносях.
Огорчился Эдуард Саввич, но виду не подал. Оставил помощника у пульта,
а сам по старой привычке пошел в курилку, разминая на ходу воображаемую
папиросу.
В курилке обсуждались заводские новости.
- В том месяце, Полещук говорил, цех на реконструкцию поставят, а нас -
кого куда.
Михин мысленно затянулся покрепче, поперхнулся, закашлялся, и слезы
выступили у него на глазах.
"Химия и жизнь", 1986, ¦ 10.
Андрей Шарапов
Ведьма
Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости
- все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед
глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то
совала ему перед сном, приговаривая:
- Нельзя, Генуш, пустым ложиться- бабай будет сниться! Да еще,
известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает - спасу
нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и
ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с
нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его
международная делегация со всего Острова.
- Подрастающему поколению,- презрительно кивал Генка и неторопливо
устраивался на почетном месте - ящике возле теплой дымовой тяги;
татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского
детдома, - безродный, а потому самый отчаянный, - радостно приплясывал
и бубнил:
- Геньса, холос тянуть, давай скази!..
Генка жадно съедал все горбушки и, отвалившись к тяге, недовольно
спрашивал:
- Вам про разведчиков, граждане-товарищи, или про страшное?- И хотя
Генкины рассказы про разведчика дядю Витю, чуть не взявшего в плен
самого Гитлера, были безумно интересны, все, даже крошечный и трусливый
Васятка, помучившись немного, шептали:
- Про страшное, Геннадий Никодимыч... Про бабку Лукерью, пожалуйста...
И Генка, почернев от волнения, начинал...
Лукерья с Генкиной матерью были попервоначалу подружками, но из-за
Федьки Рожнова рассорились: обеим он глянулся, да Лукерья оказалась
побойчее, поигривее, вот и сладилась у нее любовь с ягодкой - Федором,
а Генкиной матери осталось лишь, глотая слезы, жалиться Богу на повети
да проситься у деда Силантия Корнеича на постриг... С детства Федор был
ей сужен, меж родителей их был уговор, и бабы упреждали Лукерью - не
сувайся, не порть чужого счастья, да куда там - влюбилась Луша,
потеряла и память, и стыд... Перед свадьбой, как водится, пошла Лукерья
к старухе Кутейковой, сводной сестре Силантия Корнеича, узнать про свою
судьбу, Кутейкова долго кряхтела, отнекивалась от прямых предсказаний и
все юлила:
- Ох, чегой-то не видать ничво - совсема я слепа стала!.. Но за Федьку
не ходи, слышь? Те-омно тама!..
- Да чего ж темнит-то? - недоверчиво спрашивала Лукерья, вглядываясь в
корытце с заговоренной водой. - Вона, ясно ведь!.. Небось за родню
захаровскую хлопочешь, мне свадьбу расстраиваешь!
Старуха печально покачала головой.
- Что тебе, девка, ясно, то сведушшему человеку - знаки судьбы
черной... Скажу уж, раз пристала, - мужа-то схоронишь, дитю и того не
смош, сама век могилы не сышшеш! Верь мне, девка, моя вода не вреть!
- Дура твоя вода! - закричала Лукерья и опрокинула корытце на пол. -
На-ка!.. Все одно пойду я за Феденьку, не запужаете - и моя будет воля,
не ваша!
Старуха испуганно перекрестилась и накинула на разлитую воду чистую
простыню.
- То не наша, то Божья воля, - сурово сказала она. - Ступай, девка, да
помни - упредили тебя...
Правду ли вещала старая, нет ли, но только через год родилось у Лукерьи
дите скукоженное и хворое. Когда его спешно, пока не преставился,
крестили у Силантия Корнеича, служившего тайно на повети взамен
расстрелянного попа, состриженные волосики потонули в купели, что
значило: Бог дал, Бог скоро и приберет... Уж как только ни выхаживала
Лукерья сыночка - и шепотками, и козьим молоком, гретым с сон-травой, и
примазками, и притирками - ему становилось все хуже, и фелшер с
Турдеева, виновато вздохнув, вынес приговор: не жилец. Ночью Лукерья
металась по избе, то молилась, то царапала в злобе лик Спасителя на
иконе - не могла она смириться с тем, что должна отдать свою кровиночку
непонятному и равнодушному Богу, который, видать, отвлекся на какие
иные дела и решил не тратить на Лукерью своей милости или наказывает ее
за неведомо какие проступки... В чем был ее грех? Неужто лишь в том,
что полюбила она красавца Федора да венчалась с ним по христианскому
закону, но сколько ж тогда таких виноватых ходит по земле? За что же
злыдень Бог карает ее так жестоко?.. Когда ребеночек уж совсем помирал,
вспомнила Лукерья колдовскую силу старухи Кутейковой, исчезнувшей в
ночь на Преображение, и поняла: только нечистая и даст ей защиту от
Божьего гнева, а ее сыночку - жизнь... В тот же вечер понесла Лукерья
своего хворенького в староверческий скит на Тихих болотах; скит этот
был брошенный, погнивший, а посреди разваленной часовенки его, прямо с
амвона, вымахала здоровенная осина. Про осину ту шли дурные слухи, но
рубить ее боялись, потому что тем, кто хотел ее забидеть, осина
мстила... Пробыла Лукерья в скиту до утра, что там было - неведомо, но
только назавтра ребеночек ее вдруг ожил, загугукал, и Федор Рожнов,
гордясь и удивляясь такому чудесному событию, часто хвастал своим
полюбовницам: "Моя баба даром, что с рожи скислая, а унутри у ней
силища, и таки она слова знат, что может человека и в могилу свесть, и
поднять со гроба, во!.."
Федор, протомившись семейной жизнью с год, прибился к плотницкой артели
и стал ходить с ней в Архангельск, Холмогоры да Каргополь. Артель эта
образовалась еще при государе Петре Алексеевиче, строившем якорный
завод на речке Ширшемянке, и собирались в нее умельцы из пяти деревень,
стоявших на пяти холмах вокруг Озера, - Ширши, Захарова, Дальней Горы,
Средней Горы и Мызы. Само Озеро не имело названия, как не имел названия
воздух или земля; раньше жители Пяти Холмов верили даже, что они вышли
из Озера, и до сих пор частенько возносили молитвы не только Господу,
но на всякий случай и Озеру; тем, на кого оно гневалось, лучше было
убираться подобру-поздорову с Холмов, а тем, кого Озеро жаловало, шла
через жизнь удача... Лукерью Озеро любило: часто она приманивала рыбу
прямо к берегу, брала в подол; ребятенок ее бесстрашно барахтался в
воде все лето; когда Лукерья впадала в тяжелую, ядовитую тоску по
своему разгуляю Федору, Озеро тоже начинало хмурнеть и волноваться, а
когда артель возвращалась с заработков и сердце Лукерьи играло радостью
- по Озеру шло сияние и веселый перезвон... Федор, ухмыляясь, садился у
крыльца, вынимал гостинцы, а Лукерья так глупела в своем счастии, что
только металась от печи к крыльцу да расчесывала, миловала сыночка...
Федор хохотал ее бестолковости, щипался и упрашивал: - Дак хоть
словцом-то приветь мужа, дуреха, расскажь, как тута жизнь на вашей луже?
И Лукерья, стыдясь, пересказывала новости - да все не те: про ночное
русалочье пение да про найденную ею за плесом плакун-траву. Федору
становилось скучно, и он бурчал, прислушиваясь к игравшей у качелей
гармонике:
- Эх, опять тоска тута вечная, а ведь у мире щас такое веселье
крутится!. Ей-бо, вот нету мне интересной жисти через твою тупоту да
Озеро ето, хоть ссуши его к ядреной фене!
Лукерья знала, что Федор шутит, что сам он втайне любит и побаивается
Озера, и казалось ей в эти минуты - вот оно, счастье! - неужто обманула
она судьбу, предсказанную старухой Кутейковой, и жизнь ее выстраивается
на лад?.. Но, едва Федор уходил к качелям, душа Лукерьи остывала и
начинала томиться предчувствием скорой беды, расплаты. И беда нагрянула...
Неподалеку от Ширши стали копать яму под фундамент гордости пятилетки -
Арбума, Архангельского целлюлозно-бумажного комбината. В ночь на
Троицу, после праздника забивки первой сваи фундамента, шестой или
седьмой по счету начальник стройки купался в Озере с. главной
бухгалтершей да и утоп. Приехала комиссия из Архангельска; бухгалтерша
показывала, что начальник, будучи навеселе, дразнил озерного водяного,
после чего кто-то закружил возле него, схватил за ногу и утащил на дно.
Комиссия данный бред в протокол не занесла, но по привычке к наказаниям
велела все же Озеро покарать.
На сходке пяти деревень председатель только что образованного колхоза
Прокопий Терентьев зачитал образцовую картину будущего: бесполезный и
идеологически вредный водоем осушат, а высвобожденную площадь засеют
кормовыми для коров знаменитой холмогорской породы, что экономически
выгодно и политически требуется для харчевания братского рабочего
класса на возведении Арбума. Предложение встретили неожиданно весело:
старики после того, как комса во главе с вожаком Семкой Ломакиным
сожгла церковь, уже ничему не удивлялись и только терпеливо ждали
пришествия Антихриста, остальной же люд был полон революционного
беспамятства и нетерпеливого ожидания научно рассчитанного счастья.
Когда артельщики, помолившись и пустив на подмогу комсу, начали
разбирать плотину возле мельницы, Озеро вдруг пошло черной рябью,
застонало, забилось пенистыми волнами то о дальний, мызовский берег,
словно стараясь убежать от погибели, то о ближний, ширшенский, будто
отгоняя своих убийц...
- Плачет Озеро, больненько ему . - крестились старики у окон - Ох, не
призвал Господь зараньше, не дал милости...
Под вечер и артельщики с комсой, и арбумовский духовой оркестр совсем
замаялись, Генкин батя даже сомлел и свалился в воду, откуда его под
общий гогот тянули сетью.
- Ничво, робя! - радостно орал, стоя по пояс в вонючей тине, Федор. - А
ну, наддай ишо по русалочьей тоске мировой контре!
Целую неделю, пока Озеро сходило в Северную Двину, длился праздник,
рыбу собирали лопатами, день и ночь развозили по огородам ил, на дне
находили то череп, то девичье ожерелье из речного жемчуга, а
председатель Прокопий отрыл даже остов лодки, которую водяной увел
когда-то на глазах его деда. В разгар веселья сын старухи Кутейковой,
назначенный за революционные заслуги участковым милиционером на Пять
Холмов, объявил артельщикам, что они отныне записаны в колхоз и с
гулевой их деньгой покончено раз и навсегда. Артельщики смеялись, кто ж
тогда будет в городах дома ставить? - и снова шли бражничать на
брошенную мельницу.. Федор Рожнов, гордый своей победой над Озером и
предчувствием новой, веселой жизни с Лукерьей, упивался так сильно, что
однажды, влезая на помольный чердак, заснул. Нога его соскользнула с
перекладины, и друзья-артельщики едва успели схватить Федора за
загривок; они тащили Рожнова наверх с хохотом и песнями, не слыша, как
он орет от боли - нога его застряла между перекладин и при первом же
рывке хрустнула. Никто из артельщиков уже ничего не соображал; выпив с
ними на посошок, Федор спустился обратно и пополз, теряя кровь, в
деревню. Утром он постучался в окошко к Лукерье; когда она кинулась в
лес за травами, в избу по кровяному следу явились Прокопий и милиционер
Кутейков. Увидев тяжелое состояние Федора, они свезли его в районную
больницу.
Через месяц Федор Рожнов умер от гангрены. С Лукерьей на похоронах
случилась падучая, целый год она не выходила из избы, недужила.. Так
начал Бог наказывать ее за дерзость, за попытки выстроить жизнь вопреки
Его воле... Во время болезни Лукерья усохла, согнулась, и величать ее
стали не иначе, как бабкой Лукерьей, хотя .сынку ее не минуло еще и
семи годков. Обычно-то Лукерья жила тихохонько, только в полную луну
или по ненастью что-то на нее накатывало: выбегала она на огромный,
неродящий пустырь, получившийся на месте Озера, и бродила там всю ночь,
бормотала что-то... А то, бывало, застынет возле чьей-то калитки - и
смотрит мертво, молчит.. а назавтра на этом подворье или сарай
полыхнет, или пес хозяина цапнет, или еще какая беда. Генка помнил, как
однажды встала бабка Лукерья возле их избы, - мать испуганно охнула,
села на горячую сковороду и выбежала к забору с двустволкой
- Подь, подь отсель, Луша, не то стрелю!
Бабка же Лукерья, выпучив безумные глаза, вдруг запрыгала, заплясала.
- Ой, водица-то мается, воли просит!.. Готовь хозяину лопатку-то - волю
бут водице рыть, вину свою заглаживать!..
В тот день на Пяти Холмах был невиданный ребячий праздник - сельсовет
заплатил годовые трудодни... леденцами. Генкин батя притащил целый
мешок тянучек, и счастливый Генка не мог уразуметь, отчего мать плачет,
а батя растерянно ковыряется в мешке, будто ищет чего, и повторяет:
- Вот и все, что мы заработали, сынок... Чем же дале жить-то?.. Чем?..
Генку смешила глупость взрослых; он ластился к бате, тыкал ему сладость
в бороду, чтобы он понял наконец свалившуюся на них удачу, но батя был
как с похмелья и вечером на собрании по общегосударственному займу не
удержался, крикнул:
- Не буду я подписувать! Что за закон такой, чтоб с мужика последню
нитку сташшить? - А на замечание районного заемщика, что сам товарищ
Ворошилов назвал новый заем решающей битвой за дело социализма, вконец
завелся: - Так у меня свой товарищ Ворошилов на печи лежит, с цинги
черен, об ваши конфекты зубки ломат! Не буду подписувать!.. Тьфу!.. - и
плюнул на портрет первого красного командира, висевший на месте прежней
иконы...
На допросе в Архангельске батя, конечно, показывал, что кулацкую
агитацию кричал кто-то из соседей, а кто - он не видал, так как был в
тот день заговорен, но это уже не могло спасти его от рытья
Беломорканала...
Генкина мать, вернувшись ночью с суда, зарядила двустволку и позвала
Лукерью:
- А ну, выходь, подруженька!.. Благодарность до тебя жжеть!
Лукерья с лампой ступила на двор; вдруг, словно укрывая ее, хлынул
дождь; лампа погасла. Мать давила на курки раз, другой, третий - ружье
не стреляло... На шум сбежались соседи.
- Сдурела? - Семен Ломакин вырвал двустволку и закинул ее в бурьян. -
Учти, гражданка Захарова, что тебя и так уж в резерв подкулачный
занесли, и делай вывод!.. Ходь домой!..
Лукерья вздрогнула, будто проснулась, радостно заюлила вокруг Семена:
- Ай, любо, ай, спас, Семеша! - Она зачерпнула из бадьи дождевой воды и
поднесла ее к Семеновым губам. - Пивни-ко, Семеш, глоточек - водица
тебя хотит полюбити, простити да к себе взяти...
Семен ударил Лукерью по руке - вода пролилась, а соседи испуганно
зашушукались: опять, похоже, Лукерья порчу замыслила, беду пророчит...
В тот год к празднику международной солидарности трудящихся задымила
первая очередь Арбума, а берега Северной Двины покрылись лесозаводами
от первого до тридцать четвертого номера. Поставили лесозавод и
неподалеку от Ширши - на Турдееве и лежащем против Турдеева Острове. В
центре Острова после постройки лесобиржи сколотили временный Дворец
культуры; там для развития пролетариата и сознательного крестьянского
элемента устраивали то лекции с буфетом, то танцы-шманцы, приезжал даже
знаменитый фэзэушный театр с участием красавиц сестер Шараповых, и
ширшенские мужики теперь частенько плавали на Остров компанией человек
в тридцать, чтобы местные или турдеевские не побили. Драться с такой
оравой не решались, но за девок все же мстили, пробивая в лодках днища,
разрывая цепи и пуская лодки по течению. Ширшенским приходилось
возвращаться вплавь или, если вода была холодная, выламывать из
окрестных заборов слеги, подманивать бревна потолще и, вскочив на них,
править к берегу... Бывало, опрокидывались посреди километровой протоки
до Турдеева и догребали до причала с бревном под пузом; бывало,
сталкивались с топляком и уже вдвоем под общий смех кочевряжились, но
такого, как с Семеном Ломакиным, не случалось никогда... Уже почти у
самого турдеевского берега бревно его вдруг остановилось, медленно
повернулось и, несмотря на испуганные толчки Семена, пошло наискось
течения, в стремнину... Те, кто уже выбрались на причал, потеряли языки...
- Пры-ыгай! - заорал милиционер Кутейков. - А вы, эй, лодки тащите,
монументы!..
Мужики расчухались, заметались по берегу, но все лодки были на
замках... Внезапно поднялся сильный ветер, заиграла барашковая волна...
Семен, едва удерживаясь на бревне, обреченно закричал что-то, ветер
унес его слова...
- Сто-оять! - Кутейков хватился за кобуру, но пистолет тут был не
подмога...
- Может, Арбум каку струю пустил... - предположил кто-то.
Кутейков вдруг пьяно зарыдал, рванул на себе рубаху и, отбежав от
причала, стал чертить на песке какой-то замысловатый круг.
Мужики решили, что Кутейков от изумления рехнулся, и хотели его вязать,
но Санька Тараканов радостно крикнул:
- Вертатся вроде!
Кутейков упал на песок, захрипел; с реки донесся дикий вой Семена - его
опять уносило. Кутейков, шатаясь, поднялся; его вырвало. Он стал
колотить по кругу, визжа:
- Осло-обо-онь!.. Осло-обо-онь, чертова сила!..
- О-ох!.. Мамка-то ж его... колдунья была!.. - вспомнил кто-то.
- Плы-ыветь! - дал сигнал Санька Тараканов.
Кутейков начал харкать кровью, но стоило ему отступиться, как Семена
вновь потащило от берега... Кутейков, упрямо мыча, опять бил в круг;
кровь шла из его ушей, носа... Большинство мужиков лишь крестились в
беспамятстве, но те, кто посмелее, уже сбивали камнями замки с лодок...
Семена успели спасти - бревно его тут же камнем ушло под воду, а сам он
повалился на дно лодки и захохотал...
После этой истории Семен долго маялся умом, чурался всякой воды - даже
от дождя прятался в погреб и пил только густой, вязкий кисель... О
Лукерье вспомнили спустя несколько дней, смекнули, что не появлялась
она на людях с того самого вечера... В лесу заловили ее сыночка, когда
он - хворый, в соплях - копал какие-то коренья, и вытянули из него, что
мамка вся побита лежит, будто бы с полатей слетела...
- Так ведьма ж она! - кидались на председателя Прокопия с кольями бабы.
- И не сдохнеть, пока всех нас за Озеро да за Федьку свово не
изведеть!.. Гони ты ее, не то сами забьем!
Прокопий с хохотом палил из маузера и издевался над неграмотной женской
массой:
- Где у Маркса - Энгельса про ведьм сказано?.. Шишиги, темность,
сволота подкулацка! Нету такого явления в революционном сегодня,
категорично нету! И разнарядки на ведьм как на врагов народа не поступало!
- А береза сохнеть? Ведь сохнеть? - рыдая, кинулась ему на грудь жена
Авдотья.
- Факт имеет место. - Прокопий погрустнел и спрятал маузер.
По весне на их подворье неожиданно зло и пышно зашлась зеленью береза,
посаженная дедом Терентьевым в день рождения Прокопия, а потом вдруг
начала сохнуть. Примета была плохая, - Авдотья, прежде румяная и
горластая председателева барынька, стихла и потеряла сон; к березе
звали агронома, окапывали ее по науке, поливали растворами - все без
толку...
Прокопий неловко чмокнул жену и, шаркая затяжелевшими ногами, потащился
к Лукерье.
- Кончай, значит, свои штуки-дрюки! - строго, но вежливо предупредил
он. - Статьи по тебе нету, а то б за срыв атеизму в колхозе...
- Ой, Прокопьюшка! - слабо застонала, приподнялась с лавки Лукерья. -
Ой, моряна никак не дуить, мене силы не несеть!.. Хошь бы ты дал бабке
водицы глоточек али молочка крыночку - жолту пеночку!
- Опять? - обиделся Прокопий и на всякий случай вытащил маузер. - Я ж
агитирую в твою дурью башку, колхозница Рожнова, что, значит, я один
тебе заступа, коли нету такой статьи, а то ведь бабье давно желает
кольями-то... Выделяю тебе неделю сроку, чтобы встать на рельсы новой
жизни, а ежели нет - первая ты кандидатура на переселенческий момент...
- И понесе мою душеньку за моря-окияны, за болота окаянны, за реконьки
быстры, за озера чисты... - задумчиво пропела Лукерья и вдруг зыркнула
на Прокопия так, что у того сердце захолонулось. - Ах, паскуда!.. Так
вели Авдотье-то молочка снести...
- Тьфу! - Прокопий стряхнул оторопь и выскочил к бабам на крыльцо. -
Чего устроили тута февральску революцию? - рявкнул он. - А ну, по
домам, щас всех заарестую за буржуйску агитацию!..
Назавтра из колхозного стада исчезла корова по кличке Чемберленша.
Числилась она, конечно, колхозной, но Авдотья Терентьева и доила ее
сама, таская все молоко в дом, и держали Чемберленшу в отдельном
загончике, и писали ее рекордсменкой, чтобы кормить по спецнорме...
Пастух Санька Тараканов то божился, то клялся новеньким партбилетом,
что перед деревней учел всех коров - Чемберленша была в стаде, еще
рогатила свою вечную соперницу Чалую... Тараканова арестовали и заперли
в подполе сельсовета; милиционер Кутейков возглавил первый поисковый
отряд, Прокопий - второй, и оба отряда, разойдясь от Морошковой поляны,
стали прочесывать выгоны, луга, лес аж до самых Тихих болот. Три дня и
три ночи ходили бывалые охотники, но не нашли ни следа, ни поломанной
веточки, будто по воздуху перенесли Чемберленшу в неведомые края...
- Поставила Лукерья твою корову-то! - шамкали старухи Прокопию. -
Сходи, повинись!..
- Да не может быть такого факту! - надсадно орал тот. - В болото, что
ль, эта падла забрела?
На четвертый день у Тихих болот председателя чуть не задрал медведь -
мужики подоспели, когда косолапый уже начал елозить Прокопия по земле.
Авдотья, отрыдавшись, к ночи собрала парного молока от Чалой, кое-какой
провизии и пошла на поклон к Лукерье. Та долго дивилась такой чести...
- Каждый вечер теперя носи, - велела она и, когда Авдотья радостно
кивнула, заслушалась тишью. - Ох, и не слыхать чего-то нынче ни
шуршиночки, аж в ушах скрыпит. Погодь, а откель мычание-то? Уж не с
Морошковой ли поляны?
Авдотья кинулась к мужу, тот уже натягивал сапоги... Корова стояла с
краю поляны - тощая, больная от удоя, трава вокруг нее была сжевана до
корней, а главное - лежал под Чемберленшей трехдневный навоз.. Прокопий
весь измазался, проверяя факт, но ничего придумать не мог - четвертый
день на этом месте стояла корова...
- Ты чего-нибудь видал? А твои глаза где были? - допытывался
председатель у мужиков, и те в испуге показывали по поляне ходили не
раз, коровы не видели..
- Обнаружу гадов - так лично расстреляю! - орал Прокопий - И Рожнову,
даже если не замешана в банде, все одно сдам на переселение как
кулацкий фактор по первой же разнарядке!.
Ночью Прокопия позвал на двор какой-то странный, дребезжащий голос.
Прокопий вышел, зевая, удивленно огляделся: вокруг не было ни души.
Днем голос слыхали и мужики, сопровождавшие председателя на Тихих
болотах в поисках тайного схоронища, в котором невидимая банда прятала
Чемберленшу.
- Никак Федька Рожнов кличет - с ужасом признал кто-то.
Прокопий выругался, схватил дробовик и отчаянно полез в бурелом. Мужики
едва успели повязать его и, крестясь, изложили общий бунт: боле они в
эти гиблые места не ходят, хоть всех зараз порасстреливай...
- Так они ж нарочно издеваются - щас словим гадов! - пытался
высвободиться Прокопий. - Пустите, ведь уйдут!
Его отвели обратно в деревню; назавтра Прокопий опять кинулся на
поиски, выпустив из подпола Саньку Тараканова и обещав ему амнистию в
случае поимки вора.
А береза стала чернеть, теряла последние листочки...
Каждое утро Авдотья выла, валялась у мужа в ногах; он гладил ее,
увещевал ласково:
- Ничво, Авдотьюшка, вернулся я живой - нету никакой тут замороки,
просто классовый враг озорничает... И имеется задача вывести его на
чистую воду...
Прощаясь, он долго глядел на зареванную жену, целовал ее в сухие,
жаркие губы...
...Тело Прокопия Терентьева, объеденное лисами, нашли только к
ледоставу и совсем не в той стороне, на которую указывал Санька
Тараканов и куда, по его словам, звал их, заблудившихся ночью в грозе,
скрежещущий голос.
- Пойду я! - Прокопий, улыбнувшись, поднялся, шагнул в темноту -
Поздоровкаться, значит, охота... А иначе - мутно мне жить на свете.
Санька не двинулся с места, остался ждать рассвета, а Прокопия, видать,
еще помотал, поводил за собой убийца-голос.
После похорон изба Лукерьи Рожновой занялась сразу с четырех углов, и
одновременно с ней вспыхнули и сарай, и банька, сработанные еще
плотницкой артелью. Толпа баб с дубинками и каменьями ждала сигнала за
околицей, жадно выкуркивала на пожар, но из горящей избы мучительно
долго никто не появлялся. Вдруг дверь затрещала, рухнула, и к реке
прошмыгнула черная лиса с лисенком, а следом...
- А-а-а! - завопил в ужасе народ, кидаясь кто куда: на Лукерьино
подворье шагнул из огня белый босой мужик с тлеющими волосами и
бородой. Протерев пустые глазницы, он вышел на улицу и, волоча ногу,
побрел к Генкиному дому.
- Это ж Федька Рожнов! А-а!.. Свят, свят, сгинь, нечиста сила! -
визжали в беспамятстве обезножевшие бабы.
Наполовину сгоревший Федор встал у Генкиных ворот, поулыбался черным
ртом и захромал к избе Ломакиных. Там он позвал Семена дребезжащим
голосом. Семен вылез из подпола, пошел, как пьяный, но его успели
загородить иконой, не пустили... Подождав немного, Федор отправился к
кладбищу, пошатал обелиск Прокопия, оставив паленый след, а потом
разыскал свою могилу и грянул оземь, стаял...
Лукерью с сыном нашли на пустыре и гнали до самой Ширшемянки.
- Убирайся, ведьмачка! - орали из толпы.- Су-ука! На-ка, еще вот!
Камень угодил Лукерье в голову - ведьма упала, бабы кинулись топтать
ее, кто-то вылил ей на спину дымящуюся смолу... Сыночка ее огрели
палкой. Услыхав его жалобный крик, Лукерья очнулась, взвилась и
неведомо какой силой растолкала баб... Схватив сыночка за руку, она
побежала к воде; молния разрезала небо, и в ее мгновенном свете все
видели, как Лукерья с сыном исчезли в водовороте, закружившемся вдруг у
самого берега... А дальше была уже только темнота и глухие раскаты грома...
- Ге-енк! Где тебя лешак носит, охламонище? - гневно кричала Генкина
мать - Опять, что ль, дитев пужаш? А ну, спать живо, не то портки-то
спушшу, не посмотрю, что жених ужо!
- Сеанс окончен, граждане-товарищи, - оскорбленно вздыхал Генка -
Ладно, левой-правой, марш по люлькам!
Никто не двигался с места; Загадка начинал жалобно скулить, а Васятка,
забившийся от страха под дырявую корзину, осторожно шевелился там и
шептал зачарованно:
- Так они не утопли, Геннадий Никодимыч?
Все знали, что Лукерья с сынком не утопли, Генке и самому не терпелось
дорассказать историю, он высовывался из окна и возмущенно орал:
- Да щас, маманя, я ж стих учу на память, Бородавка велела перед сном,
чтоб из головы не вылетело! Обождите чуток, не сбивайте, не то сначала
придется!
Перед научной методикой Генкиной учителки мать робела, победно послушав
тишину, Генка возвращался на ящик и продолжал рассказ.
До войны Остров носил гордое название - Первая Лесобиржа, и у его
причалов со стороны деревни Уймы швартовались даже морские суда,
заходившие в Двину за лесом или на зимний ремонт. Народу на Первой
Лесобирже было тьма-тьмущая, три улицы бараков да еще казенные избы
переселенцев, приехавших по оргнабору с голодной Пинеги. Жить старались
прочно: берега Острова, разбиваемые каждую весну ледоходом, укрепили
заграждением из бревен, поставили новый Дворец культуры с бильярдной и
кинозалом, рядом раскатали футбольное поле, выстроили лазарет и детсад.
Иностранные морячки часто шастали по Острову, и однажды вся Первая
Лесобиржа сбежалась глядеть на негров, про чье существование знали,
конечно, из газет и антирасистских плакатов, но чтоб вот так, с
близкого расстояния...
- Чюда света! - нервно улыбались мужики, а бабы плевались и видели в
"нехрах" явственный облик сатаны, прятались от сглаза в бараки,
отчаянные же пацаны ходили за неграми по пятам и все ждали, когда они
пойдут в Восьмой барак к бабке Лукерье, ведь нечистая сила завсегда
снюхается... Но негры равнодушно миновали Восьмой барак и отправились в
бильярдную пить водку, Генкин батя (после Беломорканала в Ширше его не
прописывали, а брали только на Лесобиржу разнорабочим, мать замаялась
от его тайных ночных приходов и, умолив нового председателя, вместе с
Генкой перебралась на Остров) уверял потом:
- Да не, какие ж то диаволы, которы со стопарика хмеляют, а с пол-литры
уже под столом? Хлипота одна - точно говорю, всех чертей с ведьмачками
НКВД давно повывело как класс, последние, может, на Соловках догнивают!
Однако мать была уверена, что нечистую силу даже НКВД не одолеет, и
продолжала винить Лукерью во всех островских несчастьях. И когда по
лесобиржевскому "блину" объявили войну, первая мысль у нее, как и у
остальных баб, была - это ведьма наколдовала! Потом-то, конечно, бабы
поутихли, дотумкали, что не с их Восьмого барака придумывалось, да и
жалко стало Лукерью, так она извелась, почернела с той поры, как
забрали ее сыночка на фронт. Мобилизация случилась неожиданно -
высадившийся на рассвете отряд пошел собирать по баракам даже тех, кому
до восемнадцати еще месяц-два, - вот Лукерья и не успела наведьмачить,
упредить своей главной беды...
Правда, странное дело, всегда без писем, без вестей знала она, что
сейчас с ее сыночком, и на расспросы баб, надеявшихся ненароком узнать
и про своих, рассказывала, что вот вчерась ее сыночек захворал животом
и отправили его ввиду отсутствия боевых действий в лазарет, а завтра,
похоже, посылают их в контрнаступление, но ничего с ним не случится,
она знает.
Кто считал ее сумасшедшей, кто верил... Но вот однажды заметалась
Лукерья, появился в ее глазах волчий блеск, а наутро нашли ее соседи
лежащей на полу без памяти с раной в плече... Рана-то была пулевая, да
только выстрела никто не слыхал, и пули фельдшер в плече не нашел - вот
как; Лукерья же, очнувшись, радостно терпела боль, шептала, что ее
сыночку теперь ничего не грозит... А зимой отморозила Лукерья пальцы на
ноге, хотя сидела в бараке, никуда не отлучалась, и опять она была
счастлива своей боли, и опять заподозрили бабы, что отводит она
колдовством все страдания, которые суждено терпеть ее сыночку... По
весне же Остров вдруг начали бомбить. Напрасно последний из ширшенских
мужиков, Санька Тараканов, забронированный директором Лесобиржи,
страдая, утихомиривал баб, что, мол, никакого колдовства тут нет, а
дело ясное, военное: на соседнем острове Ягодник, как это все хорошо
знают, расположен секретный аэродром, вот немец и путается, принимает
развалины Лесобиржи за ангары, тем более что нашим соколам дан приказ в
бой не ввязываться и себя не обнаруживать... Бабы такому объяснению не
верили - казалось им, будто это Лукерья приманивает самолеты, чтобы на
ее сыночка не падали бомбы...
Переждав пост и Пасху, бабы решили действовать: Авдотья Терентьева
утопила на Тихих болотах осиновый кол да насыпала в бане тайком песочку
в Лукерьины карманы, Генкиной матери собрали хлеба, спичек и послали в
Архангельск к знаменитому соломбальскому батюшке, чьи молитвы, по
слухам, изгоняли беса. Санька же Тараканов, повинуясь общему заговору,
отправил Лукерью в Уйму за сеном. Лукерья чуяла беду, не хотела плыть,
жалилась на немочь да на дождь - кто ж в таку мокроту сено возит?
Санька пригрозил трибуналом, и она собралась... Лодку же на обратный
путь прислать ей забыли.
Батюшка прибыл со стороны Турдеева, благословил деток, отведал спирта
и, чадя по условиям военного времени китовым салом, осенил крестным
знамением Восьмой барак и отдельно комнату Лукерьи, сундук, на котором
она спала, углы да дымовую тягу, через которую она должна была вылетать
на ведьмачьи шабаши... После священного обряда батюшка попарился в
баньке и, велев в случае чего призвать милицию как самую крайнюю меру,
отчалил обратно в Соломбалу. Среди баб началось разочарование, даже
свары, но назавтра, когда Лукерья с сеном добралась до Острова, талант
батюшки явился во всей силе: ведьма в дом не ступила... У самого
крыльца она вдруг обмякла, зашаталась и рухнула в песок. Бабы плеснули
на нее воды, растолкали. Она очнулась и завыла.
- Что, Лукерьюшка, худо? - опасливо спрашивали бабы, тайком щупая
нательные крестики и гадая в уме, - выскочит бес или нет? Пацаны даже
схватили палки, чтобы дубасить хвостатого, когда появится, но Лукерья
лишь хрипела, а потом вдруг забилась в падучей. Ей успели сунуть меж
зубов сосновую щепу. Лукерья колотилась о ступеньку и мычала:
- Сы-ына!.. О-ой, сы-ыночка!.. Родненький мой!.. Потерпь, кровиночка!.
Сы-ына-а!..
- Чего сына-то? - опешили бабы.
- Уби-или-и! - Лукерья закашлялась щепой и рванула на себе зипун. - Ох,
не губи-и!.. Отда-ай!!! Го-осподи-и!!! Ох, да что ж это?!
На шее Лукерьи выступало, расползалось бурое пятно.
- Да откель взяла-то?.. Похоронку, что ль, в Уйме дали? - Бабы начали
реветь от ужаса. - Когда ж ето?..
- Да ща-ас!!! Господи!!! Пощади-и-и!... - Лукерья попыталась сесть,
упала и слепыми глазами посмотрела в небо: - А-а-а!!! Усе...
Взял-таки... Усе...
Ее отнесли в комнату; бабы скулили, что нету похоронки - неча и душу
травить, но и сами уже не верили, что Лукерьин сынок живой... Три
месяца лежала Лукерья - до того дня, когда пришла похоронка,
сообщавшая: пал красноармеец Рожнов смертью храбрых от попадания пули в
сонную артерию, и дата гибели была та самая.
Жизнь Лукерьи кончилась... Лежал теперь ее сыночек в общей яме где-то
за тысячи километров от дома, и не могла Лукерья ни обнять его на
прощание, ни закрыть его синие глазки... Сбылось ужасное предсказание
старухи Кутейковой; поняла Лукерья, да поздно, что бесполезно рыпаться
против Божьей воли, хоть с нечистой силой связывайся, хоть сама, как
умеешь, бейся - а все выйдет одно и то ж... Ни к чему ей было дальше
жить на свете, но Бог не давал ей смерти, и стала равнодушно доживать
Лукерья свой век, угасая и телом, и разумом...
К концу войны жизнь на острове совсем захирела - развалы Лесобиржи
годились уже только для визгливых перестрелок "наших" с "фрицами",
большинство бараков сгнило, деревянный крепеж берегов растаскали на
дрова, так что за два ледохода Остров сильно срезало, и там, где раньше
было футбольное поле и детсад, теперь текла пенистая, вонючая струя с
Арбума. Многие вдовы перебрались на берег, в Турдеево; в пригодных для
жилья островских бараках разместили детприемник Северного морского
флота, собранный из остатков других детдомов, и Остров стал как вокзал:
каждую неделю то привозили новую партию сирот, то наезжали молчаливые
красноармейцы, разыскивавшие свои семьи, то переселенцы оставляли в
детприемнике ничейные, лишние рты... Если раньше двери на Острове не
запирались, то теперь Генкина мать купила амбарный замок и ставила на
ночь к притолоке заряженную двустволку. Правда, она пригодилась лишь
однажды, когда пришедшие с уйминского берега цыгане стали просить
картошки. Мать выставила в окно двустволку и в отчаянии крикнула:
- Да ведь сами помираем уж!.. Идите отсель, бесы!
Генка, хоть и чумной с голодухи, а все ж сообразил - ведь обманывает
мать, есть в подполе полмешка клубней...
- Что ж ты так, хозяйка? - с угрозой произнес глухой голос. - Гляди -
пожалеешь...
И все, и не вспомнили бы никогда больше о цыганах, ушедших поутру к
Арбуму, если бы через неделю к Генке с матерью не начал кто-то стучать
в дверь. Когда мать, надеясь на сказочное батино возвращение, кидалась
отворять, в коридоре никого не было, и во дворе пусто, только Генкин
Рыжик придурочно выл на цепи да царапал лед, прятал морду... Ночью же в
буфете кто-то стал шуршать; думали, мыши, но шуршало и после того, как
мать убрала все полки, заперла дверцы...
- А цыганам - пожалела картошку-то! - вспомнили бабы.- У цыгана глаз
черен, точно, спортили они твою фатеру! Соломбальский батюшка к тому
времени уже помер, и Генкиной матери пришлось призвать на помощь
милиционера Кутейкова. И - странное дело: пока Кутейков дремал в
комнате, было тихо, а как только он уходил - опять начинался стук, а то
вдруг слышался посреди ночи не то чей-то плач, не то дикий хохот...
Самый же страх начался, когда Генку с матерью кто-то стал трогать по
лицу: вот сидят они ночью, не спят, ждут - и вдруг: будто кто-то ходит,
дышит... А потом как холодной слизью по щекам, по лбу - Генка орет,
отбивается, мать режет ножом воздух, да разве нечистую силу когда нож брал?
Кутейков дождался как-то свистопляски за сараем и по знаку Генкиной
матери вбежал в комнату, запер дверь и громовым голосом сказал: "В
случае повторного издевательства нарушающие нервы семьи Захаровых
приговариваются к расстрелу с полной конфискацией имущества..." На
какое-то время нечисть затихла, но вскоре стало еще хуже, потому что
сглаз перекинулся на Генку.
Вот идут они с ребятами по ледовой трояке, на которой расставлены
вешки, чтобы не сбиться в пургу, и вдруг что-то загудит, закружит около
него, начнет манить куда-то...
- О-ой!!! Опять!.. Ой!.. - верещит Генка и, пригнувшись, несется к
вешке, а его уже тянет в сторону, валит с ног... Генка падает, на
карачках едва дотягивает до вешки, но и там его кидает, засасывает в
пустоту... Ребята подбегут - все стихает...
В школе же Генку порой так трясло, что ребятня от страха пряталась под
парты; и учебники его летали, классная руководительница Бородавка
только орала да грозила педсоветом... Генка стал слабеть, терять
память... Летом мать отвезла его в зверосовхоз к дяде Вите - думала,
все-таки тридцать верст от Острова, может, отстанет, зараза... Куда
там, Генка совсем очумел, перестал узнавать дядю Витю, двоюродных своих
сестренок, а после очередного приступа слег в бреду... Старенький
фельдшер не мог сказать диагноз, только выписывал направление в
городскую больницу, но не было никакой уверенности, что там смогут
что-либо понять в загадочной Генкиной болезни... Шли дни, а Генке
становилось все хуже и хуже, и ничто не могло ему помочь...
Мать, просидев у его постели без сна несколько суток, молча собралась и
повезла его обратно на остров. Уложив Генку и заперев комнату,
поплелась она в Восьмой барак.
- Ну, здрамстуй, подруженька... - проскрипела Лукерья, впуская Генкину
мать в комнату. - Давненько не свидывались.. .- Она заквохчала, смеясь,
и поцеловала Генкину мать ледяными губами. Та стояла, не шевелясь,
пусто глядела в пол...
- Ждала я твоей просьбы, - продолжала Лукерья, садясь на застеленный
сундук. - Вчера от на закат петух голос дал, я и подумала - едеть.
Да... А ить было времечко... все помню. - Глаза ее закрылись - Не
будеть тебе моей подмоги, вот мое слово - ступай, подруженька, с Богом...
- Что было промеж нами - то мой грех! - крикнула в отчаянии Генкина
мать, - а дите-то... по-людски прошу, Луша!
Лукерья словно не слышала; помолчав с минуту, стала говорить тихим,
ровным голосом.
- Моей власти тут нет, Бога ты прогневила, чем - не ведаю, однако ж
Божия то воля, а супротив нее роптать - грех великий Я знам, я роптала.
Покарат тебя еще боле Господь за дерзость твою - истинны мои слова, я
твою судьбу чую. Нету, подруженька, человечьей воли на земле, одно
тырканье. Ступай!
- Нет! - воскликнула Генкина мать. - Луша, спаси! Ты ж сынка свово до
жизни вертала - ты умеешь!.. Что мне Божья воля - сына спаси!
- Ступай! - грозно повторила Лукерья. - И не зли меня!. Без толку все это.
- А все ж опробуй! - Генкина мать встала на колени - Луша, весь гнев
Божий на себя приму! Неужто нету способа? Неужто нету?.
- Судьбу оммануть захотела? - пронзительно закричала Лукерья - Божьей
воли не чтишь? . Что же, пеняй на себя, дура!
- Поможешь, что ль? - не поверила мать.
- Приходьте в полуночь на Тихи болота... - Лукерья вдруг заплакала -
Ох, что ж это деетоя-то... И силы моей совсем уже нету. Тропу знаш?..
Сынка-то обряди, да чтоб друг - душа верная с им был...
- Это кто ж? Так ить нету такого! - испугалась мать.
- Е-есть... Да ладны, сам прибегеть. - Лукерья легла и отвернулась к
стене. - Ох, зябко... а ты помни: сама этого хотела!
Когда на закате мать уложила Генку в лодку и отчалила, Рыжик разбил
окно и кинулся в воду вслед за ними; пришлось подобрать его, чтоб не утоп.
Мать несла Генку на спине; он очнулся и с испугом таращился вокруг -
ветки цепляли его за волосы, царапали лицо, будто ведьмы с лешаками
тянули корявые руки, звали к себе... Вдруг заросли зашумели, из них
появилась скрюченная ведьма. Генка чуть не помер от страха, а Рыжик,
заскулил, пустился наутек...
- Чего ширитесь-то? - сердито пробурчала Лукерья - Луна уж высоко...
От скита остались только развалы стен да скособочившаяся часовенка на
пригорке; купол ее мертво сиял в лунном свете. Невдалеке кто-то
захохотал, завыл нелюдским голосом...
- Не бойсь - сказала Лукерья. - Помолися, отроче, во четыре стороны
света да отбей семь поклонов покаянных.
В той стороне, где слышался хохот, раздался гул, и все разом стихло.
Генкина мать в часовню не пошла. Лукерья велела ей ждать на дворе, а
Генке приказала подползти к трухлявой иконе Божьей Матери, висевшей
напротив осины...
- Совсема я слаба стала - пожаловалась Лукерья неведомо кому и дала
Генке выпить вонючего отвара. Голова у Генки прояснилась, страх исчез...
И вот начался отговор - Лукерья закружила, забормотала над корытцем с
дождевой водой:
- Стану я раба Божьего Геннадия благословляти, пойду, перекрестясь, из
двери в дверь, из ворот к воротам, во чисто поле. В чистом поле стоить
престол, на престоле Мать Честная, Пресвятая Богородица держит вострый
булатный меч. Подсобите, помогите рабу Божьему Геннадию от укоров, от
призеров, от ночных переполохов, от щепоты, от ломоты, от двенадцати
тайников, от двенадцати родимцев отговариваюсь - от белого, от черного,
от красного, от рыжего, от черемного, от одноглазого, двуглазого,
трехглазого, от одноженного, двуженного, трехженного, от однозубого,
двузубого, трезубого - спаси. Пресвятая Богороица! Аминь!..
-А-а-а!!!- закричал Генка, чувствуя нестерпимую боль в ногах.
За стеной рычал, рвался к Генке Рыжик, пес прогрыз доску и с лаем
кинулся на Лукерью, она плеснула на Рыжика водицей - в тот же миг Генку
будто приподняло, и он упал без сил, а пес завертелся, зашелся новым,
хриплым лаем. Глаза Рыжика налились кровавой яростью...
- Чегои-то с ним? - испуганно крикнула со двора Генкина мать - Господи,
помилуй!.
- Дак стрель его! - Лукерья закашлялась, почернела - Сглаз теперя в ем
сидит - стрель, пока не загрыз!
Во дворе раздался выстрел, бешеный рев Рыжика.
- Помираю ить я - вдруг тихо произнесла Лукерья и заплакала. - Кличь
мамку...
Генка опрометью кинулся из часовни, и только на подворье уже сообразил,
что ноги-то его - ходят...
Лукерья лежала под осиной, слабо шарила по полу, будто искала что-то...
- Дай руку! - прохрипела она.- Душа мается, не выходить... Дай руку!!!
Генкина мать потянулась было к Лукерье, но вдруг поняла что-то,
отшатнулась...
- Не помру ить я! - завыла Лукерья. - Да-ай ру-уку-у!!!
- Бежим! - крикнула мать Генке, и они бросились вон из скита, скорее в
лес, на тропу; деревья встали стеной, не пуская их; луна погасла,
кто-то невидимый опять начал хохотать, и сквозь хохот, сквозь
нарастающий гул несся за ними, не умолкая, плачущий голос:
- Ру-уку дай!. Ру-ку-у!
- Генка, курвец! А Варька Митина грит, не поручали вам стиха! -
возмущенно орала Генкина мать - А ну, слазий, не то щас лектричество
выну - закукарекаешь тогда!
Генка щурился на тусклую лампочку, с трудом соображал, где он, кто
вокруг...
- Ох, срамота моя, тока хвори разны цеплят да дурь в башке вертит! -
жаловалась внизу соседкам мать - А ить и у меня самой здоровве
окончилось - кому ж он останется-то, убогонький мой? Хошь бы ваш мужик
выпорол его за стакан, ума прибавил, ей-бо!
- А мамка тва сюдой не влесет? - опасливо спрашивал Загидка.
- Не, боится она - Генка с неохотой отрывался от теплой трубы, ежился -
Усе, шалупонь, завтра - как дядя Витя фрицевский штаб взрывал.
- А Лу-укерья? - шептал Васятка - А с ей чего сталось?
- А кто знат? - Генка зевнул - Ходили утром во скит - никого не нашли
Ведьмачка - она ж не помрет, пока силу свою да судьбу через руку не
передаст. Может, бродит еще где-то здеся, ищет...
- А как она...
- Болтун - находка для шпиона! - веско обрывал разговор Генка и,
сморщившись, брел к выходу - Ох, снова жрать охота...
Ночью вьюга выла жалобно, по-человечьи, и, казалось, это ведьма ходит,
плачет где-то неподалеку... Генка ворочался под одеялом, не мог
заснуть, живот пучило от голода, да еще Лукерья мерещилась повсюду; вот
выступает она из темноты, улыбается беззубым ртом, берет Генкину руку...
- Ма-ам! - звал Генка - Ма-ам, ты когда меня в город отправишь?
- Спи уж! - вздрагивала мать - Ох, нету моих сил... Дак к лету, коли
раньше ничего не будет...
Генка не понимал, что может случиться раньше, но спрашивать об этом не
решался, он отворачивался к стене и вскоре слышал, как кто-то шебуршит
по столу, семенит по коридору, поднимается на чердак Генка вспоминал,
что это, наверно, их домовой, то есть барачный, вреда от него никакого.
Генке то хотелось споймать барачного да и расспросить по строгости, что
же сталось с бабкой Лукерьей? А то вдруг становилось так страшно, что,
спрятав голову под подушку, думал он, до чего же все-таки здорово, что
будет он скоро жить в Архангельске у бездетной тетки, в каменном доме
на центральной улице Павлина Виноградова, и тогда уже никакие Лукерьи,
никакие барачные не станут его донимать. В городе полно смелых,
башковитых людей, и Господа Бога с нечистой силой там давно отменили -
странно, конечно кому ж они тогда молятся?.., кто их стращает? - но все
равно здорово! Генке становилось так радостно так легко, что казалось
ему, будто он вот-вот взлетит и помчится к ласковому солнцу, и полет
его будет прекрасен и нескончаем, и никто не сможет помешать ему - ведь
сильнее его нет никого на свете! Генка улыбался и уже во сне, жадно
глотая угарный воздух, выбрасывал руки из-под одеяла, словно парил над
мерзлой и туманной землей...
"Смена", 1990, ¦ 9.
Владимир Малов
ПЛАТОН МНЕ ДРУГ...
Фантастическая юмореска
...Он сидел под сенью оливы, в окружении своих любимых учеников,
и не спеша, с удовольствием говорил. Ему нравилось рассуждать о
беспредельности человеческих знаний, о том, что они никогда не могут
быть полными и абсолютными, и о том, что все-таки только знания, пусть
ограниченные и неполные, могут дать человеку понимание сути вещей.
Воспользовавшись паузой, один из учеников осторожно спросил:
- Можно ли понять так, что даже тебе, учитель, мудрейшему из мудрейших,
случается ошибаться, так как нет абсолютной истины и знания несовершенны?..
Усмехнувшись, философ прикрыл ладонью глаза.
-Непогрешимых людей не бывает, юноша, - ответил он, - это ты запомни
навсегда.
Лаборатория Экспериментальной Передачи Мыслей на Расстояние уже перешла
на 18-часовой рабочий день. Инженеры и техники сбивались с ног,
заканчивая монтаж последних блоков Установки. Научные сотрудники и
руководители различных служб спорили до хрипоты, обсуждая план будущих
испытаний. А сам руководитель Проекта, знаменитый ученый и почетный
член-корреспондент всех Академий наук и научных Обществ мира, теперь
поселился в своем кабинете и здесь урывками спал, наспех завтракал и
обедал, а все остальное время с покрасневшими от усталости глазами
бегал по комнатам Лаборатории, успевая повсюду и следя за всем и за всеми.
А до начала испытаний оставалось все меньше времени, и наконец пришел
миг, когда знаменитый ученый нажал красную кнопку готовности и
обратился ко всем сотрудникам, собравшимся в монтажном зале, с короткой
речью.
- Сегодняшний день, день 18 июля 2075 года, - сказал он, - надолго
запомнится всем. Потому что он открывает перед человечеством новые,
безграничные перспективы. Люди, разделенные десятками километров,
отныне будут общаться друг с другом, обходясь без радиоприемников и
радиопередатчиков. С помощью нашей Установки люди смогут воспринимать
чужие мысли самым совершенным приемником - своим собственным мозгом, -
ученый откашлялся и внимательно оглядел всех своих сотрудников - Я
понимаю, на сегодняшний день Установка еще несовершенна. Велики
размеры, недостаточна мощность. Но работа в этом направлении будет
вестись и дальше, и я твердо верю: когда-нибудь передача мыслей на
расстояние станет самым совершенным способом связи.
Сотрудники Лаборатории, взволнованные торжественностью момента,
молчали. Посреди монтажного зала высилось странное, громоздкое
сооружение из множества деталей самых разнообразных, непередаваемых
форм. Потом сотрудники разразились аплодисментами. Первый заместитель
руководителя Проекта и начальник технической службы выступили вперед;
заместитель держал под мышкой объемистою папку, в которой лежал
подробный план будущих испытаний. Но знаменитый ученый вдруг поднял
руку и объявил:
- Я прошу у собрания разрешения провести первый же опыт непосредственно
на человеке. Этим человеком буду я сам. Предвижу возражения, но прошу
понять меня правильно. Весь риск, как руководитель Проекта, я беру на
себя. Время испытаний, таким образом, сокращено почти втрое.
Человечество не может ждать, оно давно уже мечтает о тех возможностях,
которые получит с помощью Установки.
Заместитель и начальник растерянно переглянулись. Знаменитый ученый
отличался эксцентричностью, и из ряда вон выходящее предложение,
сделанное им, было вполне в его духе. С другой стороны, он был
человеком твердым - это необходимо в науке! - и всегда умел настоять на
своем.
-Возражений нет? - руководитель Проекта вдруг лукаво улыбнулся. - В
таком случае я ухожу в самое дальнее помещение Лаборатории и сажусь за
стол с чистым листом бумаги. То, что вы мне передадите, я запишу.
Приступим!..
И за ним захлопнулась дверь.
Заместитель руководителя и начальник техслужбы снова переглянулись. В
коридоре затихли шаги. За окном усиливался гул толпы репортеров. Потом
заместитель пожал плечами и отложил папку в сторону.
- Ну, что бы такое ему продиктовать? - пробормотал начальник техслужбы.
Заместитель прикрыл ладонью глаза В его голове уже вертелась идея... У
знаменитого ученого было хобби - античная история; ее он знал наизусть.
А что, если?.
- Всем разойтись по своим местам! - скомандовал заместитель, и
монтажный зал опустел.
Еще несколько мгновений заместитель и начальник смотрели друг на друга.
Оба слегка волновались, и поэтому заместитель еще немного поколебался,
прежде чем нажать пусковую кнопку.
-Что же, - сказал он, наконец, - начнем! Продиктуем какую-нибудь
страшную сказку. Что-нибудь, стилизованное под античную историю,
которую, правда, я знаю так же плохо, как и вы. Шутки ради попробуем
сочинить нечто совершенно неправдоподобное.
...Тень оливы становилась длиннее, а беседа все никак еще не
прекращалась. Правда, теперь философ начинал чувствовать усталость.
Паузы между фразами становились длиннее. Да и ученики, очевидно,
утомились - они слушали рассеянно и меньше задавали вопросов.
Философ поднял руку и встал.
-На сегодня беседа окончена, юноши, - сказал он. - Усталость мешает
знаниям, так что снова встретимся завтра.
Ученики, вскочившие на ноги, почтительно молчали. Только один из них,
тот самый, что спрашивал об ошибках, которые неминуемо связаны с
большими знаниями, осторожно спросил:
- Я провожу тебя, учитель, как всегда?
Философ кивнул, думая о чем-то своем.
Мигали разноцветные лампочки. Установка натужно гудела, перекрывая шум
репортеров за окнами. И наконец, заместитель руководителя Проекта
кончил диктовать и лукаво взглянул на начальника техслужбы.
- Ему понравится, как вы думаете? - спросил он и нажал кнопку. - В этой
истории есть, кажется, все, что он любит! Море, драгоценности и цари...
- Если только Установка сработает. - пробормотал про себя начальник.
- В этом сомнений нет!
В коридоре уже слышались шаги руководителя Проекта. Заместитель
руководителя и начальник техслужбы затаили дыхание...
Знаменитый ученый был мрачнее тучи. Не говоря ни слова, он медленно,
тяжело прошел через монтажньй зал и остановился перед Установкой,
слегка склонив голову набок. Заместитель и начальник молчали, вытянув
руки по швам.
Руководитель Проекта продолжал рассматривать Установку. Наконец, он
обернулся к своему заместителю - так, как будто видел его впервые в
жизни, - и отрывисто осведомился:
- Режим работы?
- По форме А сигма двести тридцать пять, как и намечалось.
- Выходная мощность?
- Сорок четыре акрама, как и положено.
- Ничего не понимаю... Я не воспринял ничего...
Во взгляде знаменитого ученого вдруг ясно промелькнула растерянность -
этого не случалось с ним уже лет сорок. Его собеседники потупились. Но
это была лишь мимолетная слабость: уже мгновение спустя взгляд
руководителя Проекта обрел прежнюю твердость, и он решительным
движением снял с Установки переднюю панель.
- Первое испытание признаем неудачным! Но если перестроить режим работы
на форму Б сигма двести двадцать один, следующий эксперимент можно
будет провести уже часа через два. Вы согласны?
Заместитель понимающе кивнул, начальник техслужбы тоже. Минуту спустя
три головы склонились над сложными внутренностями экспериментальной
Установки.
...Философ все снова и снова перечитывал только что написанное
им, удивляясь и ужасаясь. Как будто он писал под чью-то невидимую
диктовку - ведь ни одной помарки! Кто же мог вложить ему в голову все
эти мысли и твердо направить их в единое русло?..
Он еще раз перечитал. Еще вчера, еще совсем недавно он ничего не знал о
том, что написано, совсем ничего не знал. Так зачем написал?
Но понемногу философ стал успокаиваться. Он почувствовал вдруг
совершенно отчетливо, как недоумение сменяется обыкновенной усталостью
хорошо поработавшего человека. Мелькнула еще одна, последняя мысль:
"Существовала ли все-таки эта страна, описанная мною, на самом деле?" И
тут же словно бы кто-то невидимый ответил ему: "Конечно, существовала!
Ты ведь сам только что написал об этом".
И удивление исчезло совсем. Конечно, сам! Философ потер виски ладонями.
Сегодня он устал, очень. Но не написать он не мог, ведь должны же
помнить об Атлантиде далекие потомки!..
И конечно, знаменитый древнегреческий философ Платон не знал, что это
именно потомки продиктовали ему только что записанную им историю,
потому что в далеком от него XXI веке первая экспериментальная
Установка передачи мыслей на расстояние по какой-то необъяснимой и
роковой причине, которая навсегда осталась тайной, передала рассказ,
сочиненный заместителем руководителя и начальником техслужбы, не на
расстояние, а во времени. И он не знал, что тексты, записанные им,
философом Платоном, уже стали причиной переворота в ходе истории,
которого никто не заметит, потому что в будущем всем отныне будет
казаться, что сведения о стране Атлантиде, существовавшей некогда за
Геркулесовыми Столбами и погибшей "в один день и бедственную ночь",
тянутся из глубокой древности. И не знал о том, что эти сведения станут
причиной одного из самых стойких заблуждений человечества и породят
множество книг, журнальных и газетных статей, вызовут множество споров
и дискуссий, в которых столкнутся самые разные мнения и гипотезы.
Платон прикрыл глаза. На память пришли слова, сказанные им сегодня
ученику: чем больше человек знает, тем больше он может сделать ошибок.
Сегодня он сам был на волосок от ошибки, когда раздумывал, надо ли
записать то, что он знал об Атлантиде и ее гибели. По счастью, ошибки
он не сделал...
А в далеком от Платона XXI веке все шло своим чередом. Лаборатория
Экспериментальной Передачи Мыслей на Расстояние продолжала свою работу.
Установка переделывалась заново. О перевороте в ходе истории знали
только два человека - заместитель руководителя и начальник техслужбы, -
они узнали об этом в тот же день, когда заместитель, отправившись в
библиотеку за научной статьей, срочно потребовавшейся для работы,
случайно обнаружил брошюру об Атлантиде, которую раньше никогда не
замечал. Но посоветовавшись друг с другом, заместитель и начальник
решили молчать, потому что им все равно бы никто не поверил. Для всех
остальных легенда об Атлантиде уже существовала всегда, со времен
Платона Как и для читателей XX века.
"Техника и наука", 1977, ¦ 6.
Эрнест Маринин
ОЖИДАНИЕ ТЕПЛА
Повезло ли мне? Не знаю. По крайней мере, я не должен круглый день
ползать под снегом, чтобы отыскать пищу. Мне ее приносят - жалкие
крохи, но их приносят, чтобы я не тратил времени, чтобы обучал детей.
Утро и день я учу их, зато вечер мой, и даже часть ночи - все же моя
работа не так выматывает, как бесконечное рытье туннелей, я могу
сократить ночной отдых - и размышлять.
Утро и день я учу детей считать и иногда, если выкрою время, учу
думать. А надо бы наоборот... Впрочем, и думать-то они будут нечасто,
жизнь их пройдет в непрестанных поисках пищи, но если они научатся
думать, то, может быть, исхитрятся чуть быстрее находить мох,
прозябающий под толщами снега, чуть быстрее сообразят, как, найдя один
гриб, проследить нити грибницы и добраться до следующего, чуть раньше
отличат старый ход снежного червя от свежего... И тогда, затратив чуть
меньше времени на поиски дневной порции пищи, они, может быть, хоть на
минуту задумаются о чем-то, не связанном с едой...
Самым старшим я рассказываю о нашем мире. Но, по-моему, они не верят.
Да и как поверить? Что они видели за свою недолгую жизнь, кроме снега
да промороженной пещерки, куда собирается на ночь вся семья, - заплетут
вход шелковинками, собьются в ком, чтоб теплее было, и засыпают, тесно
прижавшись друг к другу и вздрагивая во сне все в тех же нескончаемых
поисках пищи... Конечно, видели они и вощеные ячейки, куда забираются
старшие из них, кому пришло время заплестись в кокон и окуклиться.
Видели, как, прорвав кокон, выбирается из него Перевоплощенный,
великолепный в новом стройном теле, окруженном радугой крыльев. Как
спешит он по узким ходам вверх, туда, где кончается толща снега и где
должно быть солнце, тепло и свет... И уж хотя бы раз каждый из них
прополз следом, чтоб самому увидеть, что его ждет в будущем, какое оно,
это воспетое в сказаниях Небо, это небывалое и неимоверное Солнце, что
это за Свет, Тепло, а главное - Полет!
А там - ни неба, ни солнца, лишь низкие промерзшие облака да белесый
сумрак над головой, который они по неведению принимают за истинный
свет. И Полет оказывался обманом - да. Перевоплощенные отрывались от
земли, крылья в частых взмахах сливались в радужное сияние, это было
великолепно... Но тут налетал порыв ветра, мгновенно стекленели
неокрепшие крылья, новый порыв раздирал их в клочья, и Перевоплощенный
валился вниз... Конечно, некоторым везло, они не разбивались ни на
острых ребрах ледяных глыб, ни на твердой коре наста, им - о счастье! -
удавалось упасть в рыхлый снег и спастись. Потом они ползали вместе с
личинками, пока не встречали себе пару - такую же чудом уцелевшую
Перевоплощенную... И тогда вместо брачного полета они совершали брачное
пресмыкание, выкапывали пещерку и заводили семью... Вот это мои ученики
видели, это они знают, в это верят, а я пытаюсь убедить их, что все же
мир не кончается промороженными тучами, что есть за ними небо и солнце,
свет и тепло... Что ж, они дети, им так хочется чуда, они слушают и
порой даже верят, на мгновение, как в волшебную сказку. И я рассказываю
- пусть не верят, но знать должны: раньше или позже придет весна - или
хотя бы оттепель...
Я рассказываю, а совесть мучит меня, потому что в нашем мире никто не
знает, когда будет весна. А почему так, я рассказываю лишь тем
немногим, кто станет учителем, как и я, - этим приходится узнать многое
и поверить без доказательств, и потому отбираю я их с осторожностью и
тщанием. Нелегко найти способных к абстракциям и игре ума, готовых
усвоить, поверив на слово, понятия "звезда", "планета", если сам в
жизни не видел ни солнц, ни светлых точек в ночном небе. Мне остается
убеждать их собственной верой. Счастье, что хоть иногда это удается.
Как все же тяжко! Нет, мне никто не мешает впрямую, меня не преследуют,
не пытаются диктовать, но я один на всю округу говорю "солнце, свет,
тепло, небо"... А что они слышат дома? В лучшем случае: "Не
высовывайся! Нет там ни тепла, ни света, лишь холод и леденящий ветер,
а главного, пищи, - нет, нету ее там! Не высовывайся, нечего..." И это-
в лучшем случае! А не в лучшем? "Нас много, а пищи мало, на всех не
хватит. Урви, где сможешь, за соседом следи: чуешь, он гриб нашел - не
зевай! Он обжирается, а ты иди кругами, лови грибницу, заползи вперед,
пока он один дожует, ты три утащишь!" И это полбеды. А есть ведь и
такие: "Мир жесток, жизнь не прощает, выживает сильнейший. Мы должны
продлить свой род - и это право сильных, слабым нечего плодиться,
породу портить! Встретишь слабого с пищей - отбери! Не отдаст - убей! И
съешь его, не будь слюнтяем, слабый - лучшая пища для сильного. И
всегда убей и съешь иного: смотри, как хороша твоя зеленая окраска, как
горят на ней красные пятна, а иной? Он сизый! Пятна на нем желтые, как
подгнивший гриб, усики вялые и короткие... Встретишь такого - убей и
съешь. Это - враг, он совершит полет и уведет твою пару, оставит такое
же мерзкое потомство, а что станет с родом?"
Дети, пока они малые и слабые, такого не приемлют: ведь это у них
отнимают крохи, и не всегда удается сплотиться слабым против сильного,
что ж, такова жизнь, каждый ищет для себя... Поэтому дети против, они
мечтают о справедливости, чтобы сильный не мог отнять, чтоб было
законом право, а не сила. Но дети растут, набираются сил - теперь уже и
они могут у кого-то отнять. Тут и меняются представления о
справедливости: пока закон мешает отнять у меня - он благо, но если он
не позволяет отнимать мне? Подавай другую справедливость: что для меня,
то и благо.
Тяжело с детьми. Они вырастают быстрее, чем я успеваю их учить и
воспитывать. Жить вообще тяжело, но видеть, понимать и не мочь - тяжко
вдвойне. Это - удел учителя. Но зато у нас есть отдушина - время думать
и искать. Думаешь, ищешь - и забываешь... А когда найдешь - о, это счастье!
Я счастлив. Я провел опыт. Мы с детьми взяли пустой чехол
червя-трубочника, круглый, твердый и гладкий, насадили его на ось и
стоймя закрепили на полозе. А потом вытащили его на поверхность. Был
ветер, как всегда, был отполированный ветром наст, ветер шуршал по
торчащему вверх чехлу, полоз скользил по насту, нам становилось все
холоднее, озноб охватывал и от ветра, и от непривычного ощущения - ведь
мы ехали! И тогда я скомандовал, и дети начали крутить ворот.
Заскрипела веревка, восьмеркой охватывающая ворот и трубу, труба
завертелась, начал меняться тон ветра. Дети крутили все быстрее, и
полоз все заметнее отклонялся от прежнего направления. Нас сносило! Мы
завертели трубу, и появилась сила, толкающая нас поперек ветра... Так я
обрел надежду.
Я живу странно и необычно. Я работаю допоздна, засыпая лишь к утру,
думаю и считаю, сравниваю результаты расчета с тем, что показал опыт, и
надежда разгорается все сильнее. Это безумие, так много нужно, чтобы
надежда сбылась, но она есть, потому что открылся путь.
Наша планета блуждает в системе девяти солнц, маленьких и холодных,
среди плотных облаков межзвездной пыли, по извилистой, как червь,
орбите. Дни и ночи сменяются сложно и прихотливо, планета вращается то
быстрее, то медленнее, часто содрогается под нами, но мы привыкли: снег
смягчает толчки, и гибнут немногие. Хуже, когда падают небесные камни.
Они пронизывают снег и взрываются, столкнувшись с твердью. Взрыв
уничтожает и нас, и пищу по всей округе.
Когда падает особо большой камень, планета сбивается со своего пути и
раньше или позже приближается к какому-то из солнц. Наступает оттепель,
тают снега, бурно вскипает жизнь, зелень лезет из всех щелей, талая
вода разливается, сколько видит глаз, мы спешим вытащить коконы повыше,
куда не достанет половодье, и с нетерпением ждем вылета
Перевоплощенных. Вода постепенно впитывается в Землю, все больше зелени
вокруг, все теплее, в одну ночь все затапливает аромат цветов - и вот
разрываются коконы, взмывают в небо радужные крылья, гремит их
радостная музыка, льются песни счастливцев, совершающих Полет... Но
недолго длится радость - это лишь оттепель, короткое потепление среди
бесконечной зимы, мы все дальше уходим от звезды, на миг обогревшей нас
скупым и слабым своим теплом, вновь планета ввергается в облако
космической пыли - и сковывает ее мороз... И так редко это бывает! Я
прожил дольше многих, но помню лишь одну оттепель, а хватило этого на
всю жизнь. Мне не надо верить в свет и тепло, я просто знаю, что они
бывают, и, надеюсь, это помогает мне убеждать детей...
Часто по ночам, когда мороз проникает особенно глубоко под снег, я зову
друга, моего старого учителя, и мы беззвучно переговариваемся; мысли
наши летят сквозь снега, мы далеко, но слышим друг друга. Нас могут
услышать все, все слышат - но не воспринимают: ведь это разговор не о
пище...
Я делюсь с ним успехами и надеждами, он осторожен и скептичен, он
замечает ошибки, но не останавливает меня, даже не напоминает, как
много требуется для осуществления моей мечты, как много зависит не от
меня... Это безумно трудно, но это возможно.
Нам нужно одно - стабильная орбита, достаточно близкая к солнцу, чтоб
хватило тепла и света. Наши предшественники давно вычислили такие
орбиты для каждого солнца, и, судя по преданиям, мы не раз были близки
к ним. Но что толку, если неизвестно, как удержать планету на орбите...
Теперь это известно.
Если тело вращается в потоке текучей среды, возникает поперечная сила,
которая искажает его траекторию. Наша планета несется сквозь скопления
межзвездной пыли - это и есть поток текучей среды. Планета вращается, и
пыль воз действует на нее, отклоняя орбиту. Это отклонение можно
регулировать, меняя скорость вращения планеты - или хотя бы скорость
вращения атмосферы. Правда, даже и это нам не под силу. Пока...
А если нас будут миллиарды и триллионы? Если в один прекрасный день все
мы по команде поднимемся в воздух и полетим в одну сторону? Мы поднимем
ветер. Могучий воздушный поток, который взметет всю атмосферу. И тогда
изменится сила, смещающая орбиту. Можно рассчитать, можно выбрать время
полета - и изменить путь планеты! Конечно, это будет невероятно трудно,
а может, и страшно. Кто предскажет последствия всепланетного урагана?
Нас расшвыряет по свету, но крылатый всегда найдет путь домой! Хуже
всего придется тем, кто не посмеет подняться в воздух, - их заметут
смерчи, засыплют обвалы. Кто-то спасется в подземных пещерах и будет
прозябать там всю жизнь. В безопасности - но во тьме и холоде.
Непрост и нелегок путь, но другого нет. Вчера мы не видели и его,
мечтали, но знали - невозможно. А теперь путь открылся.
Это осуществимо - если нас будут триллионы. Если мы перевоплотимся.
Если мы обретем крылья. Если все поверят. Если будут знать, что, когда
и зачем делать. Главное - если поверят.
А для этого нужно долгое тепло. Чтобы сошли снега, распустилась зелень,
чтобы пищи стало вдоволь. Чтобы успели вызреть и перевоплотиться многие
поколения. Чтобы мы не растрачивали жизни в бесконечных поисках
пропитания, чтоб не губили свои души в борьбе за пищу, чтобы никому не
приходило в голову отнять, убить, съесть. Чтоб навсегда забыть об этом...
О вечные солнца! Как нужно долгое тепло! Настоящая весна. Подлинное
лето. А пока мы видели лишь оттепели.
Оттепель прекрасна, но после нее вновь приходят ветра и морозы, и
сердца, чуть отогретые надеждой, еще сильнее сковываются холодом,
становятся ледяными и хрупкими. Так, может быть, не надо и оттепели?
Нет! Пусть будет, чтобы воскресить память о тепле, чтобы укрепить
надежды и оживить мечты...
Из ночи в ночь эти мысли терзают меня. Мечты разрывают душу, переходя в
отчаяние, и сон не приносит облегчения.
Но вот однажды меня разбудил друг.
- Проснись! Важная весть! Я кончил расчеты. Помнишь ли вспышку на
Четвертой звезде, протуберанцы и выбросы? Резко возросла плотность пыли
впереди нас, скоро мы войдем в это новое облако - и нас начнет сносить
к Шестой. Мы пройдем очень близко, может быть, даже совершим несколько
оборотов вокруг нее. Ты слышишь?
Я услышал - и забыл сон. Каждый день я поднимаюсь на поверхность, я
вижу, как появляются голубые просветы в тучах, как углубляются
проталины под деревьями и на южных склонах. Тепло, идет тепло! Слышите!
Идет тепло, мы согреем души, мы осмелеем и поднимемся в воздух! И
тогда, может быть, мы научимся взмахивать крыльями в лад - и поверим...
Мы сможем все. Мы понесем наш мир на своих крыльях и отогреем его
навсегда. Но сначала нам нужно отогреть крылья души. И сейчас это возможно.
Спешите! Рвите коконы, расправляйте крылья! Спешите.
Потому что если мы не сделаем это сегодня, то завтра будет поздно -
законы природы неумолимы. Только постоянными усилиями можно
поддерживать орбиту; стоит сложить крылья - и вновь небесные камни и
пыль отклонят наш путь. Может быть, когда-то мы очистим космос и
навсегда избавимся от угрозы. Сегодня мы не знаем, как сделать это -
завтра кто-то придумает. Если будет тепло вокруг, чтоб не заледенела
мысль... Придумает один - но осуществлять придется всем. Один не может
ни сдвинуть мир, ни удержать на своих плечах, ни, тем более, изменить
его. Только все вместе...
Наступает оттепель. Пока - оттепель, и превратить ее в настоящее лето
можем лишь мы сами. Надо спешить.
"Изобретатель и рационализатор", 1987, ¦ 12.
Игорь Мохнач
УСЛУГА
А как только планета, покровительствующая тебе, коснется звезды, под
которой ты родился, можешь смело поступать в институт, избранный тобою.
Ибо с этого времени тебе будет сопутствовать удача во всех начинаниях
твоих.
- А-а...
- ...А в какой институт, спроси у судьбы своей. Только ей ведомы все
повороты жизни твоей. В ночь, когда Селена полностью откроет лик свой
людям, дождавшись десятого удара Кремлевских курантов, выпей отвар
цветов ландыша, собранных с первыми лучами солнца на пятые сутки после
первого в этом году грома небесного. Стань лицом к востоку и спроси
судьбу, о чем пожелаешь. Тут же спать ложись, но один, без лиц
посторонних. И между двадцать первым и двадцать вторым сном познаешь
то, о чем спрашивал.
- А-а...
- А на все остальные вопросы - найдешь ответ в свитке жизни своей.
Только не разворачивай его при солнечном свете и не давай читать
ближним своим, иначе извратится предначертанное здесь и обернется
пустым слогом.
- А-а...
- А за все про все с тебя червончик, мил человек, - приятным баритоном
произнес робот, на никелированной груди которого красовалась лаконичная
надпись: "Аза".
Скомканные рубли легли в протянутую металлическую ладонь. Свиток с
заветным текстом в карман, поближе к сердцу. И юноша уже продирается
сквозь всеразрастаюшуюся толпу любопытных, прочь от ларька, над которым
яркими красками пестрел плакат:
Кооператив РОБОТУМ: предсказывать, гадать, любовные послания писать.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Михаил Гребенюк
Вестник далекой катастрофы
Фантастический роман
Экспедиция Организации Объединенных наций
Земля удалялась медленно, словно не хотела расставаться с людьми.
Космос по-настоящему вступил в свои права только тогда, когда она стала
меньше Луны.
Космонавты сидели в полужестких креслах, не отрывали глаз от черной
бездны, простиравшейся вокруг, вновь и вновь удивлялись безграничному
простору, пронизанному мириадами ярких песчинок.
Особенно величественным был Млечный Путь. Он лился беспрерывной
разноцветной лентой от кормы корабля.
Из всех космонавтов, пожалуй, только Эдвард Хэгстром оставался
равнодушным к открывающемуся величию Космоса. Он никак не мог
расстаться с оставшимися на родной планете. Ради них, ради их жизни,
ради жизни на Земле летели сейчас космонавты через холодные просторы к
Иверу. Они должны сделать все, чтобы Ивер прошел мимо Земли мирным
вестником безграничной Вселенной. А это нелегко сделать, Хэгстром знал.
В каюте стояла глубокая тишина. Никому из космонавтов, должно быть, не
хотелось нарушать ее.
Эдвард Хэгстром посмотрел в иллюминатор - впереди, около бледной
расплывчатой туманности, увидел яркую красную звезду.
"Марс... Планета загадок... Какие тайны ты скрываешь от нас? Не знаешь
ли ты тайну Ивера? Мы собираемся к тебе в гости, слышишь? Этот день уже
недалек, Марс!"
Красная звезда привлекла внимание не только начальника экспедиции.
Другие космонавты тоже не сводили с нее глаз.
Первым нарушил тишину Том Перкинс. Он выпрямился в кресле и, глядя на
Игоря Богатырева, неожиданно запел низким чистым голосом, до
неузнаваемости коверкая русские слова:
Заправлены в планшеты космические карты,
И штурман уточняет в последний раз маршрут
Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом,
У нас еще в запасе четырнадцать минут.
Космонавты зашевелились, повернули головы к Тому Перкинсу, забыли на
время о Космосе.
Отвлекся от своих мыслей и Эдвард Хэгстром. Он тоже стал подпевать,
четко выговаривая русские слова, будто сдавал экзамены:
Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды
На пыльных тропинках далеких планет
Останутся наши следы.
Песня крепла, увлекала всех.
Со временем люди Земли побывают на многих мирах Вселенной и наверняка
останутся в памяти разумных существ этих миров, как представители
Великого Разума Мегамира!
Жаль, что это время далеко. На Земле кое-где пока еще преобладает
эгоистичный разум, который идет на все ради удовлетворения собственного
тщеславия и ради собственной выгоды.
В памяти Эдварда Хэгстрома вдруг возникло недалекое прошлое, принесшее
ему столько горьких минут... Собственно, случившееся еще и теперь
преследовало его, даже здесь, вдали от Земли.
...Все началось с того дня, когда преподаватель лицея в Гренобле мосье
Жюстен обнаружил новый астероид. Старый холостяк имел два увлечения: он
был астрономом-любителем и заядлым филателистом.
Астроном любитель жаждал открытия. Однако скромные приборы не давали
ему возможности конкурировать ни с мощным телескопом в Маунт Паломаре,
ни с Крымским рефлектором. Поэтому мосье Жюстен жаждал открыть хотя бы
новый астероид. Если везет в таком деле школьникам, думал он, то почему
бы судьбе не быть благосклонной к верному поклоннику Урании, который
служит ей с честью вот уже три десятка лет.
Однажды в безоблачную августовскую ночь мосье Жюстен был наконец
вознагражден. Разобрав посылку с марками аравийских княжеств,
полученную от филателистической фирмы Ивер, мосье Жюстен поднялся на
чердак, в свою домашнюю "обсерваторию". Прильнул к "заряженному"
телескопу - ничего нового. Извлек фотопластинку, с привычной быстротой
проявил ее и так же привычно быстро отпечатал. Взглянув на снимок,
мосье Жюстен не поверил своим глазам. В левом углу, рядом с яркой
звездочкой, эпсилоном Волопаса, четко проступала новая черточка. Мосье
Жюстен торопливо снял с полки звездные календари, каталоги и небесные
атласы и полтора часа с возрастающим нетерпением изучал их. Затем сел
за письмо, в котором подробно изложил обстоятельства своего открытия.
Он просил высокоученых коллег-профессионалов проверить его наблюдения
и, если они подтвердятся, ему бы хотелось, со своей стороны, по праву
первооткрывателя присвоить неизвестному астероиду имя - Ивер.
Вскоре пришел ответ. Да, мосье Жюстен оказался прав. Отныне новый
трехкилометровый небесный странник во всех астрономических изданиях
будет именоваться Ивером.
Открытие Ивера не вызвало волнений в научных кругах, однако земной Ивер
поспешил довести до сведения всех коллекционеров известие об этом
важном событии. Филателистические фирмы Англии, Швейцарии и ряда других
стран были ввергнуты в траур. Вот это номер выдвинул ловкач Ивер, вот
это реклама! Такой еще свет не видывал.
Мосье Жюстен получил диплом от общества астрономов-любителей и полную
серию марок французских колоний выпуска 1906 года от благодарной фирмы Ивер.
Спустя несколько месяцев название астероида, открытое мосье Жюстеном,
замелькало на газетных страницах всего мира: были вычислены точные
параметры орбиты Ивера, и оказалось, что он должен пересечь орбиту
Земли. Начались паника, которую не могли унять трезвые голоса тех, кто
еще не забыл подобной истории с Икаром. В день, назначенный
астрономами, Ивер появился на небе Южного полушария и, пройдя на
расстоянии 670.000 километров от Земли, удалился в сторону Солнца.
Однако вскоре об Ивере снова заговорили. В памятный день, 26 июля
прошлого года, несколько радиотелескопов приняли радиограмму следующего
содержания: "Всем! Всем! Ивер захвачен безумцами и направлен на Землю!
Точка падения..."
Сначала многие решили, что сигналы подал какой-нибудь "шутник" с
космического корабля. Однако, когда свели воедино данные
радиотелескопов и рассчитали точку, из которой было направлено
послание, убедились, что это не шутка. Точка находилась на траектории
движения Ивера и совпадала с местоположением астероида в момент приема
тревожного предупреждения. Потом стал известен еще один факт.
Тщательными исследованиями было установлено изменение орбиты Ивера. Оно
не могло быть вызвано естественными причинами. Это уже показалось
странным. К сожалению, сказать что-либо определенное никто не мог.
Новых вестей с астероида не поступало.
Мир был поражен. Священнослужители объявили о грядущем страшном суде и
призывали молиться, дабы достойно встретить конец.
В обсерваториях шла лихорадочная работа. Дипломаты совершали
бесчисленные вояжи по странам и континентам. Над земным шаром нависла
угроза. Вскоре Москва опубликовала обращение, в котором предлагала
немедленно организовать международную комиссию с самыми широкими
полномочиями. Она была готова предоставить в распоряжение комиссии
новый космический корабль.
Президент Грейтланда в тот же день выступил по радио и телевидению.
Правительство Грейтланда, сказал он, готово участвовать в работе такой
комиссии под началом Организации Объединенных наций.
Начались заседания комиссии. Разгорелся спор вокруг состава экспедиции.
Тогда снова последовала акция Москвы. Правительство СССР не возражало,
чтобы экспедицию возглавил представитель Грейтланда, однако командиром
корабля должен быть человек, освоивший управление советским кораблем.
Президент Грейтланда назвал кандидатуру на пост начальника экспедиции.
Представители СССР согласились. Так известный ученый, астроном Эдвард
Хэгстром стал начальником экспедиции ООН на Ивер. Командиром корабля
был назначен летчик-космонавт СССР, участник Особой Лунной Экспедиции
Игорь Богатырев.
Был тихий воскресный день. За окнами плескалась зелень парка. Слышался
многоголосый привычный шум большого города.
Эдвард Хэгстром сидел у шахматного столика, пытаясь решить задачу. У
телевизора, не глядя на него, сидела жена Эдварда - Мария Хэгстром.
У нее было усталое, осунувшееся лицо, под глазами темнели полукружья.
- Эд, ты так и не сказал, почему согласился лететь на Ивер? - спросила
Мария.
Хэгстром закрыл журнал.
- Бывают такие ситуации, дорогая, когда не имеешь права оставаться в
стороне.
- Тебе не двадцать лет.
- К сожалению, это так, однако я думаю о Фанни и хочу, чтобы она дожила
до своего двадцатилетия и до двадцатилетия моего будущего внука.
- Эд, почему именно ты?!
- Я не узнаю тебя, Мария!
- Ты видел корабль, в котором полетишь?
- Это сейчас невозможно, ты же знаешь, - не сразу ответил Хэгстром.
- Может быть, русские дадут плохой корабль? Газеты пишут, что от
красных всего можно ждать.
- Мария, что с тобой?
- Прости, я беспокоюсь о тебе. Ты летишь не в Нью-Йорк, даже не в
Москву... Ты летишь в Космос. Разве я могу быть спокойной? Почему бы
вам не полететь на нашем корабле? Разве у нас нет хороших кораблей?
- Очевидно те, кому принадлежат эти корабли, не считают нужным
связываться с ООН... В общем, фирмы сообщили, что для такого полета они
не имеют кораблей.
- Я отказываюсь понимать...
- Мне кажется, Что кто-то держит в своих руках главные рычаги экономики
и политики страны. Ему во что бы то ни стало нужно сорвать полет на
Ивер... Может быть, первый полет организовал он...
- Эдвард, что ты!
- Может быть, Мария, может быть... Ты представляешь, какое богатство
потечет в руки этого человека, если Ивер упадет на Россию. Катастрофа
ввергнет русских на какое-то время в тяжелейшее положение. Мощь страны
будет подорвана. Политический строй - нарушен. Десятки миллионов
человек погибнут. России потребуется помощь. Демократические страны не
смогут удовлетворить ее потребностей. Она вынуждена будет обратиться к
нам. Щупальца наших концернов тотчас потянутся к самым лакомым
кускам... Может быть и другой вариант.
- Какой?
- На территорию России двинутся наши бронированные чудовища, и мы
установим свое господство над ней.
- Ты так уверенно говоришь об этом, словно принимал участие в
организации первой экспедиции на Ивер.
- Об этом сейчас говорят многие. Ты знаешь, кто угрожал тебе по
телефону? Это был один из приспешников человека, решившего покорить мир.
- Чем же объяснить то, что этот человек не стал больше тревожить нас?
- Просто он понял, что запугиванием ему ничего не добиться. Я откажусь
от полета, на мое место придут другие. Всех не запугаешь.
Мария умоляюще поглядела на мужа.
- Береги Тома, Эд.
- Не беспокойся, с ним ничего не случится.
- Фанни так любит его!
- Успокойся, Мария, пойдем лучше погуляем.
- Да-да, конечно.
К дому в это время подъехала машина, и из нее вышел человек, увешанный
фотоаппаратами.
- Боже мой, опять пресса, - вздохнула Мария. - Ты стал ужасно
популярен. Постарайся поскорее отделаться от репортера.
Человек с фотоаппаратами попросил извинения за свое вторжение, сказал,
что счастлив видеть спасителя Земли.
Эдварда Хэгстрома, до тех пор, как он стал руководителем спасательной
экспедиции, не баловала своим вниманием пресса. Он редко встречался с
людьми, и Мария с шутливым негодованием утверждала, что его может
обмануть ребенок.
- Всего четверть часа, профессор! - взмолился репортер. - Вы можете
повторить все, что было сказано в официальных сообщениях. - Он извлек
из кармана маленький диктофон. - Если можно, пройдемте в ваш кабинет,
профессор. Шум ухудшает качество записи.
В кабинете у Хэгстрома репортер тотчас преобразился, с его лица исчезла
профессиональная любезность.
- Интервью не понадобится. Я пришел предложить вам одно выгодное дело.
- Вы не репортер?
- Я представитель лиц, которые нуждаются в вашем содействии. Крутить
вокруг да около я не намерен. Нам необходимо иметь в этом русском
спасательном ковчеге своего человека, - твердо сказал гость.
Итак, его решили купить. Он мрачно думал о том, хватит ли у него
хладнокровия, чтобы не запустить в этого типа.
- Мы не рассчитываем на бескорыстную помощь. Мы платим. Никакие
университеты и организации не обладают такими средствами, как мы.
Хэгстрома душил гнев, однако он решил до конца выслушать "репортера".
Может быть, это хоть немного прольет свет на тайну Ивера.
- Мы хотим от вас немногого. Вы свяжетесь с нашим человеком на Ивере и
выполните то, что он вам скажет.
- Что же он скажет?
- Это не грязная работа.
Если бы Хэгстром был лет на двадцать моложе, он бы с удовольствием
поколотил этого прохвоста.
- Значит, на Ивере есть грейтландцы?
- Разумеется. Только в нашей стране найдутся достаточно отчаянные
парни, способные на такое дело.
- Ну, а если я сейчас позвоню куда надо, и приедут люди, которым будет
небезынтересно познакомиться с вами и вашими хозяевами?
- Вы, вероятно, думаете, что мы предлагаем вам десять тысяч?
"Нет, надо продолжать игру", - подумал Хэгстром. Он согласился служить
делу мира и для достижения его должен пройти через все.
- Что я должен делать?
- Мы проинструктируем вас перед отлетом, профессор, - улыбнулся гость.
Он с трудом сдерживал свою радость. - Сколько вы хотите за работу?
- Надо подумать. - Хэгстром прошелся по кабинету. - Миллион. Я полагаю,
что моя работа стоит того. Если ваша авантюра закончится благополучно,
то вы загребете не один миллион... Впрочем, можете искать себе другого
человека. Я ничего не имею против.
- Нет-нет, профессор, мы принимаем ваше условие. Вы сможете удвоить эту
сумму, если вашей работой останутся довольны.
"Репортер" ушел, профессору стало жутко. Что делать, к кому обратиться?
- Нет, надо идти до конца!
"Что сейчас они делают? - думал Хэгстром о жене и дочери. - Хватит ли у
них мужества вынести все, что началось теперь там без меня?"
Хэгстром взглянул на Тома Перкинса, который пел с Игорем Богатыревым:
Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды...
Боб Скотт, Пьер Рошаль, Хейнц Вильковски и Мацумото Томоясу молчали.
Они не отрывали глаз от звездной россыпи, сверкающей на экранах.
Наверно, как и Эдвард Хэгстром, тоже думали о своих родных и близких, о
тех, кто сейчас с надеждой следит за полетом корабля к космическому
страннику, ставшему грозным соседом Земли.
Среди космонавтов, среди этих милых и мужественных людей есть враги?
После старта Эдвард Хэгстром вскрыл конверт с инструкциями хозяев
таинственного репортера. "На Ивере вы встретитесь с командиром
космического корабля Роском Дилингером. Пароль: "Мак всегда на высоте".
Повторить дважды. Вам ответят: "Ивер еще выше". Роск Дилингер сообщит
вам, что делать.
На вашем корабле два наших парня. Они помогут вам в решающую минуту.
Привет и наилучшие пожелания".
Два предателя на корабле... Хэгстром разглядывал космонавтов и
чувствовал себя совершенно неподготовленным к той роли, которую должен
был сыграть. От мрачных мыслей его вновь отвлекло прошлое. Ему
вспомнилась беседа с президентом, состоявшаяся за день до отлета.
Хэгстром с недоверием относился к политикам. Считал, что политикой
преимущественно занимаются личности, не способные проявить себя в
чем-нибудь более серьезном.
После коктейля и вежливых вступительных фраз Хэгстром спросил:
- Я до сих пор не могу понять, господин президент, чем вы
руководствовались, назначая меня председателем этой экспедиции?
- Мне известно ваше мнение о нас, политиках. Именно поэтому я и
отстаивал вашу кандидатуру. Я буду с вами откровенен. Вы руководитель
экспедиции ООН, и в то же время вы представитель нашей страны, и вам
нельзя забывать об этом. По вашим действиям будут судить не об ООН, а о
нашей стране. На Ивере, как вам уже известно, находятся грейтландцы.
Это налагает на вас, профессор, большую ответственность. Поэтому вам
придется быть политиком.
- Я должен защищать этих, с Ивера?
- Ни в коем случае. Однако вы должны помнить о своей родине и не
упускать из виду, что в том сложном мире, в котором мы живем, отношение
к преступникам будет и отношением к их родине. Вы должны сотрудничать с
русскими лишь в той мере, которая диктуется угрозой катастрофы.
Эдвард Хэгстром чувствовал, что его охватывает ужас. Теперь он никому
не мог верить, даже Тому Перкинсу, жениху Фанни.
Профессору казалось, что рядом с ним - ни одного честного человека,
кроме Игоря Богатырева. Впрочем, Тому, пожалуй, он тоже мог поверить.
Эдвард Хэгстром наконец не выдержал, подошел к Богатыреву и, положив
руку ему на плечо, тихо проговорил:
- Мне нужно посоветоваться с вами. Наедине.
Преступление века
Горизонт был совсем рядом, словно Билл Пренцлер смотрел на него из
обрыва. Маленький мирок, затерявшийся в темном безмолвии пустоты...
Восемь месяцев пребывания здесь превратили Билла Пренцлера в зверя.
Нет, все они стали сумасшедшими: Ральф Маори, Генри Шварц, Фил
Карриган, Рэндольф Стоун... Ивер не шутил с ними. Он кого угодно мог
свести с ума!
Билл Пренцлер с раздражением ударил по кнопке, и экраны телевизоров погасли.
Ральф Маори резко вскинул голову, рванулся к Биллу и затравленно прорычал:
- Врешь!
Пренцлер остался спокоен.
- Мне незачем обманывать вас, Ральф. У профессора есть какая-то штука,
иначе я ничем не могу объяснить то, что случилось вчера в каюте.
Выстрелы были произведены в упор.
- Дьявол! - выругался Маори. - У босса, наверно, не все были дома,
когда он задумал зачислить в нашу экспедицию этого шизофреника...
- Нас может спасти только союз с этим шизофреником, Ральф, - налил себе
виски Пренцлер.
- Ты разговаривал с ним?
- Меня он не признает. Придется тебе... Кстати, как себя чувствует Фил?
Ты, кажется, был сегодня у него?
Ральф Маори поморщился.
- Если бы этот щенок не был сыном босса, я вышвырнул бы его из корабля.
Билл выпил. Да, Ральф Маори способен выполнить свою угрозу. Этот
человек не знает жалости. Он убивает с такой изощренностью, что даже у
него, у Билла Пренцлера, отправившего на тот свет не одного человека,
волосы встают дыбом. Особенно врезалась в память смерть радиста Дени
Гладова, который нарушил порядок, установленный боссом на корабле, -
пустил в радиорубку профессора Рэдольфа Стоуна... Нет, Билл Пренцлер не
хотел бы навлечь на себя гнев Ральфа Маори. Босс знал, кого назначить
начальником этой проклятой экспедиции.
- Ладно, приведи его ко мне, - сказал Маори.
- Фила? - Пренцлер поднялся.
- Стоуна... С Филом у меня будет особый разговор. Думаю, что нам
придется забыть, что он сын босса...
Билл возвратился с профессором минут через двадцать. Стоун похудел, под
его прищуренными глазами висели мешки, лицо было бледным. От губ к
крутому подбородку шли две глубокие морщины.
Маори не предложил профессору сесть, он смотрел на него цепким холодным
взглядом.
Билл Пренцлер нервно переступал с ноги на ногу. Ему все труднее было
переносить издевательства Маори, и он, пожалуй, впервые в жизни
почувствовал жалость к профессору. Собственно, профессор ничего плохого
не сделал, наоборот, если смотреть более широко, Рэндольф Стоун сделал
великое дело - поставил на место Ральфа Маори, возомнившего себя чуть
ли не самим Маком Карриганом.
- Здравствуйте, профессор. Как вы себя чувствуете?
Стоун даже не посмотрел на Маори.
- Лучше беспокойтесь о собственном здоровье, сэр.
Маори с трудом сдержал себя. Слово "сэр", особо подчеркнутое
профессором, готово было взорвать его. Только сознание того, что этот
человек владел каким-то секретным оружием, охлаждало немного его пыл.
- Это мой долг, профессор, беспокоиться о здоровье членов экипажа, - с
любезностью произнес Ральф. - Давайте поговорим как джентльмен с
джентльменом. Позабудьте на время, что вы находитесь на астероиде,
летящем со смертоносным грузом к Земле. Позабудьте о Космосе, который
окружает нас, о тех делах, которые принесли вам так много
неприятностей. - Маори задымил сигарой, прошелся по каюте. -
Представьте, что вы находитесь на Земле, в своем родном городе, в кафе
и сидите со мной за обыкновенным деревянным столом. Представили, профессор?
- Что вам от меня нужно?
- Итак, мы с вами сидим в кафе, - вернулся к прежней роли Ральф. -
Вокруг нас кипит обычная земная жизнь со всеми своими минусами и
плюсами, мы дышим этой жизнью, строим планы на будущее. Нам дьявольски
хорошо! Затем вдруг все летит вверх тормашками. Мы узнаем, что через
час наша страна исчезнет в атомном чаду, что никого из нас не будет,
никого абсолютно: ни меня, ни вас, ни наших знакомых.
- Забавно.
- Вы находите? Я ничего забавного в этом не вижу... Наша страна
действительно может погибнуть в ядерном урагане, если мы не примем
необходимых мер. Русские вооружаются, и как только мы зазеваемся,
обрушат на нас пять тысяч своих водородных бомб.
- Откуда вы знаете, что у русских пять тысяч водородных бомб? -.
впервые взглянул Стоун на своего собеседника.
Ральф Маори многозначительно хмыкнул.
- Так... - Стоун немного помолчал. - Ну и что же будет, если русские
обрушат на нас эти водородные бомбы?
- Я думаю, что вы лучше меня представляете, какую катастрофу может
вызвать взрыв этих чудовищ.
- У вас, насколько мне известно, тоже имеются подобные чудовища.
- Что вы хотите сказать этим? - глаза Маори налились кровью.
- Послушайте, сэр, или как вас там по титулу, неужели вы серьезно
думаете об уничтожении целого народа? - Стоун отодвинул от себя бокал
виски, навалился грудью на стол. - Почему вы так быстро забыли об
участи гитлеровцев? Ивер не спасет вас, наоборот, ускорит вашу гибель.
Земля получила радиограмму. Вы прекрасно понимаете, что это значит.
- Не обманывайте себя, профессор, - подал голос Пренцлер, который все
время стоял около Стоуна, готовый но первому знаку Маори пустить в ход
оружие. - Земля не получила вашего сообщения. Передатчики были выключены.
Стоун медленно обернулся к Пренцлеру, посмотрел на него снизу вверх,
протянул недоверчиво:
- Вот как?
- Да, так, - развел руками Билл.
- Не верю. Не верю.
- Вас никто не принуждает верить. Мы сообщаем лишь о свершившемся факте
и только, - усмехнулся Маори. - Впрочем, сообщение Билла может
подтвердить Фил Карриган. Он ваш единомышленник в некотором роде. Между
вами не должно быть секретов, не так ли?.. Билл, приведи парня! -
обратился Ральф к Пренцлеру.
Пренцлер вышел.
Стоун повернулся к двери и застыл в ожидании.
Маори торжествующе скривил губы. "Ничего, ничего, - думал он. - На этот
раз я выколочу из тебя все, красная рожа. Ты раскроешь мне свой секрет.
Я не таких уламывал. Недаром прозвали меня "Кровавым Ральфом".
Однако на душе у Маори было неспокойно. Он не совсем верил в удачу
задуманного "эксперимента". Ни Стоун, ни Фил, пожалуй, не отступятся.
Карриган-младший вошел с высоко поднятой головой.
Профессор вздохнул всей грудью.
- Я рад тебя видеть. Фил.
Юноша подошел к Стоуну.
- Здравствуйте, профессор. Я тоже рад видеть вас. Вы так похудели! Они
вас не кормят? - в глазах Фила взметнулась тревога.
- Кормят, Фил, не волнуйся. - Стоун судорожно проглотил слюну. - Ты
извини меня. Фил.
- Что вы, профессор, это я у вас должен просить прощения, - улыбнулся
Фил. - Если бы не вы, я бы и не узнал, какую судьбу мы готовили Земле.
Я был уверен, что наша экспедиция - научная. Мне так хотелось найти
здесь следы фаэтонцев. Это ведь возможно, правда?
- Правда, Фил, - кивнул Стоун, хотя и не верил в гипотезу
Карригана-младшего.
Ральф Маори и Билл Пренцлер переглянулись и, не сговариваясь, поняли,
как повести дальше беседу с этими фанатиками.
- Мы предоставим вам возможность обследовать Ивер, если вы согласитесь
принять наши условия, - вкрадчиво сказал Маори.
У Фила дрогнули губы.
- Это правда?
- Разумеется... Разве я когда-нибудь обманывал вас?
- Не-ет... Кажется, нет, - пожал плечами Фил.
Маори посмотрел на Стоуна:
- Вы ничего не хотите сказать, профессор?
- Я вам уже все сказал, Ральф, - устало отозвался Стоун.- Послушайте,
Фил, - вдруг резко подался Стоун к Карригану, - радиопередатчики
работали, когда передавали радиограмму на Землю?
- Работали, конечно, работали, - удивился Фил перемене голоса Стоуна.
Маори расхохотался.
- Не морочь, Фил, старику голову. Радиопередатчики были отключены. Об
этом мне сказал перед смертью Дени. Не стройте никаких иллюзий.
Согласитесь сделать то, что я скажу - будете жить, не согласитесь...
Фил вздрогнул, взглянул на Стоуна, снова спрашивая, как же быть дальше.
Профессор успокоил его кивком головы, ответил Ральфу:
- Вы хотите, чтобы мы были заодно с вами? Ничего не выйдет, сэр. Мы
будем бороться с вами.
- Это ваше последнее слово?
- Да.
- Фил, поговорите с ним. Может быть он послушается вас. В противном
случае... Смерть Дени покажется вам забавой, когда вы станете лицом к
лицу с собственной смертью. Я не посмотрю, что вы сын босса.
Фил Карриган сощурил глаза.
- Подумайте о своей смерти, Ральф Маори. Она будет страшней моей. Ваше
имя, как имя Герострата, люди будут повторять только для того, чтобы
напоминать поколениям о той участи, которая ждет врагов человечества.
- Ты прекрасно сказал. Фил, мой мальчик, - тепло проговорил Стоун. - Я
рад, что судьба свела меня с тобой.
Маори снова захохотал:
- Не верь, Фил, этой старой крысе. Он знал все с самого начала.
Фил вопросительно посмотрел на Стоуна.
- Ложь! Очередная ложь!
- Нет, Фил, это не ложь. На Земле Стоун служил твоему отцу верой и
правдой. Однако все время тяготился этим - не имел власти. Здесь же
вообразил, что двигательные установки находятся под его контролем,
значит, он может стать первым человеком.
- Вы, Ральф, принадлежите к той опасной породе, которая считает, что
власть - главное. У вас был идеологический предшественник, некий
Фридрих Ницше. Вы, разумеется, не слыхали о нем. Правда, он был намного
умнее вас. Кстати, Ницше умер в клинике для умалишенных.
Распахнулась дверь, и на пороге появился Генри Шварц.
- К Иверу приближается корабль!
Тишину, наступившую после сообщения Шварца, взорвал резкий отрывистый
крик Маори:
- Чей?
- Не знаю. На вызов не отвечает.
- Это наш корабль, - решил Билл Пренцлер.
- Наш? - повторил Маори. - Может быть, русский? Повторите вызов, Генри.
Если не ответит, пустите в дело ракеты!
- Хорошо, сэр!
Генри Шварц вышел.
- Билл, отведите их, - кивнул Маори на Стоуна и Фила. - Посадите в одну
кабину.
Пренцлер прихватил со стола бутылку виски.
- Пошли!
Ральф Маори направился в радиорубку.
Генри Шварц встретил его радостной улыбкой.
- Ответили, сэр. Минуточку... Мак всегда на высоте. Мак всегда на
высоте... Наши, сэр!.. Черт возьми, почему они сразу не отвечали? Я
подумал, что нам крышка!
- Возьми себя в руки, Генри! - Маори выпрямился. - Отвечай! Ивер еще
выше! - он вытер ладонью вспотевший лоб. - Можно с ума сойти. Босс,
видно, прислал нам подарочки к рождеству... Генри, русские не могли
узнать наш пароль?
- Что вы, сэр!
- Держи корабль под прицелом. Если он окажется не нашим, мы разнесем
его на Ивере.
- Хорошо, сэр!
Маори заперся у себя в каюте.
Кто эти люди? Как ему вести себя с ними? Русские не могли принести
радости. Ничего хорошего нельзя ждать и от своих. Мак Карриган не
прощал грубой работы. Радиограмма была принята на Земле, и Маори должен
сейчас держать ответ.
Впрочем, Ивер не Земля. Миллиарды босса теряли здесь вес, как и все,
что было на этом чертовом огрызке.
Ну а что, если ему самому взять в руки это хозяйство? Кто помешает?
Ребят Карригана можно перетянуть на свою сторону, командира убрать...
Самое главное, конечно, надо немедленно завести дружбу с профессором
Стоуном. Этот яйцеголовый вышел из повиновения, как только узнал, что
на Ивере будет сооружена отнюдь не обсерватория.
Да, если Стоун согласится, можно будет послать Мака Карригана ко всем
чертям. Тогда Ральф Маори оседлает астероид и станет диктовать свою
волю Земле. Эй, кто там смеет протестовать? Получите камушек на голову.
Еще кто желает? Никто не желает? В таком случае, Ральф Маори
провозглашает себя верховным владыкой! Ральф Первый? Звучит!
Вошел Генри Шварц.
- Корабль совершил посадку, сэр. Командир корабля Роск Дилингер. Он
просит вас навестить его.
Ральф Маори резко повернулся к Шварцу, сказал напыщенно:
- Мы здесь хозяева, Генри. Передайте Дилингеру, что я приглашаю его к
себе. Приготовьтесь к встрече.
Нет, решительно, этого Стоуна необходимо привлечь на свою сторону,
решительно...
Фил Карриган подошел к Рэндольфу Стоуну сразу, как только Билл Пренцлер
закрыл за собой дверь "изолятора".
- Вы знали?
- Нет.
- Прошу вас, говорите правду!
- Если бы я знал заранее, то еще на Земле принял бы необходимые меры.
- Я совершенно растерялся, профессор, не знаю, кто враг, кто друг. Это
так страшно - услышать о своем отце, что он...
Фил умолк. После всего, что ему стало известно, не хватало мужества
выговорить это слово. Собственно, он даже не знал, какое слово
применить к отцу. Подлец? Негодяй? Преступник? Сумасшедший?
Странно, как в семье миллиардера могло вырасти это невинное существо?
Удивительный плод принесло генеалогическое древо промышленников и
финансистов. У парня были все данные, чтобы со временем стать неплохим
ученым. Фил увлекался астрономией. Весь путь от Земли до Ивера он
доверительно говорил о своей Мечте: отыскать на астероидах, в частности
на Ивере, следы цивилизации гипотетической планеты Фаэтон, из осколков
которой, как утверждали некоторые ученые, образовался пояс астероидов.
К сожалению, вместо научных поисков ему приходится бороться с кучкой
обезумевших маньяков, исполняющих волю его отца.
У профессора Стоуна не было детей. Он женился, когда ему было двадцать
два года, а его будущей жене Дженни - девятнадцать. Перед ним
открывались блестящие перспективы. Его небольшая статья была
опубликована самим великим Фейнманом. Фейнман, якобы, сказал по этому
поводу: "В благоприятных условиях такие, как Стоун, становятся Планками
и Эйнштейнами". Стоун отважился попытать свои силы на единой теории
поля, которую не смог одолеть сам Эйнштейн. Молодость, здоровье,
честолюбие и дьявольская работоспособность успешно двигали работу, и
Рэндольф Стоун уже видел контуры теории. Дженни сказала, что они еще
молоды и вполне могут повременить с продолжением рода: Рэндольф должен
работать. Он согласился. Малодушно согласился.
Потом пришли страшные дни болезни. Дженни слегла... Рак.
Она умирала долго и мучительно. Стоун запустил работу. Все время
проводил с умирающей. Он десятки раз заводил ее любимую пластинку -
"Маленькую ночную серенаду" Моцарта... Сейчас у него не было сил
слушать этот светлый и печальный мотив.
После смерти Дженни будто что-то надломилось в Стоуие. Единая теория
поля была заброшена, работа лежала в самом дальнем ящике письменного стола.
Когда на его пути встретился Фил Карриган, ему стало не по себе. Он
подумал, что у него мог быть такой взрослый сын.
- ...Ничего, Фил, ничего. Мы еще повоюем с тобой. Врагов и друзей
узнают по делам.
Карриган-младший обмяк, устало присел на диван и смотрел на Стоуна
печальными преданными глазами.
Профессор внезапно вскочил.
- Малыш, передатчики не были отключены... Маори и Пренцлер пытались
поймать нас на удочку. Видел, как всполошил их приближающийся корабль?
Они не знали, кому он принадлежит. Значит, это может быть спасательная
экспедиция? Мы с тобой должны бороться! Я надеюсь на твою помощь.
- Я сделаю все, профессор, что смогу.
Фил Карриган принялся разбирать свой лазерный пистолет. Стоун включил
экраны обзора и долго смотрел на фиолетовые, скалы Ивера.
- Почему вы вообще связались с моим отцом? - вдруг вскинул голову
Карриган-младший. - Вы же человек науки.
После смерти Дженни Рэндольф Стоун явно сдал. С большим трудом, без
воодушевления написал несколько работ, что позволило ему утвердиться в
университете.
Однако, не терпящий дельцов от науки Стоун однажды высказал в резкой
форме все, что думал о своем декане. От него потребовали публичного
извинения. Стоун послал декана ко всем чертям. Карьера преподавателя
кончилась. Вскоре кончились и сбережения. Наступили черные дни.
Однажды в маленьком ресторанчике у бензоколонки Стоун встретил своего
одноклассника Энгсли.
Профессор сидел в углу и пил тепленькое пойло, которое почему-то
называлось "кофе по-шоферски". Энгсли зашел погреться, пока заправляли
его машину. Стоун сразу узнал коротышку. Еще в школе Энгсли отличался
деловыми талантами: менял то карандаш на тетрадь, то тетрадь на циркуль.
Теперь у другого проема стоял лучезарный, судя по всему преуспевающий
Энгслн, за окном два парня в комбинезонах наводили лоск на дорогую
машину Энгсли. Сам он брезгливо рассматривал незатейливую обстановку
ресторанчика и его посетителей.
- Рэнди, неужели это ты? Или я ошибся?
- Хочешь что-нибудь поменять? - спросил не очень-то приветливо Стоун.
Он не испытывал уколов самолюбия при этом неизбежном сопоставлении:
успех и неудача, богатство и бедность. Просто скучно говорить с такими,
как Энгсли. Однако Энгсли уже подсел к столику и заговорил о том, что
всегда говорят при встрече со знакомыми детства: как быстро течет
время, как они "с тех пор" переменились. Потом Энгсли тактично сообщил
о себе. Он имел хорошее место, у него были отличные перспективы,
красавица жена, дети...
- Ну, а как ты, старина?
Абсолютно неожиданно для самого себя Рэндольф Стоун разоткровенничался,
как обычно откровенничают с дорожными попутчиками, веря, что никогда с
ними не встретятся и краснеть за признания не придется.
- Понимаю, старина, сочувствую, - закивал Энгсли. - Вообще, грустно...
Погоди, погоди, - вдруг заволновался он, - так ты тот самый Стоун,
который, как уверяют, решил проблему единой теории поля?
Рэндольф Стоун впервые с момента встречи с интересом взглянул на
собеседника.
- Собственно, откуда такая эрудиция?
- Я инженер, старина.
- Вот как? Мне почему-то казалось, что ты не в состоянии отличить
бифштекс от редуктора.
Энгсли обиделся, но не подал вида.
- Слушай, Рэнди, плюнь на этих университетских чистюль. Я могу тебе
помочь. Попытаюсь уговорить босса. Нам нужны мозги.
- Кто твой босс?
- Мак Карриган.
- Понятия не имею. Физик?
Энгсли пришел в восторг. Он долго хохотал, хлопая себя по коленкам.
- Ну, Рэнди, это слишком. Это нефть. Высокопрочные сплавы. Титан.
Ракетное топливо. Космические корабли. Электронная аппаратура... Право,
легче назвать то, чем он не занимается... Физик!
- Значит, этот самый Мак Карриган на досуге будет разрабатывать со мной
единую теорию поля?
- Не дури, Рэнди. Настоящая наука у нас. Университетам достаются
объедки. Лучшие мозги у нас. Лучшие лаборатории у нас. Оборудование -
мечта! Так поговорить, Рэнди?
- Валяй, - вяло согласился Стоун, совершенно не веря в реальность
предложения.
Энгсли приехал за Стоуном недели через три после встречи.
- В таком виде я не могу представить тебя боссу, - осмотрел он
профессора. - Ничего посвежее не осталось?
- Нет, - признался Стоун.
- Ладно. Что-нибудь придумаем дорогой. Поехали.
Они завернули в магазин готового платья, Энгсли протянул Стоуну
несколько бумажек.
- По-дружески, старина. Отдашь, как только босс возьмет тебя.
На улице Энгсли придирчиво оглядел облик возрожденного профессора:
- Ничего. Сойдет. Не робей.
Стоун и не робел. Даже если Мак Карриган и не захочет воспользоваться
его талантом, то он все равно будет в некотором выигрыше: любопытно
поговорить с самым богатым человеком страны.
Однако сам Энгсли становился все более смирным по мере того, как лифт
возносил их на сороковой этаж. Лучезарное сияние вокруг Энгсли угасло.
В приемной Карригана Энгсли явно уменьшился в размерах. Когда же
секретарь отворил дверь в кабинет босса, голос школьного друга стал
робок и заискивающ.
- Это профессор Стоун, о котором я говорил вам, сэр.
- Отлично, - густым басом отозвался Мак Карриган. - Подождите в
приемной, Энгсли. Вы мне еще понадобитесь.
Стоун с любопытством разглядывал кабинет богатейшего человека в мире.
Странно, ничего особенного в нем не было. Обычные панели из пластика,
длинный стол заседаний, рядовой рабочий стол, пульт связи.
- Добрый день, мистер Стоун.
- Добрый день, мистер Карриган. Это верно, что вы самый богатый человек
в нашей стране?
Мак Карриган не ожидал подобной наивной прямоты.
- Сомневаюсь, - отозвался он. - Однако пытаюсь им стать.
- Непомерное богатство доставляет вам радость?
Карригана забавлял неожиданный ход беседы.
- Пожалуй, я могу быть с вами откровенным.
Каррриган усмехнулся.
- Деньги, мистер Стоун, - это власть. Это возможность повелевать и вершить.
- Вы счастливы?
- Странно в устах ученого звучит столь расплывчатый термин... Что та
кое, собственно, счастье? Если понимать под этим обладание, то - нет.
Неизбежно наступает пресыщение. Безграничные возможности для
осуществления самых дерзких замыслов - вот что такое счастье, мистер
Стоун... Впрочем, давайте перейдем к нашему делу.
Время, отведенное на психологические экскурсы, было исчерпано. За
столом против Стоуна сидел седой человек с жестким и умным взглядом.
- Вы занимаетесь единой теорией поля? Так? Меня интересует практическое
использование.
- Мне кажется, что на первом этапе практического использования не
предвидится.
- Почему же вы работаете над этим?
Стоун потрогал жесткий подбородок.
- Лет двести назад некто Буль разработал раздел математики, названный
алгеброй логики. Это было изящно, остроумно, точно и никому не нужно.
Однако в начале сороковых годов нашего века было обнаружено, что расчет
электронно-вычислительных машин невозможен без применения этой алгебры.
- Я не уверен, что проживу такой срок.
Стоун встал.
- Благодарю вас, мистер Карриган, за редкую возможность побеседовать с вами.
Мак Карриган улыбнулся.
- Погодите, профессор. Именно таким нарисовал ваш характер Энгсли. Вы
мне нравитесь, и я готов предоставить вам возможность заниматься
проблемой, которая пригодится нашим правнукам. Нужно же иногда думать и
о по потомках. Однако, я полагаю, вас не затруднит решение некоторых
проблем, которые понадобятся через год. Например, движение небесных тел
солнечной системы... астероидов, комет .- Рзндольф Стоун был ошеломлен.
Этот человек обладал железной хваткой, нужно было отдать ему должное. -
Энгсли познакомит вас с моим заместителем, и вы сможете обговорить условия.
- Благодарю.
Так профессор Рэндольф Стоун стал работать в мозговом тресте
гигантского промышленного объединения Мака Карригана.
Условия были отличные, лаборатории великолепные, задания
необременительные. Оставалось много свободного времени, и однажды Стоун
решился извлечь из дальнего ящика заветную рукопись.
С виноватой улыбкой разглядывал он пожелтевшие страницы и, кажется,
слышал вступительные такты "Маленькой ночной серенады".
Он решительно взялся за работу и наконец пришел к финишу: на отдельном
листке вывел шесть изящных уравнений, в которых было обобщено все, что
до сих пор рассматривалось независимо друг от друга - слабые
взаимодействия, мезонные поля, гравитация, электромагнитные излучения.
Стоун был счастлив. Однако публикацию своего труда отложил. Он
присмотрелся за это время к объединению Мака Карригана, и в его душу
начали западать сомнения. В лабораториях существовали какие-то отделы,
где ему ни разу не удалось побывать. Велись, судя по всему, секретные
исследования.
Стоун заметил также, что зачастую политические оценки в стране и за
рубежом, которые в разговоре нередко высказывал Мак Каррнган, через
определенное время повторялись прессой и весьма ответственными
деятелями правительственных учреждений. Вот она - власть, о которой
говорил при знакомстве Карриган...
Из шести уравнений следовали совершенно неожиданные практические
выводы. В руках таких людей, как Мак Карриган, любое открытие могло
превратиться в оружие. Стоун с мрачным сарказмом думал иногда о том,
что среди подобных властолюбивых джентльменов можно было без особого
труда отыскать деятелей, лакированные башмаки которых прятали
раздвоенные копытца. Поэтому его работа в один прекрасный день
перекочевала в сейф скромного агента по страхованию недвижимости, сам
же Стоун принялся тайно монтировать прибор.
Когда началась эта авантюра с Ивером, профессора пригласили на
совещание в боссу.
Карриган молча разглядывал приглашенных. Шел двенадцатый час ночи. В
кабинете было прохладно. Работали установки ионизированного воздуха.
Пахло хвоей и дождем.
Стоун с любопытством изучал штаб Мака Карригана. "Наполеон и его
маршалы, - подумал он. - Интересно, к какому походу мы будем
готовиться?" Вертлявый Энгсли, неприятный субъект с мрачным взглядом по
имени Маори, резковатый Генри Шварц, подтянутый краснолицый джентльмен
с военной выправкой Пит Алькатрос. Рядом с боссом - Роск Дилннгер.
Стоун чувствовал себя инородным телом в этом обществе.
- Мы пригласили вас, профессор, чтобы узнать ваше мнение по следующему
вопросу, - начал Мак Карриган. - Что вы думаете об Ивере? Я имею в виду
пРоскт, предложенный советским астрономом Красновым?
- О превращении Ивера в управляемую космическую обсерваторию? - уточнил
Стоун.
- Да.
- Весьма любопытно. Создание такой обсерватории позволит нам лучше
знать дом, в котором мы живем. Для вас, я думаю, не новость, что
многочисленные астероиды играют с Землей в жмурки. Падение достаточно
массивного астероида на Землю маловероятно, однако не исключено. Это
может вызвать грандиозную катастрофу. Обсерватория на Ивере -
своеобразный космический патруль Земли. Она могла бы прогнозировать
солнечную активность, метеоритную обстановку при подготовке космических
полетов, не говоря уже о наблюдениях за планетами и звездами. Если
размеры астероида достаточны, то персонал обсерватории будет защищен от
метеоритной и радиационной опасности лучше, чем в самом современном
космическом корабле.
- Вы полагаете, что можно создать силовые установки, способные
управлять движением Ивера?
- Да.
- Я попрошу вас подготовить расчеты.
- Хорошо... Вы намерены создать обсерваторию на астероиде?
- Почему бы и нет? Мы не должны уступать инициативу русским.
Рэндольф Стоун ушел с совещания с весьма противоречивыми чувствами.
Подобный эксперимент вызывал у него куда больше воодушевления, чем все,
что ему приходилось делать в фирме Карригана. Однако сомнительно, чтобы
Мак Карриган мог бескорыстно жертвовать свои миллионы науке, прогрессу.
Необходимые расчеты Стоун выполнил в срок. И дело пошло. С лихорадочной
быстротой началось изготовление силовых установок, на секретном
ракетном полигоне снаряжался космический корабль, была закуплена самая
современная портативная вычислительная машина.
За месяц до отправки экспедиции на Ивер Мак Карриган снова пригласил к
себе Стоуна.
- Как бы вы отнеслись, профессор, к предложению стать техническим
руководителем работ на астероиде?
Рэндольф Стоун растерялся.
- Я не подготовлен к такому обороту дела.
- Подумайте.
В конце концов Стоун согласился.
- Мне бы хотелось, - сказал в ответ на согласие ученого Мак Карриган, -
чтобы вы хранили молчание об экспедиции.
- Почему?
- Не хочу преждевременно поднимать шум. Хочу воспользоваться методом
русских. Они сообщают о достижениях только тогда, когда располагают
достоверными данными об успехе... Скажите, профессор, вы не будете
возражать, если я поручу вам дополнительное дело? Это моя личная просьба.
- Я вас слушаю.
Мак Карриган нажал кнопку. Из боковой двери в кабинет вошел юноша.
- Знакомьтесь, профессор. Мой сын - Фил... Мальчишка увлекается
астрономией и хочет участвовать в экспедиции. Мне его планы не
доставляют удовольствия. Все-таки, знаете ли, космос есть космос.
"Ну, конечно, нас ты купил, и опасности, которые грозят нам, тебя не
волнуют", - подумал Стоун.
Однако младший сын Карригана ему понравился.
- Вас удивили склонности Фила? - улыбнулся Мак Карриган.
- Да, - откровенно признался Стоун.
- В старинных русских дворянских родах существовала традиция: старший
сын становился наследником, младшего посвящали церкви. В наши дни,
профессор, космос стал новой религией.
- Сочувствую.
- У мальчика идея фикс. Он верит в то, что астероиды являются осколками
Фаэтона, и намерен отыскать на Ивере следы фаэтонской цивилизации. Что
вы об этом думаете?
- Эта идея занимает сейчас многие умы. Мне остается пожелать удачи
Карригану-младшему.
- Я рад, профессор, - покраснел Фил.
Стоун взял с собой свои прибор и намеревался за долгое время полета
завершить его отладку. В пути он с удовольствием и подолгу беседовал с
Филом и проникался к нему все большей симпатией.
- Отец препятствовал вашему увлечению астрономией? - как-то
поинтересовался Стоун.
- Не знаю, - помедлил немного Фил. - Вначале это вызывало насмешки,
потом он даже поощрял. Впрочем, ему почему-то хотелось, чтобы я занялся
поэзией и искусством. Кстати, по настоянию отца я выучил наизусть
несколько вещей Уитмена.
- Он любит Уитмена?
- Наверно.
Полет к Иверу и посадка на него прошли благополучно. Через некоторое
время были сооружены силовые двигательные установки, оборудованы
хранилища горючего, склады. После этого малогабаритная электронная
машина, предназначенная для расчета траектории и управления силовыми
установками, вступила в строй. Вскоре был совершен пробный пуск установок.
Стоун прокомментировал:
- Все идет, как намечалось.
Командир экспедиции Ральф Маори удовлетворенно хмыкнул.
- Значит, в любой момент мы можем начать управление Ивером?
- Безусловно.
- Отлично, профессор.
- Когда прибудет персонал обсерватории? Мне бы хотелось встретиться с
астрономами!
Ральф Маори насмешливо улыбнулся и пообещал Стоуну ответить на все его
вопросы на банкете.
Через несколько часов в капитанской каюте собрались все участники
экспедиции. Маори с пафосом поздравил собравшихся с успешной пробой,
затем, не спуская глаз с профессора, заявил, что Ивер не будет
превращен в обсерваторию. Мистер Карриган и не думал заниматься
подобной чепухой. Он поручил лично ему, Ральфу Маори, изменить
траекторию движения астероида таким образом, чтобы он шлепнулся на
территорию России, вернее, на ее столицу - Москву. В нужный момент,
продолжал Маори, корабль снимется с Ивера и благополучно совершит
посадку в империи Мака.
Для всех, кроме Стоуна и Фила, это не было новостью. Собственно, Стоун
в глубине души предчувствовал нечто подобное. Он видел, что Ральф Маори
держится так, словно владеет великой тайной. По мере того, как работы
подходили к завершению, его тон становился все более наглым. Нет, Стоун
нисколько не был удивлен. В эту секунду он думал только о том, что
нужно не выдать своих чувств.
Вскочил Фил Карриган.
- Это неправда! - закричал он. - Вы лжете, Ральф! Мой отец не мог
подписаться под таким чудовищным планом. Он не убийца!
Вместе с Маори захохотали Билл Пренцлер и Генри Шварц. Они отлично
знали Мака Карригана и подумали, что Фил решил заступиться за папашу,
чтобы успокоить собственную совесть.
- Я вас прошу, Фил, не будьте наивным, - сказал Маори. - Ваш отец такой
же грешник, как и все мы, и если ад действительно существует, то для
него приготовлен самый большой котел...
Фил рванулся к Маори со сжатыми кулаками, однако, увидев в его руке
пистолет, отступил и больше не проронил ни слова.
Эта сцена обрадовала Стоуна. В трудный момент он мог рассчитывать на
помощь юноши.
Мак Карриган между тем не мешкал - вскоре на поверхности Ивера
появились водородные бомбы, доставленные грузовой ракетой.
Фил Карриган бродил по Иверу один, как привидение, с упорством
одержимого разыскивая следы погибшей цивилизации.
Стоун все это время незаметно наблюдал за Филом. Он уже был твердо
уверен в том, что Карриган-младший примет его сторону.
Как-то Стоун увел Фила в пещеру, обнаруженную им в глубине планетоида,
и поделился своими планами. Фил внимательно выслушал профессора и
тотчас спросил, что он должен делать.
- Ты дружишь с радистом Дени Гладовым. Попробуй уговорить его передать
на Землю радиограмму, - сказал Стоун.
- Какую?
- Мы должны сообщить правду об экспедиции. Это наш святой долг, мой мальчик.
- Я сделаю все, профессор, чтобы люди узнали правду! - горячо
воскликнул Фил. - Можете целиком положиться на меня.
Фил Карриган выполнил свое обещание. Правда, оно принесло слишком много
бед. Радист Дени Гладов, передававший сообщение на Землю, был пойман с
поличным. Озверевший Маори избил его до полусмерти прямо в радиорубке.
Почти бесчувственный Дени сообщил содержание радиограммы.
- Кто тебя купил?
Ничего не делая даром, Ральф Маори считал, что все, кого он видел и
знал, любое поручение выполняли за деньги.
- Никто, - сказал Гладов.
- Врешь, тебя кто-то купил. Я знаю тебя. Ты за цент задушишь любого.
Советую говорить правду, иначе останешься здесь. Один. Понял?
- Понял.
- Я жду... Только, пожалуйста, не фантазируй. Итак, кто тебя купил?
Дени молчал.
- Генри! - рявкнул Маори. - Ты еще не разучился пускать кровь? Примени
к этому мальчику что-нибудь из того, что делал твой предок в Освенциме.
- С удовольствием, сэр, - осклабился Шварц. Он шагнул к Дени, разом
выкрутил ему назад руки, прижал к лопаткам.
Дени Гладов был славным малым, однако у него не хватило мужества
вынести изощренных пыток Генри Шварца. Он назвал имя Фила Карригана.
Минутное замешательство парализовало космических гангстеров. Никто из
них и мысли не допускал, чтобы сын босса, этот невинный ягненок, мог
совершить такое.
На Дени Гладова снова посыпались удары. Маори требовал назвать другое
имя. Человек, связавшийся с Землей, мог испортить всю операцию.
- Клянусь, ты не увидишь Землю, - все больше свирепел капитан. -
Пожалей свою молодость, осел!
Гладов другого имени не знал. Маори приказал привести Фила Карригана.
Фил оказался более крепким орешком, он не предал Стоуна, несмотря на угрозы.
Маори решил страхом выбить из сына босса признание - он велел одеть
Дени Гладова в легкий скафандр и вышвырнул его из корабля. Бедняга
вскоре умер, глядя на Фила, не отходившего ни на минуту от иллюминатора.
- Грязная скотина! - всхлипнул Фил. Он с ненавистью посмотрел на Маори.
- Что?
Маори бросился к Филу и, потеряв всякую осторожность, ударил его по лицу.
Фил отлетел к стенке. Из его рта хлынула кровь. Однако боли он не
почувствовал. Было нестерпимо обидно и унизительно. В его голове не
укладывалось, что произошло.
В каюту вошел Стоун.
- Что случилось? Кто тебя ударил, мальчик?
Маори недовольно поморщился. Он уже успел взять себя в руки. С
профессором ссориться не следовало. Стоун был нужен - он корректировал
траекторию Ивера, и без его знаний пришлось бы туго.
Выручил Билл Пренцлер.
- Простите, профессор, это я. Мы повздорили с парнем, ну и... - Он
подошел в Филу. - Не сердись, старина. Я искренне сожалею, что это
произошло. Наверно, космос повлиял на мои мозги. Этого не будет больше.
Поверь.
Фил затравленно озирался.
Стоун увел его к себе и с трудом добился от юноши истины.
- Вот что, мальчик, нужно держать себя в руках. Я не знаю, что будет
предпринято на Земле. Возможно, наше сообщение не дошло, возможно, что
его не примут во внимание. Мы должны быть готовы к самостоятельным
действиям. У меня есть некоторые возможности. В нужный момент мы пустим
их в ход. Ты мне веришь?
- Пытаюсь.
- Будь мужчиной, Фил!
- Я не могу забыть Дени.
- Мы не имеем права погибнуть, слышишь? Мы должны вернуться на Землю и
все рассказать.
- Не знаю.
- Не хандри, Фил. Через полтора месяца Ивер обогнет Солнце и начнет
двигаться к орбите Земли. Если к этому времени не будет с Земли помощи,
мы начнем действовать сами!
Рэндольф Стоун бодрился, однако не был уверен в благополучном исходе борьбы.
Накануне, если пользоваться земной мерой времени, Стоун пришел к Маори.
В кармане пиджака была плоская коробочка - практический вывод из шести
формул. Рядом с Маори восседал Билл Пренцлер.
- В чем дело, профессор? - грубо спросил Маори. - Мы заняты.
- Успеете допить свое виски, - отрезал Стоун. - Я буду предельно
краток. Мне не были известны планы босса, и я работал, не жалея сил,
однако теперь, когда мне стало все ясно, я отказываюсь быть с вами в
одной упряжке. Ивер не должен упасть на Россию. Его движением управляю
я, и я не дам вам вычислений, которые позволили бы совершить преступление.
Маори захохотал.
- Старина Мак тяжелый человек, однако голова у него превосходно
работает. Он предполагал, что вы можете заартачиться. Как по-вашему,
Стоун, кто такой Генри Шварц?
- Убийца.
- Не только. К счастью для нас, он окончил университет и четыре года
возглавлял вычислительный центр на ракетодроме Мака.
Маори выложил своего туза, его необходимо было покрыть козырем, что
Стоун и сделал.
- Шварц, может быть, неплохой вычислитель, но никудышный астроном.
Астрономические расчеты могу выполнять только я. Может это сделать,
пожалуй, и Фил. Фил отказывается работать с вами. Я - тоже. До встречи
с Землей придется проводить не один сеанс коррекции. Достаточно ошибки
в сотую долю градуса, и этот камешек пролетит мимо цели.
Маори понял, что доводы достаточно вески.
- Бунт? Ультиматум? Вы даете себе отчет в том, что делаете?
- Я все обдумал, Маори.
- Мы прибегнем к неинтеллигентным методам воздействия. Для начала,
Стоун, лично я продырявлю вам ножки, чтобы вы не резвились.
Маори деловито извлек лучевой пистолет и начал целиться. Стоун локтем
надавил на кнопку своего прибора. Тотчас запахло озоном, вокруг Стоуна
возникла невидимая оболочка силового поля.
Стоун не раз у себя в каюте проводил испытания. Ставил управляемый на
расстоянии прибор на стул, отходил к двери и разряжал в него свой лайтинг.
Однако сейчас в оболочке поля находился сам Стоун, и, хотя он верил в
прочность защиты, ему было неприятно следить за черным кружком дула
пистолета.
Маори выстрелил.
Стоун улыбнулся. Значит, все в порядке, он напрасно волновался. Прибор
действовал превосходно.
Маори шагнул к Стоуну. Стоун содрогнулся, увидев его взгляд. Это был
взгляд безумца.
- Вы невредимы?
- Как видите.
- А-а-а...
Маори со страхом и отчаянием, уже не целясь, лихорадочно нажимал
кнопку. Короткие вспышки были бессильны прорваться сквозь невидимую броню.
- Aa-a-a! - снова завопил Маори.
- В вашем лайтинге, наверное, перегорел конденсатор, - усмехнулся Стоун.
- Что?!. Билл, стреляйте! Стреляйте, черт бы вас побрал!
Пренцлер тоже разрядил в Стоуна пистолет...
В конце концов Стоуна заперли в его каюте. Стоун решил не протестовать.
Он был уверен, что всей этой банде придется прибегнуть к его помощи.
- Любопытно, догадался ли Маори об этой штучке! - Стоун показал Филу прибор.
- Значит, вы довели свою работу до конца? - с откровенным восхищением
поинтересовался Фил. - Я рад, что мне первому вы сообщили об этом.
Стоун улыбнулся.
- Да, работа закончена, малыш. Однако чей же это корабль?
Пол вздрогнул.
Стоун встал с кресла, подошел к иллюминатору.
- Он сел. Слышишь? Включи экран.
Фил нажал кнопку обзорного экрана, и у скалы увидел продолговатое серое
рыбообразное тело.
- Карригановский, - определил Стоун; громадина была точной копией
корабля, на котором они находились. - Это плохо, мальчик. Очень плохо.
- Может быть, отец прилетел?
Стоун уловил в словах Фила затаенную надежду.
- Сомневаюсь... Впрочем, если даже и так, то не строй, пожалуйста,
никаких иллюзий. Лично тебе, возможно, и ничего не грозит, однако
угроза Земле остается.
Огонь в глазах Фила потух.
- Мне иногда все это кажется дурным сном... Я обещал Салли подарить к
свадьбе камень с Ивера Увижу ли я ее теперь?
- Я думаю, что ты вручишь подарок своей невесте, и надеюсь побывать на
твоей свадьбе. Если, конечно, ты пригласишь меня.
- Кого же мне еще приглашать? Маори?
- Кто знает, мальчик. Здесь мы с тобой соратники. На Земле можем быть
врагами. Я - рядовой физик, ты - наследник миллиардов.
К Иверу
- Так что же мы будем делать, мистер Богатырев? Командир корабля жестко
ответил:
- Допрашивать!- Затем лицо его разгладилось, и он доверительно сказал:-
Чертовски неприятно, мистер Хэгстром. Я сейчас думал о каждом из наших
спутников, вспомнил их биографии и не мог найти ничего такого, что
свидетельствовало бы о возможности предательства. Мы были полтора
месяца в космическом центре, довольно близко познакомились, и у меня
нет морального права кого-то заподозрить.
- Вы интересовались нашими биографиями?
- Да. Это вполне естественно. Мы в космосе, и нам, возможно, предстоит
драка Если бы речь шла о банкете, профессор Хэгстром, то меня вряд ли
заинтересовали бы биографии соседа слева и соседа справа. - Богатырев
прошелся по каюте. - Еще одно. Хотим мы или не хотим, однако нам
приходится делать общее дело. Я не буду лицемерить и уверять вас, что
разделяю принципы, которыми руководствовались при комплектовании
экипажа корабля. Давайте договоримся на будущее. Мы должны совместно
принимать решения и по возможности не примешивать к нашим действиям
симпатии и антипатии, разделяющие наши народы. Вы согласны?
- Да.
- В таком случае, я не возражаю начать разговор с тем, кого назовете вы.
- Хейнц Вильковски, - сказал Хэгстром.
Богатырев широко улыбнулся и почесал затылок.
- Типично русский жест.
- Верно, - согласился Богатырев. - Итак, вызываем Хейнца. Высокий
гибкий белокурый поляк, который должен был управлять боевыми ракетами
корабля, если бы пришлось сражаться, распахнул дверь, дружески
улыбнулся и развалился на диване, закинув ногу на ногу.
- Вы не вскрыли свой пакет с инструкциями? - сухо спросил Богатырев.
Вильковски почувствовал, что речь пойдет не о пустяках.
- Нет, Игорь. Я решил, что мне до Ивера вряд ли придется пускать в ход
свои установки, а за полтора месяца пути я успею... Однако, если
необходимо...
Хейнц расстегнул молнию куртки и из внутреннего кармана извлек
нераспечатанный конверт с эмблемой ООН. Богатырев надорвал пакет и
вытряхнул на стол бумаги. Хэгстром перебрал их: инструкции, медицинская
карточка, личное письмо председателя Совета Министров Польши с
пожеланиями успеха экспедиции и лично Хейнцу.
- В чем дело? Вы оба такие суровые и торжественные, словно...
Богатырев смешался. Хэгстром понял комичность ситуации. Ну, не мог же
Богатырев в упор спросить поляка: "Ты, Хейнц, случаем, не предатель?"
- Это очень серьезно, мистер Вильковски, - пришел на помощь Хэгстром. -
Мы бы хотели узнать у вас о следующем важном обстоятельстве. Скажите,
перед вылетом на космодром у вас не было встреч с кем-нибудь, кто не
имел ни малейшего отношения к экспедиции, но желал бы с вашей помощью
повлиять на ее исход?
Хэгстром перехватил смущенный взгляд Богатырева. Роль следователя явно
не доставляла удовольствия мужественному славянину.
- Была встреча, - расхохотался Вильковски. - Только до объяснений дело
не дошло.
- До чего же?
Вильковски вновь рассмеялся.
- На ребрах этого типа отпечатались все ступеньки моего подъезда, а
живу я на третьем этаже. Конечно, это было несколько темпераментно, мне
пришлось бежать следом, волочить его назад и ждать, пока за ним приедут...
- Почему же они ничего не сообщили нам? - спросил Богатырев.
- Думаю, что просто нечего было сообщать, - хмыкнул Вильковски. - Эта
жаба до моего отлета и не приходила в сознание... В чем дело, Игорь?
Богатырев кратко изложил ситуацию.
- Ого! Кто же?
- Вот это мы и хотим выяснить. С кем мы будем беседовать теперь?-
посмотрел Богатырев на начальника экспедиции.
- Решайте, - ответил Хэгстром.
- Хейнц, попроси доктора Томоясу, - обратился Богатырев к Вильковски. -
Кстати, об этом разговоре пока забудь.
Когда Хейнц вышел, Богатырев смущенно признался, что он, по-видимому,
полностью лишен таланта Шерлока Холмса.
- Ничего, мистер Богатырев, учитесь, - улыбнулся Хэгстром.
Доктор Томоясу - врач экспедиции - невысокий японец, тихими шагами
прошел к столу.
- Вы меня звали, профессор?
- Мистер Богатырев хочет задать вам вопрос.
Богатырев воспользовался формулой, изобретенной Хэгстромом. Он спросил,
не пришлось ли доктору Томоясу перед вылетом встречаться с каким-либо
лицом, которое было намерено повлиять на характер действий экспедиции.
- Пришлось, - ответил Мацумото.
Богатырев и Хэгстром переглянулись.
Вежливый японец тихим голосом добавил, что неизвестный джентльмен
предложил ему огромную сумму за то, чтобы он вошел в контакт с
человеком на Ивере и помог бы тому возвратиться на Землю.
- Ну и что же? - сдержанно спросил Хэгстром.
- Я взял чек и сообщил начальнику нашего космического центра.
- Взяли?
- В нашей стране, мистер Богатырев, очень много детей, нуждающихся в
полноценном белковом питании. Эту сумму я с согласия своей жены и
своего шефа перечислил ордену "Базилика". Я уверен, что деньги будут
использованы надлежащим образом. Я считал, мистер Богатырев, что вы
получили соответствующую информацию по официальным каналам.
- Мы такой информации не получали.
- Разрешите ознакомиться с вашим личным пакетом, - сказал Богатырев.
- Прошу извинить меня: я его еще не читал.
Богатырев вскрыл пакет, и из него выпало письмо, содержание которого
было весьма похоже на содержание письма, полученного Хэгстромом.
Подпись отсутствовала.
- Вы знакомы с этим? - Богатырев перебросил листок через стол. Японец
внимательно прочитал письмо, возвратил Богатыреву, снял очки, тщательно
протер стекла. Лицо его осталось бесстрастным, но Хэгстром
почувствовал, что тихий вежливый японец весь подобрался.
- Это ужасно. Необходимо выявить двух других.
Хэгстром вслушивался в голос Мацумото. Нет, таким тоном не лгут. Доктор
Томоясу всемирно известный врач. Его методы лечения лучевой болезни так
и назывались - методы Томоясу. Подобная выдержка и естественность были
бы понятны, если бы их проявлял профессиональный разведчик. Нет,
Хэгстром не мог поверить, что доктор ведет двойную игру.
- Мы выявляем этих людей, Мацумото, - сказал Богатырев.
Японец встал и. вытащил из кармана лучевой пистолет. Хэгстром откинулся
на спинку кресла, Богатырев вскочил.
- Вы меня не так поняли, - Томоясу повернул дуло к себе и положил
оружие на стол -Я считаю, что личное оружие мне ни к чему. Кроме того,
капитан, вы должны отдать распоряжение, чтобы меня не допускали в
отсеки управления и ракетных установок. Самое ужасное, что я могу
доказывать свою искренность только словами. На Ивере докажу делом.
- Вы нас тоже не так поняли, доктор Томоясу. Мы... я лично... Тьфу...
Два года тому назад мои лучший друг, летчик-космонавт, получил
катастрофическую дозу облучения. Его спасли по методу Томоясу, и я не
намерен забывать об этом, - проговорил Богатырев.
- Благодарю вас, капитан. Я жду вашего решения.
Доктор поклонился и вышел. Богатырев яростно скреб пятерней затылок.
- Не могу, Эд... простите, мистер Хэгстром
- Я не возражаю против Эда.
- Я - против Игоря.
Они торжественно пожали друг другу руки и смутились.
- Надо продолжать, Игорь.
- Хорошо. Пригласим Пьера Рошаля?
В компетенции инженера Пьера Рошаля были все средства связи Грузный
молчаливый инженер как то мало походил на француза, и, когда Хейнц
Вильковски однажды сказал ему об этом, Рошаль пожал плечами.
- Я нормандец. У нас иной склад характера. Мы не северяне с их
жеманностью и не южане, которые кипят, как вулкан. Мы живем у моря, а
море не любит суеты.
Инженер огляделся, сел, закурил.
Вопрос Богатырева, казалось, нисколько не удивил его.
Пьер Рошаль принялся неторопливо рассказывать, что за три дня до
отъезда к нему явился один субъект и предложил за приличную сумму
помочь какому-то человеку на Ивере. Субъект пригрозил расправой. Если
Рошаль откажется, его выгонят из экспедиции.
- Что мне оставалось делать, мистер Богатырев, я взял деньги и передал
Гастону, мужу моей сестры. У него большая семья, сам он больной
человек. Ну, а сегодня я вскрыл свой личный пакет и нашел вот это письмо.
Итак, третье письмо известного уже содержания.
- Вы сообщали кому-нибудь об этой истории? - спросил Богатырев.
- Нет, - угрюмо буркнул инженер.
- Почему?
- Я хотел непременно принять участие в экспедиции, - Рошаль помедлил и
с явной настороженностью добавил. - Меня могли отстранить от полета.
- Почему? - повторил вопрос Хэгстром.
- Мой дед был осужден в сорок шестом году за сотрудничество с
оккупантами. Это обстоятельство сегодня для многих повод гордиться,
однако мне бы этого не простили. Я прошу вас поверить мне. Я хотел
немедленно после старта обо всем сообщить вам. Вот... сообщаю.
- Хорошо, Пьер, вы свободны.
Рошаль вышел. Хэгстром почувствовал, что командир корабля повеселел.
- Знаете, мистер Хэгстром, простите, Эд, я начинаю думать, что это
провокация. Они не поскупились на валюту, намереваясь внести раздор и
подозрение. В космосе склоки страшнее метеоритов.
- Дай бог, чтобы вы оказались правы. Кого теперь, Игорь?
- Роберта. С Томом вы будете разговаривать сами.
Роберт Скотт, или Боб, как его называли космонавты, высокий, худощавый
негр из Абиджана, уверенно переступил порог комнаты...
Боб - инженер по ракетным двигателям. Он учился в Москве, затем
несколько лет работал в международном космическом центре. Было
достаточно много официальных лиц, которые считали нецелесообразным
включать Боба в состав экспедиции ООН. Они доказывали, что он слишком
молод и слишком малый вклад внес в науку.
Когда после долгих споров Скотт наконец был утвержден, его пригласили в
СССР, чтобы он основательно познакомился с конструкцией двигателей
корабля, который снаряжался на Ивер. Все это время Боб провел в
космическом центре.
Боб сжал кулаки, слушая объяснения Богатырева.
- Значит, на Ивере ваши милые соотечественники? - резко бросил
африканец Хэгстрому. - Я подозревал, что так оно и есть.
Хэгстром перехватил взгляд Боба Скотта и почувствовал себя неуютно. В
этом взгляде было столько ненависти и презрения, что профессор поежился.
- Ваши соотечественники так ничего и не поняли и ничему не научились, -
с вызовом добавил Скотт.
В словах африканца чувствовалась традиционная неприязнь угнетенного...
Сколько поколений его предков копили ненависть к человеку с белой кожей!
- Спокойнее, Боб. Профессор Хэгстром - начальник экспедиции.
Однако Скотта не так-то легко было успокоить.
- Для чего только вашему правительству потребовалось тащить к Иверу всю
эту международную компанию? - бросил он Богатыреву. - Вы бы сами
управились значительно лучше.
- Я понимаю ваше отношение, мистер Скотт, - сухо произнес Хэгстром, -
однако должен вам заметить, что вы не по адресу направили свой гнев.
Африканец принужденно улыбнулся.
- Простите за несдержанность.
Когда Боб вышел, Богатырев, усмехнувшись, кивнул ему вслед.
- Темпераментный парень.
- Слишком.
- Что делать, Эд, за свои деяния приходится держать ответ. Не нам, так
нашим детям. Ну, с Томом, может, вы сами по-родственному объяснитесь?
- Только что, Игорь, ты доказывал, что склоки страшнее метеоритов,
Недоговоренность - это та же склока, только более опасная.
- Хорошо. Поговорим с Томом.
Хэгстром с обостренным вниманием разглядывал мужа своей дочери. Перкинс
провел ладонью по подбородку.
- Принимаю ваш молчаливый упрек, сэр. Через пятнадцать минут щетины не
будет. Что это у вас такие засекреченные лица?
Богатырев заученно повторил вопрос.
- Ничего не понимаю, Игорь. Знаешь, у нас есть отличная поговорка - или
выкладывай начистоту, или проваливай к черту.
Хэгстром вслушивался в слова Тома. Нет, это звучало так же, как и
всегда. Том явно ничего не понимал. Богатырев повторил рассказ.
- Миллион? Сэр, преклоняюсь перед вами. - Перкинс расхохотался. - Я
всегда говорил Фанни, что вы чудесный отец, но совершенно непрактичная
личность.
- Ну-ну, осторожней, - притворно сердито проговорил Хэгстром.
Перкинс снова расхохотался.
- Жаль, что они не обратились ко мне. Я бы... - Перкинс вдруг смолк. -
Погодите, здесь есть еще двое?
- Том, мы должны обсудить это с Игорем. Пока не пускай в ход кулаков и
не смотри на других зверем. Я знаю, притворяться ты не умеешь.
Перкинс нехотя вышел.
- Итак? - спросил Хэгстром.
- Провокация. Я всем им верю, Эд. Нет, не сегодняшним словам и
объяснениям. Всей их жизни. Это жизнь честных людей, и даже если
кто-нибудь на минуту смалодушничал, то здесь они не подведут... Я так
думаю. Полет надо продолжать.
- Я бы ни секунды не задумывался, если бы речь шла только о нашей
жизни. Сейчас мы рискуем судьбой Земли.
- Вернуться, значит потерять не меньше месяца. Это еще опаснее. Сейчас
мы соберем всех. Вы не возражаете?
Хэгстром пожал плечами. Что он мог сказать? Мелькнула малодушная мысль.
Какого черта он отложил свою работу, чтобы мчаться в космос! Он не
дипломат, не политик. Все эти ужасы с выискиванием шпионов - это не для
него, нет.
Во всех отсеках корабля загудели зуммеры - сигнал общего сбора.
Хэгстром оглядывал собравшихся. Все были встревожены и старались скрыть
тревогу.
- Вы уже знаете причину сбора, - проговорил Богатырев. - Мы с
профессором Хэгстромом тщательно ознакомились со всей информацией,
которая была в нашем распоряжении. Выводы. Первое: все участники
экспедиции честные люди, и никого из вас мы не имеем права подозревать.
Второе: полет продолжается. Третье: всем членам экспедиции приступить к
выполнению полетных заданий. У меня все.
Богатырев энергично рубанул воздух ладонью и сел.
- Друзья, - сказал Хэгстром, - мистер Богатырев несколько раз повторял
поговорку русских космонавтов - склоки в космосе страшнее метеоритов. Я
думаю, что преступники не рассчитывали всерьез кого-то из вас привлечь
на свою сторону. Они намеревались посеять раздор. Нас многое разделяет,
но то, что объединяет, - значительно важнее. Я надеюсь, мы доведем до
конца дело, которое поручено нам четырьмя миллиардами землян...
Полет продолжался. Космический корабль стремительно сокращал
пространство, разделявшее Землю и крохотный трехкилометровый астероид Ивер.
Впрочем, движение корабля можно было установить только по приборам.
Казалось, что машина просто висит в черной бездне, окруженная все теми
же звездами, все с той же угнетающей тишиной.
Хейнц Вильковски репетировал запуски боевых ракет, Боб возился с
двигателями, Том Перкинс заперся в своей каюте. У него был растерянный,
сонный вид. Доктор Томоясу несколько раз заставлял его проходить полный
курс обследования. Только Богатырев н Хэгстром знали, чем был занят Перкннс.
Жизнь в корабле шла по земному времени, по московскому. Трижды в день
проводилась обязательная физкультурная зарядка. Вечерами шли просмотры
фильмов. Все члены экспедиции были предупредительны и вежливы.
Профессор Хэгстром просил продемонстрировать фильм "Танцы народов
Африки", африканец Боб любезно заказывал "Два часа в Грейтланде", Пьер
Рошаль, поглядев на Хейнца, потребовал документальную запись о
последнем первенстве мира по боксу.
Богатырев предложил провести шахматный турнир. Командир корабля был
явно сконфужен, дважды проиграв начальнику экспедиции. Профессор
Хэгстром был торжественно объявлен чемпионом корабля. Том Перкинс
распотрошил пачку лаврового листа и изготовил венок, которым под общий
хохот был увенчан чемпион.
Богатырев же предложил по вечерам устраивать лекции. Каждый участник
экспедиции должен был информировать своих товарищей о важнейших
достижениях науки в своих странах.
Ивер приближался. Его уже можно было рассмотреть невооруженным глазом.
Он сверкал в черной бездне, как рубин.
- Теперь у этого странника имеются глаза и уши. Скоро нам придется
снять чехлы с орудий, - заметил Хэгстром.
- Снимем! - будто вынес приговор Боб Скотт.
- Почему все-таки никто не отвечает на сигналы? - взволнованно
проговорил Том Перкинс.
- Может быть, на нем уже никого нет? - предположил Вильковски.
- Скорее всего, у тех, кто на нем закрепился, вышла из строя
радиоаппаратура, - заметил Богатырев.
- Или кто-то сознательно нарушил связь? - вступил в разговор доктор Томоясу.
- Да, Маиумото. Могло быть и так.
Тишина, наступившая вслед за словами начальника экспедиции, была
неожиданно нарушена Пьером Рошалем, ворвавшимся в салон.'
- Мистер Хэгстром, Ивер ответил. Вот радиограмма! К французу
повернулись разом все космонавты.
- Прочтите, - попросил Хэгстром. Рошаль оглядел присутствующих
испытующим взглядом. "Поворачивайте немедленно к Земле. Если вы не
сделаете этого в течение часа, мы будем вынуждены прибегнуть к силе.
Надеемся, у вас хватит благоразумия выполнить наше требование".
- Все?
- Все, мистер Хэгстром.
- Пишите...
Эдвард Хэгстром прошелся по каюте.
- Пишите, Пьер... Именем Организации Объединенных Наций предлагаю
немедленно прекратить враждебные действия. В том или ином случае
корабль сядет на Ивер. Начальник международной экспедиции Эдвард Джон
Хэгстром... Написали?
- Написал, мистер Хэгстром.
- Передайте.
Пьер Рошаль вышел.
- Хейнц, проверьте готовность боевых ракет! - обратился Богатырев к поляку.
Гости Ивера
Командир второй экспедиции Карригана сидел перед экраном локационной
установки. Роск Дилингер, "красавчик Роск", как его именовали
приближенные Карригана, испытывал гнев и бессилие. Ракета, направленная
в приближающийся к Иверу корабль, взорвалась, не достигнув цели.
- Наши ракеты им не страшны, - сказал Билл Пренцлер.
Дилингер схватил Билла за отвороты куртки.
- Вы понимаете, что мы здесь в мышеловке? Немедленно сделайте все,
чтобы корабль был уничтожен. Красные не должны сесть на Ивер.
- Разрешите действовать, сэр? - вытянулся Пренцлер.
- Не сердись, Билл. Нервы сдали. Если мы не уничтожим их; нам никогда
не увидеть Землю. Дайте залп из всех установок.
- Хорошо, сэр!
Пренцлер вышел.
Роск плюхнулся в кресло, устало закрыл веки. Здесь, на Ивере, в черной
пустоте, все выглядело совсем иначе, чем это представлялось боссу.
Дилингер был самым верным человеком Карригана. Это была верность друга,
не наемника. Каррнган вытащил Роска из грязи, дал ему возможность
получить образование, сделал участником доходов и своим поверенным. В
отношении Карригана к Роску было больше душевности и теплоты, чем к
собственным сыновьям.
Доверие босса Роск заслужил одной чертовски красивой операцией, которая
не вызвала бы восторга у представителей закона.
Один предприниматель, некто Бриннер, заполучил талантливого инженера и
вздумал конкурировать с Маком Карриганом в производстве стереовизоров.
Собственно, вскоре ему удалось сделать это - покупатели стали отдавать
предпочтение его стереовизорам.
Мак Карриган был взбешен. Он вызвал к себе Роска Дилингера и предложил
убрать конкурента. Роск Дилингер взялся за дело немедленно. Вскоре в
газетах появилось небольшое сообщение о трагической гибели Бриннера в
автомобильной катастрофе.
Инженер же, создавший новую модель стереовизора, с удовольствием
перешел в лабораторию Мака Карригана.
Роск Дилингер через некоторое время получил право посещать воскресные
обеды Мака Карригана. Миллиардер познакомил своего фаворита с женой и
сыновьями. Как-то Роск Дилингер сказал Маку Карригану с грубоватой
откровенностью:
- Слушайте, Мак, вы уверены, что Фил - ваш сын?
Мак Карриган не рассердился, он ответил с иронической усмешкой:
- Хорошо, Роск, что вас не слышит миссис Карриган. При всей моей власти
я бы не смог впредь приглашать вас на обеды. Характером Фил
действительно не в меня. Парень любит стихи, музыку. Профессора в один
голос твердят, что он может стать большим ученым. Сначала меня это
тревожило. Потом я пришел к выводу, что счастье - это то, что кажется
счастьем тебе самому. В конце концов, если он когда-нибудь
разочаруется, я не дам умереть ему с голоду.
Мак Карриган пригласил Дилингера дней через пять после получения
радиограммы с Ивера и предложил ему возглавить вторую экспедицию.
- Вы единственный человек, которому я доверяю. У вас ум, энергия,
честолюбие. Если наш план удастся, вы станете вторым человеком в мире.
Поняли, Роск?
- Благодарю.
Однако в душе Роск Дилингер посылал своего благодетеля ко всем чертям.
Ему вовсе не хотелось отправляться на Ивер и устраивать на нем драку.
- Вас что-то смущает, Роск? - прервал размышления Дилингера Мак Карриган.
- Проблема полета, Мак.
- Вы, очевидно, устали. Роск? Закончим разговор завтра. Скажем, в
"Мейфлауэре". Часов в семь?
- Договорились.
...Они прошли в ресторан и уселись за угловой столик, совершенно
скрытый пальмами. Высокий официант, появившийся будто из-под земли,
тотчас склонился перед ними.
Мак Карриган взглянул на Дилингера, затем на официанта, улыбнулся
краями тонких губ.
- У вас есть русская водка?
- Есть, сэр, - еще ниже склонился официант.
- В таком случае, принесите... водки и чего-нибудь закусить. Тоже -
русское, - поднял Карриган палец.
Дилингер попытался сострить:
- Боюсь, как бы я после первой рюмки не стал красным.
Мак Карриган рассмеялся.
- Не удивлюсь, если это произойдет. Русская водка даже самого хилого
превращает в Геркулеса. Он начинает ненавидеть окружающих и признает
себя властелином Вселенной.
Официант принес графин с водкой, севрюгу, соленые огурцы, черную икру,
холодное мясо, селедку, хрен.
Мак Карриган удовлетворенно потер руки.
- За победу, Роск.
- За победу, Мак.
Оба одновременно посмотрели на водку, словно хотели увидеть в ней свое
будущее, затем выпили.
- Хороша, - прищелкнул языком Карриган.
Дилингер скривился, словно нечаянно опрокинул в рот уксусную эссенцию:
- Не понимаю, что хорошего находит в этой дряни русские?
- Подождите, еще поймете... Итак, Роск, будьте настоящим грейтландцем.
Никому не давайте поблажек. Даже моему сыну. Иначе окажетесь в сетях
красных.
- Вы меня плохо знаете, сэр, - обиделся Дилингер.
- Я вас отлично знаю. Роск. Слишком много средств вложено в эту
операцию... Маори - дурак, - продолжал Карриган. - Изолируйте его.
Берегите Стоуна. Без него вы не сможете корректировать движение
объекта. В крайнем случае поставьте его перед дилеммой: либо он точно
выведет объект на цель, либо вы все равно спихнете эту штуку. Может
быть, она попадет на его родину. Это подействует.
- Сомневаюсь.
- Подействует, Роск... Ковчег ООН попробуйте разнести ракетами. Если он
примет бой и сможет сесть, то тяните до последней секунды. Вы повезете
установки дистанционного управления, смонтированные с вычислительной
машиной. Я точно знаю, что спасательная экспедиция не снабжена
установками, способными управлять движением планетоида.
- Вы не пожалеете, что доверили мне эту операцию. Они у меня все будут
здесь, - Дилингер сжал громадный кулак. - От меня никто не скроется,
будьте уверены. Ваше здоровье, Мак.
Мак Карриган приподнял рюмку, однако не выпил - смотрел на Дилингера.
Пожалуй, на него можно было положиться. В Космосе хлюпикам делать
нечего. На русском корабле люди не из трусливого десятка. Сражение
предстояло нелегкое. У него пока не было уверенности в том, что оно
будет выиграно людьми, с которыми он сейчас связывал свою судьбу.
В последнее время у него стали пошаливать нервы, и в голову лезла
всякая чертовщина. Особенно невыносимо становилось в минуты, когда он
думал о Филе. В эти минуты ему казалось, что Фил находился рядом и
разговаривал с ним, причем, навязывал свой разговор, задавал вопросы,
на которые трудно было отвечать.
Сегодня ночью Карригану показалось, что Фил заходил в его спальню с
каким-то странным человеком, похожим на робота, и пытался доказать, что
Ивер нельзя уничтожать, так как на нем хранится информация каких-то орионов.
"Может быть, я схожу с ума? Может быть, бросить это дело? Разве у меня
мало денег? К черту деньги, не они толкнули меня на это, не они. Мне
нужна власть. Планета должна быть моей!"
- Пейте, Роск!
Дилингер пьянел, и в нем постепенно просыпался властелин, которого
хотел увидеть Карриган.
Особенно ярко проявил себя этот властелин, когда Карриган повез
Дилингера в Уотергейт.
Здесь, как обычно, было многолюдно.
- Смотрите, Мак!
Роск Дилингер стоял на возвышенности. Перед ним вдали виднелись три
грейтландские достопримечательности - строгая колонна памятника
Ванкольну, желтый прямоугольник монумента, воздвигнутого основателю
города, и гигантский шар - купол военного ведомства.
- Скажите, Мак, что вы чувствуете, когда видите эти три колосса?
Дилингер почти прокричал свой вопрос. Он искренне восхищался громадами
Грейтланда, олицетворяющими величие и мощь страны.
Однако Мак Карриган в настоящее время уже не испытывал того
сумасшедшего экстаза, какой испытывал в юности. Возможно, годы сделали
его бесчувственным существом? Чепуха, встрепенулся Карриган. Просто
сейчас к нему пришла зрелость. Она обуздала его, как нетерпеливого
коня, направила его силы в одно русло, выбила из него все, что мешало
видеть дальше других. Поэтому теперь эти три гиганта, вызывающие у
людей восторг и восхищение, не затронули в нем прежних струн.
Однако Мак Карриган счел нужным сказать:
- У меня нет слов. Роск, чтобы выразить свои чувства! Я немею перед
этими великими творениями!
Роск Дилингер еще сильнее выпятил грудь. В его глазах, казалось,
бушевали молнии, глубокие складки, появившиеся у губ, превратили лицо в
камень.
- Я словно перерождаюсь в это время - ничего недоступного уже не
существует для меня! Мир становится моим! Я могу делать все: управлять
миллиардами живых существ, останавливать Землю и Солнце, проникать в
безбрежные глубины Вселенной! Таким я становлюсь всегда, когда вижу эти
грандиозные сооружения... Дайте мне возможность, и я переверну мир!
- Благодарю, Роск, - Мак Карриган сжал локоть Дилингеру. - Я рад, что
встретил вас. Скоро у ваших ног будет вся планета!
- Вы - мой Наполеон!
Обещания Мака Карригана звучали весьма откровенно, и Дилингер
чувствовал себя на седьмом небе, пока однажды в полете случайно не
узнал, что он был не единственным доверенным лицом будущего диктатора.
Точно такие же инструкции были даны Питу Алькатросу.
Пит Алькатрос был вторым пилотом, и всегда вмешивался в распоряжения
Дилингера. В любую минуту могла вспыхнуть ссора. К счастью, вскоре Роск
обнаружил, что Алькатрос больше всего на свете любил сидеть возле бара
с охлажденным виски. Дилингер поощрял это занятие своего соперника.
Во время банкета, устроенного Ральфом Маори, Дилингер поздравил иверцев
с проделанной работой и объявил о решении Мака Карригана довести до
конца космическую операцию. Затем он объявил себя диктатором на
планетоиде. Ральф Маори запротестовал, однако, увидев в руках людей
Дилннгера лучевые пистолеты, тяжело опустился в кресло.
- Вы не имеете права!
- Имею! Вы дурак, Ральф! - повторил Дилингер слова Мака Карригана. -
Вам бы заведовать пивным баром, а не такой экспедицией!
- Я сделал почти невозможное!
- Вы предали наши интересы. Я арестую вас.
- Не делайте глупостей, Роск!
- Вы меня хорошо знаете, мальчики, - заметил Дилингер. - Я шутить не
люблю. Все, что задумал сделать, сделаю непременно. Советую всем
одуматься, пока не поздно. Каждый из вас получит полной мерой, когда
босс выиграет победу. Он не скупится ни на деньги, ни на пули. - Победа
босса станет днем вашей победы.
- Если, конечно, вы доживете до этого дня, - пошатываясь, добавил Алькатрос.
Дилингер набросился на него, как только все вышли.
- Что вы каркаете, Алькатрос?
- Мистер Алькатрос. - по-прежнему пошатываясь, поправил Пит.
- Ладно. Мистер Алькатрос.
- Вот так. Теперь слушай меня, красавчик. Я знаю инструкцию и ты ее
знаешь. Ни один из этих людей не должен вернуться на Землю. Кроме Фила
и Стоуна, разумеется. Может быть, нам с тобой тоже... Мы с тобой
нежелательные свидетели, Роск.
- Перестаньте болтать чепуху. Мы нужны Маку.
- Роск, ты забыл, видно, что часто в истории победы завоевывались
одними, плоды же доставались другим.
- Неужели, чтобы следить за мной, у Мака не нашлось кого-нибудь
пооригинальнее?
- Роск, ты неблагодарен. Разве я тебе мешаю? Я пью свое виски и жду,
чем все это кончится. Можешь рассчитывать на меня. Я тебе не враг, если
только ты не тот самый человек, который должен выписать мне пропуск в
рай. Тогда я буду защищаться. Жизнь - мерзкая штука, однако я не
уверен, что смерть лучше.
Слова Алькатроса растревожили Дилиигера. Что-то подобное приходило в
голову и ему самому. Действительно, если эта международная экспедиция
предотвратит падение Ивера и докопается до истины, то Мак ради
собственного спасения, не задумываясь ни на секунду, выдаст всех.
Впрочем, сейчас было не до того. Предстояло самое неприятное -
объяснение с Филом. Роск попросил Билла привести мальчика.
- Добрый день, Фил. Хорошенькие новости я узнаю. Ты препятствуешь
выполнению воли отца?
- Это в самом деле план моего отца? - спросил Фил.
- Да.
- В таком случае, у меня больше нет отца.
- Мне предоставлены широкие полномочия, Фил, прошу помнить об этом.
- Вы можете убить меня, однако, пока я жив, я сделаю все, чтобы
помешать вам.
- Убить? Что ты, Фил? Если ты станешь опасным, то я просто изолирую тебя.
- Вы мне омерзительны.
- Ты напрасно горячишься, Фил. Я исполнитель. Выполняю приказ и только.
Ты даже не хочешь получить весточку с Земли?
- От отца?
- От него тоже. Держи.
Фил отшвырнул письмо отца, послание же невесты спрятал во внутренний
карман куртки.
- Я бы хотел прочесть его, когда буду один.
- Ты свободен.
Разговор с Рэндольфом Стоуном тоже ни к чему не привел. Профессор
холодно заметил, что он ни на какие компромиссы не пойдет. Либо
Дилингер демонтирует силовые установки и предоставит Иверу двигаться по
его собственной орбите, либо Стоун считает себя свободным от каких-либо
обязательств по отношению к мистеру Карригану и сделает все возможное,
чтобы помешать преступлению.
- Если вы откажетесь помочь нам скорректировать траекторию астероида,
то мы, конечно, сделаем это сами. Правда, не исключена возможность
ошибки, пусть даже на миллионную долю градуса, и тогда Ивер может
хлопнуться на вашу родину.
- Если моя родина допускает, чтобы ею управляли такие люди, как
Карриган, то лучшего она не заслуживает.
- Вас с радостью заключат в свои объятия участники спасательной
экспедиции, - сказал Роск и тут же понял, что допустил оплошность.
- Значит, наша радиограмма дошла? - измученное лицо Стоуна осветитилось
улыбкой. - Международная экспедиция вылетела на Ивер?
- Я должен огорчить вас, Стоун. Она еще не вылетела, только собирается.
Причем, не международная. Не радуйтесь, профессор. Мак принял меры.
Экспедиция не вылетит.
- Все ясно. Я могу спокойно спать.
- Вы не дождетесь их, профессор Стоун. Неужели вы думаете, что я дам
русским свидетеля? Они получат ваш труп.
- Маори уже пытался превратить меня в труп. Он вам не рассказывал?
- Ральфу могло и померещиться.
- Проверьте.
Дилингеру очень хотелось узнать, правда ли это, однако он сдержал себя,
вспомнив наказ Карригана. Роск встал.
- Вы еще понадобитесь нам.
- Вам ничего не говорит тысяча девятьсот сорок шестой год?
- Что вы имеете в виду?
- Нюрнбергский процесс, Дилингер. Я намерен дожить до подобного
процесса над вами и над вашим боссом и выступить свидетелем обвинения...
Так обстояли дела на астероиде Ивер до того момента, когда локаторы
засекли корабль экспедиции ООН.
Дилингер вдруг почувствовал, как легко содрогнулся корпус корабля. Это
Билл Пренцлер дал залп. Роск включил радар. На зеленом экране двигались
девять белых точек, они устремились к длинной белой черточке -
отражению приближающегося космического корабля. Сейчас точки вопьются в
его тело и... наступит конец.
Но что это? Роск увидел, как точки вспыхнули фейерверком осколков.
В каюту влетел Пренцлер.
- Вы видели, сэр?
- Черт! Готовьте все оставшиеся установки. Может быть нам удастся
разнести корабль здесь, на Ивере.
Переговоры
- У вас отличная противоракетная защита, - сказал Хэгстром.
- Мы знали, что нас встретят без восторгов, и приняли меры. Ну и Хейнц
постарался на славу, - ответил Богатырев.
Вильковски сидел у пульта управления боевыми ракетами. Услышав похвалу,
он повернулся. Хэгстром увидел на лице поляка крупные капли пота.
- Игорь, по-моему, я заслужил сигарету.
- Курящий спортсмен, не стыдно? - с шутливым укором спросил командир. -
Ладно, получай.
Богатырев достал сигарету, протянул Хейнцу и сам поднес зажигалку.
- Итак, Эд, садимся на Ивер? Военные действия начаты не нами.
- Хорошо. Мистер Вильковски, продолжайте наблюдения.
Богатырев, Хэгстром и Том Перкинс отправились в штурманскую рубку.
Богатырев сел в пилотское кресло.
- Готовность два, - негромко скомандовал Игорь. - Экипажу занять места!
Торможение при двух с половиной "эже". Идем по орбите вокруг астероида.
Грозно нарастал гул двигателей, тела наливались тяжестью и вдавливались
в спинки кресел.
- Том, следи за экранами, выбирай место посадки.
Первый виток, второй, в глазах красноватый туман, на руках - гири.
- Вижу два корабля, - докладывал Том. - Расстояние между ними метров
двести. Рядом отличная возвышенность. Можно сесть.
- Внимание! Идем на посадку.
- Игорь, разреши мне, - попросил Том.
- Иди.
Корабль спускался на столбе огня. Летели камни. Корпус дрожал. Едва
заметный толчок, и опало грозное пламя. Наступила тишина. Вес исчез,
пришла привычная космическая легкость.
- Мы на Ивере, сэр, - доложил Том, вытирая лоб.
- Отличная силовая посадка, - похвалил Игорь. - Когда мы снарядим
экспедицию на Марс, я буду рад, если ты примешь в ней участие.
Они глядели на мертвый пейзаж астероида. Фиолетовые скалы, черное небо,
тишина...
- Красотища-то какая, - проговорил Том.
- Ну и красота! - возразил из своей каюты Хейнц, - Камни да ямы.
- Все остальные на своих местах, - скомандовал Богатырев. - Мистер
Хэгстром, теперь вы как руководитель экспедиции должны решить, что
делать дальше.
- Я думаю, стоит еще раз попытаться с ними переговорить.
- Мосье Рошаль, попробуйте связаться с этими джентльменами.
Пьер Рошаль включил передатчик в сеть трансляции. Во всех помещениях
послышались хрипы эфира и монотонный голос Пьера, вызывавшего корабли
противника.
Хрипы смолкли, послышался мрачный голос:
- Что вам нужно?
Богатырев протянул Хэгстрому микрофон.
- Я начальник экспедиции ООН Эдвард Джон Хэгстром. Кто говорит со мной?
- Я командир космолета "Стрела". Чего вы хотите?
- Мы должны встретиться и выяснить обстановку на Ивере.
- На Ивере - хозяин я. Что я должен и чего не должен - решать буду тоже я.
- В соответствии с международным соглашением о мирном использовании
космического пространства и небесных тел никаких хозяев на Ивере быть
не может
- Придется доказать вам обратное, мистер Хэгстром.
- Вы уже пытались это сделать дважды. Однако...
- Что вы хотите?
- Встретиться и обсудить условия вашей капитуляции.
- Вот как? Я вас жду у себя. Мы первооткрыватели Ивера, и по праву
первенства переговоры будут происходить на "Стреле". Только учтите, я
не люблю вооруженных парламентеров.
- Не беспокойтесь, я буду без оружия.
- О'кей!
На чужом корабле выключили передатчик.
Пожалуй, еще ни разу в этой каюте не было такой тяжелой тишины.
Космонавты стояли неподвижно, не спуская глаз с начальника экспедиции.
Они пытались представить тот путь, который ему предстоит проделать,
прежде чем встретится с "хозяином", думали об этом "хозяине",
возомнившем себя диктатором.
Эдвард Хэгстром все еще сидел у передатчика и смотрел перед собой
остановившимся взглядом. Нет, он не думал о человеке, назвавшем себя
капитаном Роском Дилингером. Ему впервые за время трудного полета
представилась вдруг родная планета такой, какой показали ее когда-то
создатели фильма "Последний день". Неужели действительно будущее Земли
будет таким же, как прошлое Фаэтона? Неужели все-таки мыслящие существа
Вселенной не могут совершенствоваться бесконечно? Неужели в
определенный период они приходят к своему неизбежному концу?
Эдвард Хэгстром вдруг вскинул голову, словно испугался собственных
мыслей, посмотрел на притихших товарищей. Нет, авторы фильма неправы,
нет-нет, человечество не повторит судьбу жителей Фаэтона. Прав
Богатырев: Земля будет вечно сиять голубым огнем в беспредельной бездне
Космоса. Разумная материя, возникшая однажды, будет жить вечно,
отвоевывая у природы одну тайну за другой.
- Наглецы, - наконец нарушил тишину Богатырев. - Мне кажется,
профессор, что вести переговоры с этими подонками нам ни к чему. Надо
дать им час на раздумье.
- Игорь, я вам честно рассказал о моей беседе с президентом Грейтланда.
Я не хочу кровопролития. Может быть, мне удастся уговорить их. Вы
слишком прямолинейны и бескомпромиссны, Игорь.
- Эд, как вы думаете, в какую точку земного шара эти типы намеревались
направить астероид?
- Я понимаю ваш вопрос, и, видимо, ваши предположения справедливы.
Однако поймите меня. Кто-то из них предупредил Землю об угрозе. Этот
человек заслуживает, чтобы о нем позаботились. Я видел ваше оружие в
действии. Оно не будет отделять чистых от нечистых, праведников от
грешников...
- Страшно? - Мацумото Томоясу, как всегда, был прямолинеен.
- Страшно, Мацумото!
К Хэгстрому внезапно рванулся Боб Скотт.
- Нет, мистер Хэгстром, нет. Вы не должны идти к ним. Разрешите мне
поговорить с Дилингером. Я не подведу вас. Кому нужна, в конце концов,
моя жизнь? У меня на Земле нет ни одного близкого человека. Может быть,
вы не доверяете мне?
На высоком с большими залысинами лбу Боба Скотта выступили капли пота,
брови, будто дуги, сошлись у переносицы.
Эдвард Хэгстром улыбнулся как можно приветливее:
- Я верю вам. Боб. Но к ним пойду я: это необходимо. Они ничего со мной
не сделают. За мной - вы, Боб. Вы, Мацумото, вы, Игорь, вы, Хейнц, вы,
Пьер, ты. Том, за мной - Земля!
Космонавты подтянулись, как перед сражением, притихли снова, вспомнив
тех, кто провожал их в этот опасный рейс.
- Хорошо, Эд, идите. Только больше часа я ждать не намерен, -
решительно сказал Богатырев.
Том Перкинс подошел к Хэгстрому, вытащил из кармана небольшую
продолговатую пластинку, на которой тускло мерцали матовые блестки.
Эдвард Хэгстром удивленно вскинул густые брови:
- Неужели сделал?
- Сделал, мистер Хэгстром!
- Здесь?
- Там, - кивнул Том на иллюминатор. - Здесь только кое-что изменил...
Возьмите, ее с собой. Возьмите, возьмите, в случае чего, я сделаю новую.
- Где приемник?
- У меня в каюте.
- Что же ты не продемонстрировал свое изобретение нам? - спросил Игорь.
- Я только вчера закончил отладку.
- Молодчина! Я со своей стороны тоже хочу сделать подарок профсссору. -
Богатырев протянул Хэгстрому круглую коричневую коробку. - Это
последнее слово наших физиков. Положите ее во внутренний карман и в
случае опасности прижмите локтем. Вокруг вас возникает силовое поле. С
этой штукой можно свободно входить в доменную печь или в камеру с
жидким гелием.
- У вас решили проблему единого поля?
- Именно так.
- Спасибо вам всем!
Только Хейнц Вильковски не мог проводить профессора Хэгстрома. Он
находился в боевой рубке и продолжал следить за кораблями противника.
Его голос раздался в шлюзной камере:
- Не рискуйте, мистер Хзгстром!
- Хорошо, мистер Вильковски!
Космонавты столпились у экрана кругового обзора. Каждому хотелось
увидеть переход Хэгстрома из одного корабля в другой. Мацумото Томоясу
спросил Перкинса:
- Ты что дал профессору?
- Биопередатчик.
- Такой маленький?
- Да.
Эдвард Хэгстром вышел из корабля минут через десять. Он был в тяжелом
скафандре. Солнце висело над ним желтым косматым шаром. Звезды, будто
шляпки золотых гвоздей, стыли в черной необъятной пустоте Камни, как
живые, от малейшего прикосновения поднимались вверх и долго висели над
поверхностью планетоида.
- Как они встретят его? - ни к кому не обращаясь, проговорил Пьер Рошаль.
Игорь Богатырев посмотрел на дверь, за которой скрылся начальник
экспедиции "Действительно, как они встретят его"?
- Смотрите! Смотрите! - закричал Хейнц Вильковски. В корабле, к
которому подходил Эдвард Хэгстром, появилось неширокое черное
отверстие. Из него спускалась полукруглая площадка Хэгстром остановился
около нее и посмотрел вверх, по-видимому, надеясь увидеть кого-нибудь
из космонавтов, потом, когда площадка опустилась, встал на нее. Она
дрогнула и медленно поплыла к отверстию.
- ...Ты хочешь знать, как они встретят мистера Хэгстрома? - тихо
поинтересовался Перкинс.
- Разве у тебя нет такого желания? - быстро повернулся к нему француз.
- Почему нет? Есть... Подожди.
Том Перкинс вернулся минуты через две с небольшим черным цилиндром.
Подойдя к столику, укрепленному между иллюминаторами, он поставил
цилиндр посредине, нажал на пластинку вверху.
- Сейчас ты увидишь мистера Хэгстрома, Хейнц.
Космонавты окружили Тома Перкинса, глядели то на него, то на цилиндр.
Одни - с искренним любопытством, другие - с недоверием.
- Ну?!! - наконец не выдержал Боб Скотт.
- Отойдите подальше... Сейчас начнется, - сказал Том. - Только, прошу
вас, во время сеанса не разговаривайте и не ходите.
Космонавты смотрели на загадочный цилиндр, совершенно не обращая
внимания на застывшего около него Перкинса.
Неожиданно в каюте стало темнеть, одновременно начал светлеть цилиндр.
Его свет сначала робко озарил поверхность столика, потом заметными
густыми волнами стал разливаться по всему помещению.
Том, помедлив секунду, подался назад, так, словно кто-то невидимый
толкнул в грудь, замешкался немного у оказавшегося на пути кресла, взял
его и медленно отступил к стене. У стены сел, протянул вперед руки с
широко расставленными пальцами, на которых светились металлические
пластинки. От них тотчас навстречу наступающим волнам света устремились
тонкие голубоватые линии. Свет поколебался некоторое время, словно
живой, и неожиданно замер.
В образовавшемся ярком круге начали появляться человеческие силуэты.
...Эдвард Хэгстром сидел за круглым столом против высокого худощавого
мужчины с прищуренными цепкими глазами. За мужчиной стояли два молодых
человека, одетые в легкие светлые пары. Они стояли совершенно
неподвижно, вытянув руки по швам, не спуская глаз с гостя. На столе
поблескивали бутылки и стаканы.
- Что предпочитаете, мистер Хэгстром? - поинтересовался мужчина. -
Виски? Коньяк? Мартини?..
- Благодарю вас, мистер Дилингер, я не пью, - Хэгстром слегка склонил
голову.
- Что вы говорите? - с преувеличенным удивлением воскликнул Дилингер. -
Клянусь, впервые вижу непьющего мужчину. Может быть, вы боитесь?
- Волков бояться - в лес не ходить, мистер Дилингер.
- Вы знаете русские пословицы? Любопытно. Были в России?
- Да.
- Вот как! По всей вероятности, русские сделали вас красным!
- Полагаю, что мы в другой раз поговорим о моей окраске. В нашем
распоряжении - час.
- Ультиматум?
- Именно.
- Я бы хотел выяснить причины, по которым ООН вздумала совать нос в
наши дела?
- Отвечу. Была получена радиограмма с Ивера. Мир был предупрежден об
угрозе. Наблюдениями были зафиксированы изменения в движении астероида.
Мы могли уничтожить ваши корабли, но... Вы - мой соотечественник, и
перед вылетом я был принят президентом Грейтланда. Он просил не
прибегать к крайним мерам. Поэтому я предлагаю вам капитуляцию. Ваши
судьбы будут решать на Земле.
- Человечество? Историю творят отдельные личности. Такие, как я, как
они, - кивнул Дилингер на своих телохранителей. - Я сейчас все. Бог.
Жизнь. Смерть. В моих руках - мир.
- За вами следят четыре миллиарда человек. Вам не удастся осуществить
свой бредовый план. Я предлагаю немедленно погрузить на корабль ядерное
оружие и взорвать его в Космосе. Это значительно облегчит вашу вину.
- Вы полагаете, что меня могут простить?
- Вам будет оставлена жизнь.
- Жизнь, - усмехнулся Дилингер. - Жизнь жизни рознь. Вы мне ничего
кроме решетки не предложите. Я в этом уверен... Моим парням тоже. Они
так же, как и я, умрут на Острове Слез. Такая перспектива нас не устраивает.
- Вы советовались с экипажем?
- На Ивере - хозяин я! Советую запомнить это, чтобы впредь не было
недоразумений.
- Хорошо, я запомню это... Однако позвольте и вам напомнить еще раз: вы
ничего не сможете сделать ни с нами, ни с Землей... Земля в любую
минуту может взорвать Ивер. Ракеты, предназначенные для этого, ждут
моего сообщения.
- Боюсь, они не дождутся вашего сообщения.
- Вы примените силу?
- Это будет зависеть от вас.
- Итак, в вашем распоряжении 36 минут, - Хагстром посмотрел на часы. -
Если за это время от вас не поступит разумных предложений, мы начнем
военные действия.
- Вам не придется принять в них участие. - Вы - заложник, Хэгстром. -
Дилингер выхватил пистолет. - Билл, возьмите этого дипломата!
Билл Пренцлер, стоявший все время за спиной Дилингера с Питом
Алькатросом, шагнул вперед и вдруг наткнулся на невидимую преграду.
- Я не могу до него дотронуться. Роск.
Дилингер вырвал из-за пояса пистолет, выстрелил, почти не целясь.
Хэгстром мгновенно отпрянул в сторону, и Билл начал медленно валиться
на пол.
Алькатрос метнулся к нему:
- Роск, вы прихлопнули Пренцлера.
- Опять эти подлые штучки, - рассвирепел Дилингер. - Наверно, Стоун
перед полетом продался русским. Сами они не додумались бы до этого.
- Вы плохо знаете русских. Роск.
- Ладно, Алькатрос, разберемся во всем после... Я иду в боевую рубку. -
Дилингер кивнул на Хэгстрома. - Этот тип пусть посидит здесь наедине с
Биллом... Попробуем пощупать наших гостей. Пошлите ко мне Шварца и Меркеля.
- Хорошо, Роск.
Цилиндр погас. Богатырев напряженно сжимал подлокотники кресла.
- Я знал, что этим кончится. - Он встал, оглядел притихших космонавтов.
- Идем на приступ, друзья! Со мной отправляются Боб и мосье Рошаль.
Хейнц остается у ракетных установок, доктор Томоясу разворачивает
госпитальный отсек, Перкинс остается за командира.
- Я с тобой. Игорь! - шагнул Том к Богатыреву.
- Нет, нет, Том. Если со мной что-нибудь случится, то корабль поведешь
ты... Пьер, готовьте гермокостюмы повышенной надежности. Мы возьмем
приборы защитного поля и лазерную пушку. Пушкой вскроем "Стрелу"...
Алькатрос делает выбор
Алькатрос осторожно прикрыл за собой дверь капитанской каюты и прижался
к стене.
"Черт меня побери, если дело и дальше пойдет так, нас перебьют
поодиночке нашими же руками! Надо немедленно что-то предпринимать...
Может быть, пока не поздно, сдаться? Пускай Роск разыгрывает из себя
владыку этого каменного царства... Нет, какой идиот толкнул меня в эту
дыру?"
У Алькатроса поплыли круги перед глазами. Он бы сейчас не задумываясь
отправил на тот свет Мака Карригана.
"Сдаться? Сейчас? Почему сейчас? Разве я не мог не полететь? Конечно,
не мог! Где бы мне еще столько платили!.. Мак Карриган, ты отправил
меня сюда!"
Алькатрос потер вспотевшими непослушными пальцами виски, в ушах звучал
голос босса, словно неожиданно возвратилось прошлое...
- Хлюпики! Неврастеники! - негодовал Мак Карриган - Как только они
смеют называть себя грейтландцами? Если бы это произошло на Земле, я
посадил бы всех на электрический стул! Так предать интересы свободного
мира!.. Послушайте, Алькатрос, не попал ли к ним агент Москвы?
Алькатрос произнес оскорбленно:
- Что вы, сэр. Все космонавты - чистокровные грейтландцы. Они прошли
тщательную проверку. Должно быть, кто-то рехнулся.
- Кто-то!.. Кто именно? Вы скажите мне, кто именно?
- Надо поговорить с капитаном...
- Надо поговорить с капитаном, - саркастически улыбнулся Мак Карриган.
Тысячи радиотелескопов планеты направлены на Ивер. Он в блокаде,
понимаете? Необходимо искать другой выход.
- В таком случае, надо лететь, - несмело предложил Алькатрос.
Карриган заерзал на стуле:
- Лететь?.. Вы говорите об этом так, будто речь идет о загородной
прогулке. Представляете, сколько денег идет на организацию экспедиции к
этому дьявольскому астероиду!
- По моему, о деньгах сейчас не стоит думать, сэр. Речь идет о нашей
чести.. В конце концов, если нам удастся осуществить задуманный план,
все расходы окупятся.
Карриган промолчал. Алькатрос, разумеется, прав. Стоило ли думать о
деньгах сейчас, когда на карту поставлено будущее? Надо немедленно
организовать еще одну экспедицию. Не было сомнения, что русские уже
готовились к полету на планетоид. Если они раньше сядут на него, то,
несомненно, план уничтожения большевистской столицы сорвется.
Ерунда, успокоил тут же себя Карриган, свободный мир не допустит этого.
Необходимо только действовать решительно. Малейшее промедление может
привести к катастрофе.
- Алькатрос!
Алькатрос вытянул шею, слегка приподнялся, словно приготовился к прыжку:
- Слушаю, сэр.
- Кто же все-таки мог предать нас? Вы подбирали людей, должны знать. У
меня голова идет кругом. Я никак не могу собраться с мыслями. Кто?
- Мои люди не подведут.
- Что вы имеете в виду?
- Не всех людей подбирал я
- Опомнитесь, Алькатрос! Неужели вы подозреваете моего сына?
- Я только напомнил вам, сэр, что одного из членов экспедиции
рекомендовали вы.
- Перестаньте, Алькатрос, - махнул рукой Карриган.- Он не мог предать рас.
- Может быть, - согласился Алькатрос.
Мак Карриган задумался Уверенность, только что владевшая им, исчезла.
Фил, пожалуй, мог послать сигнал на Землю. Он отправился в Космос ради
научных изысканий. Узнав об истинном назначении экспедиции, мог
взбунтоваться.
Алькатрос нервничал. Затянувшееся молчание босса, судя по всему, ничего
хорошего ему не сулило. "Кто же все-таки предал?" Профессор Стоун? Фил?
Была бы моя воля, я бы не стал долго тянуть - уничтожил Ивер вместе с
экспедицией. Может быть, предложить?""
- Пожалуй, Фил действительно не мог предать нас, - заерзал Алькатрос в
кресле, не в силах высказать вслух то, что казалось ему в настоящее
время более целесообразным.
Мак Карриган оторвался от мрачных мыслей.
- Когда русские собираются лететь на Ивер?
- Очевидно, в конце месяца, - поднял голову Алькатрос.
- Разве точная дата неизвестна?
- О точной дате умалчнвается в сообщениях ООН.
Карриган вновь надолго замолчал.
- Многие правительства Земли обратились в ООН с требованием немедленно
взорвать планетоид, - осторожно сказал Алькатрос. - Сечас кроме нас и
России этого никто не сможет сделать...
- Бросьте, - не дал договорить Карриган. - Вы плохо знаете русских. Они
не согласятся взорвать Ивер. Не согласятся, понимаете? На нем - люди.
Если бы не Фил, Алькатрос!
- Значит, лететь, сэр?
- Лететь, Алькатрос, - сжал кулаки Карриган. - Лететь немедленно...
Моим доверенным на корабле будете вы!
- Я?!
Нет, это уже было слишком, черт возьми! Он, Алькатрос, всего мог
ожидать от босса, только не этого дурацкого предложения. Какой из него,
к дьяволу, астронавт? Он не смыслит в космической механике. Разве мало
настоящих парней, способных за доллары отправиться на край Вселенной?!
- Вы, Алькатрос!
Карриган, должно быть, радовался, видя растерянность своего второго
доверенного. Он хорошо знал этого человека, и если сейчас ставил карту
на него то нисколько не сомневался в выигрыше.
Алькатрос не видел выхода из создавшегося положения.
- Я лечу, сэр!
- Другого ответа я от вас и не ждал, - улыбнулся Карриган. - Вы умный
человек и не хуже меня понимаете, как важен для нас этот полет... Итак,
ваши задачи. Пит.
Алькатрос пододвинул кресло к столу.
- Вам необходимо во что бы то ни стало попасть на планетоид раньше
русских. Надеюсь, это доходит до вас?
- Вполне, сэр.
- Отлично... На Ивере долго не задерживайтесь. Постарайтесь в первые же
часы обеспечить безопасность Фила и Стоуна. Это, по-моему, тоже ясно?
- Да, сэр.
- Потом вправьте мозги Маори и всей его компании. Только не будьте
теленком. В нашем деле иногда приходится быть жестоким. Поверьте, я
никому не доверяю, кроме вас.
Алькатрос выразительно хмыкнул.
- Я вас понял. Пит, - сказал Карриган. - Я вам доверяю не потому, что
вы мне верны. Нас связывает такое, что вам не захочется меня предавать.
Это, конечно, было верно. Пит Алькатрос и Мак Карриган были связаны
одной веревочкой.
В минуты полной откровенности Пит Алькатрос не упускал случая
многозначительно похвастать:
- Вы ничего не смыслите, парни. Если б вы только знали, кто я и что мне
довелось испытать... Вот как шла моя жизнь, парни, - Алькатрос пальцем
изображал зубья пилы. - Не понятно? Вверх, вниз, вверх, вниз... Эх,
будь мой старик поумнее да побогаче, да отправь он меня в колледж, я бы
сегодня сам был хозяином... М-да.
Алькатросу, действительно, пришлось многое пережить. Он был шофером,
аптекарем, шерифом в одном заштатном городке, участником банды по
продаже наркотиков. Возносился, падал, попадал в тюрьму, вновь выходил
на свободу.
Карьеру у Мака Карригана Алькатрог начал скромно - был осведомителем в
профсоюзе, проще говоря, шпиком. За пять лет стал руководителем отдела
информации. Так для маскировки именовалось разведывательное управление
фирм Карригана. Алькатрос мог бы сообщить немало любопытных фактов,
объясняющих причины неожиданных смертей, таинственных исчезновений,
загадочных краж.
Алькатрос давно уже работал чужими руками. Он сидел у себя в кабинете,
который находился рядом с кабинетом Карригана, выслушивал приказы босса
и затем пересказывал их своим ребятам. Теперь эта спокойная жизнь летит
вверх тормашками. Он отправляется черт знает куда, чтобы выискивать и
вынюхивать во славу Мака Карригана.
На Ивере Алькатрога стали одолевать мрачные предчувствия. Маори сошел с
ума, если только ему было с чего сходить. Роск возомнил себя первым
человеком, заместителем господа по Иверу. Дела шли омерзительно. Теперь
вот Роск запер Хэгстрома и воображает, что он выиграл. Хэгстром дал час
сроку... Уж если они играючи отмахнулись от ракет Билла Пренцлера, то с
Дилингером справятся в два счета.
Никогда еще Алькатросу не приходилось попадать в такую мышеловку. Даже
когда ему грозила тюрьма, он знал, что делать. Он молчал, и в
благодарность за молчание ему устраивали досрочное освобождение.
"Что же делать сейчас? Копания с Роском непременно приведет на скамью
международного трибунала. Может быть, махнуть к русским? Надо
немедленно освободить Фила и Стоуна. Если русские победят, Стоун
замолвит за меня словечко. Если выиграет партию Роск, дружба с Филом
обеспечит мне благодарность его отца. Пожалуй, Роск сейчас ничего не
заметит. Он занят кораблем".
Пит Алькатрос проскользнул в шлюзную камеру.
Рэндольф Стоун подошел к Филу, присел на корточки рядом с ним, долго
смотрел, как он портативным лазером водил по стене каюты. Неглубокие,
едва уловимые нити ложились на обшивке, образовывая квадрат.
- Врешь, Дилингер, врешь! Мы не сдадимся тебе без боя! Ты еще
пожалеешь, что запер нас в эту каюту!
Профессор наконец не выдержал, проговорил с грустью:
- Перестань, Фил, ничего не получится.
- Получится, профессор... Бездеятельность страшнее плена.
- Я знаю прочность стены. Уверяю вас, мы не сможем выйти отсюда без
помощи извне.
- Выйдем, профессор, не сомневайтесь, - отвлекся на минуту от работы
Фил. - Мне рассказывали на Земле. Каторжник ногтем извлек из тюремной
стены кирпич. Понимаете, ногтем? Ему нужно было выйти на свободу, чтобы
отомстить своим врагам. Я обязательно выйду отсюда, профессор. Не
улыбайтесь, пожалуйста.
- Я не улыбаюсь, мой мальчик, - растроганно отозвался Стоун. - Ты
непременно добьешься своего. Выпей немного кофе.
Фил взял стакан с мутной коричневой жидкостью, поднес ко рту, однако
пить не стал - протянул стакан Стоуну.
- Выпейте вы, профессор, я не хочу... Нет, честное слово, не хочу. У
меня крепкий организм. Я однажды четверо суток не ел - начитался
рассказов о японских самураях. Тяжело было. Думал, сойду с ума.
Вообще-то, я - слабовольный человек. У меня была возможность
пристукнуть Дилингера.
- Дилингера надо доставить на Землю живым, - встал Рэндольф Стоун. - Мы
не имеем права убивать этого человека. Его должен судить международный суд.
- Я не сдержу себя, если мне выпадет еще одна возможность...
- К сожалению, мой мальчик, он не один.
Фил взглянул на Стоуна.
- Вы имеете в виду моего отца?
Профессор выдержал взгляд Карригана-младшего.
- Да!
- Я не оправдываю отца, профессор, - медленно заговорил Фил. - Он
замыслил чудовищное преступление и должен понести наказание... Вы мне
ответьте: почему у него появилась такая человеконенавистническая идея?
Кто ему подсказал ее? Куда, наконец, смотрели вы, когда он
подготавливал экспедицию? Мы только на словах патриоты Земли... Нам,
собственно, нечего переживать: мы уверены - Ивер не упадет на Землю.
Русские не допустят этого... Русские, черт возьми, почему русские?
Почему, профессор? Это должны были сделать мы!
- Ты прав, мой мальчик.
- Прав? - болезненно скривился Фил. - К сожалению, у меня сейчас кроме
этой правды ничего нет.
Фил снова прильнул к стене, начал с прежней ритмичностью водить по
образовавшимся линиям миниатюрным лазером...
Рзндольф Стоун поставил кофе на столик, устало опустился в кресло.
В коридоре послышались шаги, потом замерли у каюты.
Фил спрятал лазер, невольно подался к Стоуну:
- За нами? Кто?
- Не знаю.
В открывшейся двери появилась длинная фигура Пита Алькатроса. Он.
вероятно, был пьян, однако уверенно держался на ногах. В его руках было
два пистолета.
- Вы живы, Фил?
- Как видите.
- Великолепно. Я думал, что вы уже стоите перед господом... Профессор,
вы, оказывается, тоже еще дышите?.. Отлично! Значит, я родился в
счастливой рубашке.. Глотните за меня, - Алькатрос протянул Стоуну
бытылку с ромом. - Вы первый, профессор. Глотните, глотните, это
немного успокоит вас. Не боитесь, не отравлено, - он поднес бутылку ко
рту, сделал глоток, затем метнулся к двери, закрыл. - Еще притащится
кто-нибудь... Смотрите!
Рэндольф Стоун, как и Алькатрос, выпил немного прямо из горлышка, затем
передал бутылку Филу. Карриган-младший с жадностью сделал два больших
глотка. Алькатрос пьяно усмехнулся.
- Ну вот, теперь вы - люди... Слушайте, Роск Дилингер решил вас...
того... пустить в расход... Я только что от него. Слышите? Я решил
примкнуть в вам, потому что хочу жить. Если я буду с Дилингером, то
разделю его участь. Эти русские доберутся до него, что бы он ни
придумывал. Они умеют обделывать не такие дела... Что же вы молчите?
Согласны принять меня в свою компанию или не согласны? Впрочем, можете
не принимать. Я не обижусь.
- Вы пьяны, Алькатрос. Идите проспитесь.
- Я трезв, как стеклышко, профессор... Итак, вы готовы?
- Что мы должны делать? - спросил Стоун.
- Драться, сэр... Вперед!
- Куда? - невольно подался Фил к двери.
- Вперед! У нас слишком мало времени. Дилингер может заметить мое
отсутствие... Билла Пренцлера нет, знаете? Погиб, как герой нации.
Можете, Фил, написать об этом в своих мемуарах, когда возвратитесь на
Землю... Кстати, садитесь, пишите расписку. Так просто вы не заставите
меня драться с Дилингером. Я не из простаков. Пишите расписку. Фил!
- Какую расписку? - не понял Стоун.
- Обыкновенную... Напишите, что я по своей воле пришел к вам, и
прочее... На Земле без такой бумажки мне будет крышка. Я слишком много
бед натворил... Пишите, Фил, пишите. У нас, действительно, мало
времени... Послушайте, может быть. Маори тоже надо освободить? Пишите
пока расписку, я сейчас.
Пит Алькатрос метнулся к двери, и его шаги загремели сначала по
коридору, затем по трапу, ведущему в верхние каюты. Однако, уходя, он
запер каюту снаружи.
Фил посмотрел на профессора:
- Возможно, это провокация?
- Не думаю, - сказал Стоун. - Алькатрос не дал бы нам оружие, если бы
решил рассчитаться с нами... В конце концов, нам все равно, мой
мальчик. Мы вооружены и вооружены неплохо. Пишите расписку.
- Пожалуй, вы правы. - согласился Фил. Он достал из кармана блокнот,
присел к столику, на котором стоял стакан с недопитым кофе.
Алькатрос возвратился чернее тучи.
- Маори исчез. Наверно, Дилингер простил его, - сообщил он. - Нам
придется, судя по всему, туговато... Расписка готова?.. Пишите
скорее... Профессор, вы смыслите что-нибудь в атомных штучках? Вам
придется взять на себя камеру с бомбами. Иначе наша борьба окажется
бессмысленной. Дилингер может нажать соответствующую кнопку, и мы все
взлетим вверх.
- Пожалуйста, мистер Алькатрос, - поднялся Фил. Алькатрос прочел
записку, сложил вдвое, спрятал во внутренний карман куртки.
- Ладно, сойдет!.. Теперь слушайте меня внимательно. Дилингер в
капитанской каюте. С ним - Генри Шварц, Герхард Меркель и, очевидно,
Ральф Маори. Все они умеют дырявить открытые лбы и животы. Поэтому
советую вам не очень-то высовываться. Можете воспользоваться той
штучкой, которая так напугала Маори, если она у вас, конечно, есть...
Идите к русским и не забывайте, что это я вас освободил... Впрочем, это
пока неважно.
- Пойдемте, - двинулся вперед Фил.
- Тише, - зашипел Алькатрос. -Следуйте за мной... Кстати, профессор, вы
не коммунист?
- Нет.
- Жаль, - почесал Алькатрос подбородок. - Красный?
Стоун пожал плечами.
- Сойдет!.. Итак, за мной!.. Только не гремите своими магнитами. Можете
встревожить бульдогов.
Алькатрос выглянул в коридор, подождал немного, прислушиваясь, шагнул
вперед. Стоун и Фил, взглянув друг на друга, пошли за своим необычным
предводителем, веря и не веря ему, готовые на все.
Безумец у кнопки
Стоун и Фил неплохо освоили способ передвижения на астероиде. Правда,
умение пришло не сразу. В первые дни происходили казусы. Прыгнет,
бывало, кто-нибудь через трещину с привычным земным усилием, и внезапно
взмывает вверх.
Постепенно за время долгих поисков следов фаэтонской цивилизации Стоун
и Фил привыкли к отсутствию перспективы, вызванному ничтожными
размерами астероида, научились соразмерять шаг и ориентироваться в
резких переходах Света и Тьмы.
Их неожиданный спутник Пит Алькатрос, который предпочитал проводить
время в корабле у бара, не был подготовлен к подобным прогулкам.
- Погодите, джентльмены, куда вы торопитесь? - послышался в наушниках
голос Алькатроса. - А, черт!.. Ничего, ничего, сейчас пролезу...
проклятая дыра... Занесла меня сюда нелегкая...
- Мы вас ждем, - позвал Стоун.
Он и Фил сидели на дне расщелины, чтобы их не заметили с корабля
Дилингера... Сюда они добрались по скрытому тоннелю, о котором известно
было только Стоуну...
Алькатрос появился минут через десять.
- Благодарю, профессор, за любезность. Где уж мне, старику, угнаться за
вами, - притворно обреченно сказал он. - Что-то мой друг Дилингер долго
копается. Наверно, не может пустить ракеты. Командовать он, конечно,
горазд. Однако без Билла Пренцлера ничего не может. Я не говорил вам,
профессор, что Роск прихлопнул Билла?
- Как?
- Очень просто. Выстрелил в парламентера красных, попал в Билла. Жаль
парня. Ого, красные решили выбраться из своей консервной банки. Смотрите.
Стоун и Фил увидели в сером корпусе корабля ООН черное овальное пятно.
Из него торопливо выпрыгнули трое в скафандрах.
- Идите к ним, профессор. Идите, Фил.
- Почему бы и вам не отправиться с нами? - сказал Стоун. - Вы уже
сделали один шаг, идите до конца.
- Знаете ли, профессор, я рад бы в рай, только вот как относительно
моих грешков?
- Не думаю, что прибывшим известны ваши грехи. Мы с Филом в этой
ситуации не намерены заострять их внимание.
- Я стреляный воробей, Стоун, однако мне дьявольски хочется поверить вам.
Трое из корабля ООН укрылись за скалой, и Стоун успел увидеть
металлический блеск цилиндра на треноге. Он прекрасно знал, что это был
за цилиндр.
- Они с лазерной пушкой.
- Значит, нам крышка? - прохрипел Алькатрос.
- Молчите! - попросил Фил.
Стоун схватился за верньер приемника, отыскивая волну, на которой
переговаривались трое, наконец поймал. Резкий голос произнес по-французски:
- Пьер, спокойно. Надо выяснить, кто они такие.
- Алло, алло, мы вас слышим. Не стреляйте, - попросил Стоун. - Мы ваши
союзники.
- Союзники? - раздался тот же резкий голос. - Перебросьте свое оружие,
потом подходите.
- Я не люблю находиться среди вооруженных без оружия, - проворчал Алькатрос.
Стоун перебросил свою гранату и заставил спутников сделать то же самое.
Затем одним прыжком перепрыгнул через скалу. Фил и Алькатрос
последовали за ним.
- Кто вы? - Стоун с любопытством смотрел на космонавтов.
- Мы - посланцы Земли, - ответил тот, что говорил по-французски.
- Я Рэндольф Стоун, - сказал профессор. - Я был техническим
руководителем на Ивере до тех пор, пока не узнал о цели экспедиции. Я
организовал отправку радиограммы и с радостью вижу, что она достигла
цели. Мне помогал в этом мой молодой друг Фил Карриган.
- Карриган? - переспросил самый высокий. Стоун понял, что это командир.
- Знакомая фамилия. По-моему, Эд именно ее называл при переговорах.
- Дело в том, что Фил - это младший сын...
- Профессор, не надо, - попросил Фил.
- Надо, малыш. Всем надо идти до конца. Отец Фила, миллиардер Мак
Карриган, является главным организатором всей этой авантюры. Сын не был
посвящен в планы отца. Потом, когда узнал, присоединился ко мне и,
пользуясь дружбой с радистом, отправил сообщение на Землю. К сожалению,
радист погиб. Его казнили, нас заперли в каюте. Мистер Алькатрос,
осознав преступность намерений своего босса, решил присоединиться к
нам. Он освободил нас, и я могу поручиться...
- Мы готовы принять вас на своем корабле. Сейчас...
- Слушайте, - не дал договорить Алькатрос, - я думаю, что нам пора
прекратить болтовню. Надо немедленно ворваться в коробку Мака и
скрутить Роска Дилингера. Он хочет шлепнуть вас...
- Нам это известно.
- Каким образом?
- Нам также известно, что начальника экспедиции профессора Хэгстрома
Дилингер намерен держать в качестве заложника.
- Однако вы свое дело знаете... Вот что, я чувствую, что Маку крышка.
Хочу делом заработать отпущение грехов. Доверяете?
- Я - командир корабля Игорь Богатырев, - засмеялся высокий. - Рискну
довериться вам. Берите свое оружие. Ну, а вас, мистер Стоун, и вас,
молодой человек, я приглашаю отдохнуть на своем корабле.
- Я не хочу отдыхать, - возразил Фил. - Я хочу доказать этой скотине
Дилингеру, что я не молокосос и не неженка.
- Весьма энергичный лексикон, мистер Карриган, - засмеялся снова
Богатырев. - Что ж, у нас получается неплохая боевая группа.
- Сэр, кончайте болтовню, - с прежней грубостью бросил Алькатрос. -
Ребята Дилингера не дремлют.
- Пошли.
Стоун тоже решительно поднял гранату и отправился вместе со всеми. Они
воспользовались стоуновским тоннелем и незаметно подобрались прямо к
шлюзовой камере "Стрелы". У Алькатроса был запасной комплект ключей,
однако открыть камеру он не смог. Видимо, Дилингер включил внутреннюю
блокировку.
- Ничего, мы его сейчас пушечкой, - сказал Пьер Рошаль. Красный,
тонкий, как игла, луч, вырезал отверстие. Плита обшивки медленно начала
вываливаться.
- Пошли, - сказал Алькатрос.
У дверей боевой рубки Алькатрос остановился, проверил пистолет и достал
из кармана коробку с круглым диском.
- Радиоключи? - догадался Фил.
- Именно.
- Что вы хотите делать?
- Как что? Сражаться, сэр. Если мы не продырявим животы Дилингеру и его
шакалам, считайте, что нас уже нет на этом свете. Дилингер не любит
предателей; стреляет без предупреждения.
- Надо взять его живым, - сказал Стоун.
Алькатрос тихо свистнул.
- Вы его плохо знаете, профессор.
- Постойте, Алькатрос, - остановил Стоун. - Вы не сразу стреляйте. Я не
боюсь лайтингов и пойду первым.
- Мы тоже не боимся, - сказал Богатырев.
Стоун с недоверием посмотрел на командира "Востока".
- Дело в том, мистер Богатырев, что я создал прибор защитного поля и...
- Очень любопытно, однако наши физики тоже создали подобное устройство.
- Выходит, лишь я смертен, вы все бессмертные? Ладно, рискну, -
пробормотал Алькатрос.
Он набрал несколько цифр, белевших в круглых отверстиях диска. Раздался
тихий мелодичный звон, и дверь открылась.
Алькатрос тотчас метнулся в каюту, прохрипел:
- Руки вверх!
Дилингер, Шварц и Меркель посмотрели на Алькатроса сначала с
недоумением, потом с улыбкой, должно быть, решив, что он пьян.
- Идите, Алькатрос, выспитесь, - предложил Дилингер. - Сейчас есть дела
поважнее. Генри, проводи его, - обратился он к Шварцу.
Шварц с прежней улыбкой шагнул к Алькатросу. однако дойти до него не
смог - на полпути его остановила пуля. Меркель и Дилннгер одновременно
вскинули пистолеты.
- Стойте!
Дилингер ошеломленно смотрел на Стоуна, на Фила. на троих неизвестных,
неожиданно появившихся в боевой рубке. Богатырев отстранил Алькатроса.
- Вы арестованы, Дилингер.
Дилингер выстрелил. Игорь продолжал спокойно стоять.
- Ваши штучки, Стоун, - захрипел Дилингер и начал стрелять в профессора.
Вперед метнулся Фил и со всей злостью, которая созревала в нем за эти
месяцы, ударил красавчика Дилингера. Алькатрос обезоружил Меркеля. Пьер
Рошаль и Боб Скотт встали у пультов управления ракетами. Алькатрос
подошел к Дилингеру.
- Видите, как все непрочно в этом мире, Роск... Вы слышали
предупреждение профессора Хэгстрома? Не делайте глупостей. Это
уве личит шансы на сохранение жизни. Смерть, как ни крути, это смерть.
Героическая или заячья.
"Нравоучительная" речь Алькатроса привела в чувство Дилингера - он
оглядел всех, усмехнулся криво, одним краем губ.
- Вы правы, Алькатрос: смерть-это смерть. Героическая или заячья. Я
очень сожалею, что не выбросил вас из корабля в одних трусах... Скотина!
- Подбирайте выражения. Не забывайте, вы пока - капитан корабля. У вас
- представители красных. Что они подумают, если вы будете вести себя так.
Дилингер посмотрел на Боба Скотта, выругался:
- Черномазый тут как тут! Жаль, что ты раньше не попался мне на крючок,
грязный негр.
Боб стал серым, сжал кулаки.
- Мистер Скотт, не волнуйтесь, это - неисправимые мерзавцы, - сказал
Богатырев. Заприте ваших друзей в какую-нибудь каюту, - обратился он к
Алькатросу.
- Хорошо, сэр... Я вас пристрою в баре. Роск. Вы неплохо проведете там
время... Герхард, вы чего уставились на меня? Слышали приказ? В
изолятор!.. Захватите с собой своего дружка, - Алькатрос кивнул на Шварца.
Меркель взвалил труп Генри Шварца на плечи, шагнул к двери. За ним
направился Роск Дилингер.
- Пьер и Боб, сходите с мистером Алькатросом. Дилингер может еще
что-нибудь выкинуть, - приказал Богатырев.
Алькатрос усмехнулся.
- Не бойтесь, сэр. Но вообще-то предосторожность не помешает. Сейчас я
как никогда хочу жить! Главное, по-моему, позади. Как вы думаете?
- Главное - впереди, Алькатрос. Идите.
Когда Алькатрос возвратился, Богатырев попросил его открыть каюту, в
которой был заперт профессор Хэгстром.
Фил Карриган, увидев профессора, растерялся Ему показалось, что
знаменитый астроном смотрит на него с осуждением. Впрочем, может быть,
Карригану-младшему это не показалось?
Разве не заслуживал он самого сурового осуждения? Разве у него не было
возможности предотвратить те убийства, которые произошли здесь, на Ивере?
- Рад познакомиться с вами, мистер Карриган, - сказал Хэгстром.
Фил вскинул голову.
- Вы меня знаете?
- Немного. Я видел вас на съезде в прошлом году. Мне понравилось ваше
выступление.
Фил долго тряс руку профессора. На его Лице появилась виноватая
мальчишеская улыбка.
За дверью раздались громкие возбужденные голоса. Алькатрос, который по
поручению Богатырева изолировал других членов карригановской коалиции,
ворвался в каюту.
- Что случилось? - встревожился Богатырев.
- Ральф Маори исчез!
- Ну и черт с ним! - сказал Боб Скотт.
Алькатрос взорвался:
- Как это, черт с ним? Это самый опасный психопат на астероиде.
- Мы сможем себя защитить, Алькатрос, не беспокойтесь, - заметил Хэгстром.
- Может быть... Но его надо найти. Он может натворить немало бед.
- Каких?
Алькатрос не успел ответить Богатыреву. Из динамика, вмонтированного в
стену, раздался голос Маори:
- Слушайте все! Слушайте все! Говорит Маори! Говорит Маори! Я нахожусь
в камере с ядерным оружием! Я нахожусь в камере с ядерным оружием.
Космонавты замерли.
Фил Карриган крикнул:
- За мной! В камеру!
Алькатрос сорвался с места, прыгнул к выходу, загородил дверь:
- Надо немедленно улетать!
Ральф Маори оглядел безумными глазами черные груды водородных бомб,
лежавшие в глубине камеры, дико захохотал:
- Теперь я хозяин на Ивере! Я!
Он потрогал шершавый металл, подошел к нише, в которой стоял детонатор,
затем, пригнувшись, побежал к двери, проверил засов.
- Порядок!
Сначала ему, разумеется, нужно обезоружить Роска Дилингера. Этот шакал
возомнил себя чуть ли не самим дьяволом и оскорбил его в присутствии
экипажа корабля. Ивер должен упасть на Москву. Никакая сила не
остановит его на этом пути.
- Дилингер!.. Нет, ты пожалеешь, что родился на свет! Я оставлю тебя и
твоих псов на этой глыбе и направлю ее на красную Россию. Коммунисты
встретят тебя хлебом-солью... Ха-ха-ха-ха!
Маори прильнул к щели в скале, долго глядел на корабли, возвышавшиеся
над острыми глыбами планетоида. Потом возвратился к детонатору,
опустился около него на камень и нажал на кнопку микрофона.
- Говорит Ральф Маори! Говорит Ральф Маори! Слушайте меня внимательно.
Я нахожусь в камере с водородным оружием. От меня сейчас зависит ваша
жизнь. Будьте благоразумны. Арестуйте Дилингера и красных и приведите
ко мне. Даю вам на размышление пятнадцать минут.
Наушники тотчас загудели, словно в них влетел рой ос, затем Маори
услышал голос Алькатроса.
- Послушай, Ральф, перестань валять дурака. Тебе все равно нас не
победить. Бомбы не уничтожат корабль русских. Он защищен силовым полем.
Ты прекрасно знаешь, что это такое.
- Врешь, Алькатрос! - заорал Маори.- Я уничтожу корабль русских. Разве
ты позабыл, какая сила таится в бомбах? Скажи, сколько тебе дали красные?
Снова загудели осы в наушниках. Маори вскочил, подбежал к двери,
потрогал засов.
- Ты почему молчишь, Алькатрос? Отвечай!
Алькатрос проговорил хрипло:
- Много.
- Сколько?
- Два миллиарда.
- Врешь!
- Два миллиарда.
- Врешь. Я знаю, что ты врешь!.. Осталось десять минут... Скажи своим
новым хозяевам... Через десять минут я взорву Ивер. - Маори вдруг
заорал. - Нет, через пять минут. Слышишь, Алькатрос!
Там, за дверями камеры с бомбами, что-то произошло. Раздались выстрелы,
глухие удары, отчаянные крики. Затем наступила тишина.
Маори испугался. Заметался, изрыгая проклятья на весь мир.
- Эй, вы! - не узнал он своего голоса.- Почему молчите, черт вас
побери?! Это я, Ральф Маоои! Если вы через минуту не откликнетесь, я
взорву бомбы! Вы слышите меня? Я взорву бомбы!!. Эй!.. Э-э-эй!!. - У
него перехватило дыхание.
"Неужели они перебили друг друга, - подумал он. - Куда летит Ивер? На
Москву? К дьяволу? Я хочу жить! Жить!"
Рядом, в стене, что-то заблестело, словно внезапно толщу камня пробило
солнце и осветило металл.
Вокруг по-прежнему царствовало безмолвие. Словно на астероиде не было
ни одной живой души.
Собственно, может быть, на Ивере, действительно, никого, кроме него,
Маори, уже не было? Может быть, они улетели и оставили его одного?
- Эй!.. Вы слышите меня или нет?!. Черт бы вас всех побрал, что у вас
стряслось?!
Блеск неизвестного предмета не затухал. Наоборот с каждой минутой
становился все ярче и ярче.
Маори вскинул пистолет.
- Стой! Ты кто?
Тишина вздрогнула и откликнулась:
- Ты кто? Ты кто? Ты кто?
У Маори мороз пошел по коже. Эхо? Откуда оно могло взяться в вакууме?
Кто-то заполнил камеру воздухом? Кто? Красные?
Это сделали красные. Значит, они живы? Почему же в таком случае они
молчали? Хотели заманить его в ловушку?
Не выйдет. Ничего у них не выйдет.
Однако зачем красные заполнили камеру воздухом? Откуда они его взяли?
Откуда?
Маори метнулся к выходу, однако не успел выйти из камеры - послышалась
тихая высокая мелодия, и он обернулся, почувствовав неодолимое желание
дослушать ее до конца.
- Кто здесь?
Эхо не откликнулось. Зато вспыхнул новым, еще более ослепительным
пламенем неведомый предмет. Маори медленно пошел к нему, хотя у него и
не было желания делать это, остановился в нескольких шагах и долго
стоял, не шевелясь, охваченный непонятным чувством.
Блеск предмета неожиданно стал затухать, и вскоре полутьма снова
охватила камеру. Однако того мрака, который был до появления
неизвестного блеска, уже не ощущалось. Маори протянул руку к тому
месту, где только что светился загадочный предмет. Стена камеры
неожиданно исчезла, и впереди открылся ярко освещенный круглый зал,
посреди которого стоял гигантский бледно-голубой шар.
- Нет!.. Нет-нет!!. Не-ет! - заорал Маори.
Он подумал, что сходит с ума: закрыл глаза, попятился назад, к выходу,
сжимая в руке пистолет. У двери остановился, постоял немного, повторяя
в уме пятизначные числа, потом открыл один глаз.
Шар, будто уменьшенная в тысячи раз Земля, крутился медленно, справа
налево, меняя свет.
- Нет!.. Не-е-т!!. - снова заорал Маори.
Однако на этот раз в его крике почти не было страха. Шар казался мирным.
Маори спрятал оружие в карман и направился в зал. Словно пьяный, бродил
он среди неведомых вещей, находящихся в зале. Его ум отказывался
понимать то, что открывалось перед ним каждую секунду. Он не спрашивал
себя, откуда это богатство взялось здесь, на каменной глыбе. У него
просто не было никаких мыслей. Будто мозг неожиданно замер и не
реагировал на окружающий мир.
Правда, это длилось недолго. Маори, наконец, понял, что означает его
находка. Он выбежал из зала, из камеры, и помчался к кораблю. Замахал
руками, закричал:
- Эй! Я нашел! Где вы, люди?
Молчал космос. Молчал Ивер. Молчали корабли.
Неужели никого не осталось в живых? Неужели только он, Ральф Маори, был
на этом обломке? Значит все, что он нашел, теперь принадлежало ему. Он
может купить себе жизнь. Земля не накажет его, если он вручит ей хотя
бы часть того, что скрывает Ивер. Она простит ему все, что он сделал.
Собственно, что плохого он сделал? Он лишь выполнял задание Карригана.
К черту Мака Карригана! К черту всех! Теперь у него есть то, что
сделает его одним из величайших людей Земли.
- Я самый могучий! Я!.. Люди, вы слышите меня?
Маори побежал назад.
Вдруг замер: около входа в камеру стояли Алькатрос, Фил, Стоун и двое
иеизвестных. Он понял, что путь к бомбам и неведомому шару закрыт.
- Стой! - поднял руку Алькатрос.
- Ты? - слова застряли в горле Маори. - Ты жив, вы живы? - Он посмотрел
сначала на неизвестных, потом на Фила. - Живы? А-а-а! Живы!
- Успокойтесь, Ральф, - сказал Стоун.
Алькатрос и Фил подскочили к нему, взяли с двух сторон под руки.
- Пойдем на корабль, - предложил Алькатрос.
- Нет! Нет!.. Там!.. - Маори повернул голову к камере.
- Не беспокойтесь, Ральф, - усмехнулся Алькатрос. - Бомбы не взорвутся.
Мы уже приняли меры.
- Нет-нет, не бомбы, нет, - закрутил головой Маори.- Там шар. Там зал.
Не бомбы... Там шар и зал...
- Пойдем, дружок, - усмехнулся Алькатрос.
Маори огляделся. Каюта, в которую его привели, напоминала холл большого
земного дома. Она была обставлена легкой голубой мебелью. На экранах
обзора, похожих на окна, висели зеленоватые шторы. Потолок каюты
казался недосягаемым - на нем виднелись знакомые созвездия и
туманности. На полу лежал плотный ярко-зеленый ковер.
- Землю взяли с собой, - презрительно усмехнулся Маори.
- Взяли, - ответил Эдвард Хэгстром.
Он стоял у письменного стола, справа и слева от него сидели космонавты:
Хейнц Вильковски, Мацумото Томоясу, Боб Скотт, Пьер Рошаль, Том
Перкинс, Фил Карриган, Рэндольф Стоун, Игорь Богатырев, Алькатрос.
- Все собрались? - с прежней усмешкой поинтересовался Маори.
- Все, - ответил Хэгстром.
- Судить?
- Судить вас будет Земля.
- Земля далеко. Кто у вас старший? Вы? - посмотрел Маори на Хэгстрома.
- Я - начальник экспедиции.
- Мне нужен капитан.
- Я - капитан, - сказал Богатырев.
- Я хочу с вами поговорить.
- Говорите.
- Мне свидетели не нужны.
- У нас нет секретов друг от друга.
- Вы - капитан корабля?
- Да.
- Значит, вы - хозяин Ивера?
- Вы заблуждаетесь, - нахмурился Богатырев. - Хозяин Ивера не я. Он
принадлежит всем... Говорите, что вам нужно.
Маори оглядел космонавтов тяжелым взглядом, скривил губы, когда увидел
Алькатроса.
- Ему тоже принадлежит Ивер?
Богатырев помедлил секунду.
- Да.
- Нет, Алькатрос такой же, как я. Его место рядом со мной. Рядом с
ними, - указал Маори на Рэндольфа Стоуна и Фила Карригана. - Рядом с
теми, кто послал нас сюда...
- Алькатрос помог нам разоружить команду Дилингера. Рэндольф Стоун и
Фил Карриган - наши друзья по борьбе.
- Мое место тоже с вами, - закричал Маори. - Я не взорвал бомбы. Я всех
вас спас от смерти Вы должны простить меня и принять к себе. К тому же,
я обнаружил в камере сооружение фаэтонцев.
- Кого-кого? - спросил Хейнц Вильковски.
- Фаэтонцев. Жителей планеты, из осколков которой когда-то произошел
Ивер, - ответил Маори. - Я нашел шар фаэтонцев. Он стоит в огромном
зале, освещенный белым светом... Шар принадлежит мне. Я отдам его вам,
если вы простите меня.
- Вы совершили преступление против Земли, и Земля будет решать вашу
судьбу, - сказал Хэгстром - Я вынужден буду вас изолировать.
- Вы - убийца Дени Гладова, - с ненавистью бросил Фил
- Я? Убийца? Это твой отец убийца! Значит, ты тоже убийца! Будь ты
проклят! - Маори с молниеносной быстротой выхватил из кармана
портативный лазер и полоснул струей ослепительного света по груди Фила.
- Получай! - Он резко повернулся к Богатыреву, луч еще большей силы
осветил каюту. - Это ты, русская сволочь? Получай!
Космонавты слишком поздно поняли, что произошло. Когда Боб Скотт выбил
из рук Ральфа Маори лазер, на полу лежали двое: Фил Карриган и Игорь
Богатырев... Игорь Богатырев поспешил: рано выключил силовое поле,
Думал, что у Маори не было оружия... Маори, к сожалению, не обыскали...
- Господин Богатырев! Игорь!
- Он мертв, мистер Хэгстром! - поднялся Пьер Рошаль.
- Не может быть, - Хэгстром припал к груди Богатырева. - Нет... Что я
скажу его стране? Господин Богатырев!
- Не надо. профессор, - Хейнц Вильковски взял Хэгстрома за руку.
- Он нЕ мог умереть, Хейнц... Доктор Томоясу!
- Я здесь.
Мацумото Томоясу склонялся над Фнлом Карриганом. Фил лежал на спине с
перекошенным от боли лицом, с глубокой раной на груди.
Хэгстром закрыл лицо руками, не в силах видеть страдания юноши, потом
резко повернулся к Ральфу Маори.
- Что ты наделал?
Маори замычал, на его лице блуждала тихая улыбка.
- Я не верю вам. Вы обманываете меня! Все вы - мертвы! Есть шар! Есть!
- Что ты наделал?
К Маори потянулись руки космонавтов.
- Нет! - завопил он.- Нет!
- Дайте, я вышвырну эту скотину из корабля, - протиснулся к Маори Том
Перкинс.
- Правильно, малыш, - сказал Алькатрос. - Пусть он постоит на открытом
воздухе, как Дени Гладов. Клянусь, в следующий раз ему не захочется
носить с собой лазер.
Маори пятился к стене.
- Нет! Нет!
Боб Скотт сжал его плечи так, что у него от боли позеленело лицо.
Эдвард Хэгстром внезапно вскинул руки.
- Остановитесь!
- В чем дело, профессор? - шагнул к начальнику экспедиции Рошаль. - Вы
собираетесь взять на поруки эту падаль?
Хэгстром понял, что Пьер Рошаль бросится на него, если он
смалодушничает. В таком же состоянии были и остальные. Остановить,
остановить во что бы то ни стало, иначе произойдет непоправимое!
- Я ненавижу эту тварь так же, как и вы! Однако я не позволю его
линчевать. Мы отдадим его на суд Земле.
- Почему мы не вправе решать судьбу этого негодяя? - не утихал француз.
- Он пошел против нас, и судить должны его мы, мистер Хэгстром!
- Уподобляться этим скотам и чинить самосуд я не позволю. Его будет
судить Земля.
Наступившую тишину нарушил стон Фила. Космонавты разом вздрогнули,
вопросительно посмотрели на Мацумото Томоясу.
- Что? - едва выдохнул Хэгстром. Японец прикусил губу, обреченно
покачал головой. Рэндольф Стоун, все время хлопотавший около Фила,
неожиданно метнулся к японцу:
- Это мой сын! Прошу вас!
Мацумото Томоясу с трудом выдержал взгляд старого профессора, затем
виновато опустил голову.
Стоун в отчаянии пошатнулся, снова склонился над Филом, вытер платком
посиневшие мальчишеские губы.
- Фил!
Фил медленно открыл глаза.
- Отец!
Может быть, старый профессор показался Карригану-младшему отцом? Или он
назвал профессора так, потому что разделил с ним свою судьбу?
Рэндольф Стоун опустился на колени. На его бледных впалых щеках дрожали
слезы.
- Мой мальчик! - заторопился Стоун. - Я рад, что ты пришел в себя. Ты
только не волнуйся. Скоро тебе будет лучше. Доктор Томоясу говорит, что
ты поправишься и проживешь еще сто лет. Мы с тобой побываем в районе
астероидов.
Фил протянул руку - в ладони сверкнул яркий желтый камень. Фил силился
что-то сказать, и Стоун понял: "Салли".
- Что ты, Фил, успокойся. Я уверен, что ты сам встретишься с Салли.
Увидев камень, Эдвард Хэгстром торопливо зашарил по карманам и извлек
голубой кристаллический куб. Подал его Стоуну.
- Я это тоже здесь нашел.
- Фил! Мальчик мой! Фил! - зашептал Стоун своему юному другу. -
Погляди. Этот кристалл нашел на Ивере мистер Хэгстром. Видишь, он -
искусственный. Его сделал разум... Ты не зря летел сюда.
В каюту влетел Пьер Рошаль. Он решил проверить слова Маори и сходил к
камере с бомбами.
- Мистер Хэгстром, Маори сказал правду: там стоит неизвестное сооружение.
Ральф Маори, стоявший до того с поникшей головой, вдруг рванулся из рук
Боба Скотта:
- Это мой шар! Мой!
Маори выпрямился я стал медленно оседать на пол.
- Встань! - приказал африканец.
Мацумото Томоясу провел ладонью по лицу Маори.
- Он мертв.
Люди в скафандрах стояли около двух каменных гробов. Лица умерших были
открыты и словно вглядывались в бездонную пропасть космоса, черневшего
над ними.
Позади людей замерли три корабля с красными точками иллюминаторов. За
кораблями, в выступе скалы, светился вход в пещеру, в которой стоял шар
неведомых жителей погибшего мира. Временами казалось, что над скалой
вздымалось багровое зарево и на его фоне появлялись тени, похожие на
человеческие фигуры. Скала словно оживала.
- Прощайте, друзья, - наконец заговорил один из землян. - Вы отдали
свои жизни, чтобы жила Земля, и Земля никогда не забудет вас. Мы
клянемся сделать все, чтобы на ней больше никогда не было убийств.
- Клянемся! - вскинули руки вверх стоявшие рядом с говорившим.
- Игорь, ты утверждал, что человек бессмертен. Ты убеждал нас, что
Разум непобедим. Ты был уверен, что во Вселенной существует Разум,
прошедший через Вечность. Мы клянемся сделать все, чтобы Разум Земли
слился с Вечным Разумом.
- Клянемся! - подтвердили остальные.
- Фил! Ты мечтал найти следы Разума на этом обломке погибшей жизни. Мы
доведем твои поиски до конца.
- Клянемся!
- Прощайте, друзья! Мы оставляем вас здесь, на Ивере. Земля решила
похоронить вас здесь. Вы будете вечным напоминанием о том, что Разум
Земли никогда не мирился с несправедливостью и злом!..
"Звезда Востока", 1970, ¦ 5
Наталия Новаш
Ночь святого Христофора
Тропа вела вниз, к реке. Но прежде чем спуститься на берег, я осмотрел
холмы с раскинувшимся до горизонта осенним лесом.
Часть неба над пестрыми шапками самых далеких деревьев, где все эти дни
маячил передо мной гигантский силуэт йотунга, была непривычно пуста.
Утро выдалось пасмурное, но теплое и совсем тихое. А впрочем, дело уже
шло к полудню - ведь я проспал не меньше шести часов с тех пор, как
забрезжил рассвет. И теперь, убедившись, что достиг края леса и что
преследователь мой куда-то подевался, склонен был продолжать свой путь
при свете дня.
Подо мною была обширная поляна с роскошным султаном побронзовевшего, но
еще не начавшего терять листву векового дуба, а чуть поодаль чернели
развалины какого-то жилища.
В прибрежных кустах по сухой порыжевшей осоке бродили куры; у самой
воды, позванивая колокольчиками, щипали зелень три белых козы. Речка
казалась быстрой и опасной для переправы.
В здешнем холмистом краю реки всегда полноводны и достаточно глубоки,
но ни одна из них не имеет такого широкого русла, как на равнине,
которую я, продвигаясь на юг, пересек за два предыдущих дня, а точней,
за две ночи. Спасаясь от преследований великана, я вынужден был
путешествовать в темноте. Обезумевший йотунг гнался за мной по пятам,
то заходя спереди, то почти настигая сзади, словно по неведомому
приказу задался целью настигнуть меня и, кровожадно усмехаясь, одним
махом растоптать среди чахлых зарослей сушняка - подобно тому, как мы,
смертные, давим порой пальцем зазевавшуюся блоху в редкой шерсти
щенка... К счастью, меня то и дело спасало какое-нибудь неожиданное
укрытие - то случайная яма, заваленная гниющим хворостом, то стог сена
или пещера, вымытая дождем на дне оврага...
В моем положении следовало избегать открытых пространств, однако теперь
я застыл посреди поляны, зачарованный ужасным зрелищем.
Огромное дупло в основании дуба, где свободно могли разместиться три
человека, зияло обугленной чернотой, точно было обожжено молнией
изнутри. Там валялся чей-то брошенный нехитрый скарб: полурасстегнутая
сума, пара кожаных башмаков и два толстых тома в обгоревших шагреневых
переплетах.
На дубе, надломив толстый сук, висела отрубленная великанья голова в
воинском шлеме. Земля под деревом и чахлая вытоптанная трава хранили
следы бивака многочисленной армии - черные пятна кострищ обезображивали
весь берег, лишь у воды, в зарослях лозняка, сохранялась узкая полоска
зелени.
Я приблизился к дубу и натянул капюшон. Закрывая лицо от смрада и
назойливых мух, я склонился над одной из книг, но тотчас же отшатнулся
от нее, ибо то была, без сомнения, книга бесовская, по черной магии -
такие инкунабулы мне доводилось видеть на процессах над приспешниками
дьявола, потом их жгли вместе с владельцами, а пепел зарывали в землю...
Надо думать, тот, кому принадлежали эти мерзкие тома, уже не
возвратится никогда. Как и не будет впредь преследовать меня проклятый
великан.
На пепелище, где еще вчера, наверное, был дом и где текла размеренная
жизнь, белели человеческие позвонки и раздробленные черепа, точно
разбросанные рыбьи скелеты, рядом с такими огромными трубчатыми
костями, что я сперва принял их за несгоревшие балки, какие
выстругивают из целых стволов корабельных сосен. Здесь нифлунги
поджаривали великана... А голову своего врага подвесили на дубе, и рой
мух жужжал под железным забралом.
Потянуло запахом гари. С реки донесся протяжный воющий звук. На юге,
откуда текла река, в небо взвивались струйки серого дыма. Их строй
медленно приближался.
В просвете ближайших кустов показались плоты. Я не стал дожидаться,
пока они подплывут, и поспешил укрыться в дупле.
Козы испуганно метнулись от берега и, звеня колокольчиками, устремились
мимо меня через вытоптанную поляну к недалекому лесу. Лишь одна
продолжала обгладывать ивовый куст у воды.
Плотов было множество... Нескончаемой вереницей тянулись они друг за
другом.
Проплыли первые десять плотов, сбитые из особенно толстых бревен, - с
раскинутыми шатрами, пушками и металлическими сооружениями непонятного
назначения. Потом замелькали более легкие, но вместительные, где кишмя
кишели какие-то маленькие уродливые существа.
Злобные по виду карлики величиной с годовалого ребенка занимались кто
чем: раздували горны и поддерживали огонь в больших черных жаровнях;
либо просто лежали вповалку; либо сидели, свесив ноги в воду, на самой
кромке плотов... У многих даже не было ног и рук - корявые перепончатые
лягушачьи лапы с тремя, четырьмя или вовсе шестью отростками вместо
пальцев. Некоторые напоминали рыб - с плоскими головами и чешуей на
туловище. А у других были рачьи тупые клешни и панцирь на спине.
Те, что казались уменьшенной и омерзительной копией человека, обладали
необычайной силой. Один какой-то урод ломал на моих глазах
выкорчеванное дерево, ствол которого был толще его самого, и лихо
бросал поленья в металлическую жаровню. На другом плоту, где к пушке
был прикован крылатый ящер величиной с волка, стоял карлик и с размаху
рубил на куски человеческий труп. Мерзкий дракон - истинно исчадие ада!
- нетерпеливо гремел золотой цепью и с жадностью набрасывался на
мертвечину.
Наконец, показался над ивами особенно густой столб дыма. Появился плот
с загадочным сооружением - огромным ячеистым полупрозрачным яйцом
розового цвета. Яйцо было поставлено на торец, а из верхнего его конца,
точно срезанного ножом, вырывались дым и яркое пламя.
Казалось, светящиеся стенки сосуда были сделаны из одного драгоценного
камня, ограненного и отшлифованного так искусно, что все устройство
напоминало шишку со сглаженными многочисленными гранями.
Уродцы сновали у основания, словно крысы.
И пока мелькали мимо меня все новые и новые плоты с одинаковыми
яйцеобразными сооружениями, я сидел в дупле, охваченный первобытным
страхом. Ощущение неописуемой потусторонней жути и чего-то, неощутимо
чуждого человеку, сковало неподвижностью мои члены. Что странного было
в розовых дымящихся яйцах? Только то, что разум мой отказывался это
понимать.
И тут я вздрогнул: на подплывшем плоту - третьем с конца - торчали
обыкновенные пушки, точно такие же, что стояли у стен нашего монастыря.
Предпоследний был завален высохшим камышом. Только три карлика сидели у
подножия возвышавшегося, точно стог сена, темно-коричневого яйца,
совершенно целого и напоминавшего огромный кокосовый орех. Всадник на
лошади был бы высотой куда меньше коричневого яйца.
Заключал вереницу плот с оружием, мне совершенно незнакомым. Впрочем, я
несведущ в военном деле...
Вереница дымов, уже переместившаяся далеко на север, повернула влево и
плыла теперь на юго-запад, снова приближаясь ко мне.
Я знал, что еще ниже по течению река делает новый изгиб и течет на
запад - к замку герцога, через скалистые пустоши. Туда, где я видел
ночью зловещее алое зарево, где вторую неделю, как говорили, горели
костры под стенами осажденной крепости, в которой сам герцог медленно
умирал от ран, ожидая целебных мазей. Именно туда и лежал мой путь.
Я встал на ноги, раздосадованный и недовольный собственным
бездействием. Слухи были верны. Несметная вражья рать стекалась под
стены крепости.
Я в раздражении пнул бесхозную, валявшуюся рядом суму. Та отлетела шага
на три, вещи высыпались на траву. Не задумываясь, я наклонился,
подобрал перья, сложил в мешочек раскатившиеся чернильные орешки и
забросил суму назад, в дупло, совершенно не отдавая себе отчета, зачем
спасаю сейчас от дождя и непогоды чье-то имущество.
Мир шел к своему концу. Очень скоро он будет принадлежать другим - и
человеку не найдется места на земле...
Тем не менее, убедившись, что плоты уплыли достаточно далеко, я зашагал
к развалинам. Мне нужно было выполнить свой долг, а для этого -
отыскать бревно или какую-нибудь доску, чтобы переправиться через реку.
Конечно, чтобы скорее добраться до крепости, мне следовало еще вчера
перед ночлегом сразу повернуть на юго-запад, в том месте, где делает
изгиб река, и по берегу следовать до второго поворота, а там уже, в
виду крепостных стен, как-нибудь наладить переправу. Но я опасался,
если буду двигаться по пустынной каменистой равнине, вновь
повстречаться с кем-либо из великанов - насколько я был наслышан, в
этой местности они попадались довольно-таки часто. Поэтому во всех
отношениях надежней был путь по противоположному лесистому, пускай и
сильно всхолмленному, берегу.
Мне опять не давала покоя мысль, что мешок за моей спиной слишком
тяжел. Воистину человеческий разум загадочен и непостижим: даже сейчас,
в минуту, когда людская история, быть может, близится к завершению, он,
как любознательный ученик, продолжает решать логические загадки.
Несмотря на подстерегавшие меня смертельные опасности, я весь путь не
мог избавиться от странной мысли, не имевшей, ну, казалось бы, никакого
решительно значения: зачем настоятель монастыря помимо целебных мазей
так нагрузил меня снадобьями, вовсе не применяющимися при антониевом
огне, а предназначенными для приема внутрь при черной немочи и
лихорадке? Зачем секретное письмо герцогскому лекарю, которое не должно
попасть ни в чьи руки?
Тихий блеющий звук донесся словно из-под земли. Я стоял у самых
развалин, а передо мною в каменной кладке обнаружившегося фундамента
была с трудом различимая дверь.
Дверь отворялась внутрь подземелья и была чуть приоткрыта. Чей-то глаз
следил за мной через щель.
Так прошло несколько долгих мгновений, и раздался скрип. На меня
смотрела перемазанная сажей деревенская девка. В глуповатом лице ее не
было, однако, испуга. Волосы ее были опалены пожаром, рубашка обгорела.
На плечи она накинула несколько рваных мешков.
Я увидел, что она вся дрожит от холода и готова броситься ко мне, как к
спасителю.
- Святой отец, помогите... - прошептала она трясущимися губами, одну
руку протягивая ко мне, а другой прижимая к себе новорожденного козленка.
У козленка было две головы. Одна из них глядела на меня сморщенным
личиком человеческого младенца.
Я в ужасе отшатнулся, но тотчас взял себя в руки и осенил крестным
знамением несчастную.
Бесовское наваждение не пропало. Девица бухнулась мне в ноги,
по-прежнему прижимая уродца и умаляя меня о чем-то совершенно
невразумительно.
Наконец, я понял, что речь шла о козах, которых я встретил на берегу.
Девица умоляла загнать их в погреб, где она пряталась вместе с козой,
тоже уцелевшей после пожара.
Чтобы успокоить несчастную и получить от нее хоть какие-то необходимые
сведения насчет переправы, я отправился искать коз.
По дороге я вспомнил: в дупле, в сумке осталась лежать свернутая
монашеская мантия. Вполне довольно, чтобы приодеть и обогреть девицу,
решил я и свернул к дубу.
Вся сума оказалась нетяжелой, и тогда я вдруг подумал, что, пожалуй, ни
ее, ни книги не стоит оставлять на произвол судьбы. Тексты под
деревянными, обтянутыми кожей переплетами, конечно, нечестивые, и грех
честному христианину даже заглядывать в них, да ведь все же - книги!..
Долгие годы общения с ними в монастырской библиотеке приучили меня к
бережному - больше того, благоговейному - отношению к этим удивительным
творениям ума и рук человеческих. И то минутное отвращение, которое
посетило меня в первый раз, теперь уже улетучилось. Книги есть книги,
повторил я себе, и вовсе никчемными они не бывают, ибо всегда они - для
человека, так или иначе...
С неловкой ношей мне все-таки удалось поймать двух коз. Кое-как обмотав
рога концами веревки, я потащил за собой упирающихся животных.
Увидев меня, хозяйка ничуть не успокоилась, но, напротив, еще больше
взялась волноваться о судьбе третьей козы и, упав на колени, стала
снова упрашивать меня идти на новые поиски.
Только теперь я рассмотрел очертания ее тела под бесформенной грубой
рубашкой и с тревогой понял, что она должна совсем скоро родить.
Чтобы не волновать бедную женщину, я решил исполнить и это желание, но
затем тотчас покинуть пепелище, вверив несчастную ее судьбе, ибо не мог
позволить себе ни малейшей задержки, ежели бы такая возникла, требуя
моего присутствия.
При этом я добавил, что следую из монастыря со срочным известием в
осажденную крепость, где умирающий от ран герцог дожидается моей
помощи, а потому мне необходима лодка для переправы.
Женщина обрадованно закивала, показывая пальцем на речной берег и
сбивчиво объясняя мне, что в кустах есть привязанная лодка с веслом и
там же надо искать заблудившуюся козу.
Я без труда нашел указанное место - у старой ивы и вправду хранили
лодку: свободный конец обмотанной вокруг дерева ржавой цепи валялся на
земле. Но лодки не было. Зато невдалеке я увидел козу. На моих глазах
она выбралась из зарослей лозняка и жевала теперь зеленевшую у воды осоку.
Прежде чем подойти к козе, я посмотрел на юг, и не напрасно: знакомая
мне вереница новых дымков была совсем близко.
Затаившись в кустах, я ждал, глядя вперед, на поляну, куда направилась
моя коза. С реки это место было видно очень хорошо. Первый плот
появился из-за прибрежных зарослей. Карлики, заметив козу, оживились и
принялись показывать на нее тем, кто плыл следом.
На втором плоту заметались. Многочисленная команда подняла шест,
лежавший у самого края, и, навалившись тяжестью своих тел, воткнула его
в речное дно.
Плот остановился точно напротив козы. Тогда карлики дружно нажали на
рычаги механического сооружения, напоминавшего пушку с коротким дулом.
Ракообразный монстр раскрутил колеса устройства, в то время как полу
лягушка быстро разматывала моток веревки...
Из дула вылетела длинная коленчатая жердь, словно половинка подвесного
моста, с двузубцем, нацеленным на козу.
На плоту привели в движение еще одно колесо, и вилка вонзилась в спину
беззащитной жертвы. Белая шерсть стала багряно-алой...
От ужаса я зажмурился, а когда открыл глаза, карлики уже суетились
вокруг бездыханной и окровавленной туши, лежавшей на бревнах плота.
Шест вытащили, флотилия продолжила свой путь.
Я уткнулся лицом в сухую осоку и в те страшные минуты был похож на
сущего ребенка, убедившего себя, что если не глядеть на зверя, то и
зверь, конечно, не заметит... Так лежал я невесть сколько, будто
притворившийся жук-олень.
Плеск воды под веслом вмиг отогнал терзавшее мой ум видение нависшего
сверху двузубца. Я вскочил на ноги.
С середины реки приближалась лодка.
Седая, сгорбленная старуха быстро и умело работала веслом. Подплыв, она
бросила мне толстую веревку.
Я молча поймал конец, подтянул лодку, но привязывать ее к дереву не
спешил. Когда старуха вышла на берег, я затащил лодку в заросли ивняка
и надежно замаскировал от постороннего глаза.
Старуха оказалась здешнею повитухой и спешила к роженице, которой
пообещала быть в назначенный срок - сегодня к ночи.
Я выразил удивление, ведь с противоположного берега хорошо
просматривались развалины сгоревшего дома. И наверняка было видно все,
что здесь произошло...
- Господь милостив к сиротам и калекам, - сказала на это старуха. - А
особенно к тем, кому сам он недодал разума - Может быть, и жива бедняжка...
Я успокоил старуху и тут же узнал, что подопечная ее - дурочка,
хромоножка, а теперь, выходило, и круглая сирота... Родители ее,
мельник с женой, жили в сгоревшем доме. Мельница же, скрытая от нас
сейчас кронами старых ив, уцелела...
Несчастная хромоножка стояла у открытой двери. Завидев нас издали,
стала махать рукой, подзывая к себе, при этом она отчаянно кивала на
реку и бессвязно причитала во весь голос: мол, проклятые нифлунги убили
и ее козу, и белую лошадь, и двух коров...
- При чем тут нифлунги, глупая! - остановила ее старуха. - Негоже
думать тебе про бесовское отродье! Плюнь...
- Нифлунги... Злые нифлунги... - будто в забытье шептала та, запирая
дверь на все засовы, как только мы спустились в подвал.
- Да разве нифлунги боялись бы обыкновенных крыс? - рассердилась
старуха. - Ведь они подземные жители и живут часто в крысиных норах. А
эти бесовские твари боятся пуще огня... - И она, к удивлению моему,
рассказала, как сама была у стен осажденной крепости и видела огненное
кольцо, непрерывную цепь костров, в которых сжигается все живое,
проникающее из замка, - будь то беженец, спасающийся от голода, или
крыса, норовящая прошмыгнуть к реке.
Из слов старухи я понял, что эти дьявольские отродья давно могли бы
взять осажденную крепость - столько у них пушек и загадочных бесовских
машин, но они медлят, как будто сами смертным страхом боятся
герцогского замка, как и всякого, кто придет оттуда...
- Так кто же они, эти твари? - спросил я.
- Бесы! - твердо сказала старуха и широко перекрестилась. - Нифлунгам
нечего делить с нами. У них свой мир и свои тайны. А ежели б им
сделалось тесно в нижнем мире и захотелось вдруг завоевать наш Митгард,
они легко бы это сделали еще тогда, когда Христос по Земле не ходил...
- Лошадь и двух коров... - не унималась между тем хромоножка. - И мою
корову, и старого колдуна...
- Что? - ужаснулась старуха. - Они убили святого старца, царство ему
небесное?!
- Кровь, кровь, - твердила безумная. - Столько крови, как у нашего
кабана... И унесли его на свой корабль, адским шилом пронзивши...
- Душа его с ангелами поет! - сказала, крестясь, старуха и вынула из
котомки свежеиспеченный хлеб. Слова ее, признаться, покоробили меня, но
я счел неразумным вступать сейчас в спор.
В погребе оказался запас вина и сыра. Хозяйка подоила коз. По ее
научению я набрал куриных яиц в сухой осоке, где неслись бездомные
куры, и сварил десяток в своем котелке на еще тлеющих углях пепелища.
При этом я отметил: перерывы в передвижении вражьего флота делались все
короче, плоты тянулись теперь почти нескончаемой вереницей.
Мы утолили голод. Козы жевали сено в дальнем углу. Бедная женщина,
напоенная снадобьем и теплым молоком, спала, постанывая и вздрагивая во
сне. Мы укрыли ее, чем могли, пригодилась и мантия убиенного
чернокнижника. Старуха утверждала, что к ночи дурочка благополучно
разрешится, и просила меня подождать, чтобы вместе переправиться через
реку.
Но я не мог медлить, о чем и сказал, весьма огорчив старуху. Мы глядели
в дверную щель, надеясь, что переправа освободится, но все было
напрасно. Тогда старуха дала совет перебраться на берег поближе к лодке
и переждать на мельнице, где мне будет обеспечена полная безопасность.
Я подивился, как это она считает мельницу безопасным местом, на что она
усмехнулась, обнажив старчески беззубые десны:
- Все бесовское - от беса!.. Это известно. А бесы особо ценят и
охраняют все бесовское, сделанное человеком...
Бесовским же она называла все без исключения изобретения человеческого
ума, начиная от мельницы с колесами и жерновами и кончая орудиями для
обстрела, ядрами которых пробивают небесную твердь, открывая бесам пути
в наш мир.
- Не одни только йотунги живут над нами в верховном мире, - объяснила
старуха. - Есть много иных миров, недоступных нашему разумению. Господь
сотворил все так, чтобы не было смешения между мирами. И только йотунги
по божьему повелению проникают в срединный мир, дабы охранять нас от
злобных бесов... Нифлунги же сторожат человеческий мир от поползновения
подземных тварей. Но когда мы сами палим из пушек, разрывая оболочку
Митгарда, бесы хищно стремятся сюда отовсюду... Йотунги всегда на
страже и стремятся заделывать бреши в невидимой охранительной тверди,
однако многие мелкие дыры, творимые пулями при стрелянии из мушкетов,
не в силах они приметить... Так врывается через эти отверстия саранча.
Прежде не было этого бедствия в нашем мире... А ежели твердь небес
пробивают ядра, то с неба падают твари размером с пушечное ядро.
Старуха рассказывала и продолжала глядеть в щель, но вдруг, тихо
вскрикнув, схватила меня за руку. Напротив нас причалили к берегу два
плота. На каждом из них были пушки, вдобавок первый нес на себе дымящее
яйцо розового цвета, а на втором возвышалось загадочное образование в
виде кокона, напоминавшего кокосовый орех.
У основания прозрачно-розового яйца суетились три карлика. Второй плот
был завален трупиками уродцев, и к нему были привязаны два бревна,
между которыми в нелепой позе помещался голый, опутанный веревками
человек: тело в воде, а голова и ступни - снаружи.
Затаив дыхание, мы смотрели, как человекоподобные карлики перенесли на
берег трупы своих сородичей и свалили кучей в центре большого кострища.
Затем втроем они опрокинули розовый яйцевидный сосуд и также выкатили
на берег. Полагаю, и десять крепких людей не справились бы с этой
работой... После чего весь плот, где высилось таинственное коричневое
образование, они обильно устлали сорванной на берегу сухой осокой.
Сквозь тучи прорвался свет вечернего солнца. Стал отчетливо виден
человек в окрашенной воде - он был живой и лишь беззвучно, будто сам не
свой, широко разевал рот; заалела запекшаяся кровь на трупах уродцев,
заблестели начищенные до блеска медные дула пушек, даже лес на другом
берегу словно покрылся каким-то зловещим багрянцем.
Тем временем карлики принесли с плота не замеченный мною ранее черный
ящик размером с большой сундук, откинули крышку и начали доставать
оттуда толстые медные трубки длиною в локоть и самых разных форм: одни
были совсем прямые, другие согнуты под прямым углом или изогнуты
плавно, как тело змеи.
Инструментами занимались двое, тогда как третий с обыкновенным сачком
на палке бродил по берегу. Я внимательно наблюдал за ним, пытаясь
понять, кого же он столь старательно вылавливает в сухой осоке.
Меж тем сачок понемногу наполнялся.
- Жаба, - прошамкала мне в ухо старуха, чьи глаза видели вдаль лучше
моих. - В сачке сидит большая жаба, а сверху восемь куриных яиц...
Карлик продолжал поиски, поминутно наклоняясь, и в итоге я насчитал еще
четыре удачные находки. Сачок, наконец, наполнился до краев.
Плеск воды заставил меня посмотреть в сторону плотов. Двое карликов
запросто выволокли из воды голого человека. Они поднесли его к розовому
яйцу и принялись запихивать головой вперед в широкое отверстие. Человек
кричал и сопротивлялся. Третий карлик подтолкнул жертву за ноги, и тело
вошло, как пробка в бутылку.
Тогда дружным толчком они установили яйцо на торец. Сквозь почти
прозрачные розовые стенки было видно, как человек скатился на дно и
затих. Я только сейчас обратил внимание, что весь сосуд, как и черный
ящик, стоявший метрах в двух от сосуда, оплетала медная паутина из
ловко соединенных трубок.
Карлик выложил из сачка в ящик все двенадцать яиц. В это же время двое
его сообщников ловко собрали еще одну, совершенно прямую, трубку и
соединили ею медную сеть ящика и сосуда.
Над яйцом вспыхнуло светло-голубое свечение. Пламя перешло по трубке на
черный ящик. Человек на дне сосуда забился в судорогах. Душераздирающий
крик вскоре затих, свечение тоже сделалось едва заметным.
Три карлика явно ждали чего-то: один вдруг присел на корточки, второй
вскарабкался ему на плечи, а сверху оказался тот, что был с сачком. Все
трое разом выпрямились, и верхний закинул жабу в сосуд. Яркое голубое
пламя снова жадно лизнуло стенки яйца и тотчас перекинулось на медные
трубки ящика.
Двойной сатанинский вопль - жабы и человека - донесся из разверстого яйца.
Немного выждав, один из карликов приподнял ящик, и соединительная
трубка упала на землю.
Из открытого ящика принялись выпрыгивать мокрые твари, неотличимые друг
от друга и от своих создателей, разве что количество пальцев на
лягушачьих лапах было у каждой свое. Но - та же нечеловеческая
безжалостность птичьих лиц, злоба в глазах и угловатость
нескоординированных движений...
Я насчитал двенадцать гомункулусов. Старуха, словно читая мои мысли,
зашептала, шепелявя, пророчество из книги премудростей:
- ...И хлынут враги рода человеческого через границы Митгарда, и станут
выращивать гомункулусов и драконов, чтобы несметной ратью завоевать
человеческий мир, данный нам господом в давние времена...
Орда тварей потащила розовое яйцо к кострищу... Не сказать человеческим
языком, как выволокли они святого мученика, разрывая по частям еще
трепещущее живое тело и бросая окровавленные куски на гору трупов своих
сородичей... Когда яркое пламя, гудевшее в тихих сумерках, предавало
небытию все то, что, сливаясь, вскипая в огне, шипело, вспенивалось и
наполняло мерзким едким зловонием воздух вокруг, я с отчаянием думал:
"Вот судьба, ожидающая наш мир и каждого в этом мире... Всех ожидает
одна судьба, если мир идет не туда, если крах предначертан миру... И
грешник, и праведник сгорят и сгинут, смердя до небес, падут от рук
нечеловеков, творимых низкой нечистью вопреки божественному провидению
и мировой гармонии... И все мы обречены, если мир этот обречен - а он
движется к своему концу, ибо не видно силы, способной противостоять
силе нечеловеческой и всему человеческому бесконечно чуждой..."
Старуха в ужасе крестилась и шептала молитвы. Меня же вдруг охватило
полное безразличие к своей судьбе. Блаженны видящие гибель мира. Что
жизнь человеческая, когда рушатся царства? Нет страха, ибо нет спасения
и нет даже намека на него.
И вот тогда в душе моей внезапно зародилась странная надежда.
Отсутствие страха перед судьбой снимает шоры. Тот, кто ясно видит
впереди бездну, способен сделать самый неожиданный поворот... И этой
легкости никогда не поймет незрячий.
Незрячий, всегда идущий прямым путем, - желанная жертва бездны. Я
поблагодарил судьбу за найденные мной в дупле книги. Нехитрый скарб
чернокнижника - какой подарок судьбы! И да простит меня Господь -
другого выхода не оставалось, я был убежден.
Тем временем почти стемнело. Карлики и сотворенные ими твари - все
вместе - перетащили яйцо и черный ящик на плоты, а сами возвратились к
костру, где принялись палками выгребать из жара и яростно вырывать друг
у друга куски обгоревшего человеческого мяса...
Этой-то минуты я и дожидался. Я сложил оба тома в свой мешок и
простился с бедной старухой. Когда я шагнул к двери, она заплакала. Но,
оставаясь здесь, в подвале, я уже ничем не мог помочь ни ей, ни
хромоножке...
На мельнице уютно, по-домашнему, пахло мукой. Я сел на мешок с зерном и
зажег припасенный огарок свечи. Пламя озарило дощатые стены, разогнав
летучих мышей. Жернов служил мне столом, так что я мог удобно
расположиться с книгами. Не знаю, листала ли их еще когда-либо рука
доброго христианина...
Я старательно изучал запретные премудрости, ибо, как уразумел я, лишь
они могли теперь приблизить меня к цели, благостной по сути, что я сам
перед собой поставил. Неисповедимы божьи промыслы и те пути, которыми
во исполнение их предначертано идти нам, смертным!..
Вскоре, однако, меня постигло глубочайшее разочарование - я не мог
воспользоваться ни единым советом: под рукой всякий раз не оказывалось
нужных вещей. То не хватало сорванных в новолуние цветов вербены, то
высушенной лягушачьей шкуры, то майской росы или магического кристалла,
не говоря уже о деревянной шпаге и черных локонах с головы непорочной
девы...
Наконец, я решил поступить так, как не делал, вероятно, никто и никогда...
Обломив у реки ветку бузины, я очертил ею магический круг, после чего,
высыпав на пол пшеницу, накрыл свою голову чистым мешком из грубого
льняного волокна; затем сжег в котелке пойманного тут же паука и ветку
мяты, случайно найденную у порога... А потом принялся читать все подряд
заклинания с открытой наугад страницы.
Комната тотчас наполнилась стуками, диким ревом и топотом звериных
копыт. Засверкали молнии, яркое пламя вспыхивало за пределами
очерченного мной круга. Потом все исчезло, и загрохотал гром. Ведьмы
завыли на все голоса, пламя снова начало лизать стены, но ни одна из
вызванных мной стихий не проникала за невидимую черту.
Я читал следующие заклинания, и сонмы бесов скалили свои морды,
скрежетали зубами и в изнеможении бились о незримую преграду, словно не
в силах были откликнуться на мои призывы.
Я долго не мог догадаться, в чем дело, но наконец меня осенило. Тогда,
ужасаясь содеянному, однако не видя иного пути, я со стоном сорвал с
груди серебряный крест и вышвырнул вон, за пределы магического круга...
И как только крест мой блеснул в воздухе и, звякнув, упал у порога,
белый небесный свет залил мельницу. Стены и потолок заколебались,
искаженные нездешним пламенем, грянул вселенский колокол и оглушил
меня... Все замелькало... Видения неведомых стран сменяли друг друга, и
сонмы ярких миров помчались перед очами, как в сновиденьях пророков. Я
замертво рухнул на пол, и лишь богу известно, было ль на самом деле или
привиделось мне в бреду все, что случилось дальше...
Я открыл глаза, когда все утихло. Одни лишь летучие мыши шуршали под
потолком, да полная луна в окне светила на раскрытую передо мной
страницу. Я не помню, какого беса вызывало следующее заклинание, но на
сей раз повезло сразу.
Это был самый могущественный из бесов, в чем он сам признался,
приветствуя меня диким хохотом и сильным пожатием старческих пальцев.
То была подагрическая рука знаменитейшего из бессмертных. Рука,
прикосновения которой так страшились все...
- О дьявольщина, черт возьми! Дай мне на тебя посмотреть! - загрохотал
он мне прямо в ухо. - Сам Соломон был скромен со мной, как
девственница! Юлий Цезарь - и тот не решался спрашивать о пустяках, как
ни сжигала его жажда власти!.. О чем же способен просить осмелившийся
вызвать меня?
- Понятия скромности или страха неведомы для того, кто брошен судьбой
присутствовать при конце света, но надеется отвратить конец, - ответил
я храбро. - И, кроме того, прости, я вызвал тебя по ошибке, - пришлось
мне добавить. - Я даже не знаю точно, как тебя зовут... Имен упоминают
много...
- Ах, вот как?! - расхохотался он, и я вынужден был объяснить, почему
вызвал его и о чем прошу.
Мне снова ответили смехом, и я почувствовал себя распоследним учеником
подмастерья, который просит подметку у папы римского, думая, что попал
к главному из сапожников.
Он был дьявольским, этот хохот, но в нем не слышалось ни раздражения,
ни желания оскорбить. Мне почудилось, что покровитель мой мне сочувствует.
- Так ты просишь спасти твой мир? - сказал он. - Ну, что ж... Я хотел
бы знать, заслуживает ли он того...
Мы беседовали очень долго. Его интересовало все... И когда появились
первые нечеловеки, и как из богом созданных тварей делали себе
подобных, наделенных столь редкой жестокостью и чуждостью всему людскому.
Иногда он перебивал вопросами и странными замечаниями.
Я рассказал ему о юродивой хромоножке и о несчастной козе; о герцоге и
настоятеле монастыря, отправившем меня с лишним грузом... Он тотчас же
выспросил все подробности об осажденной крепости.
- Так, значит, нечисть боится крыс? - вдруг оживился он чрезвычайно и,
удовлетворенно покачивая головой, выслушал с интересом мой долгий
рассказ о том, как пришельцы окружили замок кольцом из костров и без
жалости сжигают все живое, проникающее из замка: будь то спасающийся от
голода беглец или крыса, стремящаяся к реке...
- Да... - задумался он на миг. - Мерзавец твой настоятель... - И тут же
перескочил на другое, принявшись уточнять перечень средств, применяемых
при антониевом огне... Вновь чрезвычайно порадовался, что твари боятся
крыс... Но иные простейшие вещи его почему-то удивляли.
- Как?! Хромоногость не считается красотой? - например, не поверил он,
вспомнив о хромоногой дурочке. - Но я же хром! А я - первый красавец!
Это всем известно!..
Больше часа длился допрос с пристрастием. Я и не заметил, как пролетело
время: вот уж и вправду, всегда доставляет удовольствие разговор с
умным и любознательным собеседником!..
Да и он, как мне показалось, остался вполне доволен. К концу же,
подобно всем старикам, он неожиданно ударился в воспоминания.
- И в прошлом бывали у вас мудрецы... Да-да-да! Знавал я кое-кого...
Сократ, к примеру. Тоже казался весьма неглупым поначалу...
Я решил, что настало время напомнить о моей просьбе.
- Ну вот... - искренне огорчился он, - разве я был не прав? Без
глупости нет истинного мудреца... Отделяющий зерно от плевел не знает,
что делать с зерном. Подчиняющий законы мира не понимает главного...
- Чего же? - заметил я.
- А того, что ежели в мире возникло нечто, возвысившееся над миром и
взявшее в свои руки его законы, как всадник берет узду, то это нечто -
важнее всего мирского... Такие, как ты, никогда этого не понимали и
оказывались в дерьме...
Я снова напомнил о своей просьбе. И впервые не засмеялись в ответ.
- Как знаешь... - смирился громовой голос.- Но пожалуй, я не стану...
выполнять твою просьбу буквально. Позволь мне сделать... наоборот.
- Это как же? - удивился я, почувствовав в его словах издевку и подвох.
- Ну, видишь ли... - сперва замялся, а потом снова захохотал голос. -
Ведь всем известно, что дьяволу свойственны козни... А козни,
по-вашему, - это делать все наоборот! И потом... стоит просто верить...
ибо все, что ни делается вообще - и в самом деле обычно к лучшему...
Ну, а если сказать откровенно - нет смысла в выполнении твоей просьбы.
Поздно... Доставлять тебя к герцогу с мешком этих дурацких снадобий -
занятие абсолютно глупое... Уж поверь.
На сей раз в его словах не было и тени насмешки, и это повергло меня в
совершенное отчаяние.
- И настоятель твой - первостепенная сволочь... - добавил он без особой
уверенности, что добавлять что-либо стоит. Чувствовалось, он размышлял,
говорить ли мне правду, может, я и так уже сам догадался...
Однако я по-прежнему не улавливал хода его мыслей, в чем и признался,
как бедный школяр на уроке.
Тогда, чуть помедлив, он все же снизошел, кривя губы в презрительной
улыбке:
- Да, я сделаю наоборот, но так, чтобы все получилось к лучшему и ты
понял сам, что к чему... Я переправлю не тебя к герцогу, а герцога
доставлю сюда. И сможешь всласть полюбоваться на своего ублюдка!.. Ах,
да! - спохватился он. - Надень вот это!..
Собственно, мне ничего не пришлось надевать - совершенно прозрачный
мешок сам накрыл меня с головы до ног, какая-то сила плотно, но не
создавая неудобства, затянула его на шее. Дивиться невесомости этой
ткани было некогда - дверь бесшумно раскрылась, и в помещение вплыло по
воздуху разряженное тело герцога в роскошном гробу.
- Господи! - вскрикнул я и чуть было не перекрестился. - Он умер?
- Мертв! Скончался. Но не от ран...
Я взглянул на синюшно-багровое, раздувшееся лицо трупа. Даже пышный
шелковый бант не мог скрыть одутловатую бычью шею. Смерть неузнаваемо
исказила черты, что всегда бывает при страшнейшем из недугов...
Невероятная догадка овладела мной. Казалось, герцог вот-вот поднимется
в гробу и жадно набросится на меня - в стремлении увести с собой на тот
свет, в стремлении столь же бесконечно загадочном, сколь и бесконечно
жутком, и свойственном почему-то всем жертвам этой убийственной болезни...
- Чума? - вырвалось у меня. - Именно так! - согласился мой покровитель.
- Ну, разве его преподобие не скотина?.. И вообще, - добавил он с
чувством полного удовлетворения, - разве я не во всем прав?
Еще бы!.. Я был обманут настоятелем монастыря. Посылать меня без
противочумной маски - значило обречь на мучительную смерть. Мне стало
ясно, зачем я нес снадобья, бесполезные при антониевом огне, и от чего
в действительности требовалось лечить герцога.
- Ведь не от ран же, не от ран?! - с каким-то упоением повторял мой
спаситель. Я кивнул. Вот от чего умер герцог... Чума! Гроб развернулся
и поплыл к дверям.
- Проветримся! - предложил мой покровитель. Я не сразу понял, чего от
меня хотят.
- Подышим воздухом и поглядим на звезды.
Он взял меня галантно под локоток и вывел в свежую ночную прохладу, что
оказалось кстати после всех пережитых волнений.
Труп плыл несколько впереди нас. Бриллиантовые ордена блестели в ярком
свете луны. Ее серебряный диск висел над рекой, все было видно, как
днем. За кустами по речному волнистому зеркалу змеилась мерцающая дорожка.
Гроб подлетел к берегу и опустился на землю.
- Пускай покрасуется! - сказал мой спутник. Неведомая сила, точно по
приказу, поставила гроб на попа и прислонила к дереву, возвышавшемуся
на прогалине среди кустов - отсюда, от мельницы, труп был как на
ладони, и лунный свет озарял синий, с белыми сердечками, бант на его
шее. Мы же стояли полностью в тени деревьев, невидимые с реки, что
сделалось весьма немаловажным, когда вновь поплыли плоты.
Они неслышно скользили мимо нас по тихой воде, почти невидимые за
черными пятнами ночных кустов. Я подумал об опасности, грозившей трупу,
поскольку с воды он был виден хорошо, и сказал об этом. Но спутник мой
захихикал.
- И поделом ведь, и поделом! Ах, какой лакомый кусочек! Не похоронят -
и все дела!
Однако я был удивлен и сказал, что даже грешника следует предавать земле.
- Как угодно! - ответил мой покровитель. Гроб приподнялся и полетел над
водой. На середине реки он повернул к крепости и медленно поплыл над
лесом, пока не сделался маленьким черным пятнышком в той части неба,
где глаз различал едва заметное зарево.
Речная гладь, залитая светом луны, не шелохнулась. Вереница плотов ушла
за поворот. Путь был свободен. И тогда я вдруг почувствовал пустоту и
собственную полную ненужность в этом мире...
- Куда же ты намерен идти? - спросил мой спутник.
Где-то далеко в лесу завыл одинокий волк. Надсадный лай собак
откликнулся из еще большей дали.
Я хотел сейчас остаться один. Какая-то смутная мысль зрела в мозгу, и я
всеми силами желал удержать ту тонкую связующую нить, что ускользала в
разговоре... Я слушал вполуха его пространные речи о бессмысленности
человеческого существования на этой земле и о том убежище, спасительном
для мудреца, которое нельзя найти среди людей, а можно лишь обрести в
иных, куда более совершенных мирах, открывающих разуму неограниченные
право и возможность познавать. Он звал меня в эти миры, и, убеждая, он
обращался к мудрости Соломона и вспоминал подробности скитаний
Магомета... Наконец, я поблагодарил его за услуги и попросил милостиво
предоставить меня собственной неотвратимой судьбе.
Он исчез так же, как и появился - с саркастическим смешком, лишь сказал
напоследок:
- Кто может знать свою судьбу! Ведь даже там, на небе, совершаются
ошибки!.. Впрочем, твое будущее для меня открыто. Ты мне симпатичен, у
тебя пытливый, смелый ум - ты смог, отринув предрассудки, обратиться к
силам истинно великим. И тебе не место в этом мире - кроме горя и забот
чем он способен одарить?! И потому даю тебе заветный шанс: еще раз - в
последний! - возвыситься над собою, чтобы вмешаться в законы этого
мира, чтоб распахнуть врата в мир бесов, и тогда... Запомни, твое
будущее для меня открыто, будь к нему готов. До встречи!
Светящийся силуэт его мелькнул за кустами и пропал...
- Чума!.. - прошептал я, словно прозревая. Будто вновь ухватился за
конец той прихотливой нити, что, казалось, безвозвратно утерялась. Я
опять видел герцога, стоящего в своем гробу, и окровавленную козу, и
нечисть, плывшую по реке... Последний шанс... Мысль кружила подле
чего-то важного, единственно необходимого, и не хватало только искры,
чтоб огонь понимания вспыхнул и озарил все благотворным светом...
Стать выше самого себя... Но в том-то ведь и дело, что быть самим собою
я не перестану! Я могу войти в мир бесов, но таким же, как они, быть не
смогу и силой их распорядиться не сумею... И потому желание -
естественное - разом уничтожить подлую власть нечисти, царящей на
земле, спасти мой мир - вряд ли выполнимо. Вряд ли я способен
придавить, как вошь в немытых волосах, всех этих тварей, отравляющих
нам жизнь. Необходим окольный путь - и для него потребуются силы,
коими, быть может, человек не наделен... Но как мне поступить, с чего
начать?
О том, что я могу остаться в мире бесов, где меня уже не будут тяготить
проклятые вопросы, я, признаться, в эти смутные минуты просто позабыл...
Что-то зашевелилось в кустах и с громким всплеском прыгнуло в воду.
Какая-то тварь быстро плыла по течению. Хищная тупая морда. Блестящая в
свете луны гладкая шерсть и сильный кожистый хвост... водяной крысы...
Крыса! Вот оно! Нечисть боялась крыс... и всяческой божьей твари там,
где была чума. Хотя во всех прочих местах карлики без раздумий
использовали и любых животных, и трупы людей...
Я повернулся к мельнице, с укором для себя вспомнив о пользе прописных
истин. Даже древние знали, что крысы разносят чуму. И я подумал тогда,
что мир, кажется, уже спасен, и спасен потому, что наши враги похожи на
нас, - нами же вскормлены, на нашей плоти взросли и приняли в самих
себя, верша бесчисленные зверства над нами, нашу кровь, нашу сущность и
нашу слабость... Они тоже боялись чумы.
Теперь я знал, что следует делать. Мельница была рядом... Луна висела
высоко над крышей в зеленоватой мгле. Рассеянный, но достаточно яркий
свет проникал в мельничное окошко. Я поднял с пола свой мешок и вытащил
другой том в шагреневом переплете. Место, где говорилось об умении
видеть за тысячи миль, было заложено веткой сухой омелы. Я внимательно
изучил премудрости перемещения далеких тел и особенности управления их
полетом. Увы, в книге были указаны лишь те магические операции, что
осуществлялись через верхний мир с согласия его хозяев. Я же не смел
беспокоить йотунгов, зная, как озлоблены великаны. Хотя и был всегда со
мной флакончик с эликсиром, который позволял при надобности сообщаться
напрямую с верхним миром, я резонно опасался рисковать. Мне этот
эликсир когда-то, умирая, подарил наш прежний настоятель - он любил
меня, как сына. Тогда йотунги куда добрее были... Впрочем, мне ни разу
не пришлось воспользоваться эликсиром - управлялся сам. Ну, а теперь...
Как изменились времена!
Я машинально пролистнул еще несколько страниц. Бесполезно. По неведомой
мне причине составитель книги умолчал о каких-либо способах перемещения
тел через другие пространства.
Оставалось одно. Я мог действовать, только минуя Йотунгейм. А это
означало, что для выполнения задуманного мне придется проникнуть в тот
единственный мир, в пределы которого я получил право войти один и
последний раз в жизни. Путь к мертвому герцогу, внутрь крепости, лежал
через мир бесов - вот оттуда-то для перемещения трупа я уже был в
состоянии использовать те удивительные силы, коими располагал лишь
верхний мир. Защита, таким образом, была мне обеспечена.
Я вынул нож и, вспоров на груди рубаху, извлек подшитый с изнанки
флакончик с чудодейственным эликсиром. Несколько рубиновых капель
обожгли мне рот. Я почувствовал необычайную свободу... Оставалось лишь
очертить магический круг и последовательно повторить проделанное накануне.
Земля подо мной затряслась, мельница чуть не рухнула под натиском
урагана. Грянул гром; и сила, властно вырвавшая меня из окружающего
пространства, так и не вернула в привычный мир, пока нечто,
проснувшееся во мне, не завершило дела...
Я словно плыл в бреду и слышал, как завывал ветер. Я увидел со стороны
склоны лесистых холмов, утыканные черными пиками елей. Я видел крепость
в кольце огня и нечисть, кишевшую между огненной и стеклянно-черной
рекой, в которой отражалась луна. Я запомнил кладку мощной стены из
дикого камня - она была так близко, что видна стала каждая трещинка в
сыром граните... Сзади пылал огонь, и бурая поверхность камня вошла в
меня - или это я вошел в стену? - и тогда вновь замерцали огни... То
были факелы, почти не разгоняющие тьму. Но глаз понемногу привыкал и
начал различать стену, что была сзади. Впереди... На бесконечно длинных
столах горели свечи, и желтые язычки сливались в две огненные вереницы,
пересекавшиеся в виде креста. За этими нелепыми столами и восседали
трупы, распространяя вокруг запах тления. В сущности, и уцелевшие живые
уже были трупами, хотя временами корчились в судорогах и отвратительно
хрипели; другие же давно стали разлагаться - в ямах глазниц шевелились
черви и едва слышно шуршали, ползая в напудренных париках придворных и
парадно разодетых государственных мужей. Сквозняк колебал пламя факелов
и сметал со стола разбросанные листы бумаги; свитки сносило на пол, к
той части крестообразного стола, где возле дальней стены стоял гроб с
телом герцога.
Тело мое пронзил стремительно быстрый поток. И нечто, проснувшееся во
мне, вместе с этим потоком легко понеслось в бесконечность.
Я, листавший страницы книги, прочитал заклинание и напряг волю. Я,
смотревший со стороны, увидел в факельном свете, как гроб приподнялся и
полетел; вихрем взметнуло в воздух белую тучу бумаг. Огни светильников
вспыхнули и погасли, задутые сквозняком.
В темноте бушевал ветер, и где-то внизу скрипели и падали сломанные
деревья. Я снова не знал, явь это или сон...
Когда слух вернулся и глаза мои смогли различать мельничные стены, я
подошел к окошку.
Луна освещала берег. Под деревом я увидел гроб, вертикально
прислоненный к стволу. Лицо трупа было обращено к реке.
На горизонте совсем отчетливо сияло зарево.
"Чума для них тоже смерть! - уверенно думал я, спускаясь по шатким
дощатым ступеням. - Они жгут костры, они боятся..."
Плоты вновь плыли нескончаемой чередой. Дым и пламя вырывались во тьме
из огромных яиц...
Мне не пришлось дожидаться долго. Ловкий двузубец подцепил герцога как
раз за то место, где в свете луны блестели многочисленные ордена - уж
очень заметно они блестели...
- Вот и отлично! Вот и замечательно! Перезаразить их всех - и нет
проблем. Ах ты, ловкач!.. - внезапно раздался за моей спиной
одобрительный смех.
Я резко обернулся. Да, это был он, снова он, как будто никуда отсюда и
не уходил.
- Ты что же, ждал все это время? - не поверил я.
- Если так угодно. Я всегда дожидаюсь тех, кого зову... До самого
конца... Ну разве мне не интересно знать, как ты использовал свой шанс!
Ведь ты, надеюсь, не забыл наш разговор?
Стыд охватил меня. И вправду...
- Вот чума, которая спасет весь мир, - попробовал я как-то оправдаться,
указав на опустевший гроб.
- Чума... - передразнил он. - Ваша веселая безносая потаскуха... Ей,
вероятно, очень скучно? Достойного же лекаря ты подыскал!.. - И
продолжал рассерженно: - Нет, ты глупец! Конечно, я предполагал, но
все-таки надеялся... Ты мною пренебрег, чтобы спасти все это!..
Пренебрег, в конце концов, самим собой. Мой подарок использовался ради
других... А зачем? Неужто ты не знаешь, как встречает мир своих
законных благодетелей?! И кого он после за спасителей готов считать?
Надеешься установить порядок, справедливость?! Даже в мире бесов... -
он вздохнул и замолчал.
И я не проронил ни слова. Мне вдруг вспомнилась хромоножка, и я спросил
его, кто появился на свет этой ночью.
- Какая разница! - отмахнулся он. - Как-нибудь назовут. У вас каждая
ночь - ночь какого-нибудь святого...
Здесь он ошибся, и я почувствовал маленькое удовлетворение: эта ночь
была совершенно рядовой, ничьей.
- Чему ты радуешься? - не понял он. - Ты пренебрег самым главным. Так
знай же: ты радуешься слишком рано. Еще тысячу раз придется спасать
твой мир! И всякий раз ради его спасения в такую ночь будут бросать на
растерзание нечисти труп чумного правителя! Так всегда будет там, где
глупцы подлы, а мудрецы безумны! Вот и весь твой шанс... Прощай!
Он исчез.
Сбоку громко затрещали кусты. Я оглянулся. Из-за дерева смотрела на
меня сама безносая... Но косы на плече, к счастью, не было - это
оказалась старуха...
- Я все слышала, святой отец, - упала она на колени. - Не прогневайся
на нас, спаситель...
- Так ты... шпионила за мной?! - невольно отшатнулся я.
- Нет, нет, святой отец! Как можно? Просто я искала... Шла по берегу...
А он оказался таким ужасным...
- Ужасным? - я припомнил недавнего своего собеседника и только усмехнулся.
- Ну конечно! Не успел появиться на свет - и тотчас улетел... А
хвост... О, господи!..
- Кто? - вскрикнул я, представивши себе урода, что родился у несчастной
хромоножки. - Кто улетел?
- Дракон! Какой вы, право, недогадливый, святой отец!.. Он вылупился из
яйца и был таков. Даже нечисть не ожидала. Вот и помчались все за ним.
Теперь здесь тихо...
- Ну, а там, в подвале? Только честно мне скажи, - волнуясь,
допытывался я у повитухи. - Кого родила хромоножка?
- Мальчика.
У меня отлегло от сердца.
- И еще... - добавила старуха смущенно. - Не прогневайся,
благодетель... Бедняжка послала меня вдогонку узнать твое имя. Она
просила сказать, что ребенка назовет в честь тебя... Потому что...
прости ее, господи, - старуха в смятении замолчала. - ... Она очень
благодарна тебе за коз...
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Александр Образцов
ТАКОЕ ВОТ ИЗВРАЩЕНИЕ...
Мальчик был уверен, что детей покупают в магазине. Он приходил в
универмаг и стоял в уголке, все ждал, что хотя бы одного продадут при
нем. Продавщицы спросили его, почему он здесь стоит. Он объяснил. Тогда
они решили пошутить: взяли младенца у одной своей подруги и продали его
ей через кассу. Мальчик побежал домой и, захлебываясь от радости,
сказал матери, что в магазине продают детей, он сам видел. Мать
рассердилась, пошла в универмаг и устроила скандал. Когда мальчик
появился там в следующий раз, продавщицы выставили его вон. Но он долго
еще ходил к этому универмагу и смотрел через стеклянную витрину.
Потом они переехали жить в другой район города. Мальчик вырос, женился,
у него самого появился сын. Но когда ему случалось пройти мимо этого
универмага, редко, раз в два года, то его вдруг заливала волна сладкого
желания и стыда, и он на мгновение забывал, откуда появляются дети.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
С. ГАНСОВСКИЙ
ОПЕРАЦИЯ
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
В кафе было пустовато.
Мы съели закуску в молчании. Потом официантка в красном платье принесла
первое. Она поставила тарелки на стол с таким видом, будто опасалась
обжечься о его пластиковую поверхность, и тотчас удалилась, крутя
бедрами и бросив испуганный взгляд на сидевшего напротив меня лысого
субъекта. И кассирша в белом кокошнике тоже смотрела на него из-за
кассы, как на тигра.
- Боятся,- самодовольно сказал субъект, погружая ложку в суп.
- Кого? - спросил я и огляделся.
Он ухмыльнулся, как-то косо глядя в сторону.
- Вот увидите, какой будет обед. Вы еще здесь такого не ели.
На нем был потасканный сизый пиджак из того польского материала,
который удивительно празднично и хорошо выглядит все три первых дня
носки. Лысину его покрывала поросль белесого пуха, создавая вокруг
головы нежное сияние. Через темя и лоб шла длинная тоненькая полоска
тускло розового цвета, напоминающая старую царапину.
Я тоже взялся за ложку. Тут мой взгляд случайно упал на зеркало слева,
и я увидел в нем, что сзади какой-то гражданин с вытаращенными глазами
высунулся из-за портьеры, скрывающей вход во внутреннее помещение, и с
тревогой глядит на моего визави. Судя по багровой физиономии, это был
директор кафе. Он обменялся с официанткой многозначительным взглядом.
Мой сосед в сизом пиджаке тоже как-то ощутил появление вытаращенного
гражданина, хотя и не смотрел в ту сторону.
- Знают меня,- сообщил он. - Я здесь в любое кафе приду, и мне нигде
вчерашних котлет не подадут... Ну, как суп?
А суп-то был удивительный. Сверхъестественный. В первый момент я даже
себе не поверил. А после первых трех ложек другими глазами оглядел зал
кафе, с зеркалами, с портьерами на дверях и на окнах, чуть погруженный
во мрак из-за этих самых портьер. Работают же люди! При таком супе было
непонятно, почему слава о директоре не гремит по градам и весям нашей
страны, отчего не светят здесь "юпитерами" телевизионщики, почему
шеф-повар не дает интервью в "Неделе". Уникальный рисовый суп на мясном
отваре, поданный в подогретой тарелке, тающий во рту, усваивающийся тут
же внутренней поверхностью щек и языком, сразу, без промежуточных
ступеней, переходящий в энергию и хорошее настроение. Суп,
запоминающийся подобно фильму на кинофестивале.
- Поразительно! - воскликнул я. - Никогда не думал, что тут...
Субъект прервал меня, вяло махнув рукой. У него были блеклые серые
глаза и какой-то несосредоточенный взгляд.
- Что вы заказали на второе? Битки в сметане?.. Тогда я тоже перезакажу.
Он сделал знак красному платью и заявил, что передумал насчет
бифштекса. Пусть ему принесут тоже битки. Официантка восприняла эту
мысль без энтузиазма, но и без скандала. Был даже такой оттенок, будто
она именно этого и ждала. Еще раз последовал безмолвный разговор с
директором, и красное платье удалилось на кухню.
Мой сосед склонился над супом, потом поднял голову и ухмыльнулся. Ему
явно хотелось поговорить.
- Слышали когда-нибудь об операции, сделанной доцентом Петренко? Одно
время о ней было много разговоров. Теперь это так и называется -
"сечение Петренко".
- Гм... В общих чертах, - сказал я. - Напомните.
- Дело было так, - начал он. - Весной сорок шестого года один молодой
человек гнал на трофейном мотоцикле по Садовому кольцу. В районе
Колхозной площади. Перед тем как сесть за руль, он подпил с приятелями,
в голове у него шумело. Сами знаете, как тогда было после войны. Ну и
попадается ему грузовик, у которого с задней части кузова почти до
земли свисают доски. Да еще какая-то старушка перебежала дорогу. Одним
словом, юноша зазевался, на скорости километров в девяносто въехал по
этим доскам на кузов, увидел перед собой заднюю стенку кабины, отвернул
в сторону, пролетел метров тридцать по воздуху и рухнул прямо во двор
института Склифосовского. Как раз у дверей приемного покоя. Мотоцикл
вдребезги, а у юноши начисто снесло всю верхнюю половину черепа вместе
с мозгом. Ровнехонько, знаете, как по линеечке. Тут его, конечно, сразу
подхватывают и на второй этаж, в операционную. Положили на стол, видят,
такое дело. Дежурным врачом был тогда как раз Петренко. Другой бы,
конечно, отказался, но Петренко мужик решительный, да еще фронтовой
запал у него не прошел. Он хватает эту верхнюю половину черепа - ее
тоже принесли - и прикладывает на место. Противошоковый укол, наркоз,
швы, переливание крови. Сам не отходит от этого молодого человека
десять суток, и, подумать только, все видят, что операция удалась.
Проходит месяц, юноша начинает поправляться, и тут выясняется, что в
спешке ему повернули мозг на сто восемьдесят градусов. "Право" и "лево"
поменялись местами, затылочная доля мозга оказывается впереди, лобная
сзади - в таком духе. Покрутились-покрутились, а что делать? Отламывать
опять череп - на такой риск врач вообще может пойти только раз в жизни.
Подумали и решили: пусть так и будет. И представьте себе - тут мой
собеседник умолк на мгновенье и тщеславно посмотрел на меня,- этот
юноша - я.
Он заметил мой недоуменный взгляд и поправился.
- То есть это был я. С тех пор прошло уже двадцать лет.
- Непостижимо! - на миг я даже забыл про суп. - И как вы себя чувствуете?
- Ничего, - сказал субъект. - Ничего. Но было, естественно, много явлений.
Мы доели суп, и нам нужно было ждать второе, с которым официантка
почему-то не торопилась.
- Очень много странных явлений, - повторил он задумчиво. - Самое
интересное состоит в том, что все перепуталось. Получилось так, что
глазной нерв, например, подключился к слуховому отделу. А слуховой,
наоборот, попал в глазной отдел И некоторые чувства просто вросли одно
в другое.
- Как это?.. Неужели это дает какую-то разницу? - спросил я. - Разве
звук не остается все равно звуком, куда бы он ни попал? А свет - светом?
- В том-то и дело, что нет. - Мой собеседник улыбнулся и покачал
головой Вообще-то многие думают, что мозг напоминает телефонную станцию
На самом деле не так. В мозгу все зависит от того, куда, в какую часть
коркового слоя попадает раздражение Надавите, например, в полной
темноте на свои глаз Вы увидите вспышку света, хотя в действительности
ничего такого не было Понимаете?. Глаз-то улавливает именно свет, а ухо
- именно звук. Но уже по нервным волокнам все идет в виде одинаковых
нервных импульсов, верно же? И только от того, в какую область мозга
эти импульсы попадают, зависит то, как вы чувствуете...
- Да, - сказал я, не зная, что сказать.
Тут официантка принесла как раз второе, с прежней испуганной
осторожностью поставив тарелки на стол. И второе - битки в сметане -
тоже было удивительным. Ошеломляющим. Откидывающим человека к тем
временам, когда он, слава богу, не знал еще никаких столовых, а
пользовался кулинарными изделиями своей бабушки. Феноменальные битки с
целым букетом вкусовых ощущений - от поджаренности до мягкой тепловатой
кровавости где-то там в середине. Терпкие и нежные, хрустящие и тающие
одновременно.
Умиротворенно думалось о том, что вот мы уже разрешили проблему
общественного питания и можно браться за что-то следующее дальше.
Но снова пугающе необъяснимыми были при таких битках и отсутствие
очереди у дверей кафе, и то, что на лицах посетителей, сидевших за
другими столиками, отнюдь не выражалось восторга.
Мой сосед покончил со вторым - он, между прочим, держал вилку левой
рукой - и задумался. Затем он вынул из кармана портсигар и закурил.
- Вот теперь попробуйте представить себе, - сказал он, - положение
человека, у которого все так перемешалось. Например, если вкусовой
нерв, идущий от кончика языка, попадает у него не во вкусовой, а в
болевой центр. Что тогда получается? Он берет в рот кусок колбасы и,
вместо того чтобы почувствовать вкус "отдельной" или "полтавской",
ощущает сильную боль в пятках. А если у него вкус перепутался со
слухом, то он откусывает бутерброд и вдруг слышит ужасный грохот.
- Неужели у вас так было? - спросил я.
Он кивнул.
- Да. Спуталось решительно все. Чувства поменялись местами. Вместо того
чтобы обонять, я ощущаю. А вкусовые ощущения поменялись с болевыми.
Например, когда в битки кладут не масло, а маргарин, мне больно.
- Но позвольте! Разве боль - это какое-то отдельное чувство? По-моему
она, так сказать, продолжение ощущения.
Субъект покачал головой.
- Ощущение - одно, а боль - совсем другое. У болевого аппарата свои
внешние концевые органы с независимыми проводниками и отдельным центром
в мозгу. Боль, скорее, можно было бы назвать особым чувством. И так как
у меня вкусовой нерв пошел теперь в болевую корковую область, я от
всякой еды ощущаю боль. Но очень разнообразную, конечно.
- Ну и как же вы теперь?
- Привык. - Он пожал плечами. - Боль мне даже стала нравиться. Особенно
зубная. Я ее, кстати, чувствую, когда ем паюсную икру... Вообще, у меня
теперь довольно большой диапазон вкуса. Нормально-то ведь мы
воспринимаем языком всего-ничего: кислое, сладкое, горькое, соленое и
комбинации из них. А болевые ощущения могут быть очень разнообразными.
- Ну, хорошо. А с настоящей болью? Если у вас дырка в зубе?
- Тогда я чувствую на языке вкус паюсной икры - он теперь для меня
очень неприятен - и бегу брать номерок к зубному. - Он опять задумался.
- Очень интересно тоже со зрением и слухом. Понимаете, от звуков у меня
возникают в мозгу зрительные образы, а от света - звуковые. Я,
например, могу закрыть глаза и видеть. Могу заткнуть уши и слышать...
Но при этом, конечно, я ничего не увижу.
- То есть,- сказал я, если вы закроете глаза, то будете не то, чтобы не
видеть, а только не слышать?
- Да. Факт. А если заткну уши, то не буду слышать. То есть не буду
видеть. Но для всех других это будет означать, что я не слышу. Точнее,
не вижу.
Тут мы оба немного запутались.
- Во всяком случае, - резюмировал он,- у меня все наоборот. Например,
сон. Во сне я ничего не слышу, потому что закрыты глаза. Но постоянно
что-нибудь вижу - как часы в комнате тикают, как соседи над головой
танцуют. Одним словом, я исключенье.
Эти последние слова прозвучали весьма тщеславно.
Официантка принесла кофе. Превосходный кофе, ароматный и крепкий,
который вот так запросто только в Стамбу ле, пожалуй, и получишь. Кофе,
который был черным не оттого, что пережарен и сожжен, а потому что густой.
- Кроме того, - сказал субъект, - у меня чувства еще как бы вросли одно
в другое. Не только все перепуталось, но и смешалось.
- Как это?
- Ну я же вам объяснял. Видимо, нервы расщепились и часть вкусового
ствола вросла в зрительный и слуховой. Поэтому, когда я что-нибудь вижу
и слышу, я одновременно чувствую и вкус на языке.
- Приведите пример.
- Ну, скажем... Ну, вот я сижу у телевизора, и выступает... (тут он
назвал фамилию одной известной исполнительницы эстрадных песен, но я не
стану эту фамилию приводить). Когда я ее слушаю, у меня во рту
возникает вкус слишком приторного пирожного. Притом вчерашнего.
- Это интересно, - согласился я. - Даже жалко, что у нас вообще-то нет
такой синкретичности чувства. Это позволило бы добиваться более верной
оценки тех или других произведений искусства. Не так сильно влиял бы
момент значимости темы. И не только в искусстве. Вот, например, оратор
говорит, произносит красивые слова, а вы чувствуете, что плохо пахнет,
и все тут... Да, кстати, а вот как с чтением? Какое ощущение вызывает у
вас хотя бы научная фантастика?
Он подумал.
- Разное. Если я беру книгу... (тут он назвал фамилию одного известного
писателя-фантаста, но я тоже опущу ее, чтоб не обижать человека). Если
я открываю его роман, то во вкусовом отношении это похоже на остывшую
пшенную кашу. Знаете, такую синюю.
Мы помолчали. Потом я подумал, что было бы неплохо в будущем научиться
произвольно переключать все эти вещи. Без мотоциклетной катастрофы,
естественно, а просто так. Например, человек идет слушать концерт и уже
в зале консерватории, усевшись в кресло, переключает зрительный нерв на
слуховой. Поскольку зрительный аппарат у нас более совершенен,
впечатление получалось бы несравненно сильнее. Или можно было бы просто
подключать одно к другому и слушать, так сказать, "в два канала".
Он подхватил эту мысль и сказал, что в экстренных случаях, в подводной
лодке скажем, можно было бы весь сенсорный аппарат целиком переключать
на слух. Вплоть до обоняния и ощущения.
Некоторое время мы развивали эти идеи, потом нам пришло в голову, что,
пожалуй, из этого ничего хорошего не полечилось бы Потому что в
концертном зале "слуховые" впечатления от красного вязаного шарфика на
плечах сидящей впереди девицы неприятным диссонансом врывались бы в
какую-нибудь симфонию Гайдна либо Мясковского. А в подводной лодке
вышло б еще хуже, так как запах машинного масла слухач путал бы с шумом
винтов чужого корабля.
Впрочем, эта мысль осенила сначала меня. Мой собеседник вообще не
отличался быстрой сообразительностью.
Мы заказали еще по чашке кофе. Потом я спросил:
- Ну, хорошо, а можете вы, например, описать меня?.. Каким я вам
представляюсь?
Он посмотрел на меня своими блеклыми глазами.
- На вас серый пиджак и желтая рубашка... Но все это я как бы слышу, а
не вижу. Что же касается вкусового ощущения...- Тут он запнулся.- Мне
неудобно.
- Ну-ну!
- Нет, не надо.
- Ну, отчего? - подбодрил его я. - Давайте.
- Ваше лицо вызывает у меня ощущение... ощущение соленого огурца. -
Потом он смягчил. - Малосольного. Но вы не обижайтесь. Вы же понимаете,
что я исключение и воспринимаю мир неправильно.
Наступила пауза. Не знаю почему, но этот субъект начал вызывать у меня
раздражение. Видимо, каким-то своим тщеславием.
- С другой стороны, - сказал я, - не такое уж вы исключение. В конце
концов, вы воспринимаете мир таким, каков он есть. Кроме, может быть,
этого вкусового чувства.
- Почему? - запротестовал он. - Ведь глазом я слышу, а он является
органом, приспособленным для восприятия света, а не звука.
- Ну и что? Вы же сами мне объяснили, что у вас только перепутались
нервные стволы. Однако свет вы все равно воспринимаете глазами. А звуки
- ухом. И только дальше, в мозгу, это преобразуется у вас в другие
ощущения.
- Все-таки в другие, - сказал он. - В неправильные.
- Вот это-то нам и неизвестно, - отрезал я. - Какие правильные, а какие
нет. Не путайте реакцию на явление с самим явлением. Природа ведь не
клялась, что закат обязательно должен быть красным, а соль соленой. Для
меня небо голубое, а для какого-нибудь микроба, у которого нет зрения,
оно, возможно, просто кислое. Понимаете, если поднести к вам провод под
током, вы подпрыгнете, а если его приблизить к прибору, там отклонится
стрелка. Но вы же не можете утверждать, что ваша реакция верна, а
прибора - нет... Пусть у вас все перепуталось. Но вы меня, в конечном
счете, видите и слышите. Мы можем общаться. Значит, вы воспринимаете
мир правильно. Только у вас в сознании возникают другие символы того,
что нас окружает. Однако соотношение этих символов такое же, как у всех
людей.
Субъект задумался. Очевидно, ему трудно было расстаться с мыслью о том,
что он исключение. На лбу у него выступили капельки пота, он достал
платок и вытер их (в зеркале я видел, что вытаращенный директор кафе
продолжает тревожно следить за нашим столиком. А официантка в красном
платье все так же колдовски и опасливо не спускала с нас глаз,
прохаживаясь в отдалении).
- Да, - сказал, наконец, мой собеседник. - Однако то, что вы говорите,
я вижу. А ваш зрительный образ возникает у меня в качестве слухового.
Но я уже решил быть неумолимым.
- Однако в результате вы в целом превосходно ориентируетесь, да? Как и
все мы.
- Пожалуй.
- А откуда вам тогда вообще известно, что у вас все перепуталось? Может
быть, ничего такого и не было.
На лысине субъекта опять проступили капельки пота. Он неловко пересел в
кресле.
- Все-таки нет, - сказал он. - Во-первых, была же рентгенограмма.
Во-вторых, вот это соединение чувств, и в-третьих, - он смущенно
улыбнулся,- в третьих, я каким-то удивительным образом могу видеть,
вообще не глядя... Кроме того, у меня появились некоторые
дополнительные чувства. Скажем, чувство веса.
- Чего?
- Веса... Ну вот давайте я отвернусь, а вы что-нибудь сделайте. Выньте
что-нибудь из кармана, и я скажу, что именно вы вынули. Хотя и не буду
смотреть.
Он отвернулся
У меня во внутреннем кармане пиджака как раз был маленький флакончик
духов. Я вынул его.
- Флакончик, - сказал субъект, - "Пиковая дама". За три рубля.
Затем он повернулся ко мне. Это было похоже на фокус.
- И вот еще чувство веса, - сказал он каким-то извиняющимся тоном. - Я
чувствую вес. Дайте мне на минутку. - Он взял у меня флакончик и
взвесил его на руке. - Восемьдесят восемь грамм... Даже не знаю, откуда
это у меня берется. Я просто вижу вес, как вы, например, смотрите на
дом и сразу говорите, что тут четыре этажа. И даже еще кое-что у меня
появилось... Но с этим весом удивительная штука. С весом и моим широким
диапазоном вкуса Я прихожу в столовую, получаю блюдо и тотчас говорю,
что мяса здесь не сто двадцать грамм, как должно быть по раскладке, а
только девяносто. Или что вместо масла комбижир. Одним словом, сразу
могу сказать, как что приготовлено, чего не хватает против калькуляции
и так далее. И в результате, когда они меня видят, все прямо трепещут..
Тут мои взгляд упал на часы, и я сообразил, что надо бежать Красное
платье получило деньги. Я попрощался со своим собеседником и пошел.
На вешалке, вручая свой номерок гардеробщику, я вдруг услышал позади
тяжелое дыхание.
- Слушайте, ничему не верьте. - Это был вытаращенный директор кафе. -
Это просто псих. Если он вам говорил, что у нас тут маргарин вместо
масла бывает или что недовешивают, это все ерунда. Вы же сами ели, верно?
От директора пахло черным мускатом по семь рублей за бутылку. И пиджак
на нем был английский.
Он оглянулся в сторону зала.
- Мы его все давно знаем. Ходит и мутит воду. А на самом деле просто
псих На Канатчикову уже пора.
- А где он работает? - спросил я.
- Кажется, на парфюмериой фабрике. Говорят, что здорово различает
запахи. Но он психический, я вам ручаюсь.
Положив плащ на руку, я вышел из кафе и пошагал мимо его окон Мой
субъект так и сидел, как прежде. Когда я проходил мимо, он прощально
помахал рукой. Но смотрел он при этом в другою сторону.
Дома я взял у соседки по квартире маленькие весы и убедился, что в моем
флакончике действительно ровно 88 граммов. Правда, я тотчас сообразил,
что тот тип мог знать это, поскольку сам работает на парфюмерной
фабрике. Что же касается его способности видеть, не глядя в другую
сторону, то ведь там в кафе кругом были зеркала. Я и сам видел
наблюдающего за нами директора. Однако, тем не менее, вот какая
странная штука. Ни единого разу больше я не получал в том кафе ни
такого супа, ни таких битков. Это проливает некоторый свет на проблему
и лично мне внушает веру в то, что так все с этим субъектом и
случилось. Относительно котлет каждый, кстати, может проверить. У этого
кафе недавно переменили название. Раньше оно называлось не то "Отдых",
не то "Лето", а теперь как-то еще (или наоборот: теперь оно называется
не то "Лето", не то "Отдых", а прежде было как-то еще).
Одним словом, оно на улице Кирова.
"Наука и религия", 1966, ¦ 8
Николай Орехов
И В ЭТОМ МИРЕ МНЕ ЖИТЬ
Я приземлился здесь в утро.
Если признаться, никогда не помню, что со мной бывает вначале. Новая
местность, иная атмосфера вокруг. Масса невнятных, неустоявшихся
впечатлений. Куча случайных, не осознанных еще знакомств. Восприятие не
успевает вовремя адаптироваться, круговерть первоначальной неразберихи
смазывает детали - и в итоге целостный образ мира не вырисовывается, не
складывается, не создается.
Всегда вот так.
Не помню дороги, не знаю ее, если кто-то другой приводит меня к цели.
Не знаю имени, не запоминаю прозвища, пока не пойму человека.
И не понимаю себя, не перевоплотившись.
Вечно юные древние боги ожидали меня на Земле. Не зная своей цели,
ожидали того, кто даст им это знание. Словно роботы, хорошо обученные и
великолепно информированные. Как и я, ожидающие перевоплощения.
Совсем как люди.
На планете нас было много, рассеянных по городам и весям, и у каждого
был свой путь. На моем пути меня ждали четверо.
Назову тех, кто встретил меня.
Рудольф Асвор. В этом воплощении - сумрачная, одинокая душа, отлученная
однажды от нирваны и тщетно с тех пор тоскующая по ней. Глаза я ему дал
невидящие, обращенные внутрь себя. Еще я принес ему холодный огонь
мудрости, жестокое рабство логики и робкую иррациональную надежду.
Алексей Бесталанный. Хитер мужик с бородой, на всяк случай упрятанной в
карман. Глаз не видать за темными очками. На его долю пришлись жалость
и всепрощение, а также неистовая разгульная вера. Бог лесов и долин
между ними.
Ипполит Лажкин. Ему пришлось стать хамом и наглецом, любителем кича.
Глаза навыкате, взгляд бегающий. Кичливый бог массового сознания.
Ничего я ему не мог дать, кроме любви.
Володя Левинсон. Ребенок, растерявшийся от внезапного, нежданного уже
воплощения в демона с древней родословной. Глаза у него - восточные, с
поволокой. Острый, извращенный ум и любовь к нечаянным параллелям. Бог
отложенных, неоправдавшихся надежд и невозможного, несостоявшегося
чуда. Бог того, чего не может быть в принципе.
И прочие, малые воплощения - три побегушки, две хохотушки, семь
поэтишек, дюжина младенцев с чистыми и похотливыми глазами, один
связавшийся с ними, остальные на свет еще не появились.
Да, еще декорации в стиле "Оглянись вокруг".
Я их всех сразу полюбил. Я заранее уже знал, как хорошо мы заживем в
созданном нами мире. С Алешкой мы вместе плакать будем друг насупротив
друга, вытирая слезы по очереди выпростанной из кармана рыжей Алешкиной
бородой, а потом она промокнет, а мы - возродимся... Ипполашка мне
морду набьет, глаза от любви закатив, и кинет камень в меня из-за
пазухи, и промажет, а после простит, что в глаз не попал... Рудик сядет
рядом со мной, и окажется как я, а я - как он, и только прозрачное
зеркало между нами, а мы стиснем руками его прохладный обод, напрасно
вглядываясь в отражения и не признавая себя в них...
И только с Володенькой Левинсоном мы переглянемся, сумрачно кивнем друг
другу и судорожно оставим знакомство на потом, на после того, ради
бога, а не сейчас.
Теперь о том, как мы сроднились.
Не знаю точно, как это случилось. Помню только, что потянулись глаза к
глазам, карие к серым, синие к голубым, мои к твоим, а его к нашим. Ни
слова не было сказано меж нами, так, словеса простые, бессмысленные,
необязательные, зряшные. Если пожелать, многое может исполниться, а мы
захотели, и стало так. Появилось Нечто меж нами, и каждый взял себе,
сколько хотел и сколько мог унести. И обрадовались мы, и воздали хвалу,
и каждый ушел впятером.
Во мне же от этого родились тоска и растерянность, и запутался я,
заплутав, и скрыл тоску, и долго еще колола она меня в подреберье.
Ибо не знал я еще, в каком мире буду жить.
А в вечер появилась Она и окончательно приземлила наши воплощения.
Пригасли печальные сути богов, исчезли на время дары прозрения и
предугадания... Простой и четкой предстала перед нами земная явь, и
проступили детали, и даны были имена всему сущему.
Честное слово, сначала мне боязно было к ней подойти!
Высокая, стройная, с раскосыми глазами азиатской богини и тонкими
светлыми длинными волосами - такое вот сочетание! - с удивительно
строгими линиями и чертами, она была и казалась недостижимо далекой,
как бодисатва, непостижимо холодной, как мрамор...
И посейчас не знаю ее программы, мне она ничего не сказала. Ни словом
единым мы не перемолвились! Я только молча наблюдал за ней...
Как оказалось, она прекрасно пела и играла на гитаре, и сразу же стали
за ней увиваться поэтишки, сатиры и фавны...
Я-то знал, что рано утром, придя к себе в комнату и смыв с ресниц тушь,
она утомленно садится на кровать, вытягивает усталые ноги, поглаживает
и растирает пальцы на руках, чтобы унять противную дрожь, и пьет
таблетки. Старенький домашний халатик с оторванной пуговицей -
пластмассовой, с перламутровым блеском, с четырьмя дырочками и торчащим
обрывком разлохмаченной белой нитки - распахивается и обнажает гладкую
загорелую кожу, а она не обращает на это внимания.
Не для кого!
Я знал все это, конечно, чисто теоретически. Никогда я не бывал в ее
комнате, но не раз наблюдал ранее такие вот метаморфозы с другими, и
всегда испытывал при этом острую жалость. Никогда уже женщина с
облупившимся носом, слезами, стынущими в глазах, и с ногами,
заляпанными грязью и искусанными комарьем, не становилась для меня богиней.
В крайнем случае сестренкой.
Именно поэтому мне было страшно к ней подходить.
Если вдуматься, логика ее поведения была довольно проста.
Из родного городка она выросла. Здесь была роскошь общения, и она
роскошествовала, славно общаясь. Надоедливые поэтишки? Да что они
понимают в море и Моцарте!
Володенька Левинсон и на самом деле был приятен в общении и легок, хотя
бы на первый взгляд, а быть одной она не желала... Да и не привыкла,
наверное...
Самое же главное, она была растеряна и подавлена, и на первое время ей
требовалась привычная опора, окрепнуть ногами...
Вечерами она царствовала и королевствовала, допуская младенцев к
подножию трона, а про себя шевелила губами, отмеряя внутренний такт и
версифицируя рифму - тайно писала стихи...
Но утрами при тусклой заре выплывает из вод подсознания островами
забытого быта вся грязь человеческая, упорно и ненавидяще заталкиваемая
туда накануне, подкатывает высоко к горлу тяжесть унылого бытия, и жить
не хочется снова.
Не для чего.
Только привычно шевелятся губы...
А потом упрямо и больно щелкаешь себя по носу, одергиваешь халатик,
умываешься, смотришь критически в зеркало, расчесываешь волосы...
раскашиваешь глаза... разбогиниваешь их выражение... а как, и сама
удивляешься, до сих пор самой непонятно...
И вот уже "форс мажор" - неодолимая сила уносит к поэтам, взметает
ракетку, возносит голову и крепит длинные бесовские ноги...
Растет, приближаясь, предчувствие, чувство, стихия... Строчку родить -
и глядеть удивленно, слегка на локте отстранившись: свое и - чужое!
Но, чтобы матерью стать, нужен еще и отец. Это-то и досадно. Хоть
кулачком по столу бей, по листу чистой белой бумаги.
Такая вот логика.
Дальше идет летопись самообмана, обмана, обольщения и самообольщения.
Знакомые все материи. Читайте фантастику Достоевского.
И что же нам делать, двум разным цивилизациям, двум пришлым душам и
разумам в этом чуждом нам мире, на планете Земля, где мы когда-то родились?
Вот тогда и кончается адаптационный период, и приходит время выполнять
программу. Зачем-то же мы пришли на эту планету? Вспоминаются взгляды и
сути, заключаются в цепи связи, возникает поле памяти, начинается поиск
предчувствия...
Тогда я принялся этот мир создавать.
Известно, как. Методика стара, как мир, проста и очевидна внешне, хотя
парадоксальна и сомнительна в сути своей. Боги созидают мир, когда
познают его. Как и люди. Познание и есть этот мир, и дверь в него, и
ключ к ней, и рука, поворачивающая ключ, и разум, управляющий рукой, и
боги, программирующие разум.
Итак, я стал познавать этот мир, чтобы мне было где жить.
Где - досконально, внимательно. Когда - по наитию, разом. В чем-то -
сомневаясь. Кого-то - жалея и плача по нем. Никогда - ненавидя! Ни
блошку-букашку, ни человека единого - тростинку на стылом ветру, с
ногтями плоскими и наманикюренными...
Иначе - не получается.
Не получилось и в этот раз.
Сначала все вроде шло по-писаному. Взметались горы и простирались
долины на плоской и круглой Земле, как на ладони. Строились храмы, и
твари роились в буколике кущ все пуще и гуще, мановению длани покорны.
Бряцали кимвалы, и Слово звучало, творения труд завершая.
И это, наверное, было хорошо.
Пришла пора ставить человека в центр мироздания.
И вот тут я почувствовал что-то чужое, забытое мною, далекое, странное.
Вдруг оказалось, что имена, данные мною твореньям, созданным мною, -
зазвучали странно и вчуже! Зло от добра и пшеница от плевел отделялись
по правилам, установленным не мною! В мгновение ока мешались языки и
менялись акценты. И еще - издалека, извне слышалась непонятная музыка.
Я понял, что кто-то другой познает этот мир мне навстречу.
Алеша, Володя, Рудольф? Ипполит? Да нет, вот они - рядом со мною,
обочь, пятеро нас, как и было... Смущает ум речь, непривычная слуху,
полная невыразимых, непроизносимых звукосочетаний... Произносятся
неправильные, неправомерные заклинания... Не наша, не мужская логика
закладывается в предначертанье и исполненье поступков... Чуждая,
странная сила!
Конечно, это была она. С ракеткой - в одной руке, с яблоневым прутиком,
сорванным в моем саду, - в другой. И поэтишки, поэтишки следом, как
стая глазастой саранчи! И пристраиваются, закрывая печально глаза,
вслед Поэтам, ступая босыми ногами в мягкую горячую борозду, мои
воплощения - Ипполит... Алеша... Володя... Рудольф...
Распалась цепь времен. Разрушаются стены храма. Горы - в осыпь, боги -
оземь, твари - ниц, мироздания - ничком и навзничь.
Что же мне, опять создавать все заново?
Сижу это я в тростнике, смотрю ей вслед озадаченно и медленно
прозреваю. А она идет себе, прутиком помахивая. Походя - нашим потом и
нашей кровью восставленные царства разрушает. И катастрофами этими,
потопами вселенскими, катаклизмами да хроноклазмами - свою Вселенную
творит, свой мир созидает.
И в этом мире мне жить.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Л. Письмен
Всякие там цивилизации
Дневник наоборотника
30 декабря
Этот год, едва начавшись, принес мне великую радость. Просто чудо,
сколь быстро и полно сбываются дружеские пожелания, нашептанные за
надтреснутой чаркой доброго прокисшего вина. Я не удивлюсь, если мое
имя будет напечатано во всех вчерашних газетах мельчайшим петитом в
конце самой последней страницы.
По полно упиваться тщеславием, недостойным истинного изобретателя.
Сегодня мне, наконец, удалось установить контакт с Альтернативным
Пространством!
5 декабря.
Мои дневник в небрежении. По уши в работе. Аппарат еще не совершенен, и
я провожу подле него сутки напролет. Только моя долготерпеливая жена
способна еще вынести меня, причесанного и чисто выбритого, бормочущего
комплименты.
Зато результаты уже налицо. Я ежедневно часами беседую с каким-то
разумным существом из иного пространства. Правда, я никак не разберу,
что оно хочет сказать, да и оно, боюсь, меня не совсем понимает. Но
начало положено.
16 ноября.
Удалось усовершенствовать аппарат, заменив новые радиолампы на
подержанные. Счастье, что у меня есть влиятельный знакомый в Управлении
Утиля, иначе такого чудного хлама нигде не достать. Дело сразу
сдвинулось с мертвой точки. Теперь я уже слышу членораздельную речь и
могу рассчитывать, что тоже буду понят.
9 ноября.
Удивительная штука! Оказывается, мои собеседник из Альтернативного
Пространства занят тем же делом, что я, и тоже на седьмом небе от
счастья. Правда, у него какие то странные понятия обо всем. Про себя я
называю его Наоборотником.
Впервые за два месяца провел вечер в кругу семьи, отметил установление
контакта. Жена приготовила особенный ужин: сушеные мухоморы на
касторовом масле. Детишки перемазались чернилами и наперебой щипали
меня и пинали ногами. Шум стоял такой, что соседи пришли поблагодарить
за беспокойство. В общем, отдохнул по-настоящему.
4 ноября.
Невозможно! Невероятно! Альтернативное Пространство - настоящая страна
сокровищ. Они ходят по колено в грязи, дышат целебным дымом и копотью -
и сами не замечают своего счастья! Их автомобили выбрасывают из
выхлопных труб живительный угарный газ - не то что наши, отравляющие
все вокруг невыносимо пахнущим розовым маслом. Их реки покрыты липкой
радужной пленкой, отрадой купальщика, - и они еще этим недовольны.
Воистину, несовершенен род людской, и люди не умеют ценить того, что
дано им в изобилии. Что они творят, безумцы! Они жгут мусор в огромных
печах! Они сдают бутылки! Они пускают в переплавку ржавое железо, какое
хранится за семью замками в наших сокровищницах! Боже! Боже!
19 сентября.
Подавил свой ужас и восторг. Эмоции - не дело изобретателя. У меня
появилась идея аппарата, который позволит обмениваться с Альтернативным
Пространством не только информацией, но и материальными объектами. От
возможных экономических последствий такого обмена кидает в дрожь.
Контакты с Наоборотником пока ограничил. Надо, чтобы он ни о чем не
догадался, а то может запросить втридорога.
1 августа.
Наоборотник проговорился, что их сторона тоже заинтересована в обмене.
Они там считают, что золото и алмазы - это бог знает какая ценность. И
еще им нравится, что наши реки текут молоком и медом. Что ж, их дело.
По-видимому, можно будет сплавлять в Альтернативное Пространство разные
промышленные отходы, избавившись тем самым от проблемы загрязнения
среды. Но для этого понадобится массовый выпуск дешевых обменных аппаратов.
Сотрудничество с Наоборотником вновь наладилось. Копаем с двух сторон.
Правда, его советы мне не очень-то помогают. Ему не понять, какое
высокое искусство нужно, чтобы делать все кое-как.
14 июня.
Скоро ли? Скорей бы! Вся моя жизнь заключена в этом великолепном
сооружении из перегоревших пробок и драных жестянок - в моем аппарате!
10 мая.
Все готово. Назначен первый опыт по обмену веществом с Альтернативным
Пространством. Прибывает правительственная комиссия. Надеваю лучшие
лохмотья, посыпаю голову пеплом и препоясываюсь вервием.
1 мая.
Конец. Лежу в больнице. Еще повезло, что первый опыт шел с малыми
дозами: иначе взрыв разворотил бы весь город. Оказалось, что сокровища
наоборотников состоят из антивещества. Вот проклятье! Теперь меня
озолотят...
Донжуанский список
Имя профессора Хамбага из университета в Кокфорде, крупнейшего
специалиста по О. К. -мезонам, хорошо известно десятку людей на всех
пяти континентах. Однако широкая публика и не подозревала бы о
разносторонних талантах ученого, если бы не счастливый случай.
Накануне выступления на симпозиуме в Севилье профессор Хамбаг, исследуя
содержимое мусорной корзины в поисках текста своего доклада, обнаружил
замасленный и обтрепанный свиток. Как выяснилось, он содержал около
тысячи женских имен вместе с краткими пометками нескромного содержания
на архаическом испанском языке со множеством грамматических ошибок.
Было высказано предположение, что найденный документ есть не что иное,
как подлинник знаменитого "донжуанского списка".
Хотя профессор Хамбаг ничуть не верил этим выводам компетентных
экспертов, все же он бережно отнесся к реликвии и принес ее к себе в
лабораторию. И никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба
свитка, если бы глубокая депрессия, вызванная затяжными дождями и
разочарованиями в личной жизни, не заставила профессора Хамбага стереть
пыль с приборов и вновь заняться постылыми О. К. -мезонами. Каково же
было его удивление, когда на проявленных снимках он обнаружил странные
траектории, в точности повторявшие строчки испанского текста! Причиной
могла бьть только таинственная находка, она валялась рядом с
экспериментальной установкой.
Благодаря незаурядной энергии профессора Хамбага было проведено
всеобьемлющее физико-химическое исследование реликвии. Свиток оказался,
конечно, отнюдь не бумажным, и его обтрепапность была не более чем
тщательно обдуманной маскировкой.
Если бы не новейшие достижения науки и техники, от него нельзя было бы
оторвать и кусочка. Основная информация закодирована непосредственно в
молекулярной структуре свитка, сделанного из парамагнитного
сверхпроводящего полимера невыясненной природы. К сожалению,
расшифровка текста еще не доведена до конца, так как она, по-видимому,
превышает интеллектуальные возможности не только университетского
компьютера, но и самих исследователей.
Свиток, по всей видимости, представляет собой отчет о социологическом
исследовании, проведенном в Испании XVI века представителем
высокоразвитой внеземной цивилизации. Статистическая выборка
чрезвычайно широка, наиболее полны сведения о группе женщин (числом
около тысячи), чьи имена фигурируют в тексте.
Примененная методика чрезвычайно остроумна. Чтобы войти в контакт с
туземным населением, Пришелец установил контроль над телом молодого
дворянина по имени дон Жуан ди Тенорио. Выбор "маски" следует признать
удачным, так как обличие кастильского дворянина обеспечивало Пришельцу
удобный контакт со всеми слоями населения. Обследование женщин,
входящих в основную выборку, осуществлялось путем установления так
называемой интимной связи, мужчины изучались обычно с помощью
миниатюрного датчика, вмонтированного в острие шпаги. Параметры других,
наименее полно изученных групп населения снимались телеметрически.
Отметая возможные упреки в негуманности методики, мы хотим подчеркнуть
незаурядный такт исследователя, действовавшего в соответствии с
социальными нормами и предрассудками той эпохи, включая пение серенад,
галантные речи и вызовы на дуэль. О его такте свидетельствует и
маскировка отчета под "донжуанский список", для составления которого
был использован робот Лепорелло. Но выше всего проявилось чувство эпохи
в способе отлета социолога с Земли: его ракета была изготовлена в виде
каменной скульптуры, получившей известность как Статуя командора.
Последствия замечательного открытия профессора Хамбага трудно обозримы,
но об одном уже можно говорить с уверенностью. Речь идет о той ясности,
которую оно внесло в запутанный вопрос о мотивах поведения дон Жуана.
Любая теория по этому поводу должна объяснить и увязать следующие
основные факты 1) резкие изменения личности молодого дон Жуана перед
началом его похождений, 2) статистически значимое отклонение его
поведения от средних этических норм того времени, 3) легкость его побед
над женщинами; 4) легкость его побед над мужчинами, 5) странный эпизод
с Каменным гостем (заметим, что почти все авторы концентрируют свое
внимание на втором пункте).
К сожалению, единой теории, объясняющей разом все странности дон Жуана,
до сих пор не существовало. Лишь открытие Хамбага ставит все на место.
Естественно, что "вселение" Пришельца резко меняет личность человека,
сохраняя его внешнюю оболочку. Естественно, что образ жизни дон Жуана,
сулящий обычному человеку так мало радостей и так много хлопот, как
нельзя лучше подходит социологу. Естественно, что мудрый инопланетник,
овладевший тайнами физиологии и высшей нервной деятельности, умеет
брать свое. И наконец, естественно, что рано или поздно он должен
исчезнуть в туче огня и дыма!
Судя по размаху и глубине социологических исследований, проведенных
Пришельцем в средневековой Испании, трудно поверить, будто его научная
программа ограничивалась только данной страной и данной эпохой.
Невольно возникает подозрение, что и другие донжуаны служили в разные
исторические периоды и в разных странах тем же целям. Не секрет, что
такого рода люди встречаются и в наши дни. Не значит ли это, что
исследование Земли продолжается? Если это так, то перед нами
открывается волнующая перспектива установления контактов с внеземными
цивилизациями - без межзвездных перелетов.
"Химия и жизнь", 1974, ¦ 12.
Л. Платов
Мгновение
ФЕДОТОВ надеялся, что до таинственного горного озера, цели путешествия,
доберутся засветло. Однако ночь застала экспедицию в пути. Скрипя
седлами, негромко переговариваясь, двигались всадники, следуя вереницей
за таджиком-проводником. Наконец, все остановились.
Большое водное пространстве угадывалось у подвножия спуска, - оттуда
тянуло прохладой, сыростью.
Но напрасно Федотов всматривался в темноту. Вдали виднелись не то тучи,
не то горы, многоплановый фон, - чем дальше, тем светлее. Рядом чернели
силуэты деревьев.
- Оно? - спросил Федотов спутника почему-то шопотом. - Где же оно?
- А вон - внизу!
Совсем близко было долгожданное озеро!.. Вернее звезды, отражающиеся в
нем. Звезды были очень яркие большие, непривычно большие; они вспыхнули
сразу все, будто кто-то раскрыл сундук с жемчужными ожерельями у самых ног.
Василий Николаевич, начальник экспедиции, приказал разбивать лагерь.
Здесь предстояло ждать до утра.
Некоторые участники экспедиции заснули сразу. Другие долго умащивались,
зевая и переговариваясь сонными голосами. Василий Николаевич, сидя на
корточках копошился у радиоприемника. Он искал в эфире Москву - обычное
его занятие по вечерам.
- Привычка, - пояснял он, усмехаясь. - Где бы ни был, - в командировке
ли, дома, в экспедиции, - всегда стараюсь услышать перед сном бой часов
на Спасской башне...
Федотов сердито натянул одеяло на голову.
- Не спится? - обернулся Василий Николаевич, и карманный фонарик,
стоявший на полу, осветил снизу его полное, доброе, озабоченное лицо. -
И мне, представьте!.. Какое-то беспокойство разлито, ожидание чего-то.
Как перед грозой... Это странно. Небо ясно, туч нет..
Он нагнулся над радиоприемником, продолжая вертеть верньер настройки.
Вдруг внятный женский голос сказал с протяжными чуть гортанными
интонациями:
- Выводите жителей из домов на площадь, разверните питательные и
медицинские пункты. Центр, по нашим данным, пройдет далеко от города,
однако, не исключено, что...
Голос оборвался сразу, как и возник. Спокойно и размеренно передавал
диктор последние известия, где-то попискивала морзянка, Лемешев пропел
несколько тактов из "Снегурочки", - предостерегающий женский голос не
появлялся больше, сколько ни вертели верньер.
- К кому она обращалась? Зачем? - недоумевающе бормотал Василий
Николаевич. - Какой-то центр? Далеко от города?.. Вы что-нибудь поняли,
товарищ Федотов?..
Но тут, как капля с большой высоты, упали над миром двенадцать
медленных гулких ударов.
...Улегся уже и Василий Николаевич и вскоре как-то по-детски зачмокал
губами во сне. Проводник два или три раза выходил проведать
стреноженных коней. А молодой археолог все не мог уснуть. Над странным
предостережением, перехваченным по радио, думал недолго. Мысли
вернулись к озеру, притаившемуся там, внизу.
Итак, он добрался до него, наконец. Не очень быстро, - спустя несколько
лет после того, как впервые узнал о нем. Но все-таки добрался, как обещал.
Что сказала бы об этом девушка, которая послала его к озеру?.. "Ведь вы
из тех, кто ловит солнечных зайчиков на стене", - пошутила она тогда.
(Кажется, это была восточная поговорка, образное определение
мечтателя). Однако вот он здесь, на берегу горного озера, а завтра
поутру вместе с водолазами спустится на дно его!
Федотов постарался представить себе наружность девушки. Странно - это
долго не удавалось ему. Почему-то лучше всего запомнились брови.
Тоненькой полоской они сходились у переносицы, а к вискам
приподнимались, отчего лицо казалось крылатым.
Но сначала он увидел ее в профиль. Она сидела на одной с ним скамейке,
уткнувшись в книгу. Губы ее забавно шевелились, - наверное, зубрила
что-нибудь.
Потом на бульваре появился щенок, такой лохматый, что глаз и носа почти
не было видно. Его восхищали опавшие листья, которые, шурша, носились
по дорожке, и он с радостным лаем гонялся за ними.
Федотов снова искоса взглянул на девушку и ужаснулся. Она смеялась!
В панике он приподнялся со скамьи, готовый бежать. Конечно же, смеялась
над ним - неуклюжим провинциальным ротозеем, который пялит глаза на
девушек!
Однако, проследив за направлением ее взгляда, он успокоился. Нельзя
было без смеха наблюдать за забавными прыжками щенка.
- Сколько хлопот ему осенью, - ободрившись, сказал Федотов. - Все
листья шуршат...
Так завязался разговор, - с помощью щенка
- Какой лохматый, - подивилась девушка.
- Да, странный, - подтвердил Федотов. - Я еще не видел таких.
Потом он вспомнил несколько подходящих к случаю историй о собаках.
Федотов говорил и говорил, не переставая. Он очень боялся, что девушка
воспользуется первой же паузой в разговоре и скажет: "Ну, мне пора" или
"Извините, меня ждут". Нельзя было допускать пауз в разговоре.
- Я провалился на экзаменах в институт, - объявил он с места в карьер.
И добавил: - Не хочу, чтобы вы думали обо мне лучше, чем я есть на
самом деле...
По его словам, подвела "проклятая" математика, которая с детства не
давалась ему.
- Но я одолею ее за зиму, - сказал Федотов. - Мне нужно одолеть ее! Не
закончив институт, я не смогу стать подводным археологом...
- Подводным?.. Никогда не слышала о такой профессии - подводный археолог!
- Все дело, может быть, в том, что я из Запорожья, - объяснил Федотов.
- Неподалеку от нас строили Днепрогэс. А я очень хорошо ныряю...
Когда начали строить Днепрогэс, Федотов был еще мальчишкой. Летом,
понятно, пропадал по целым дням у реки. На спор нырял и оставался почти
минуту на дне Днепра, а для посрамления маловеров показывал
вещественное доказательство - речной песок или гальку. Как-то он поднял
со дна старинную русскую гривну. В другой раз - заржавленный наконечник
копья.
Азарт его возрастал с каждой новой находкой. Но главный триумф был впереди.
Однажды он нащупал на дне что-то тяжелое, твердое.
Именно в этом месте водолазы, расчищавшие русло для бетонных быков
плотины, обнаружили целый клад.
Это были доспехи времен Киевской Руси, много веков пролежавшие в речном
песке. Огромный богатырский меч с длинной рукояткой едва подняли на
плечи четыре школьника, а Федотов, кряхтя, покатил за ними круглый щит.
Эта находка, обогатив местный краеведческий музей, вместе с тем
определила и судьбу Федотова. Он не пошел в строительный техникум, или
в технологический институт, как большинство его сверстников. Он решил
стать археологом, и именно подводным!..
Простодушная откровенность этого юноши подкупала. Нельзя было не
ответить тем же.
- Вас тянет под воду, а меня в глубь земли, - пошутила девушка.
И она показала толстую книгу, которую держала в руках.
- "Курс сейсмологии", - вслух прочел Федотов. - О землетрясениях... А я
думал: не роман ли?
- Почему?
- У вас были такие глаза, когда вы закрыли книгу...
- Какие же?
- Мечтательные...
- Вы все подмечаете!.. Я думала о будущем своей профессии.
- К тому времени, когда вы станете сейсмологом...
- Я стану им очень скоро. Я на третьем курсе.
Федотов не смог удержаться от вздоха, вспомнив о "проклятой" математике.
- Но ведь я значительно старше вас, - рассудительно сказала девушка. -
Вы сказали, что вам восемнадцать лет, а мне уже двадцать!..
Они немного поспорили о том, солидный ли это возраст - двадцать лет,
или еще не очень.
За разговором не заметили, как встали со скамейки, прошли бульвар,
спустились по Столешникову переулку, миновали площадь Дзержинского и
площадь Ногина и очутились на набережной.
- Смотрите-ка! - удивилась девушка. - Устьинский мост!
Длинная очередь медленно двигалась вниз по гранитным ступеням к
пристани речных трамваев.
- Вы катались когда-нибудь на речном трамвае? - спросил Федотов.
- Никогда.
- И я никогда. Покатаемся?
(Он соврал. Катался уже, и не раз. Катание на речном трамвае
предпочитал всем остальным столичным развлечениям, - может быть,
потому, что это напоминало поездки по Днепру.)
- Как легко с вами разговаривать, - признался Федотов, когда они
уселись на верхней палубе. - Вам не кажется, что мы знакомы много лет?
- Кажется.
- А ведь я не знаю даже, как вас зовут.
- Максумэ.
- Павел.
Смущенно улыбаясь, они обменялись рукопожатиями.
- Какое у вас красивое имя. Максумэ!.. Его можно петь.
Спутница Федотова посмотрела на него, не поворачивая головы, - уголком
настороженного черного глаза. Что-то уж очень он расхрабрился!..
- Как красиво на реке! - сказала она, осторожно переводя разговор на
другую, более безопасную тему - Город будто позолочен, правда?
Вертикальные сиреневые тени обозначали места, где улицы выходили к
набережной. Многоэтажные дома были сплошь усыпаны блестками, - это
заходящее солнце отражалось в окнах. Вода текла медленно, тяжело, как
расплавленный металл.
Но, мельком взглянув на воду, Федотов снова повернулся к девушке.
- Максумэ! - повторил он, бережно произнеся понравившееся ему имя. -
Это что-то восточное. . Я так и понял, что вы из какой-то сказочной
страны...
- Я таджичка... У нас, на самом деле, много красивых сказок.. Вот
станете археологом, приезжайте в наши горы искать затонувший город...
Федотов удивился.
- Затонувший?.. Я никогда не слыхал... Где? Когда?
Затонувший город, по словам Максумэ, был одной из загадок древней
исчезнувшей Согдианы.
Когда-то это было могучее государство, одно из древнейших на территории
СССР. Располагалось оно в бассейне реки Зеравшан между средним течением
Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Столица его называлась Мараканд и находилась в
районе теперешнего Самарканда.
Согдийцы были мужественными свободолюбивыми людьми. В 329 году до нашей
эры в пределы страны вторгся Александр Македонский и неожиданно получил
отпор.
Засев в своих горных крепостях, запиравших вход в ущелья, согдийцы под
руководством умного и храброго Опитамена оказывали македонским фалангам
сопротивление в течение трех долгих лет.
Особенно упорно оборонялся один город (название его забыто), стоявший
на берегу озера.
На исходе третьего года запасы продовольствия кончились, начался голод,
но жители не открывали ворот, предпочитая смерть позорному плену.
В борьбу людей вмешалась стихия.
Однажды, когда македоняне готовились идти на очередной приступ, вдруг
земля заколебалась у них под ногами. Страшный подземный грохот заглушил
звуки труб, бряцание оружия и воинственные клики.
Это было землетрясение. В горах Таджикистана землетрясения очень часты.
На глазах устрашенных воинов царя Александра край берега, где стоял
город, со всеми его башнями и крепостными стенами, усеянными людьми, со
ступенчатыми крутыми улицами и ветвистыми деревьями, медленно сполз в
озеро и скрылся в высоко взметнувшейся кипящей пене...
Федотов, не отрываясь, смотрел на Максумэ.
Эта странная история поразительно гармонировала с самой рассказчицей, с
ее негромким гортанным голосом, с ее гордым и сумрачным крылатым лицом.
- Я представил себе вас на стене осажденного города, - сказал он
медленно. - На голове у вас был конусообразный шлем, а в руке копье...
- Да. На стенах города могли быть женщины. Один из греческих историков,
современник Александра, свидетельствует, что женщины в Согдиане
сражались бок о бок с мужчинами...
- Значит, история с затонувшим городом достоверна?
- Этому верят не все... Однако я слышала, что в полдень в ясную погоду
удается видеть развалины на дне...
- Я бы очень хотел их увидеть, - пробормотал Федотов.
Он сидел вполоборота к девушке и задумчиво смотрел на белый гребень
пены - след винта за кормой.
- Родные горы подоспели на помощь, - и отважные защитники города вместе
с ним ушли вглубь от поражения и плена!
- О! Вы так понимаете это?
Максумэ быстро повернулась к нему.
- Я понимаю иначе. Горы, по-моему, изменили им. Подумайте: три года
подряд держаться против армии Александра, выстоять, и вдруг погибнуть
от какого-то подземного толчка...
- Вы сами сказали, что они предпочли бы плену смерть.
- И все-таки мне жаль их. Разве вам не жаль?.. В детстве, когда я
слышала эту сказку, то воображала себя на стенах осажденного города
рядом с его защитниками... Да, вы угадали. Только в руках у меня было
не копье...
- А что же?
- Какой-то особый прибор с помощью которого можно повелевать стихиями.
Я предотвращала землетрясение . Вам странно, что я принимаю эту старую
историю так близко к сердцу?
- Что вы? Нисколько!..
- Но ведь мы, таджики, - потомки древних согдийцев, - пояснила Максумэ,
словно бы извиняясь за то, что с таким волнением рассказывает о
землетрясении, случившемся более двух тысяч лет назад. Они помолчали.
- Наверное, из-за этой истории я решила стать сейсмологом. Иногда
трудно понять, почему человек выбирает ту или другую профессию...
Солнце уже село. Москву все больше окутывала синева сумерек. Город
постепенно терял четкость очертаний, как бы медленно отдаляясь, уплывая
в ночь. Поверхность реки стала однообразной, пепельно-серой.
Но вот зажглись уличные фонари, осветились окна в домах на набережной.
Тотчас же по воде поплыли длинные желтые зигзаги и множество маленьких
веселых разноцветных квадратиков. Москва-река надела свой вечерний
наряд - темносиний, в блестках.
- И вы надеетесь когда-нибудь предотвращать землетрясения? - спросил
Федотов, доверчиво глядя на гордое крылатое лицо, неясно белевшее в
полутьме.
- Предотвращать? Нет. Предугадывать!. Теперь-то я понимаю, что
вмешиваться в грандиозные тектонические процессы не под силу человеку.
Пока не под силу... Но можно и нужно добиваться того, чтобы отвести...
Как это говорят военные? Да, "отвести угрозу внезапности", нависшую над
мирными городами, поселками и деревнями... Ведь самое страшное в
землетрясении - это внезапность, то, что землетрясение всегда застает
врасплох. А нет на свете ничего страшнее растерянности, паники!..
Заметьте: землетрясения часто бывают ночью или на рассвете. Некоторые
люди погибают во сне, другие не успевают выбежать из домов, прыгают из
окон, спросонок мечутся по узким коридорам, топча, давя друг друга. И в
довершение всего вспыхивают пожары, которые некому тушить... А каково
тем, кого катастрофа застает в пути?.. Поезда стремглав летят под
откос, неожиданно поднявшаяся волна топит пароходы... И все это
происходит в мгновенье ока! В одно короткое грозное мгновенье!..
- Но как предугадать это мгновенье?
- Мне еще не вполне ясно это. Но я рассуждаю так. Научились же
метеорологи предупреждать заранее о надвигающихся холодах, о
наводнении, урагане и других стихийных 'бедствиях. Люди заглянули в
высокие слои атмосферы, в глубь океана. Почему же они не могут
заглянуть и в недра земли? Вернее, не заглянуть. Не то слово.
Прислушаться к тому, что творится в недрах земли!
Максумэ вытащила из "Курса сейсмографии" карандаш, служивший закладкой,
и подняла его, держа на весу обеими руками.
- Нагнитесь! Поближе! - скомандовала она - Вот я стараюсь сломать
карандаш Я гну его. Раздаются по-хрустыванья, треск. Вы слышите?
- Да.
- То же происходит и перед землетрясением в толще земли. Все жмется,
шуршит, скрипит. Мощные пласты прогибаются, как этот карандаш в моих
руках... Хруст и шорох нарастают, приближаются.
- Шаги катастрофы, - шепотом подсказал Федотов, увлеченный описанием
землетрясения.
- Да, шаги... И вот - крак!.. Пласты не выдержали чудовищного
напряжения Надлом! Разрыв! Катастрофа! Она швырнула обломки карандаша
за борт.
- До сих пор сейсмологи шли только по следам катастрофы. Спору нет,
изучение землетрясений имеет большое теоретическое и практическое
значение. Великий русский сейсмолог Голицын уподобил землетрясение
фонарю, который зажигается на мгновенье и освещает недра земли. Но
этого мало. Мне, например, мало. Я хочу заглянуть в будущее, хочу
опередить катастрофу.
- Кажется, начал понимать. Пограничные заставы на путях катастрофы?..
- Выразились очень удачно. Да, своеобразные пограничные заставы.
Длинная вереница специальных сейсмических постов в угрожаемой зоне.
Будем охранять наши города, мирный труд, отдых, сон наших советских
людей, чутко прислушиваясь к таинственным подземным шорохам. В случае
опасности сразу же оповестим о ней, чтобы можно было приготовиться.
Укажем час землетрясения, определим его возможные размеры и эпицентр...
Если опасность известна, более того, высчитана, измерена, это почти уже
не опасность!
- Когда же будет так?
- Ну, не знаю. Может быть, в 1956 году. Или в I960...
Даже в темноте видно было, как сияют глаза Максумэ. Такая - оживленная,
порывистая, словно бы сбросившая оковы замкнутости, - она еще больше
нравилась Федотову. Юноша подумал о том, что даже некрасивые выглядят
красивыми, когда говорят о любимом деле, о своем призвании. Но что же
сказать тогда о такой красавице, как Максумэ?..
Первой опомнилась девушка.
- Я совсем заговорила вас! - Максумэ со смущенным смехом отодвинулась
от Федотова. - Бедненький!.. Я просто думала вслух...
Она подняла голову:
- Но вот и конечная остановка - Бородинский мост!
Показалось ли Федотову, или на самом деле в голосе ее прозвучало сожаление?
- Вам куда? - спросила Максумэ Федотова, стоя на гранитных ступенях
набережной.
- Я живу в общежитии туристов на углу Смоленской площади.
- А я на Потылихе. Значит, в разные стороны... Нет, нет, провожать не
надо!.. Ну, спасибо за хороший вечер!..
- Это я должен благодарить вас, - неуклюже пробормотал Федотов,
задерживая в своей руке ее теплую маленькую руку. И вдруг добавил: - Я
обязательно увижу затонувший город, о котором вы рассказывали!..
- О! - Девушка улыбалась. В голосе ее прозвучали поддразнивающие нотки.
- Значит, вы не из тех, кто ловит солнечных зайчиков на стене?.. Хозяин
своего слова, настойчивый, волевой?.. Ну-ну!..
Она пересекла улицу и стала удаляться, энергично размахивая "Курсом
сейсмологии". Федотов неподвижно стоял на тротуаре и смотрел ей вслед.
Почувствовав его взгляд, Максумэ оглянулась и еще раз ласково кивнула.
- До свиданья, Павел, - донеслось до Федотова. Это в первый и последний
раз за вечер она назвала его по имени...
Беспечность молодости! Он даже не узнал ее фамилии, не спросил адрес
или телефон. Просто был слишком уверен в том, что найдет ее и без
адреса. Судьба - так он считал - была на их стороне!.
В Москву Федотов вернулся через год. Он с блеском выдержал
вступительные экзамены и был принят в институт. Но с Максумэ от не
встретились. Когда Федотов навел справки в МГУ, - что было нелегко, так
как он не знал фамилии своей новой знакомой, - оказалось, что Каюмова
Максумэ перевелась по семейным обстоятельствам в Ташкентский университет.
Вначале с этим было трудно, почти невозможно примириться. Федотов
собирался писать в Ташкент, но подоспели зачеты, - так и не собрался.
Потом поехал на практику, впервые участвовал в археологической
экспедиции. Нахлынули новые яркие впечатления.
С годами воспоминание о девушке с крылатым лицом потускнело, он уже
неясно представлял себе ее. Зато все ярче, будто поднимаясь из воды,
возникал перед его умственным взором таинственный затонувший город,
одна из загадок древней Согдианы. Так получилось: девушка забылась,
легенда нет...
Федотов закончил институт и одновременно курсы Эпрона, ушел в армию
(началась война), воевал, был ранен, демобилизовался, возвратился к
прерванному войной любимому делу - к подводной археологии - новой
отрасли советской археологии.
Федотова видели после войны на Черном море, в районе древней Ольвии,
отыскивающего под водой затонувшую старинную гавань Его видели в
Феодосии, рассматривающего мраморных львов, которых шквал выбросил на
берег. Его видели у Чудского озера, когда он поднимал со дна заржавелые
кольчуги тевтонов.
Так, шагая по дну рек, морей и озер, молодой археолог добрел и до
прозрачного горного озера в горах Таджикистана. Он шел к нему издалека,
в течение многих лет.
До утра, до спуска на дно оставалось всего несколько часов, но, как
всегда бывает, они были самыми томительными.
Федотов с завистью прислушался к разноголосому храпу, от которого
сотрясался брезентовый полог палатки.
Озеро - там внизу, под горой - волновалось, это было слышно. Наверное,
ветер поднимался в горах. Волны глухо ударяли о берег. Что-то необычное
чудилось Федотову в звуках прибоя.
Что же?
Ага, прибой был не ритмичным, каким-то лихорадочно-прерывистым - с
паузами - как пульс у больного.
Очень медленно стал светлеть полог палатки, постепенно окрашиваясь в
бледножелтый, затем в розовый цвета. Можно было вообразить, что
находишься внутри пестрой морской раковины.
И эта раковина звучала! Все сильнее, все громче! Озеро, видно,
разыгралось не на шутку.
Федотов не выдержал. Поспешно натянул сапоги, перебросил через плечо
ремень с фотоаппаратом, - с ним не расставался никогда, - перешагнул
через разметавшегося на кошме Василия Николаевича и вышел наружу.
Солнце только поднималось из-за гор. Лучи его еще не достигли озера,
лежавшего в глубокой котловине, как бы в чаше. Со всех сторон
подступали к нему крутые горы. Лес начинался у самой воды.
Озеро казалось очень одиноким...
Туман, висевший над ним, придавал еще больше сказочного очарования
зрелищу, которое открылось перед Федотовым.
С удивлением увидел он, что верхушки сосен и скал светятся вокруг.
Свечение было неярким, спокойным, ровным. Как будто чья-то невидимая
рука иллюминировала лес, развесив на деревьях и скалах фонарики. Если
бы они горели в море, на верхушках мачт, Федотов с уверенностью сказал
бы, что это огни святого Эльма, то есть небольшие екопления
атмосферного электричества.
Он не успел вникнуть в суть странного явления. Внимание было отвлечено.
Солнце, наконец, озарило котловину.
Клубясь, медленно расходился туман. Все больше приоткрывалась
поверхность озера. Цвет его менялся на глазах. Сначала оно было черным,
как грифельная доска, потом начало светлеть, синеть, вдруг пробежала по
нему золотистая рябь, и вот, пронизанное до дна косыми лучами, оно
сделалось ослепительно голубым и прозрачным.
Федотов нагнулся над водой.
Нет, пока не видно еще. Рано! Проводник говорил, что бывает видно
только в полдень, когда солнечные лучи падают отвесно. И даже в полдень
не всегда удается увидеть. Поверхность воды должна быть для этого
совершенно гладкой, зеркально гладкой.
Сказочное видение возникает тогда в хрустальной синеве. Покачиваются в
такт колебаниям рыбачьей лодки полуразрушенные крепостные башни, белеют
еле различимые прямоугольники домов.
Но видение смутно, расплывчато. Да и появляется от только на миг.
Потянет ветром с гор, набежит быстрая рябь, и все исчезнет внизу - без
следа, как подводный мираж.
Может быть, это и впрямь мираж, обман зрения? Легко принять за
развалины города причудливые обломки скал, нагромождения подводных
камней, вокруг которых покачиваются густые заросли водорослей.
Только спустившись на дно, можно решить эту загадку.
Федотов нетерпеливо взглянул на часы-браслет.
Ну, недолго уже осталось ждать! Через полчаса побудка, затем завтрак, и
вот наконец, Федотов и его помощники наденут водолазные скафандры,
чтобы прямо с берега двинуться широким фронтом в глубь озера.
Он ясно представил себе, как бредет по улицам затонувшего города. Это
будет удивительное путешествие, - не только по дну озера, но и во времени.
Двадцатый век останется наверху, за сомкнувшейся над головой
хрустально-синей преградой Здесь - под водой, в зыбком струящемся
сумраке - все еще четвертый век до нашей эры
Водолазы осторожно ступают сапогами со свинцовыми подошвами по
скользким, покрытым илом плитам древней мостовой. Подходят к домам,
наполовину зарывшимся в песок. Распугивая рыб, раздвигают водоросли,
закрывающие вход. Проникают внутрь, включают свет прожекторов, чтобы
прочесть письмена на стенах.
Потом бережно поднимают наверх бесценный археологический улов- оружие,
черепки посуды, обломки камня с орнаментом и надписями.
Обидно, конечно, что тайну придется раскрывать по частям, отламывать
так оказать, по кусочкам. Насколько счастливее в этом отношении
собратья Федотова по профессии - "сухопутные" археологи! Труд их бывает
награжден сторицей, когдя открытые с кропотливой тщательностью из-под
пепла или из земли, предстают пред ними древние, исчезнувшие на карте
города - все целиком, от крыш до плит мостовой.
Федотов подумал о том, что, может быть, на этом горном озере устроят
когда-нибудь каскад, подобный тому, который создали на Севане в
Армении. Вода заструится вниз в равнины по ступеням гигантской
лестницы. Уровень озера понизится. И тогда!..
О, тогда расступятся, наконец, зеркальные стены, ревниво оберегающие
тайну! Вдруг прихлынет к берегу волна и вынесет затонувший город на
песок, как большую, сверкающую серебряной чешуей, рыбу!
Молодой археолог так ушел в свои мечты, что забыл об окружающем. Вдруг
отражение его пошло кругами в воде, замутилось.
Федотов в изумлении откинулся на скале, на которой сидел. Он ясно
видел, что озеро мелеет.
С раскатом, подобным пушечному залпу, волна отпрянула от берега.
Обнажились песок и длинные космы водорослей, тянувшиеся по песку за
быстро убегавшей водой.
Все, что произошло вслед за этим, было похоже на сон.
Город всплывал на поверхность!
Первыми из яростных завихрений пены вынырнули башни, грозные даже
сейчас. Потом под яркими лучами солнца засверкали купола странной
конической формы. С берега Федотов не мог определить: металл ли это,
особо ли искусная облицовка.
На площади торчали какие-то обелиски, а рядом, повалившись набок,
лежали каменные изображения - не то грифов, не то крылатых быков.
Улицы города были круты, узки. Большинство домов ушло в ил почти до
половины, но некоторые, построенные на холмах, были видны очень хорошо.
Водоросли обвивали их, как плющ. Кое-где, из-под зеленого покрова,
проступали багряные и оранжевые пятна. Наверное, стены домов были
обложены разноцветным камнем. Стайка синих и красных рыбок, - теперь
рыбы владели городом, - билась на плитах мостовой, пытаясь перепрыгнуть
в уцелевшие лужи.
Да, несомненно, это была Согдиана! Древняя, сказочная Согдиана,
отделенная от нас двумя десятками столетий...
Федотов заметил, что сидит в неудобной позе на земле. Его будто ветром
сдуло со скалы, которая сместилась со своего места. Предостерегающее
ворчание раздавалось под ногами.
Впечатление было такое, что где-то глубоко в недрах земли двигаются
грузовики, целая колонна грузовиков. Она приближается. Вот уже совсем
близко... И снова толчок! Словно кто-то рывком потянул землю из-под
Федотова. Потом отпустил. И опять потянул.
Боковым зрением Федотов видел, как раскачиваются деревья. Со свистом
катились мимо камни. Вдруг, будто юркая черная змейка, совсем рядом
пробежала глубокая трещина.
Он понимал, что происходит, но почти не думал об опасности. Обеими
руками, очень крепко держал свой фотоаппарат, наведя объектив на озеро,
нажимал кнопку затвора, поворачивал барабанчик кассеты и снова нажимал.
Снимал кадр за кадром - в каком-то самозабвении восторга.
Три подземных толчка следовали очень быстро один за другим. Последний
толчок был самым сильным. Под ногами прокатился протяжный, все
нарастающий рев, будто горы раскололись до основания.
Вертясь волчком в тесной котловине, отталкиваясь от ее склонов, с
размаху налетая на них, горное эхо многократно повторило зловещие
подземные удары.
- ...тоу ...я-агте же .. я-агте!.
Это кричал сверху Василий Николаевич:
- Федотов!.. Лягте же! Лягте!
Но все совершавшееся вокруг скользило как бы по краю сознания. Федотов
не думал о себе, не мог думать в это мгновенье. Весь, без остатка ушел
в созерцание города, стараясь запомнить мельчайшие детали. Успел даже
подумать, что крылатые изображения на площади подтверждают догадку о
влиянии Согдианы на культуру соседних с нею стран.
Чаша снова качнулась, - на этот раз в сторону Федотова. Грозная
темно-синяя волна шла на берег. Она была совершенно отвесной и
достигала пяти или шести метров в высоту. По гребню ее, как огоньки,
перебегали злые белые языки.
Она все больше перегибалась вперед, роняя клочья пены на песок С
грохотом обрушилась на парапет древней плотины, перевалила через нее,
подмяла под себя.
Вода неслась теперь по узким крутым улицам, взлетая по ступенькам
лестниц, заскакивая во дворы, вертясь в них с гиком, визгом, как
вражеская конница ворвавшаяся в город.
Зашатались и упали, точно кегли от толчка, обелиски на площади. В
водоворотах пены в последний раз сверкнули конические купола.
Город, вызванный землетрясением на свет после двух с лишним
тысячелетий, опять - со всеми своими дворцами, домами, крепостными
башнями - исчез под водой...
Тогда только опомнился Федотов.
- Бегите!.. Бегите же!.. Смоет! - кричали ему из лагеря.
Федотов спрыгнул с площадки и кинулся бежать прочь от озера.
Он мчался широкими прыжками, хватаясь за кустарник. Но и сейчас, когда
озеро догоняло его, он не забывал о своем фотоаппарате, придерживал,
прижимал к груди, стараясь не задеть за дерево или камень.
Вода настигла Федотова на половине склона и с шипением обвилась вокруг ног.
Он сделал отчаянный бросок, поскользнулся в густой траве, едва не упал,
но сверху протянулись к нему руки друзей и подхватили его.
У самого подножья палаток вода остановилась, как будто поняв, что уже
не вернуть похищенную тайну. Медленно, неохотно растекалась она между
деревьями. Потом поползла вниз.
- Счастье ваше, что берег крутой, - сказал кто-то Федотову. - Был бы
отлогий, утащило бы в озеро к черту на рога!..
Федотов оглянулся с недоумением, будто просыпаясь.
- Вы сумасшедший, - накинулся на него Василий Николаевич. - Так
рисковать! Скала рядом ходуном ходила. Понимаете, ходуном!.. И камни с
горы!..
- А ведь он еще и фотографировал, Василий Николаевич! Наверное, полную
кассету снял!..
- Товарищ Федотов! - крикнул кто-то. - Да вы ранены, голубчик! У вас
плечо в крови!..
Рубашка на Федотове была порвана в клочья, из раны в плече текла кровь.
Только сейчас он заметил это и ощутил боль.
Василий Николаевич, переполошившись, приказал немедленно уложить
Федотова в палатке и оказать медицинскую помощь.
Снаружи звучали возбужденные голоса участников экспедиции,
обменивавшихся впечатлениями.
Один еще ночью заметил, что нити электроскопа трепещут, поднимаясь и
опадая, как крылья стрекозы. Другой обратил внимание на то, что в
котловине нет птиц, но не придал этому значения. Василий Николаевич
вспомнил о тревоге, овладевшей им с вечера. Все это, видимо, были
вестники надвигающейся катастрофы.
- А голос? - хотел сказать Федотов. - Мы же слышали предостерегающий
голос по радио?
Но в этот момент раздался приближающийся конский топот. Кто-то карьером
взлетел на гору. Гортанно перекликаясь, забегали проводники. Наконец,
им удалось схватить коня под узцы, и всадник легко соскочил наземь.
- Все ли благополучно у вас? Никто не пострадал? - спросил задыхающийся
женский голос - Водолазы то спускались под воду? Нет?..
Женщина с облегчением перевела дух.
- Я так боялась, что землетрясение застанет ваших работников под водой!..
- Послушайте! - прервал ее Василий Николаевич с удивлением. - А ведь я
узнал вас! Вернее, ваш голос! Это вы вчера говорили по радио?
- Да. Но я еще не знала, что к озеру прибыла экспедиция. Нас поздно
предупредили. Из Самарканда позвонили по телефону только полчаса назад...
Разноголосую сумятицу покрыл рокочущий бас Василия Николаевича.
- Но кто же вы? - кричал он почти сердито. - Почему узнали о
землетрясении еще вчера?
- Я сейсмолог, - ответила женщина. - Я обязана знать о землетрясении
заранее.
- Заранее?
- Конечно Я начальник центрального поста Ко мне стекаются сообщения из
других постов, расположенных на моем участке. Они, видите ли, разбиты в
шахматном порядке, на расстоянии пятидесяти километров друг от друга.
Так удобнее пеленговать и...
Федотов не расслышал вопроса.
- Бурят скважину, - ответила женщина. - Глубоко! До двух километров! На
дне ее устанавливают звукоприемник, прибор, который улавливает звуки
различных тонов. Они передаются по проводам, выходящим из скважины на
поверхность, и при помощи светового луча записываются на фотопленку...
- Землетрясение фотографируют?
- Не только землетрясение, даже приближение его! Землетрясение
предвещают звуки низкой частоты - шумы, гул. Понимаете, поверхности
пластов начинают скользить, трение увеличивается!.. Вчера вечером на
фотопленке были замечены зловещие зигзаги. Кроме того, мы стали
получать сообщения и о других - побочных - признаках. Увеличилось число
ионов в атмосфере, усилилось напряжение электрического поля. Все, как
говорится, одно к одному!.. Землетрясение приближалось!.. Тогда я и
сделала свое предупреждение по радио... О, с нашими горами нужно
держать ухо востро! Они у нас молодые, по молодости лет шалят...
Женщина засмеялась. Смех показался Федотову странно знакомым.
- Разумеется, относительно молодые, - прибавила женщина. - Их возраст -
всего каких-нибудь несколько миллионов лет. Но они еще продолжают
формироваться...
- А Урал?
- Ну, Урал - старичок. Он совершенно безопасен. Опасны горы, которые
входят в пояс разлома, в ту складку, которая опоясывав земной шар и
тянется к нам от Пиренеев через Альпы. Карпаты. Крым, Кявкяз. Копет-Даг...
Видимо, Василий Николаевич собирался подступить к сейсмологу с новым
вопросом но на него зашикали:
- Да подождите, Василий Николаевич! Дайте самое важное узнать...
Скажите, товарищ сейсмолог: благополучно ли все обошлось, не было ли жертв?
- Не было! Эпицентр землетрясения прошел юго-восточнее одного из
городов. Я так и предполагала. По телефону сообщили, в городе есть
разрушения, из людей не пострадал никто. Ведь мы предупредили еще в
полночь, за несколько часов до землетрясения. Конечно, эти часы были
тревожными. Провести пришлось их под открытым небом на бульварах и
площадях. Но ведь ночи еще теплые...
- Я встану, - сказал Федотов слабым, но решительным голосом, и
отстранил поддерживающих его товарищей. - Нет, нет! Обязательно встану.
Я чувствую себя уже хорошо...
- Да ты в уме? У тебя поднимется температура...
- Нет, братцы, не могу лежать! Пустите! Потом объясню! Вы не понимаете
ничего!..
Пошатываясь, он вышел из палатки и остановился на пороге, придерживаясь
за брезент.
Да, это была Максумэ.
Голова ее была непокрыта, - видно, выбежала из дому, как была. На
Максумэ был белый халат, придававший ей вид врача. "Стетоскопа в
кармяне не хватает", - подумал Федотов.
- О! Все-таки есть раненый! - воскликнула Максумэ с огорчением.
- Я видел затонувший город, - сказал Федотов вместо приветствия. - Я
добрался до города!
- Не понимаю.
Ей принялись объяснять, почему у Федотова забинтованы плечо и голова,
показывали на фотоаппарат, по-прежнему висевший у него на шее, на
колыхавшееся внизу озеро. Максумэ только вертела из стороны в сторону
головой, недоумевающе улыбалась, пожимала плечами.
- Я сам объясню, без комментаторов, - сказал Федотов сердито и, шагнув
вперед, отстранил археологов, теснившихся подле Максумэ.
- Вы не узнали меня, - произнес он, обращаясь к ней. - Я Павел.
Помните? И принялся перечислять, не спуская глаз с девушки.
- Москва, лохматый щенок на бульваре, потом речной трамвай, разговор о
Согдиане и о будущем вашей профессии, сломанный карандаш, полетевший за
борт, и, наконец...
- А! Довольно! Я узнала вас! Максумэ не двинулась с места, но глаза ее
под высоко вскинутыми широкими бровями засияли.
- Значит, добрались до озера?
- Как видите.
- Теперь все в порядке. Сможете работать спокойно под водой...
- Вы будете охранять меня?
- Да. И если возникнет опасность, сразу же сообщу в ваш лагерь. Но,
судя по ряду признаков, грозное мгновенье повторится нескоро...
- А ведь я остановил мгновень", Максумэ! - сказал Федотов, не отрывая
взгляда от милого крылатого лица. Снова, как много лет назад на
Москва-реке, почти не замечал других людей, будто на берегу пустынного
горного озера остались только двое - он и Максумэ. - Я запечатлел на
пленке то, что неповторимо.
- Затонувший город?
- Да! Вот он - здесь!..
И археолог поднял на ладони и показал Максумэ фотоаппарат, на
лакированной поверхности которого скользнул быстрый солнечный зайчик...
"Знание - сила", 1951, ¦ 12.
Роман ПОДОЛЬНЫЙ
ВПЕРВЫЕ
Неисторический рассказ
"Способность машин" захватить власть над миром, стала модной темой
американской прессы
- Охота была неудачна, - сказал вождь. - А племени нужно мясо. Я долго
терпел твое своеволие, Рик, но теперь довольно. Лошадь должна быть
убита, ее мясо поделят охотники.
Юноша гордо вскинул голову:
- Ты не сделаешь этого! Лошадь уже слушается меня.
- Поэтому ты и хромаешь уже третью луну? Я не намерен ждать, пока ты
сломаешь себе шею, как твой брат. Шаман со мной согласен.
Вождь взглянул в сторону старика, с напряженным вниманием слушавшего
разговор. Тот важно кивнул головой:
- О, сильнейший среди сильных, разреши, я объясню твои мысли этому
неразумному юнцу.
- Только побыстрей. Эй, жена, разводи костер, скоро у нас будет мясо! -
и вождь с безразличным видом присел на пень у хижины.
- Скажи, Рик, - начал шаман, - зачем ты не убил этого коня, а привел в
деревню?
- Ты никогда не мчался быстрее ветра, старик! Ты не знаешь, что это
такое - чувствовать себя в тысячу раз более быстрым, более сильным,
более свободным.
- Но зато я не знаю и боли от удара копыта, я не падал с конской спины
на камни!
- Мужчину нечего пугать, - вмешался вождь, - дело не в опасности.
Лошади просто ни на что не годны.
Рик даже захлебнулся от возмущения.
- Это лошади ни на что не годны? Они могут делать все. Они потянут
вместо нас соху и повезут грузы. Верхом на них мы будем преследовать
быстроногих антилоп. Наши женщины мелют хлеб между двумя камнями.
Конские копыта заменят и руки, и камни. В битве лошади будут бить
копытами врагов и перегрызать своими страшными зубами глотки. Им
доступно даже искусство. Я научил свою лошадь танцевать, честное слово.
Хотите, покажу? Человечество вступает в счастливейшее время. Лошади
возьмут на себя все тяжелые работы. Человек будет только приказывать им
и делать то, что лошади не могут: рисовать на стенах пещер, сочинять
стихи, словом, творить!
- Это-то и страшно, - выкрикнул шаман. - Люди, не знающие тяжелого
труда, станут слабыми и беспомощными, Рик! Станут дряблыми мышцы и
жирными сердца, о юноша.
- Мой дед рассказывал, о шаман, что когда люди взяли к своим огням
собак, тогдашний шаман уверял, что мужчины разучатся охотиться.
- Он был прав, дерзкий мальчишка! Раньше охотник низко-низко опускал
нос к звериному следу. Теперь он задирает его вверх - как же, ведь у
собаки нюх лучше! А что мы будем делать, если собаки все передохнут или
убегут? О, наши охотнички сами не поймают и зайца! Если вождь не
помешает тебе сегодня, твои внуки разучатся даже ходить - за них это
будут делать лошади.
- Да, это страшно, - прошептал Рик.
- Но это не самое страшное, - веско заговорил вождь. - Я вождь, потому
что в племени нет человека сильнее меня. И волчью стаю тоже ведет
сильнейший. Собаку, даже самую большую, я задушу одной рукой. А лошадь
ударом копыта разобьет голову даже самому сильному человеку. Зубы же у
нее больше, чем у тигра. Если люди и лошади будут жить рядом, хозяевами
станут те, кто сильнее, Сейчас Рик носит своему коню траву. Через
двадцать весен это будут делать все мужчины, и уже не по доброй воле.
Ты сам увидишь, если доживешь, как люди станут не господами, а рабами.
Через много поколений племя будет проклинать твое имя... Но нет! Ведь
сейчас ты убьешь свою никуда не годную и опасную лошадь! И довольно
болтать! Костер уже горит, и племя ждет мяса.
- Ты велик не только силой, но и мудростью, вождь! - шаман восторженно
глядел на его мрачное лицо.
А Рик молча побрел прочь от костра к своей хижине, у которой была
привязана первая почти уже прирученная лошадь. Вождь и шаман видели,
как он медленно вытащил из-за пояса каменный топор и проверил пальцем
остроту скола.
...Вождь хлопал себя ладонями по бороде, гася золотые звездочки искр,
которыми рассыпался фонтан головешек. Каменный топор, брошенный меткой
рукой, шлепнулся как раз в середину костра. А человек на коне кричал
тем, кто сидел у огня:
- Негодная лошадь? Для одного-то она годится! Чтобы ускакать от вас. А
там посмотрим!
Стук копыт затихал вдали. Страшным ударом о камень вождь в приступе
гнева раздробил свою палицу. Шаман лежал на земле, уткнувшись лицом в
дрожащие ладони. Губы его шептали:
- Племя обречено...
"Знание - сила", 1962, ¦ 11.
Р. ПОДОЛЬНЫЙ
Мореплавание невозможно
НЕИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
"Участникам межпланетных перелетов грозит верное безумие"
(Из интервью, опубликованного в американской газете)
Совет Мудрых заседал уже две луны. Два луны доступ в священную хижину
был закрыт для всех, кроме двух старух, трижды в день приносивших пищу
и питье. Но и они не смели вымолвить хотя бы одно слово. Никто не имел
права влиять на решение Совета.
Да, две луны! Вопрос был достаточно серьезен.
И все-таки, пора было кончать.
- Итак, - сказал председатель Совета Мудрых, старый Кич, прославленный
создатель переносной колыбели, - прежде всего мне хочется еще раз
поздравить молодого ученого Че с выдающимся успехом. Выдолбленное
бревно, за которым решением нашего Совета закреплено имя лодки,
позволило расширить район рыбной ловли у берегов нашего Единственного
острова.
Однако группа совсем юных безумцев хочет использовать лодку, чтобы
отправиться на поиски каких-то других островов.
При всем моем уважении к достижениям Че я должен отметить, что его
лодка перевернется, едва только подует сильный ветер. Путешественники
идут на верную гибель. Море, только море вокруг! А рифы! Акулы! Осьминоги!
Священное уважение к жизни человека... (оратор неожиданно всхлипнул),
все вы понимаете мое волнение... Мой сын...
Великий Гр, заслуживший свое прозвище за открытие хлебопечения, говорил
раздраженно и резко.
- Эти разговоры об отплытии уже заставляют незрелые умы сочинять
нелепые сказки, которые они называют гипотезами.
Охотник Oге нашел недавно в далеком лесу нож из такого камня, какого мы
до сих пор не видели. Он заявил, что этот камень могли когда-то
привезти пришельцы с "других островов".
С каких, когда, где, на чем?
Недостойно мудреца прибегать для объяснения непонятных явлений к таким
фантастическим догадкам.
Что же касается самих сумасбродных планов... Никто из моих родных не
собирается уплывать с острова, и естественная тревога не мешает мне, в
отличие от почтенного Кича, трезво оценивать возможности лодки.
Уважаемый Че и его ученики недавно предложили такие ее
усовершенствования, как весла и парус. Так называемый киль не дает
лодке перевернуться. А рифы всегда можно обойти. Словом, за жизнь
путешественников можно не бояться.
Но меня возмущает сама бесцельность этой затеи. Куда им плыть, этим
сорвиголовам? Вон та черная точка на горизонте, как они утверждают, еще
один остров. Но если это так, зачем бы наши предки назвали наш остров
Единственным? И даже если там есть какая-то земля, то на ней наверняка
нет ничего, что было бы достойно внимания. Тем более, нет других людей.
Правде надо смотреть в глаза. Я не люблю иллюзий, к которым так тянется
молодежь. Мы - единственные люди на Единственном обитаемом острове
среди безграничного океана.
Словом, дерзких юношей надо заставить прослушать мой курс географии.
- И это уже будет для них достаточным наказанием - пробурчал себе под
нос Кич... и предоставил слово Виру, обессмертившему себя изобретением
денег.
- Не надо быть пессимистом, - мягко заговорил великий финансист. Кто-то
утверждал во время оно, что никогда не станут люди отдавать за никому
не нужные ракушки кур и плоды только потому, что эти ракушки названы
монетами. Но прогресс остановить нельзя. Все мы знаем массу примеров
торжества нового.
Лодка куда-нибудь да приплывет. Что, однако, получит от этого остров?
Уплыть в море хотят молодые сильные люди, лучшие охотники, рыболовы и
землепашцы. Кто вместо них возделает их поля, добудет зверя и рыбу? А
ведь им еще придется взять с собой много мяса и хлеба, ананасов и
бананов. Да и на паруса уйдет столько шкур, что можно было бы одеть
десятки людей. Я уже не говорю о лучших деревьях, которые рубятся для
изготовления лодок.
Никогда еще ученые и изобретатели не требовали от островитян таких
больших жертв. А что они обещают взамен? Да ничего конкретного! Разве
что рыба вдали от берегов лучше пойдет в сеть, но никто еще не был в
открытом море и не может этого подтвердить, да и рыбы нам пока хватает.
Словом, вся эта выдумка просто нерентабельна!
- Всегда вы так, меркантильный вы человек! - выкрикнул Зит, лучший
лекарь острова. От гнева он, казалось, готов был накинуться на Вира с
кулаками. - Значит, если бы эти молодцы доказали вам, что дело может
дать прибыль, вы бы их на него благословили? Стыдно! Знаете ли вы,
какая горькая участь ждет человека в открытом море?!
В течение луны я наблюдал за людьми, сидящими в лодках. Ничего не жалея
для науки, готовый к любым жертвам, я поставил эксперимент и на себе.
Могу вам доложить, что лодку все время качают волны, все кажется зыбким
и неустойчивым. От этого кружится голова, тошнота подступает к горлу. Я
был вынужден прервать опыт и не рискнул повторить его. Я предостерегал
наших новоявленных мореплавателей, говорил об ужасных последствиях этой
болезни. Увы, слово старших так мало значит для современной молодежи.
Эти юнцы утверждают, что болезнь, которую я назвал морскою, быстро
проходит, что они больше не страдают ею. Мальчишки забывают, что чем
дальше в море, тем выше волны, и болезнь набросится на них с новой силой.
Но это, поверьте мне, еще не самое страшное.
Вдали от родных берегов путешественников будет окружать только море. Ни
клочка земли, ни зеленого деревца, ни хотя бы голого обломка скалы. Они
не услышат ни пения птиц, ни шелеста листьев. Только волны, волны,
волны и их бесконечный однообразный рокот. Пытки страшнее не
придумаешь! Говорю вам, если бы их лодка сразу перевернулась, это было
бы еще не самое худшее.
Ни один человек не способен перенести такие страдания, не сойдя с ума.
Простая гуманность велит нам не дать бедным смельчакам осуществить их
замысел. Я каждого из них лечил от кори и свинки, мне тяжело предлагать
это, но выход только один: всех "путешественников" надо связать и
держать под замком, пока они не откажутся от задуманного и не станут
снова добропорядочными гражданами...
- Принято единогласно! - объявил председательствующий Кич.
Разминая ноги и откашливаясь, члены Совета Мудрых вышли на площадь.
Первым, кого увидел Кич, был его собственный сын.
- Папа, мы уже два солнца дожидаемся возможности поговорить с вами! -
крикнул юноша, бросаясь к отцу.
- Мы побывали вон на том острове, что чуть виднеется на горизонте.
Привезли семена удивительного дерева, которое приносит плоды не
сладкие, а жирные. С нами приехал специалист по его выращиванию,
познакомься, пожалуйста. И потом, папа, те люди хотят обмениваться с
нами товарами.
А какие там девушки!
"Знание - сила", 1962, ¦ 9.
Владимир Покровский
Шарлатан
Собрание было подготовлено со всей тщательностью и никаких
неожиданностей не предвещало. Председатель лично переговорил с каждым
членом общества, а незаинтересованных приглашал на дом. Переговоры не
велись только с Пышкиным.
Пришли все десятка два феноменов плюс восемь незаинтересованных
товарищей, скромно занявших места позади.
- Мы ему верили, - говорил председатель. - Он пришел к нам, он был
ничем, его все считали за сумасшедшего, но мы его взяли и сказали ему:
"Давай, Пышкин, совершенствуй свои способности, а мы чем можем
поможем". Хотя отбор у нас строгий, телепатов только самых сильных
берем, да что телепатов, телекинетиков и то не каждого принимаем. Я уж
не говорю о ясновидцах, этих мы проверяем по сто раз. Иначе нельзя,
против нас академическая наука, им только дай поймать нас на нечистом
опыте - съедят! И тем самым отсрочат прогресс человечества еще на сотню
лет.
Председатель был не столько толстым, сколько квадратным, говорил густо
и с нажимом. Он умел возбуждать в людях некое сильное чувство, даже не
поймешь, какое именно - уважение, страх или энтузиазм. Его любили и
сплетничали о нем с симпатией. Арнольд же Пышкин, сидящий особо, сбоку
от председательского стола, был щуплый человечек с виноватым и в то же
время вызывающим, даже каким-то склочным выражением лица. Он беспокойно
ерзал на стуле, оглядывался, порывался что-то сказать, но молчал.
Председатель продолжал:
- Не успел он у нас прижиться, атмосферу прочувствовать, как начал
устраивать склоки. Я не буду говорить о помоях, которыми он всех нас,
здесь сидящих, систематически поливал. Мы ему и жулики, мы и воры,
легковерных обманываем, настоящих феноменов затираем, фокусами
пробавляемся. Вот такие слова он нам говорил. Тут возникает вопрос. А
кто он, собственно. говоря, такой, этот Пышкин? Что он, собственно
говоря, умеет?
Председатель сделал эффектную паузу.
- Вот именно, что? - выкрикнул с места один из незаинтересованных,
внештатный корреспондент местной газеты.
- Он выращивает цветы.
- Цветы?
Председатель благожелательно кивнул.
- Может, он их как-нибудь по-особому выращивает, товарищи? Скажу прямо
- не знаю.
- Что-о-о?! - взвыл Пышкин. - То есть как это не знаете?
- Вот так, товарищ Пышкин. Не знаю, и все. - Председатель развел
руками. - Цветы, правда, красивые, спору нет. И пахнут, я проверял.
Пышкин утверждает, что он их пассами выращивает, за считанные секунды.
Но опять-таки вопрос. Кто-нибудь видел, как он это делает?
- Господи, да что вы, в самом деле...
- Ты про бога нам брось, Пышкин, ты лучше сам не плошай. - При этих
словах председатель не то чтобы улыбнулся, но просветлел лицом. Он
любил шутку. - Ты лучше скажи нам, кто видел.
Пышкин стремительно вскочил со стула.
- Как это кто? Многие видели. И вы тоже.
Председатель с отвращением посмотрел на Пышкина.
- Где же это я видел такое?
- Да что вы, честное слово! Помните, когда я записывался...
- Я горшок видел и в нем цветок, это правильно. Только при мне он не рос.
- Да рос же, вы забыли, наверное.
- Нет, Пышкин, нет, - сочувственно произнес председатель. - Кто-то из
нас врет, и я догадываюсь кто. И люди догадываются. И товарищи
незаинтересованные тоже догадаются, если посмотрят тебе в лицо.
Товарищи незаинтересованные без особой симпатии поглядели на Пышкина.
Его лицо не открывало ничего приятного глазу. Оно было вороватым и
крайне подозрительным.
- Может быть, еще кто-нибудь видел? - соболезнующе спросил
председатель. - Ты вспомни, постарайся, а то вдруг я ошибся и напрасно
тебя обвиняю.
- Н-ну, я же многим показывал, - замялся Пышкин. - Хотя бы этому...
Протопопову... телепату...
Пышкин, - совсем вкрадчиво просил председатель, - ты специально
вспоминаешь тех, кто не смог сегодня присутствовать по болезни?
- Странно. Я ж его днем видел. И не скажешь, что больной.
- Очень странно, очень. Еще кого-нибудь вспомнишь?
- Оловьяненко тоже видел, - сказал Пышкин упавшим голосом. - Веня!
Скажи им.
Оловьяненко, длинный задумчивый украинец, медленно встал.
- А шо я могу сказать, Алик? Шо я такого бачив?
- Веня! - прошептал вконец завравшийся Пышкин.
- Шо Веня, шо Веня? - в сердцах сказал Оловьяненко. - Ото сам кашу
заварив, а потом - Веня.
Все слышали? - спросил председатель, нарушая неприятную тишину. Один из
незаинтересованных досадливо крякнул:
- Эх, чего время тратим? Будто сами выгнать не могли.
- Не могли, дорогой товарищ, никак не могли. История, сами видите,
неприглядная, и мы не вправе допустить, чтобы тень сомнения...
- Постойте, вспомнил! - бесцеремонно перебил его Пышкин. - Я же
выступал в Доме Облмежмехпоставки, разве забыли?
- Во-от! - радостно подхватил председатель. - Вот мы и добрались до
того самого места! Досюда, товарищи незаинтересованные, была одна
поэзия, а сейчас начинается проза жизни. Начинаются, мягко говоря,
неприглядные факты, из-за которых мы это собрание и собрали. Если
раньше были только сомнения в способностях товарища Пышкина и его
моральной чистоплотности, то теперь у нас появились факты.
Зал сдержанно загудел. Это было на редкость дисциплинированное
собрание, несмотря на то, что феномены люди возбудимые и, что скрывать,
не всегда могут держать себя в рамках. Но сегодня они сидели с
озабоченными лицами, редко проявляли свои чувства и вообще вели себя
так, будто они не на собрании, а в трамвае. Какая-то странность в их
лицах имела место; видимо, это печать, которую природа накладывает на
людей с паранормальными способностями.
- Тут Пышкин твердил нам о вечере в Облмежмехпоставке, где он якобы
выращивал цветок своими пресловутыми пассами. И все мы видели, как
цветок рос.
Незаинтересованные переглянулись.
- Да, товарищи, мы видели. Но нашлись люди, которые видели и другое.
Они видели... - председатель повысил голос, - они видели нитку в руках
у этого, я извиняюсь, феномена. И они видели, как он за нее вытягивал
цветок из земли.
- Кто видел? - сипло спросил Пышкин.
- Не бойся, Пышкин, мы не ты, мы жульничать не будем. Встань, Женя!
Поднялся человек роста примерно такого же, как и Пышкин, но наружности
несравненно более благородной.
- Наш Женя Принцыпный, - ласково представил его председатель. -
Инженер. У него редкая способность, которой даже нет еще названия.
Стоит ему сесть за компьютер, как тот сразу ломается.
В ответ на любопытные взгляды незаинтересованных инженер Принцыпный с
достоинством поклонился. Пышкин не сводил с него округлившихся глаз.
Лицо его было искажено подлыми мыслями.
- Свидетельство Жени Принцыпного тем более ценно, - продолжал
председатель, - что он был другом Пышкина. Вы не представляете себе, с
какой болью рассказывал он мне о махинациях своего бывшего друга,
который попрал... который...
Мотнув головой, председатель потянулся к графину. Принцыпный потупил
взор и мужественно вздохнул.
- И ты, Женька? - хватаясь за воротник, просипел разоблаченный Пышкин.
Председатель осушил, наконец, графин, откашлялся, взял Пышкина под
прицел указательного пальца и обжег его непреклонным взглядом.
- Так, может быть, хватит, Пышкин? Может быть, сам все расскажешь?
Но тот молчал. Ему нечего было сказать в свое оправдание.
- У меня все,- сказал председатель деловым тоном.
Начались прения. Первым слово попросил Сашенька Подглобальный, очень
молодой человек с подозрением на левитацию. Но он поступил в общество
совсем недавно, еще не сориентировался как следует, поэтому
председатель сказал ему:
- Ты, Сашок, помолчи пока, уступи место женщине. Давай, Антонина.
Антонина Зверева, пожилая ведьма из секции дурного глаза,
встрепенулась, окинула собрание знаменитым летальным взглядом,
зафиксировала его на Пышкине и начала излагать свою точку зрения на
вопросы, затронутые в докладе. Речь ее сводилась к тому, что она,
Зверева, за себя не отвечает, когда ей мешают проявлять свои
способности, изводят подозрениями, оскорбляют заглазно и открыто. Далее
в своей речи Зверева перешла на личности и подчеркнула, что товарищ
Пышкин выделяется среди них особо. Товарищ Пышкин, отметила Зверева,
действует так нахально, зная, что она не в состоянии отомстить ему по
причине своего ангельского характера, а также из-за того, что ее
сверхъестественные способности проявляются только в сфере сельского
хозяйства, как-то: сглазить скотину, погубить урожай, наслать мор на
трактор и т. д. В заключение Антонина Зверева попросила собрание
оградить ее от нападок этого проходимца и применить к нему самые крутые
меры, в каковых она, Зверева, охотно примет активное участие.
Затем снова вызвался Сашенька Подглобальный, но председатель,
руководствуясь соображениями высшего порядка, предоставил слово Федору
Перендееву.
Перендеев насупил брови и, запинаясь, стал телепатировать по бумажке.
Речь его была встречена телепатами очень горячо, она неоднократно
прерывалась аплодисментами. Когда он закончил, председатель подвел итог:
- Товарищи, поступило предложение вычеркнуть Пышкина из списков, если
он не докажет, что является феноменом, то есть не вырастит цветок
здесь, на наших глазах, без всяких своих факирских штучек.
Пышкин вскочил с места, но председатель остановил его:
- Погоди, Пышкин, у меня не все. Такая к вам просьба, - обратился он к
собранию, - покажем товарищам незаинтересованным, что умеем, а? Кто что
может, много не надо, но так, чтобы никаких сомнений.
- Покажем, не сомневайтесь! - послышались выкрики феноменов.
На лицах незаинтересованных зажглось крайнее любопытство.
После короткого перерыва феномены продемонстрировали немногое из того,
на что они способны. Первыми были телекинетики. Они вышли впятером на
середину зала, тщательно установили на полу детский резиновый мяч и
устремили на него непомерно пристальные взгляды. Мяч качнулся из
стороны в сторону и начал медленно подниматься. Незаинтересованные
затаили дыхание. Одному из телекинетиков стало нехорошо, но он
пересилил себя и не покинул боевой позиции. Мяч поднялся над головами и
стал описывать медленные круги. Это был подлинный триумф человеческих
паравозможностей.
Но уж если есть ложка дегтя, то она своего не упустит. Так и здесь.
Пышкин, который телекинетировать не умел, заявил из зависти, что через
плафон перекинута нитка и ее кто-то тянет, но сейчас нитка за что-то
зацепилась и плафон висит косо. Разумеется, никакой нитки нет и не
было, а насчет плафона председатель все объяснил: психополе не
концентрируется исключительно на мяче, но распыляется и на другие
предметы, в данном случае на плафон. Пышкин был посрамлен.
Затем продемонстрировали свое умение телепаты. Один за другим они
подходили к председателю и угадывали его мысли на расстоянии.
- Про что я подумал? - спрашивал председатель.
- Про семгу, - без запинки отвечал очередной телепат.
- Правильно. Молодец. Следующий!
Председатель думал не только про семгу, он думал про множество вещей, в
частности про общую теорию относительности и кимвалы, и все его мысли
были отгаданы с исключительной точностью.
А уж после этого выступать предложили Пышкину.
Сначала он стал отнекиваться - дескать, не готов, у него сегодня
душевная травма, его, видите ли, предали люди, которых он считал своими
друзьями... Но ему сказали твердо - раз так, товарищ Пышкин, раз ты не
можешь, то иди отсюда, нечего тебе здесь околачиваться.
- Я попробую, - ответил Пышкин. Из фойе принесли цветочный горшок.
Пышкин и тут попытался схитрить и вынул из кармана заранее припасенное
зернышко.
- Нет, Пышкин, так не пойдет, - предупредил его председатель. - Нам
нужен чистый опыт. Кто его знает, что ты с этим зернышком раньше делал.
Он обратился к товарищам незаинтересованным.
- Нет ли у вас какого-нибудь цветочного зернышка?
Зернышко случайно нашлось у внештатного корреспондента.
- Какое-то оно подозрительное, - сказал Пышкин.
- Ничего! - прикрикнул на него председатель, безграничное терпение
которого стало истощаться. - Бери, что дают.
Зернышко сунули в землю и поставили горшок перед Пышкиным. Ему очень не
хотелось саморазоблачаться, поэтому он сказал:
- Может и не получиться...
Незаинтересованные рассмеялись. Пышкин медленно поднес ладони к горшку.
На его лице отразилось хорошо разыгранное недоумение.
- Не чувствую. Совсем не чувствую зерна.
Многие понимающе улыбнулись.
- Давай, давай, Пышкин, это тебе не ниточки дергать.
Он закусил губу и напрягся. На лбу его выступил пот. Но, конечно,
никакого цветка не выросло.
Пышкин кряхтел, делал страшные глаза, но цветок почему-то расти не
хотел. И вскоре всем это надоело, и стали раздаваться выкрики, что
пора, мол, кончать это представление, как вдруг... Земля в горшке
приподнялась, из нее проклюнулся зеленый росток, он на глазах покрылся
крохотными разноцветными листиками, цветок становился больше и больше,
красивее и красивее. Никогда и нигде не было такого прекрасного цветка!
Пышкин плакал и трясущимися руками делал пассы. Круг любопытствующих
раздался; а цветок, самый лучший в мире цветок, потянулся вверх,
разливая по залу аромат. Женя Принцыпный доверчиво потянулся к Пышкину,
он хотел тронуть его за плечо и, кто знает, может быть, даже простить...
И тогда раздался голос корреспондента.
- Он шарлатан! Не верьте ему! Зернышко было пластмассовым!
Так восторжествовала справедливость. Пышкина с позором изгнали из
общества; с тех пор о нем ничего не слышно. Говорят, что его можно
встретить на вокзальной площади, где он продает щуплые тюльпаны.
Общество процветает и недавно в полном составе ездило на Камчатку на
какую-то там конференцию по ясновидению с применением технических средств.
"Химия и жизнь", 1985, ¦ 2.
Владимир Пугач
ДЕТКИ В КЛЕТКЕ
Бывает иногда скучно по вечерам, и не знаешь, что делать. Тогда
вспоминаются разные забытые встречи, случайные знакомые... Удивительные
вещи они иногда рассказывают, эти знакомые, без них век бы ничего
такого не знал...
И деньги у меня как раз были. Не то чтоб они мне совсем не нужны были -
а так. Чем, думаю, черт не шутит - попробую. Что деньги жалеть: даст
Бог день, даст Бог и пищу. Оделся и пошел.
Холодно было. Самый вечер для таких дел - тоска так в воздухе и летает.
В ледяном дождике. Морось везде, слякоть. Автобус по лужам брызгает, и
капли по стеклу бегут...
Приехал. Думал, там толпа будет - не пройти.
Однако ничего подобного, пусто. Может, про это мало кто знает. Может,
не верят. А может, и денег жалко - это уж кому как. Только нет никого в
фойе. Дед усатый сидит, мух считает.
Сдал я пальто свое. Погляделся в зеркало. Не скажу, чтоб очень
вдохновился, но, в общем, терпимо. Да и хожу я в такие места раз в год
по обещанию. Пошел в зал. Музыка играет в зале, хорошая, плавная. Люди
кое-где сидят: сумрак, не разглядишь. Сел я в угол - столик
двухместный. Зажег лампочку - над каждым столиком такая лампочка для
уюта. И правда, неплохо.
Не зря говорят - немцев специально приглашали, дизайнеров. На свет
сразу официант прилетел. Меню положил и обратно улетел. В темноту. Там
у них в стене такая щель - совсем темная. В ней они и летают с
подносами. Просто удивительно, как им это удается.
Меню, конечно, солидное. Толстая папка, золотое тиснение... Эх, думаю,
гулять так гулять! А у самого все-таки мороз по коже. Интересно, что
дальше будет, и страшновато. Выбрал рублей на двадцать, считая бутылку.
Сижу, размышляю, жду, пока официант прилетит.
Как она подошла, я даже не заметил. Спросила, не занято ли. Присела.
Н-ну, черт его знает... не такая уж и красавица. А обещали просто
ангела во плоти. Ладно.
Села - на меня не взглянула. Достала из сумочки что-то или, может,
положила. В общем, секунд десять прошло. Это долго. Я даже успел
подумать: "Посмотрим, как это у нее получится".
И тут она подняла взгляд. И все мое недоверие пошло потихоньку мелкими
трещинками, зазвенело и рассыпалось. У нее получалось, и как здорово
получалось! Посмотрели мы друг на друга через столик, и закружилась у
меня голова. А через полчаса я уже не был собой. Я был тот самый.
Единственный и Неповторимый, это меня она ждала годы, и вот... Сначала
она еще сомневалась, вглядывалась - так ли это, и постепенно убеждалась
- да, и прямо-таки расцветала на глазах... но как, каким образом ей
удалось передать все это мне, так, что я видел и понимал ее сомнение, и
страх, и осторожное счастье, вдруг нарастающее, как лавина. Мы говорили
о пустяках, шутили, смеялись, ласково и радостно глядя друг на друга, и
взгляды наши звенели, как струны, слова были нежны и глубоки, и от
счастья кружилась голова. Мы танцевали под плавную, сладкой дрожью
замирающую музыку, и плыли над нашими головами разноцветные огни,
волшебно, мерцающе переливаясь. А потом мы опять сидели за столиком в
уютном свете и смотрели друг на друга, и я рассказывал ей обо всем, что
приходило в голову, а она слушала и ласково кивала, когда я, не находя
слов, говорил: "Ну, ты понимаешь..." Она не задавала вопросов -
словами, по крайней мере. Достаточно было взгляда. Она слушала с таким
вниманием, а мне так хотелось говорить...
...Проклятое железо, оно крутится у меня перед глазами долгие дни, и
конца ему нет и нет начала, и когда, наконец, кончается смена и я
отхожу прочь, на мое место в этот грохот и свист сразу же становится
другой, и ничего не меняется, словно меня и не было никогда. А я иду
домой, в пустую квартиру, и голова моя гудит от давней тяжелой
усталости, а завтра такой же день, и еще один, и еще... И меня никто не
замечает, не видит, словно меня нет, но ведь я есть, я был, и все эти
годы поток не прерывался благодаря мне... Наплевать на все, пусть
будет, что будет, но того, что было, у меня никто не отнимет, я делаю
свое дело, и делаю хорошо...
Она все понимала, смотрела на меня напряженно, и глаза ее влажно
блестели, она утешала меня, тихонько гладя мою руку, и я был невероятно
благодарен ей за это, и вместе с торопливыми словами уходили из меня
горести и неудачи, тайные сомнения, обиды - и оставалась высокая вера в
свою чистую и святую душу, не замеченную никем...
Как я верил в себя там, за тем столом, какие были широкие горизонты, и
свет, и ветер! И были музыка, круг света над бокалами - и Она. Мы снова
танцевали. В танце она вдруг нежно прижалась ко мне всем телом, я
склонился, вдохнул шелестяще тонкий, чистый запах - и поцеловал ее.
Честное слово, плохо помню, что было дальше. То есть, конечно, примерно
- вспоминаю... Мы опять танцевали, говорили и целовались... Наверное, я
светился в сумраке - от нежности и счастья. Во всяком случае, к тому
шло. Подумать только - всего три часа! С восьми до одиннадцати. И всего
сто рублей, не считая заказа...
Надо полагать, жизнь у нее не мед. Сотня за вечер, за три часа работы -
это деньги. Но ведь не три часа она работает. Нужно быть в форме, нужно
знать дело...
На это дня мало будет. Жить некогда, пожалуй...
Психология, гимнастика, актерское мастерство...
Но тогда я ни о чем таком не думал. Я был счастлив и доволен собой, как
настоящий мужчина. Меня любила лучшая девушка мира, любила чистой и
светлой любовью, и я был горд этим и благоговел перед ней. Со дна моей
души поднялись все наивные мечты, давно заваленные кучей житейского
опыта, и снова верилось в священную недоступность, и снова от
прикосновения к Ее руке замирало дыхание, а сердце вспыхивало тем самым
алым светом...
Светясь этим светом, я вышел вместе с ней на улицу. Не помню, какая там
была погода, - не до того было. Я расставался с Ней - навсегда.
До сих пор осколки той грусти колют мне душу...
Такси подошло почти сразу же. Я никак не мог сесть - все пытался узнать
номер ее телефона, ведь разлука, даже на несколько часов, была бы
ужасна... Она сунула мне в руку твердую карточку, дверца хлопнула, и я
умчался, ощущая на губах торопливый поцелуй.
На карточке было отпечатано с очень красивыми завитушками: "Благодарю".
И все.
Утром будильник запрыгал у меня над головой, как обычно, в полседьмого.
Подняв голову, я сразу же вспомнил вчерашний вечер, провел рукой по
лицу и улыбнулся. Все так просто... Человеку хочется любви, нежности,
хочется понимания, радостного восхищения, духовной близости... Есть
спрос, есть и предложение. Но стоит ли это превращать в смысл жизни?
Зачем ради одного или даже нескольких радостных дней пожизненно терпеть
присутствие другого человека? Ради чего? Ради удовольствия проживать в
одной квартире? Ради священного процесса воспитания детей, к которому
не имеешь ни желания, ни способностей и можешь в лучшем случае создать
подобного себе, если не хуже - а что в этом хорошего? Если то самое
чистое и бесплатное счастье, за которым тянется хвост неудобств и
неприятностей, можно за деньги купить без всяких приложений - что тут
плохого? Деньги-то трудовые! Зачем же отказываться, если все, как в
жизни, - и даже ярче и светлее, ведь все так серо и неловко, когда
случайно, и только тщательно подготовленные случайности хороши?
И пусть кто хочет ждет того, чего нет, но что "может быть". Волшебные
слова "может быть", утешение для дураков. Если не было, значит, и не
могло быть, иначе было бы! Существует только одна неизбежность. Купив
вечер любви, чистой, осиянной светом небесным, я был счастлив, и как ни
скорбел, расставаясь, но рад был в глубинах души, что все кончится
сторублевкой и поцелуем у такси, и не будет никаких продолжений. Хватит
с меня высокой любви - рядовой грубый секс проще и дешевле. И для труда
духовного достаточно мне стального потока, изматывающего до дрожи в
руках, до зеленого звона в голове, до глухого отупения. Работа дает мне
деньги, я умею ее делать, мне она нравится, наконец! Но кроме нее
ничего я делать не буду.
Я зарабатываю свое право на спокойную жизнь. До сих пор мне не хватало
только одного - среди всего, что у меня есть и было.
Больше в тот ресторан я не пойду никогда. Купив любовь, нужно правильно
с ней обращаться - я храню тепло ее нежности и верю, когда мне холодно
и одиноко, что был все же вечер, когда меня любили, и больше не нужно
его повторения...
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
С. В. Реполовский
144 часа на станции управления погодой
"...БУДЕМ ЖЕ ДВИГАТЬ ВПЕРЕД НАУКУ НА БАЗЕ УЖЕ СЕГОДНЯШНИХ ДОСТИЖЕНИИ
ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. ПОДЧИНЯЯ СЕБЕ СИЛЫ ПРИРОДЫ, НО НЕ КУСТАРНО, НЕ В
ОДИНОЧКУ, А ОРГАНИЗОВАННО, ВООРУЖЕННЫЕ ВСЕМИ САМЫМИ СОВЕРШЕННЫМИ
СРЕДСТВАМИ НАУКИ И ТЕХНИКИ.
КАК ЗАМАНЧИВЫ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ ПЕРСПЕКТИВЫ УЧАСТВОВАТЬ В КОЛЛЕКТИВНОЙ
БОРЬБЕ ЗА ВЛАСТЬ ЧЕЛОВЕКА НАД ПРИРОДОЙ, НАД ВСЕЛЕННОЙ!"
М. КАЛИНИН
ЗАЛ БОЛЬШОЙ КАРТЫ
В БОЛЬШОМ зале главной станции управления погодой СССР шла напряженная
работа.
Только что получено важное задание, в течение ближайших дней вызвать
обильные дожди над южными и центральными районами страны. В этих
районах второй месяц удерживалась жаркая сухая погода, после сева не
выпала ни одна капля дождя, и надвинулась угроза жесточайшей засухи.
Задание не застало работников главной станции врасплох. Засуха была
предсказана еще прошлогодним долгосрочным прогнозом, и станция уже
несколько недель готовилась к борьбе с нею.
Перед инженерами стояла задача - до мельчайших деталей уточнить
состояние погоды, а затем при помощи выведенных советскими учеными
математических формул рассчитать, как погода будет изменяться, если
предоставить ее самой себе. Тогда станет ясно, где, когда и как нужно
вмешаться в дела природы, чтобы изменить погоду в желательном направлении.
Посреди зала на огромном столе располагалась рельефная карта Европы и
Азии. Карту закрывало толстое стекло, под которым светились красные,
зеленые, желтые линии, разделяющие участки земной поверхности с
различной погодой. Эти линии не оставались неподвижными. Они очень
медленно вытягивались или изгибались, следуя действительным изменениям
погоды.
Почти всю карту покрывали маленькие круглые экраны телевизоров, на
которых видно было движение облаков, выпадение дождя или снега. Рядом с
экраном телевизоров блестели в маленьких окошках разноцветные цифры.
Качались стрелки, указывающие направление ветра. Все это отражало
результаты наблюдения за погодой на многочисленных
радиометеорологических станциях. Эти станции, как обычные так и
автоматические, располагались на поверхности земли, плавали на буях в
морях и океанах, дрейфовали во льдах Арктики.
Взглянув на Большую карту, дежурные инженеры метеорологической разведки
могли узнать состояние погоды в данный момент на огромном пространстве.
Вдоль стен зала располагалось несколько десятков металлических шкафов.
В их верхней части находились большие экраны телевизоров, над которыми
виднелись циферблаты приборов. Здесь более подробно воспроизводилось
состояние погоды в отдельных районах.
Вот на экране одного из телевизоров возникло голубое небо. Приборы
показывали температуру 32 градуса тепла, ветер 5 метров в секунду,
влажность воздуха 50 процентов. Это была передача метеостанции,
расположенной около Батуми.
Поле другого экрана застилали темные полосы дождя - таковы были
показания станции на Северном Урале. Около этого экрана стоял инженер
Свиридов и напряженно смотрел на изображение дождя.
- Уточните состояние погоды на высотах, - раздался голос главного
инженера-метеоролога зала Большой карты.
Но инженер Свиридов, стоявший возле телевизионного экрана уральской
метеостанции не расслышал приказания. Картина дождя на Урале удивляла и
волновала его. Он знал, что по долгосрочному прогнозу там, где в данный
момент шел дождь, должна была стоять ясная погода. Неужели совершена
грубая ошибка в предсказании погоды? Но как она могла произойти? Ведь
теперь иные времена, теперь все долгосрочные прогнозы оказываются
точными до мельчайших деталей!
- Уточните погоду на высотах! - еще раз повторил главный инженер.
Свиридов встрепенулся и отошел от экрана. Новое задание отвлекло его от
мысли о странном дожде, которого не должно было быть, и он вскоре забыл
о нем. Роковые последствия этого факта сказались через несколько часов.
Вот как развернулись события.
МОМЕНТАЛЬНЫЙ СНИМОК ПОГОДЫ
ПОЛУЧИВ приказание, Свиридов приступил к запуску автоматической
метеостанции-ракеты. Перед ним был пульт с кнопками, имевшими надписи:
"выше", "ниже", "право", "лево", "скорость", "высота". Здесь же
находился диск. похожий на вертушку автоматического телефонного
аппарата. Инженер набрал номер "032" и нажал кнопку в центре вертушки.
Обернувшись к окну, он увидел, как в то же мгновенье из ангара на
опушке леса с резким свистом вылетела ракета, автоматически управляемая
по радио. Вспыхнул новый экран: ракета передавала на телевизор
состояние погоды, "увиденное" ею во время полета.
На экране поплыли облака, внизу виднелась Земля. Дрогнули стрелки
приборов над телевизором: скорость 2000 километров в час, высота 10
километров, температура 35 градусов холода, влажность воздуха 60
процентов. Стоя перед телевизором, Свиридов читал эти цифры вслух.
Под стеклом на Большой карте двигалась яркая зеленая точка,
показывающая путь ракеты номер "032".
Ракета летела над районами Украины, затем над центральными районами
страны Влажность 50 - 55 - 40 - 35 процентов, небо безоблачно, -
докладывали приборы ракеты.
- Достаточно, направьте ракету номер "126" из Мурманска в северные
районы, - раздался голос главного инженера-метеоролога.
Несколько поворотов ручек на другом телевизоре, и вскоре новая зеленая
точка заскользила под стеклом Большой карты. На экране телевизора
появились цифры - высота 180 километров, скорость 6000 километров в
час. Это поступали сведения от ракеты, поднявшейся из Мурманска.
Вскоре зеленая точка мурманской ракеты переместилась ближе к
Гренландии. Послушная радиосигналам, она устремилась в нижние слои
атмосферы и теперь летела над северными районами Атлантического океана.
Там формировались циклоны - воздушные образования, которые несут с
собой осадки. На экране телевизора замелькали облака. Потом они
сомкнулись в серую пелену, плотный туман закрыл Землю, и на стекле
телевизора отчетливо отразились капли дождя.
Снова повороты ручек управления, и вот уже приборы показывают другие
цифры: влажность 90-95-100 процентов, температура 2 градуса выше нуля,
высота полета 2 километра. Зеленая точка третьей ракеты, выпущенной из
бухты Тихой, перемещается над Северным Ледовитым океаном к району полюса...
Так в течение нескольких часов работники главной станции управления
погодой узнали состояние атмосферы Земли на различных высотах. Это был
как бы моментальный снимок погоды. Он давал много, но далеко не все,
что требовалось ученым. Так же как по фотоснимку нельзя узнать, что
происходило до момента фотографии, так и по сведениям о состоянии
погоды в данный момент нельзя сказать, какой была погода несколько дней
тому назад. А без этого нельзя получить точные цифры для
метеорологических расчетов, нельзя воспользоваться формулами, с помощью
которых советские ученые научились не только безошибочно предсказывать
погоду вперед на значительные сроки, но и вычислять, как изменить
состояние погоды по своему желанию.
Поэтому, выяснив состояние погоды на всем земном шаре на 15 часов 00
минут, главный инженер метеоролог перешел с несколькими научными
сотрудниками в соседний зал.
СЛОВО ИМЕЕТ МАТЕМАТИКА
ЭТОТ зал походил на обычный зал дневного кино, только в его центре
вместо кресел стояло несколько дополнительных проекторов. Щелкнул
рубильник, и на экране появилась большая, испещренная условными
значками карта Европы и Азии. Это был снимок погоды по состоянию на 15
часов месяц тому назад. Карта на соседнем экране отражала "моментальный
снимок" погоды в тот же час сегодняшнего дня. Научные сотрудники
проектировали на экраны различные линейки, с по мощью которых
измерялись расстояния на картах и снимались необходимые сведения для
вычислений.
Но вот первая серия расчетов по картам произведена. Нажим кнопки на
пульте управления, и на экране можно видеть непрерывное изменение
погоды. Скорость проекции регулируется с пульта. Просмотрено изменение
погоды за 5 дней. Нажим кнопки - и вновь на экране неподвижная карта.
Вновь производятся вычисления. Опять пускается кинолента. Еще
остановка. И так много раз...
Шли вторые сутки напряженной работы. Данные о фактическом изменении
погоды за прошедший месяц сравнивались с долгосрочным прогнозом погоды,
уточнялись цифры, подстановка которых в метеорологические формулы
должна была сказать, что необходимо сделать для ликвидации засухи.
Полученные цифры были переданы в вычислительный зал. Это было царство
машинной математики. Сложнейшие счетные машины обрабатывали материал,
добытый метеорологами. Ученые в последний раз проверяли свои
соображения, формулы, расчеты.
Попытки изменять погоду предпринимались давно. На небольших
пространствах в несколько квадратных километров путем электризации или
охлаждения воздуха пытались создавать искусственный дождь, туман или,
наоборот, рассеивать облака.
Но все это требовало энергии в таких огромных количествах, которыми
люди не располагали. Кроме того, несовершенство приборов, недостаточно
развитая сеть метеорологических станций на крайнем севере страны,
плохая изученность верхних слоев атмосферы, очень сильно влияющих на
погоду у Земли, не давали возможности установить точные законы, которым
подчиняется погода, и только в результате невиданного развития науки и
техники социалистической страны в послевоенный период, в результате
полного освоения внутриатомной энергии, стало возможным воздействие на
процессы, происходящие в атмосфере, изменение погоды над большими
участками земной поверхности.
Правда, затраты энергии на управление погодой были огромны. К
искусственному изменению погоды прибегали лишь в случае крайней
необходимости, для решения задач государственной важности. В данный
момент положение было именно таким.
АТОМНЫЕ РАКЕТЫ ПОКИДАЮТ АНГАРЫ...
НА СТОЛЕ в Оперативном зале помещалась крупная рельефная карта
Европейской части СССР. Телевизоры в этом зале имели большее число
ручек управления, чем в зале Большой карты.
Сбоку телевизоров помещались пульты (щиты управления). Перед дежурным
оператором лежало точное расписание операций, которые ему надлежало
выполнить.
На особый экран каждые полчаса проектировалась карта предполагаемой,
заранее рассчитанной погоды. Сравнивая данные расчетов с действительной
погодой, отраженной на рельефной карте, главный инженер-метеоролог
проверял правильность вычислений.
...С момента получения станцией задания об изменении погоды прошло 38
часов. Согласно расчетам, впереди предстояла еще напряженная работа. Не
менее трех с половиной суток нужно было ждать, когда дождь хлынет над
высохшими южными землями страны.
В 22 часа 30 минут из ангаров главной станции начали вылетать огромные
ракеты, управляемые с пультов оперативного зала. Их было 15, и они
уходили в воздух с интервалами в 5 минут. Ракеты несли специальные
атомные установки для получения тепла.
Того колоссального количества тепла, которое выделяли установки, было
достаточно для нагревания на несколько градусов воздуха над
пространством в десятки и сотни тысяч квадратных километров. Изменение
температуры больших воздушных масс нарушало их равновесие и заставляло
нужную погоду перемещаться в желаемом направлении.
Ракеты летели в район Скандинавского полуострова.
Через 1 час 10 минут зеленые точки над картой показывали, что ракеты на
разных высотах летают по кругу радиусом в 100 километров со скоростью
2000 километров в час.
Одновременно в различных точках Земли летало около сотни ракет
многочисленных местных метеостанций с автоматическими приборами,
сообщавшими по радио данные о состоянии погоды. Часть данных поступала
в зал Большой карты, остальные - в Оперативный зал, где отражались
одновременно и на телевизорах и на карте.
Через 23 часа 30 минут в центральные районы Европейской части Союза
вылетели на высоте 3-5 километров 10 ракет с атомными установками, по
эти установки вырабатывали не тепло, а холод. Их задачей было понизить
температуру в атмосфере и создать тем самым область пониженного
давления, по которой должны были пойти воздушные массы, несущие дожди
из района Архангельска в район засухи. Одновременно ракеты должны были
разрушить в центральном районе участок атмосферы с повышенным
давлением, препятствующий прохождению этих воздушных масс.
Дежурным Оперативного зала предстоит строго следить за изменением
погоды. Как подогрев, так и охлаждение воздушных масс должны
происходить плавно и равномерно по всей площади. Иначе резко нагретый
воздух в каком-либо одном месте, как более легкий, быстро поднимется
вверх, а на его место устремится еще не успевший нагреться холодный
воздух с соседних участков. При этом могут возникнуть ветры ураганной
силы, разрушающие все на своем пути.
НЕОЖИДАННОЕ ОСЛОЖНЕНИЕ
ПЕРВЫЕ часы все шло нормально. Погода менялась точно по расписанию. Но
совершенно неожиданно после третьей смены оперативных дежурных старший
научный сотрудник заметил, что в районе Сыктывкара (юго-восточнее
Архангельска) началось понижение давления. Это событие не было
предусмотрено планом.
- Направить еще две ракеты в район Сыктывкара для уточнения обстановки!
- скомандовал главный диспетчер.
Человек около одного из телевизоров щелкнул ручками управления. Зеленые
точки на карте показали, что ракеты "048" и "049" резко свернули с
прежнего пути и устремились в районы Сыктывкара.
Переданные ими с различных высот показания вызвали волнение
присутствующих в зале. Становилось все яснее, что метеорологические
события пошли не совсем так, как было рассчитано и согласовано с
долгосрочным прогнозом В дела людей вмешалась какая-то неучтенная сила.
Вмешалась и спутала расчеты. В районе Сыктывкара нежданно-негаданно
возникал новый циклон, грозивший изменить погоду в нежелательном
направлении. Требовалось пересчитать все цифры и по-новому распределить
ракеты с атомными установками. Но для этого надо было знать: что же
происходит?
- Резкое усиление ветра в районе Кирова и Вологды, - доложил дежурный
инженер, стоявший у карты.
- Скорость ветра в районе Сыктывкара дошла до 20- 25 метров в секунду,
- доложил другой дежурный. По-видимому, возникал ураган.
ВОЗДУШНАЯ МЕХАНИКА
D ЗАВИСИМОСТИ от состояния атмосферы и времени года разные районы
земного шара получают неодинаковое количество тепла от Солнца.
Вследствие этого большие массы воздуха имеют различную температуру.
На границе двух масс воздуха с различной температурой, а следовательно,
и неодинаковой плотностью, возникают огромные воздушные вихри
протяжением в сотни километров. Воздушные массы выбрасываются из центра
вихря вверх. Давление воздуха в этом районе начинает падать. Так
образуется циклон.
В районе циклона теплый воздух, содержащий водяные пары, поднимаясь
вверх, начинает охлаждаться. Увеличивается его относительная влажность,
зарождаются облака, из которых потом выпадает дождь или снег.
Циклон и сопутствующая ему дождливая и пасмурная погода перемещаются
обычно со скоростью 40-50 километров в час. Летом в засушливый год
циклоны, образуясь в северных районах Атлантического океана, двигаются
по северным морям Советского Союза. В это время над территорией
Казахской ССР и Нижнего Поволжья преобладает повышенное давление
воздуха, так называемый антициклон. Этот антициклон направляет горячий
сухой воздух с юга Каспийского моря на Украину и в центральные области
и преграждает циклонам путь на юг. Чтобы изменить погоду на юге, надо
изменить путь циклонов.
Тепло, разносимое ракетами над Скандинавией, должно будет создать на
больших высотах район повышенного давления, своеобразный хребет из
теплого воздуха, направленный с севера на юг. Тогда идущие с запада
циклоны будут вынуждены огибать "хребет" с севера и направляться вдоль
его восточного склона на юг.
Этому должны способствовать и ракеты, рассеивающие холод в центральных
районах на высоте 3- 5 километров. Понижая там температуру, они тем
самым усиливали циклоны и заставляли их изменять путь еще больше на юг.
Одновременно они разрушали антициклон над юго-восточными районами
Европейской части страны. Теперь уже ничто не должно было мешать
холодному потоку воздуха из районов Арктики двигаться к югу и
образовать там новый циклон.
А в области циклона, как мы уже знаем, возникают долгожданные облака и
дожди.
БОРЬБА СО СТИХИЕЙ
НО ТРЕВОГА в Оперативном зале не уменьшалась. Начальник главной
станции, ознакомившись с обстановкой, приказал выпустить в район
Северного полюса еще 3 ракеты с тепловыми установками, чтобы ускорить
образование гребня повышенного давления воздуха на севере.
И все-таки это не изменило положения. Какая-то очень мощная сила
нарушала все планы. В этот момент в зал вбежал инженер Свиридов.
- Надвигается катастрофа, - торопливо сказал он начальнику станции, - и
я догадываюсь о ее причине.
Он рассказал, что два года назад работал в районах Крайнего Севера.
Незадолго до того было решено изменить климат в бассейне реки
Индигирки, сделать его теплее, чтобы облегчить условия жизни трудящихся
горных предприятий.
Непрерывно нагревать воздух теплом атомных установок было дорого и
сложно, и один молодой ученый, работавший на атомной электростанции,
предложил смелый план: использовать тепло, заключенное в самой Земле.
Проект был рассмотрен и одобрен. Начал работать атомный бур, и вскоре
тепло недр Земля стало нагревать верхние слои почвы, воду рек, ручьев.
Не прошло и двух лет, как исчезла вечная мерзлота, сковывавшая прежде
почву.
От теплой земли и незамерзающих рек нагревался воздух. Начало зимы в
этих районах севера передвинулось на конец декабря, постепенно стали
меняться растительность и животный мир.
Вяз и липа, привезенные из волжских питомников, начали разрастаться в
крае полярной ночи, где образовался климат Северного Кавказа. То, что
когда-то казалось людям фантастикой, несбыточной мечтой, советские люди
превратили в быль.
- Только сейчас я начал понимать, в чем дело, - говорил инженер. - Мы
не учитывали постепенного изменения климата севера Сибири. А оно
таково, что теперь мы обязаны с ним считаться. Вот это потепление и
спутало расчет долгосрочного прогноза и наши расчеты. Потому-то на
Урале и пошел дождь, когда наши прогнозы обещали ясную погоду,
оттого-то и возник ураган в районе Сыктывкара.
Новые расчеты отняли более 6 часов. Они показали, что надо еще больше
понизить температуру в районе центра Европейской части Союза на высотах
в 3-4 километра. Для этого следовало пустить еще 2 ракеты с атомными
установками, вырабатывающими холод. Эти ракеты были выпущены из филиала
главной станции управления погодой в Сталинграде.
Через несколько минут зеленые точки на карте показали, что ракеты
прошли на разных высотах над Москвой.
Прошло еще несколько часов, прежде чем окончательно выяснилось, что
стихия вновь подчинилась человеку. Начали поступать сообщения о
движении целой серии циклонов точно по вычисленному пути. Вскоре пришли
сообщения о том, что циклоны уже над Ленинградом и Минском.
- Дождь на станции ¦ 12511 Дождь на станции ¦ 1271 - докладывали
наблюдатели у телевизоров.
Напряжение спало, все вздохнули с облегчением.
- Приближение дождя к Киеву, - сообщал экран телевизора спустя
несколько часов.
Ракеты с атомными установками выполнили свою работу.
- Возвращайте ракеты домой, - скомандовал главный инженер.
В районе метеостанции начал моросить дождь. Все радовались ему. События
развивались по плану, оставалось только дежурить у телевизоров и
наблюдать за изменением погоды.
Так прошли шесть суток - 144 часа напряженной работы. В течение
последних четырех часов погода, наблюдаемая на карте (действительная),
и контрольная (на экране) полностью совпадали. На полях Молдавии,
Украины, центральных областей шли сильные дожди, обильно поливавшие
бескрайние колхозные поля.
"НЕОБХОДИМО ОБЕСПЕЧИТЬ ШИРОКОЕ РАЗВИТИЕ ПЕРЕДОВОЙ СОВРЕМЕННОЙ ТЕХНИКИ
ДЛЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА: ПЕРЕДАЧА ПОСТОЯННОГО ТОКА БОЛЬШОЙ МОЩНОСТИ НА
ДАЛЬНИЕ РАССТОЯНИЯ, ВНЕДРЕНИЕ КИСЛОРОДА И ЭЛЕКТРИЧЕСКОГО ТОКА В
ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ ПРОИЗВОДСТВА, ИСПОЛЬЗОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ
РЕАКТИВНОЙ И АТОМНОЙ ТЕХНИКИ, ВСЕМЕРНОЕ РАЗВИТИЕ РАДИОЛОКАЦИИ И
ТЕЛЕВИДЕНИЯ, ИСПОЛЬЗОВАНИЕ И ПРИМЕНЕНИЕ ИНФРАКРАСНОЙ ТЕХНИКИ, РАЗВИТИЕ
СИНТЕТИЧЕСКИХ ВИДОВПРОИЗВОДСТВА"
Н. ВОЗНЕСЕНСКИЙ
"Знание -сила", 1948, ¦ 10.
Валентин РИЧ
ВАСЯ
Необычное я почувствовал тотчас же, как только перестало гудеть реле в
закрывшемся за мной лифте. Я как раз успел подойти к дверям и, обхлопав
себя со всех сторон, обнаружить ключ в заднем кармане брюк, когда
настала тишина. Тут-то я и почувствовал: что-то случилось.
Дело в том, что обычно, едва замолкало реле, за дверью начинал лаять
Тэр. А тут полная тишь. Может, не услыхал моих шагов?
Я с нарочитым шумом вытер ботинки о резиновый коврик. Никакого результата.
Со скрипом засунул в замочную щель с трудом проходящий туда ключ. Молчание.
Войдя в прихожую, я удивился еще больше: Тэр стоял на пороге комнаты,
подрагивая хвостом, приподняв правую лапу и слегка вытянув шею вперед и
вверх. В комнате кто-то был!
Уж не вернулась ли досрочно из солнечных Гагр дорогая моя родительница?
Впрочем, перед ней я был чист. Уезжая в санаторий, она сказала:
"Надеюсь, на этот раз квартира будет цела!". И теперь могла убедиться,
что ее надежды мне удалось в основном оправдать: ни одно окно не было
разбито, ни один стул не был сломан, а в коридоре среди мусора
оставался проход, хотя и не очень широкий, но позволявший благополучно
добираться до кухни...
- Мамочка! - крикнул я. Никто не ответил.
Бросив на табуретку портфель, я подошел к Тэру, потрепал его по спине и
заглянул в комнату.
И увидел... примерно моего размера голого парня, ну совершенно голого -
как купальщик на безлюдном пляже. Он сидел на подоконнике, свесив
загорелые ноги и выпучив глаза, как будто только что вынырнул из воды.
Я так его сразу и спросил:
- Откуда ты, старик, вынырнул?
Голый парень выпучил глаза еще больше и ответил довольно странно. Он
произнес одно только слово:
- Усек?
- Что усек? - не понял я.
Парень спустил ноги на пол, приложил к коричневой мускулистой груди
правую руку и, заглядывая мне в глаза, как Тэр - когда у меня в
портфеле сосиски, - медленно и раздельно произнес:
- Угадал? Догадал? Учуял? Унюхал? Вообразил? Сообразил?
- Не понимаю, - сказал я.
Парень ухмыльнулся и погрозил мне указательным пальцем.
- Вынырнул! Сэй ми беттер - промахнул! Ведь у моего на лбу черное пятно
и хвост подлинней!
- Все равно не понимаю, - сказал я. Парень посмотрел на меня с
некоторым огорчением.
- Ахтунг! У тебя есть хунд. Понятно?
Тэр действительно был рядом, но от этого дело не становилось яснее. Все
же на всякий случай я кивнул.
- И у меня есть хунд. Понятно?
Я еще раз кивнул.
- И в прошлое явление я его без спросу взял с собой. Понятно?
Хотя насчет прошлого явления я что-то недопонял, общий смысл и этой
фразы был в первом приближении ясен. И я опять кивнул.
- Уэлл! - обрадовался моей понятливости парень. - Вайтер! Я его взял, а
он потерялся.
- Так, так, так...
- И это нарушило баланс.
- ???!!!
- И меня послали на поиски. И я принял твоего хунда за своего хунда.
И... промахнул. Понятно?
Насчет собаки теперь мне было более или менее понятно, а вот насчет
самого парня - по-прежнему не очень. И я спросил:
- Но как ты попал в квартиру? И почему в таком виде?
Он поглядел на свои руки, потом на свои ноги, потом оглядел себя с
разных сторон и даже попытался через плечо заглянуть себе на лопатки.
Пока он этим занимался, я рассмотрел, что штаны на нем все-таки есть -
не брюки, конечно, а что-то вроде трусиков, такого же загорелого цвета,
как и его тело.
- В таком виде? - переспросил он. - В каком таком?
- Да нет, ничего, - ответил я. - Просто в чужой дом обычно приходят в
туфлях... Или хотя бы в носках...
- Чужой дом? Чужой... Подожди, дай размыслю сам! Чужой... Туфли...
Носки... Будь я трижды дезинтегрирован!..
Он то вставал на цыпочки, то приседал, то прижимал руку к сердцу, то
потирал макушку, то заглядывал в окно, то рассматривал стоящие на
письменном столе и на шкафу предметы.
Мы с Тэром молча ждали, чем все это кончится. На жулика парень похож не
был. На психа - тоже. Лицо у него было добродушное и без малейшей хитрости.
Наконец, он снова уселся на подоконник.
- Ну что ж, Тэр, - сказал я, - пока суть да дело, не привести ли нам
человека в христианский вид?
Я полез в шкаф, достал свой тренировочный костюм и протянул парню.
Он неохотно оторвался от своих мыслей и с рассеянной улыбкой проговорил:
- Зачем?
- Надень! - настойчиво сказал я.
Парень пожал плечами, но с подоконника слез и принялся стягивать с себя
трусы.
Тут уже я спросил:
- Зачем?..
- Жарко! - сказал он и, бросив трусы на подоконник, стал натягивать мои
спортивные брюки.
- Тэр, тапки! - скомандовал я. И,взяв тапочки из тэровой пасти, подал
их парню.
- А теперь давай все же знакомиться. Студент третьего курса
энергетического института Астапов Анатолий, Толик...
Я протянул ему руку.
Он церемонно поклонился, прижав сложенные кисти к груди - как это
делают индийцы. А на протянутую руку никакого внимания.
И тут мне кое-что пришло в голову. Я по-следовательски посмотрел ему
прямо в глаза и твердо сказал:
- Думаешь, мне и впрямь неизвестно, кто ты такой? Ты - пришелец!
- Какой там пришелец, - не отводя честного взгляда, возразил парень, -
не пришелец я вовсе, а Вася! Пока Вася, - уточнил он чуть погодя.
- Что значит пока? - он опять сбил меня с толку. - Ты что, собираешься
менять свое имя?
- А как же иначе, - удивился он. - Ведь оно не мое!
- А чье же?
- Молочное.
- Хватит представляться! - рассердился я. - И вообще, Вася, так не
делают. С тобой по-людски, а ты...
На круглом добром лице парня отразилось явное замешательство.
- Уот из меттер? Я тебя обидел? Икскьюз ми, плиз! Без надобности! Меня
ин фэкт пока зовут Вася. И это ин фэкт мое молочное имя...
-Молочный бывает коктейль! - веско отпарировал я. - Ну еще зубы бывают
молочные!
- Вот-вот, зубы, индид! - обрадовался Вася. - Имена тоже. Сперва
молочные. Общие. А личные потом. Их заработать надо! Размыслил? А
теперь вот. Это важно. Я очень спешу. Цейтнот. Исполнишь маленькую
просьбу? Кляйнерхен!
- Выкладывай! - сказал я. - Чем можем, поможем!
- Ин эрстен цайт временник! - объявил Вася.- Погодник, ну, как это еще
- календер?
- Календарь?
- Да, да, календарь!
Я сбегал на кухню, где у нас висел отрывной календарь, и вручил его гостю.
Парень повертел календарь в руках и задал совсем уж идиотский вопрос:
- Тысяча девятьсот шестьдесят шесть? Уот из ит?
Но поскольку и этот свой вопрос он задал вполне серьезным тоном, я тоже
ответил ему вполне серьезно:
- Это значит, что сейчас тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Шестое
окгября, между прочим.
- А точка отсчета где? - спросил парень.
- Точка отсчета? Ах, точка отсчета! Нуль координат?
Парень радостно расплылся.
- Ну, год рождения этого самого... Впрочем, на самом-то деле никто как
будто тогда не родился, хотя, конечно, никогда так не было, чтобы никто
не рождался, кто-нибудь несомненно должен был родиться и в тот год...
- Так у нас ничего не получится, - прервал меня гость. - Лет ас беттер
ускоритель. Маяк! Бен Муса? Чандрагупта? Петушков?
- Ближе всего Эйнштейн, - сказал я. - А вообще-то Королев!
Васино лицо стало еще круглей.
- Спутник? Гагарин? Лунник?..
Я только успевал кивать головой. Вася замолчал, втянул в рот верхнюю
губу и наморщил лоб. И через некоторое время сказал:
- Ты энергетик, ты должен знать инверсор...
- Инверсор? Первый раз слышу, - честно признался я. - И вообще у меня
по приборам незачет.
Вася снова замолчал, снова пожевал верхнюю губу и снова наморщил лоб.
Но на этот раз молчание было совсем недолгим. Вася отчаянно взмахнул
руками и сказал:
- Показывай все, что имеешь! Омнеа!
Мы пошли по квартире - я, за мной Вася, за Васей Тэр - и время от
времени гость тыкал в какую-нибудь вещь пальцем и спрашивал: "Можно?" Я
говорил великодушно: "О чем речь?" И он брал эту вещь и относил к
своему подоконнику.
Минут через десять там, на полу, рядышком стояли: электрический утюг,
телевизор, пачка соли, четыре ведра (два оцинкованных и два
пластмассовых), пылесос и фотоувеличитель.
Вася, потирая руки, внимательно рассматривал эту кучу.
- Все? - спросил я.
- Паяльник бы еще! - сказал Вася. Я пошел в кладовку.
У парня даже руки задрожали, когда он увидел паяльник.
- Теперь все?
- Не совсем, - замялся Вася. - Предписан четырехкратный запас
прочности, вот в чем беда! Нужны еще вот такие механизмы.
Он ткнул тапочкой в пылесос.
- Сколько?
Вася устремил глаза в потолок.
- Пять. Или лучше десять...
По-видимому, ему еще долго предстояло гулять с молочным именем.
Когда я выгружался из лифта с последней партией пылесосов, добытых в
соседнем подъезде, до меня донесся странный гул и надсадный лай Тэра.
Едва я отпер дверь, как он бросился ко мне - с таким волнением
бросился, что чуть меня не свалил.
Я заглянул в комнату, Васи нет. В кухню. Нет. В ванную, в туалет, в
кладовку. Нет нигде.
Тогда я снова заглянул в комнату. Вася потрудился на славу! Все
принесенные ранее пылесосы были соединены шлангами в одну гудящую змею,
к голове которой через нагревательный элемент от электроутюга были
подсоединены ведра, а к хвосту припаяны фотоувеличитель и посыпанный
солью кинескоп.
На подоконнике, рядом с моим тренировочным костюмом, лежали его трусы.
Первое, что пришло мне на ум, - это телекинез. Кто-то усилием мысли
перенес Васю ко мне в комнату. А потом - обратно, с помощью кой-какой
электронно-пылесосной аппаратуры.
Крепким орешком оказались для меня оставленные Васей трусы. Почему они
остались? Не хватило телекинетической силы? Пылесосов? Или какой-нибудь
детали?
Несмотря на незавершенность концепции, она представлялась мне наиболее
правдоподобной. И все же полностью исключить возможность такого, пусть
отвергнутого самим Васей, варианта, как его прибытие из иных миров, я
не имел права.
В конце концов я пришел к двум выводам.
Первый. Что бы там ни было, а к следующей подобной встрече нужно
подготовиться.
Второй. Надо предупредить соседей по дому - а то вдруг в следующий раз
Вася попадет не ко мне, а куда-либо по соседству. (Будущее показало,
что тут я как в воду глядел...)
Придя к таким выводам, я начал составлять вопросник, или, если угодно,
анкету - на случай новой встречи. А составив, размножил ее под копирку.
И возвращая пылесосы владельцам, вкратце уведомлял их о случившемся и
вручал им вопросник. И просил о всех необычных событиях немедленно
ставить меня в известность.
Следующие четыре дня прошли без каких-либо происшествий. Васины трусы
лежали себе на прежнем месте, а соседи при встречах глядели на меня с
участием.
Продолжение последовало на пятый день.
Я как раз возвращался из института и в лифте столкнулся с
кинооператором Игорем Голицыным из сто тридцать шестой квартиры, одним
из тех, у кого я одалживал пылесосы.
- На ловца и зверь бежит! - обрадовался Игорь. - Не буду подниматься.
Извини, что не сообщил сразу...
- Он?! -испугался я.
- Ни боже мой! - заверил меня Игорь. - Но вот уже три дня подряд у нас
дома происходит странная история. Ровно в семь часов, секунда в
секунду... В общем, жду!
С этими словами Голицын покинул кабинку лифта.
До семи оставалось минут двадцать. Я едва успел вывести Тэра на
прогулку. О том, чтобы отвести его домой, не могло быть и разговора.
Без одной минуты семь мы прибыли к Голицыну.
- Сейчас начнется, - предупредил Игорь, подводя меня к креслу возле
телефона.
И в то же мгновение телефон зазвонил - нет, не зазвонил, а тихо-тихо
звякнул.
Я взял трубку. Там явно что-то происходило, какое-то странное ритмичное
движение. Оно шло волнами.
- Слышишь? - прошептал Игорь.
Я кивнул.
Волны набегали все быстрей и быстрей И вдруг Тэр, до той поры смирно
лежавший возле моего кресла, бросился через всю комнату к "Рубину" и
сделал стойку.
Я передал трубку Игорю и включил телевизор.
И тотчас комнату наполнили те же самые волны. Они отражались от стен и
от потолка, заставляя звучать все находившиеся в комнате предметы; я
слышал скрип, и шелест, и дребезжанье, и легчайшее потрескивание - как
будто кто-то гладил кошку.
А потом появилось изображение: экран замерцал лучащимися мелкими
звездами. Они вспыхивали то в одном, то в другом месте, образуя
причудливые узоры, которые тут же распадались.
Пляска звезд на экране и биенье волн в комнате шли синхронно и притом
несомненно по нарастающей. Казалось, еще немного - и вырастет
какой-нибудь девятый вал.
Но никакого девятого вала не выросло - наоборот, внезапно звезды
остановились.
- Человек! - крикнул Игорь и вскинул киноаппарат.
И верно - остановившиеся звезды довольно отчетливо обрисовали контур
человеческого лица. Только как бы обратный контур: два белых
продолговатых пятна - глаза, над ними - белые щетки бровей, а внизу -
рот, даже зубы были видны - черные зубы, обрамленные голубоватыми искрами.
Черные губы на экране задвигались, и раздался знакомый мне голос:
- Толик, это я - Вася! Что ты сделал с моими трусами?
- Ничего, - сказал я. - Они лежат на подоконнике.
Из экрана раздался громкий вздох облегчения.
- Принеси их сюда! Рэпид! Бегом! Ну что ты будешь делать с этим
растяпой? Через минуту или две я уже стоял около своей двери,
обхлопывая себя со всех сторон и с ужасом думая, что же я буду делать,
если не найду ключа.
Но ключ довольно быстро нашелся в футляре от очков, и на редкость легко
я всадил его в замочную щель, и ворвался в квартиру, и схватил трусы, и
вылетел обратно на лестницу.
- Наконец-то! - раздался из голицынского "Рубина" рыдающий Васин всхлип.
И тут же я почувствовал, что кто-то тянет у меня из рук Васино добро.
Но Тэр стоял от меня шагах в трех, а Игорь еще дальше.
Трусы дернулись сильней. Тогда я разжал руку - и они поплыли к
телевизору. Спокойно так поплыли. И коснувшись экрана, исчезли.
И тотчас исчезли звезды. И волны, только что наполнявшие комнату,
исчезли тоже.
И я спросил у Игоря, деловито вытаскивавшего из аппарата кассету:
- Что тут без меня происходило?
- А ничего особенного, - пожал плечами Игорь. - Так, поговорили немного.
- О чем?
- Личный листок заполняли. Он протянул мне анкету. Ту самую, что я
вручил ему четыре дня назад. Только тогда там были одни вопросы. А
теперь появились и ответы... Вот они.
1. Имя (номер, личный знак)
|
ВАСЯ
|
2 Национальность (биологический вид, кинематико-энергетическая схема)
|
ГОМО САПИЕНС
|
3. Пол (функция в воспроизводстве себе подобных)
|
МУЖСКОЙ
|
4. Масса (сила взаимодействия с каким-либо полем)
|
820 НЬЮТОНОВ
|
5. Откуда явились (страна, звездная система, галактика, другое
пространство - ненужное зачеркнуть)
|
ИЗ БУДУЩЕГО
|
6. Цель явления (причина прибытия)
|
ЗАБРАТЬ ТРУСЫ
|
7. Как с вами связываться в дальнейшем
|
НИКАК
|
Я прочел анкету десять раз подряд. И впал в полное отчаяние.
Да и кто бы не отчаялся? Дважды встретить ЧЕЛОВЕКА ИЗ БУДУЩЕГО и так ни
про что у него толком не разузнать!
Ни про красное смещение - отчего оно есть, сменится ли фиолетовым и
если сменится, то когда?
Ни про кварки - отыскали их в конце концов или не отыскали?
Ни отчего вымерли мамонты?
Ни - на каких других планетах есть люди?
Да мало ли чего еще!..
Одно лишь было мне утешение - что знал я теперь совершенно точно: не
сменят человека никакие роботы, а во веки веков пребудут на Земле самые
обыкновенные люди. Совсем такие же, как мы...
С тех пор прошло шесть лет. Я окончил институт. Защитил кандидатскую.
Стал отцом семейства.
Но анкету совершенствовать не перестаю. Сейчас в ней уже две тысячи
пятьсот сорок семь пунктов.
Эх, Вася!..
"Химия и жизнь", 1972, ¦ 1.
Валентин Рич
ГОРЕ ОТ УМА
Не знаем, как в других мирах,- но у нас на Кассиопее главной бедой
цивилизации всегда были преждевременные открытия. Джек Соколиный глаз,
впервые добывший огонь трением, спалил вигвам своего дяди с материнской
стороны. Джон Купферникель, впервые обнаруживший цепную реакцию в
уране, разрушил весь свой город. Но все это были невинные цветочки по
сравнению с тем, что натворил профессор Смит.
Как это чаще всего бывает, сам по себе профессор Смит отличался редким
благородством, добродушием и даже сентиментальностью. Знай он, к чему
приведут его педагогические исследования, такие безвредные на первый
взгляд, он сжег бы свои рукописи по крайней мере на двадцать лет
раньше. Но увы, вначале он этого не знал, а когда узнал - было поздно...
Все началось с методики преподавания. В двух словах, проблема сводилась
к тому, что рост объема знаний стал резко обгонять скорость
совершенствования методов их усвоения. Оно и понятно: накоплением
знаний кассиопейцы занимались всем скопом, а усваивать приходилось
индивидуально.
Если на заре цивилизации кассиопеец становился полноценным охотником за
скальпами уже в шестнадцать лет, то, скажем, в миллион тысяча девятьсот
двадцатом году кассиопейцу, прежде чем он мог по всем правилам снять
скальп, надо было десять лет учиться в колледже, да потом еще столько
же в специализированном скальпоснимательном учебном заведении. Так что
практически полжизни он вбирал знания, а уж только потом испускал их с
тем или иным технико-экономическим эффектом.
К моменту, когда Смит получил профессорскую кафедру, это соотношение
стало еще менее благоприятным. Сам Смит, например, получил
семиступенчатое образование: детский сад с математическим уклоном,
колледж общего типа, подготовительный факультет университета,
университет, магистратура, докторантура, краткосрочные (шесть лет)
курсы профессоров. И хотя средняя продолжительность жизни кассиопейца
достигла к тому времени ста девяноста трех лет, профессору Смиту,
начавшему испускать знания в возрасте семидесяти трех, было над чем
задуматься.
С детства питая склонность к математике, профессор Смит купил
портативную электронную машину и с ее помощью быстро сосчитал, что
примерно через полтора века кассиопейцу придется расходовать всю свою
жизнь на впитывание знаний, необходимых для поддержания цивилизации на
достигнутом уровне. А на испускание у него не останется ни минуты.
Произойдет своего рода короткое замыкание, результаты которого трудно
предусмотреть.
Надо было что-то делать. И притом срочно.
Тогда-то профессор Смит и сделал свое изобретение, напоминающее о себе
кассиопейцам и по сей день...
Выглядело это просто и даже, по мнению некоторых, глупо: диета. До сих
пор не могут разобраться, из чего эта диета состояла, но, по
утверждению большинства участников эксперимента, главным продуктом,
который они потребляли, был пчелиный мед с добавкой небольшого
количества муравьиных яиц.
...В положенный срок в семьях участников эксперимента начали рождаться
мальчики и девочки. Примерно до года они ничем особенно не проявляли
себя, если не считать того любопытного факта, что первыми словами этих
младенцев были не "мама" и "папа", а "дважды два четыре" и "сумма
квадратов катетов равна квадрату гипотенузы". Но затем...
Вот зауряднейший протокол, составленный дежурным полицейским сектора
невинного детства в четверг 32 числа десятого месяца 1 202 964 года:
"Задержанный по обвинению в похищении большого синхротрона Академии
наук Аллан Роллан Макфарлан четырех лет шести месяцев, проживающий по
улице Изоспинов, 242, заявил, что вышеуказанный синхротрон обменян им
на говорящего скворца по имени Ив, каковой скворец третьего дня вылетел
в форточку и скрылся в неизвестном направлении. Имя и фамилия, а также
место пребывания бывшего владельца вышепоименованного говорящего
скворца, а ныне владельца похищенного синхротрона Аллану Роллану
Макфарлану неизвестны..."
В другой раз из центрального космопорта исчезли два трансгалактических
корабля. Их случайно обнаружили сорок тысяч лет спустя в галактике
М-124. В третий раз...
Но все это - чепуха! Самое худшее произошло в тот день, когда профессор
Смит собирался отпраздновать пятую годовщину эксперимента.
На рассвете кассиопейцы услышали оглушающий грохот. Выскочив из своих
домиков, они обнаружили, что солнце, едва показавшись из-за горизонта,
медленно уходит обратно за горизонт. А те, кто не успел выскочить, уже
никогда ничего не смогли обнаружить, - потому что через мгновенье все
домики на поверхности Кассиопеи срезало, словно бритвой.
Эти сорванцы стали раскручивать планету в обратном направлении!
Громадных трудов стоило кассиопейцам навести порядок. До сих пор
кассиопейские сутки никак не придут в норму - то длятся на полминуты
дольше, то становятся короче положенного на семьдесят девять секунд...
Больше всех огорчен случившимся сам профессор Смит. Он подал в
отставку, сжег свои рукописи и сейчас работает сторожем в кооперативном
пансионате для потомков участников эксперимента. Встречая кого-нибудь
из знакомых кассиопейцев, он каждый раз повторяет одну и ту же фразу:
- И кто бы мог подумать?..
"Химия и жизнь", 1966, ¦ 11.
Я. РОМАНОВ
ПЕРВАЯ ПРЕМИЯ
(Фантастическая юмореска)
Машина стояла на плоской крыше 550-этажного здания конструкторского
комбината. С одной стороны в широчайший раструб ее втягивались облака,
с другой - выходили надписи "Высочайшие достижения ума! Невероятный
полет фантазии! Всегалактическая выставка-конкурс космолетов!.. "
Шел заключительный день выставки. Публика заполнила огромную площадь,
над которой расположились космолеты. Внизу стояли аппараты с ионными и
реактивными двигателями, на высоте сотого этажа покачивались
гравитолеты. Еще выше, в волнах солнечного света плавали фотонолеты.
Ровно в двенадцать председатель жюри - Главный Конструктор межпланетных
и межзвездных летательных аппаратов - поднялся на антигравитационную
платформу, пришвартовавшуюся к специальному выступу на крыше здания. За
ним последовали члены жюри: популярный гонщик- гравитолетчик,
неоднократный победитель соревнований на Всегалактическом корте,
знаменитый зоопсихолог, поставивший целью своей жизни научить хищных
млекопитающих работать напильником и отверткой, монтажник,
прославившийся мгновенной сборкой трубопроводов в космосе, завуч
школы-интерната по совместному обучению детей и дельфинят и, наконец,
переводчица.
Осмотр начался. Первым члены жюри осмотрели фотонолет с
позитронно-мюонным блоком, позволяющим благополучно миновать поля
плазменного водорода. Но, вопреки замыслу конструкторов, машина
оказалась чрезвычайно сложной в изготовлении, что сразу же
зафиксировало строгое жюри.
Платформа опустилась ниже - к гравитолетам. Старый гонщик несколько
оживился. Ряд открывался интереснейшим историческим экспонатом -
машиной, в конструкции которой были использованы кристаллы марсианского
боразона.
- Молодой человек, подвиньтесь, пожалуйста, - вежливо попросил он
молодого человека, находящегося рядом с гравитолетом - Нам хотелось бы
осмотреть эту машину.
- Да, но я тоже прибыл на конкурс.
- А где же ваша конструкция?
- Вот она - И юноша указал на прижавшееся к его ногам животное с
волнистой спиной. Оно было чуть больше собаки - Встань, пожалуйста.
Животное послушно поднялось и посмотрело на членов жюри большими умными
глазами. Голова зверя несколько напоминала лошадиную.
Гонщик-гравитолетчик протиснулся вперед. Человек серьезный, не раз
рисковавший жизнью, он не признавал шуток.
- Как зовут? -спросил он резко.
- Онфим, -робея, ответил юноша.
- Откуда прибыл?
- Из спиральной Галактики в созвездии Волопаса. Старый гравитолетчик
отвел глаза, и впервые многие увидели на его лице не суровую и
непреклонную решимость, а сомнение. Все замолчали, наступила тишина.
- Вспомнил! - воскликнул председатель жюри. Много лет назад туда была
отправлена большая экспедиция - с мужчинами, женщинами, детьми. Ушли -
и никаких следов. Многие годы их считали погибшими, а район опасным.
- Они не погибли, - сказал Онфим - Их спасли ноки.
И он погладил животное между ушей. Нок дружелюбно повел головой.
- Домашние животные?
- Нет, разумные существа. Когда обломки ракет упали на планету,
оставшиеся в живых исстрадавшиеся земляне сами искали избавления в
смерти. Но их встретили друзья и помогли.
- Почему же люди не подали сигнала на Землю?
- Была повреждена аппаратура. Мы пытались связаться с помощью ноков, но
те почему-то отказались. Правда, люди не особенно и настаивали. Никто
не хотел испытать все ужасы заново. И лишь я не мог жить спокойно, не
думать о Земле.
- Где же ваш космолет?
- Но я же объясняю, я прибыл сюда с его помощью, - и он указал на
своего спутника.
- Это мечтательная и романтическая натура, - заговорил вдруг ко
всеобщему изумлению нок. - Он не похож на других мальчиков, Онфим
пытается разгадать тайны мироздания. Иногда он часами смотрит в небо.
Видя такую пытливость, я решил помочь ему и сообщил о выставке-конкурсе
на Земле. Узнав о конкурсе, юноша загорелся. Конечно, никаких
конструкций предложить ему я не мог: техники у нас нет. Но желание его
было настолько сильным, что мне пришлось уступить. Я очень стар и
чувствую, скоро мне уже будет не под силу следовать основному правилу
нашей добродетели: всегда и во всем выполнять волю своего ближнего.
Желания Онфима совпали с моими посетить места, где я бывал в молодости.
- Но как вы летели через космос? - воскликнул гравитолетчик. - Где ваши
двигатели, система герметизации, приборы навигации, устройства
жизнеобеспечения? Я уж не говорю об остальном.
- Ничего этого не было, - сказал нок. - Данные о полете, если угодно, я
сообщу несколько позже.
- Но ведь это же не техника, - осторожно заметил старый гравитолетчик.
- Ну и что! - воскликнул зоопсихолог. - В конце концов все
нейтринно-магнетронные стибуляторы, кварковомюонные релаксаторы служат
одной цели: формированию личности, способной преодолевать любые
преграды. Выведена новая порода животных со значительно усложненными
функциями. В "конструировании" появилось еще одно направление.
- Честь и хвала, - задумчиво произнес председатель жюри, отдавший всю
жизнь созданию аппаратов, сложность которых превосходила любую меру
воображения. И, подойдя к Онфиму, он дружески коснулся его плеча и
сказал: - Вот пригласительный билет в конференц-зал конструкторского
комбината. Сегодня вечером будут объявлены результаты конкурса. Ваше
присутствие весьма желательно.
Жюри отправилось дальше. Старый гравитолетчик с грустью смотрел на
милые его сердцу конструкции из стали, титана, серебра, но, зная, что
личный опыт одного человека всегда ограничен, молчал. Лишь в конце
осмотра он повернулся к секретарю.
- Этого нока не представляли технической комиссии. А он может оказаться
роботом. Направьте его, пожалуйста, на всестороннее обследование.
Конференц-зал на 298-м этаже был переполнен. Члены жюри уселись за
длинным столом на сцене.
- Осмотр нока произведен - доложил секретарь жюри - Результаты
полнейшего и всестороннейшего био,-химо,-физо,-психо,-генообследования
показали-он живой.
Председатель поднялся и позвонил в старинный колокольчик
- Дорогие друзья! Вас всех, конечно, в первую очередь интересуют
результаты конкурса. Не буду томить: первая премия и почетный диплом
присуждаются Онфиму из спиральной Галактики в созвездии Волопаса за
выведение и воспитание породы четырехногих непарнокопытных, способных к
перемещению через космические пространства. Просим победителей пройти
на сцену.
Раздались дружные аплодисменты. Красный от смущения Онфим поднялся на
сцену. Возле него семенил нок. Юноша погладил нока, и тот, неожиданно
приблизившись к краю сцены, спокойно оглядел переполненный зал и заговорил:
- Дело в том, что он, конечно, меня не "выводил". Это, впрочем, вовсе
не уменьшает значения его прекрасных юношеских порывов. Я старше Онфима
по крайней мере на несколько сот лет по вашему исчислению. На Земле я
вторично. Первый раз я попал сюда в качестве руководителя делегации
совсем молодым. Желая наладить контакты - а это было основной целью
нашего пребывания здесь, - я выполнял многочисленные поручения жителей
Земли.
Зал притих. Нок выдержал паузу и продолжал:
- Мне грустно вспоминать обстоятельства, при которых пришлось покинуть
вашу прекрасную планету в первый раз. Мною тогда овладела иллюзия
всемогущества, свойственная молодости. Несмотря на строжайший запрет, я
вмешался в здешнюю политическую жизнь, за что и был немедленно отозван.
Теперь, даже если попросите, буду воздерживаться.
Зал засмеялся.
- Об одном прошу, не называйте меня четырехногое непарнокопытное. Если
можно, зовите так, как звали во время прошлого моего визита:
"конек-горбунок".
"Техника и наука", 1977,¦ 7.
Вит. Ручинский
Не ищите кролика Кузю
- На этом, уважаемые дамы и господа, разрешите закончить. Благодарю за
внимание!
Пухлые босоногие женщины в развевающихся одеждах - то ли музы, то ли
нимфы - внезапно отделились от небесно голубого плафона и закружились
надо мной в стремительной пляске. Шквал аплодисментов разнес в клочья
напряженную тишину зала. Защелкали вспышки блицев. Репортеры ринулись
на сцену. "Мистер Кукушкин! Мистер Кукушкин!" - надрывались они,
почему-то с ударением на последнем слоге, и выбрасывали змеиные головки
микрофонов.
Зал - сплошь профессура - бушевал. Ликующие негры в белых шапочках.
Бородатые индусы в факирских чалмах. Пугающие загадочной учтивостью
японцы. Председатель - позвольте, да ведь это же институтский вахтер
Евстигнеев! - бесполезно тряс колокольчиком...
И вдруг все смешалось: зал, репортеры, председатель-вахтер.
Промелькнуло распаренное, точно после бани, лицо Бурова-Сакеева. Он за
что-то меня отчитывал. С какой это стати? Да я!..
Но я так и не узнал, в чем дело, потому что проснулся.
Звонок аварийной сигнализации трезвонил вовсю. Пахло горелым: очевидно,
где-то замкнуло обмотки. Надев соскочившие во сне очки, я пробежался
взглядом по панели с приборами и сразу все понял - проклятое реле!
Программное устройство отказало, и центрифуга в камере "Бурсака"
вращалась с сумасшедшей скоростью - стрелку зашкалило. Я бросился к
главному рубильнику и выключил установку.
Теперь пора объясниться.
Вы, разумеется, наслышаны о профессоре Бурове-Сакееве, авторе УКОМФИГа?
Понимаю: водопад, он же лавина информации - проскочило.
Универсальная Комбинация Физических Генераций - вот что такое УКОМФИГ.
Своих кузнечиков Буров-Сакеев облучал рентгеном, токами высокой
частоты, вращал в центрифуге, держал в магнитном поле, бомбил
ультразвуком. Скажете, все уже было? Не торопитесь! В УКОМФИГе соль в
том, что сочетается несочетаемое.
Впрочем, продолжим.
Через установку "Бурсак-1" было пропущено свыше тысячи зеленых
кузнечиков. Трое приобрели невиданную прыгучесть - остальные бесславно
погибли. Рекордистом оказался кузнечик, выловленный на заливных лугах
под Костромой. Буров-Сакеев, ничего не скажешь, шутник, назвал его
Бимоном в честь знаменитого негритянского прыгуна. Исторический прыжок
зеленого Бимона на пятьдесят три метра семьдесят семь сантиметров на
специально оборудованном полигоне близ деревни Елыкаево привел в
изумление наблюдавших за экспериментом специалистов, включая
знаменитого Джорджа Аткинса, гостя из далекой Австралии. "Фэнтэстик!" -
так отреагировал доктор Аткинс.
Под результаты была подведена теория, которую кое-кто воспринял с
ухмылкой: ничего не знаем, что за УКОМФИГ? И тут доктор Аткинс,
путешествуя с супругой по Европе, остановился для заправки автомобиля в
княжестве Лихтенштейн и между делом дал интервью местным репортерам.
Прыжок кузнечика Бимона был им причислен к наиболее выдающимся событиям
в современной биологии. Помощь подоспела кстати - скептики стали затихать.
А Буров-Сакеев подбрасывал угольку в топку. Дайте только срок - будет
вам и молниеносное обучение школьников любому иностранному языку,
включая японский и суахили, и новая порода коров: две-три буренки
заставят бесперебойно работать молочный завод средней мощности. И даже
чудо-рыбы: сегодня малек, завтра - килограмма в два, не меньше. И все -
УКОМФИГ, УКОМФИГ!
Еще студентом биофака я заболел методом Бурова-Сакеева. А когда добился
распределения в его лабораторию, то пел и плясал от счастья.
К опытам на стандартных "Бурсаках" меня не допустили, а заслали в
Елыкаево измерять прыгучесть обработанных кузнечиков, которых
доставляли в опломбированном контейнере.
Честно сказать, мне скоро прискучило мотаться изо дня в день по полю с
вешками и рулеткой. Немедленный переход на крупные объекты - вот что
занимало мое воображение. Выбор пал на кроликов.
Ах, как трудно оказалось открыться Бурову-Сакееву в своих дерзких
планах! Пропаганда грядущих достижений УКОМФИГа отнимала у него уйму
времени. К тому же заседания разнообразных комиссий, подкомиссий и
комитетов, научные командировки в сильно- и слаборазвитые страны,
заполучить аудиенцию у профессора было практически невозможно. А его
зам Фугасов встал насмерть "На наш век, дорогой, хватит и кузнечиков",
- отвечал он каждый раз, когда я пробовал заикнуться о кроликах.
Но я не сдался. Мне удалось подкараулить Бурова-Сакеева после заседания
Ученого совета в институтском буфете. В продолжение моего рассказа он с
неимоверной скоростью поглощал сосиски, не забывая, однако, обмакивать
их в горчицу. Выложиться я не успел - в буфет с криками ворвались два
бородача в джинсовых костюмах, схватили Бурова-Сакеева и поволокли к
выходу. Его увозили на телестудию: несмотря на жуткую занятость,
Буров-Сакеев безотказно появлялся на голубом экране.
Профессора затолкнули в микроавтобус, ожидавший у подъезда. Казалось,
все было кончено. Но когда машина, обдав меня черным выхлопом, резко
взяла с места, Буров-Сакеев неожиданно распахнул дверцу и прокричал:
- Передайте Фугасову: я - за!
Семафор был открыт, и я, не жалея сил, принялся за монтаж "Бурсака"
невиданных до сих пор размеров.
Я толком не знал, чего хочу добиться от кроликов, применяя к ним
УКОМФИГ. Может, чтоб они, подобно кузнечикам, стали на редкость
прыгучими. Или вырастить у них новую шерсть, длиной и шелковистостью -
чистый мохер.
Три месяца непрерывных опытов не дали результатов: кролики дохли, не
выдержав полной программы УКОМФИГА. Фугасов мурлыкал танго "Кумпарсита"
и таял от счастья, словно масло в июльский полдень, а я начинал терять
надежду.
Однако кролик, за которого я принялся на прошлой неделе - я окрестил
его Кузей - повел себя молодцом. Оставалось последнее - опыт на
центрифуге. И надо же, такая досада: заснул! Проклятое реле!
Вой вращавшейся по инерции центрифуги, наконец, смолк. Я поднялся и
дрожащими руками открыл дверь камеры. Смотрю - Кузя живой! Сидит себе в
центрифуге, передними лапами прикрыл капустный кочан, от листочка
отщипывает. Вот молодец! Вот спасибо! Протянул руку, хотел погладить.
Но кролик издал странный звук, словно запела детская дудочка. Верхняя
губа у него задралась, из-под нее выползли два желтоватых резца.
Задними лапами он принялся выбивать о борт центрифуги дробь. Все чаще,
чаще. И вдруг хвать за палец! Зубами! Отпрянув назад, я врезался
затылком в угол магнитного генератора. Все поплыло, в глазах
завертелись радужные обручи и в каждом - оскаленная кроличья морда.
Наощупь я выбрался из камеры. Зажмурился, снова открыл глаза - нет,
непонятное видение не исчезло. Где-то далеко под порывом ветра с
треском захлопнулось окно. И тут мое сознание неожиданно пронзила
простая мысль - зачем? Зачем я все это делаю? Кроличьи морды в обручах
разом исчезли, но то, что подспудно зрело во мне, сметая шаткие
препоны, хлынуло наружу. Я выбежал в коридор и громко закричал:
- Идите все сюда! Слушайте!
Потом мне рассказывали, что, в сущности, произошло.
Из комнат повыскакивали сотрудники, меня окружили, а я во всеуслышание
стал называть эксперименты над кроликами сплошной авантюрой, расчет был
на авось - а вдруг? Терзаю, каялся я, ни в чем не повинных животных,
все думаю на эффект наткнуться, чтобы моим именем назвали "Эффект
Кукушкина". А дальше пойдет-покатится: конгрессы с симпозиумами,
ковровые дорожки, портреты, непременно портреты, и чтобы в профиль - в
профиль я лучше получаюсь!
Я исповедовался до тех пор, пока в мое плечо не впилась чья-то железная
рука. Блеснули стекла очков в квадратной оправе - Фугасов! Свободной
рукой он с профессиональной ловкостью отвернул нижние веки моих глаз и,
заглянув в них, прошептал:
- Ну что ж, все понятно!
- Может, позвонить ноль три? - произнес чей-то догадливый голос. Но
Фугасов уже подал знак - меня подхватили под руки и повели. Как
оказалось, в мою комнату. Усадили в кресло оператора "Бурсака". Фугасов
велел всем выйти, подошел к телефону и набрал номер. Он звонил
Бурову-Сакееву, просил его немедленно прийти - произошло "че-пе", надо
разобраться, принять меры. Остатками сознания я понял, что у профессора
не было никакой охоты мчаться разбирать "че-пе". Но Фугасов был
настойчив. Наконец он положил трубку и с нескрываемым торжеством объявил:
- Идет!..
- Что у вас тут происходит? - крикнул Буров-Сакеев еще с порога. Я
вскочил на ноги и протянул руку в направлении "Бурсака":
- Там! Там!
Фугасов попытался загородить дорогу, но профессор легко его отодвинул и
скрылся в камере.
Через несколько секунд оттуда послышался крик, с лязгом распахнулась
дверь, из камеры, шатаясь, выбрался Буров-Сакеев. Правая рука его с
двумя выпрямленными пальцами - указательным и безымянным - была
воздета, как у боярыни Морозовой на бессмертной картине Сурикова. Между
пальцами - тоненькая струйка крови. Блуждающий взгляд профессора
сошелся с фугасовским, и тут Буров-Сакеев с глухим рычанием бросился на
своего зама, явно намереваясь схватить его за горло. Фугасов увернулся
и выскочил из комнаты.
Тогда, обратившись ко мне - я вжался всем телом в спинку кресла -
Буров-Сакеев приказал:
- Стенографистку! Живо! Пусть документально, по всей форме! ...
Пройдут годы. Я состарюсь, выйду на пенсию. Буду придерживаться
рационального режима питания. Регулярно следить за прогнозами погоды.
Но никогда, - вы слышите, - никогда не выветрится из моей памяти то,
что диктовал мой учитель.
- Записывайте, - вещал Буров-Сакеев несуществующей стенографистке, -
Бимон был прыгуч от природы. Остальные - не я. Ей-богу, не я! Фугасов -
его штуки! Прыгучих специально отбирает, процент завышен! В Сан Ремо
привязались с вопросами - еле выкрутился.
Дальше пошло непонятное.
- Жена Лариса. С прежней было проще. Халатом от "Диора" по морде - это
как прикажете понимать? А обувь? Покупаешь - руки дрожат. С размерами
путаница...
Он умолк на полуслове. С удивлением уставился на меня, пожевал губами.
Дыхание стало ровным. Буров-Сакеев взглянул на часы, хлопнул себя
ладонью по лбу и пробормотал:
- Черт возьми, у меня же прием делегации!
И выбежал из комнаты.
Некоторой время я находился в оцепенении. Потом бросил взгляд на камеру
"Бурсака" - дверь была распахнута. Я заглянул внутрь, там было пусто.
Кузя исчез.
Я обегал весь институт, спрашивал встречных, не попадался ли кому на
глаза кролик Меня вынесло к проходной.
- Дядя Вася! - закричал я в ухо вахтеру, тому самому Евстигнееву,
которого видел во сне председателем ученого собрания. - Тут случайно
кролик не пробегал?
- Как же! Сию минуту! - с тихой радостью ответил вахтер. - Я ему: "Ты
куда, серый?" А он - прыг через барьер!
Я выбежал на улицу. И сразу увидел Кузю. Кролик сидел на краю тротуара
у пешеходного перехода. В светофоре горел красный свет. Я начал
красться. Неожиданно Кузя обернулся и увидел меня. В тот же миг, сильно
оттолкнувшись лапами, он распластался в воздухе и приземлился на
проезжей части улицы. Прямо на него мчался автофургон с косой надписью
"Мебель" на борту. Кузя снова взлетел вверх и опустился на крышу.
Автофургон наддал и проскочил на желтый, увозя моего кролика.
Ночь я провел без сна. Сомнений не было - Кузя после обработки на
"Бурсаке" стал феноменом. Один укус - и человек выплескивает то, что
глубоко погребено в тайниках его сознания. Правда, действие эффекта
скоротечно, но тем не менее факт, научный факт... Стоп! А как
трактовать профессорскую исповедь?.. Если УКОМФИГ - фугасовские штуки,
то почему же Кузя? Или УКОМФИГ тут не при чем?..
К утру стало ясно одно: главное - отыскать Кузю. Отправлюсь к
профессору, выложу все. Он поймет. Сделает все возможное и невозможное.
Город будет поднят на ноги. Будьте уверены - Кузю найдут!
- Да вы что? - удивилась секретарша, когда я наутро ворвался в
приемную. - Он же сегодня улетает на конгресс в Мар-дель-Плата!
...Аэропорт! Последний шанс! Перехватить! Во что бы то ни стало! Я
поймал такси и объяснил шоферу, что будущее науки зависит от него. Мы
успели. Буквально перед нами к подъезду аэропорта подъехала черная
"Волга". Из нее вышел Буров-Сакеев в сопровождении незнакомой девицы в
голубом парике и изогнутых темных очках. Позади с профессорским
чемоданом в руках плыл весело улыбающийся Фугасов.
- Пожалуй, назовем так: УКОМФИГ - программа на завтра, - провозгласил
профессор, обращаясь к своей спутнице. - Ну как? Подходит?
- Гениально! - отозвалась девица, делая пометки в блокноте.
- А? А? Нравится? - наседал на нее Буров-Сакеев. - То-то! Во мне вообще
погиб первоклассный журналист, а может быть, даже писатель!
- Нет, в самом деле гениально! Но как быть с текстом? Рука мастера!
- После Мар-дель-Плата все, что угодно, - пообещал профессор. -
Го-то-о-ов на все! - пропел он неожиданно бархатным басом фразу из
"Фауста". Я забежал вперед и встал на ступенях подъезда с раскинутыми в
стороны руками.
- Имею сообщение исключительной важности! Только вам одному!
- Самолет, голубчик, лечу! - парировал мой выпад Буров-Сакеев. -
Валяйте телексом - отель "Континенталь". Пламенный привет!
Он отсалютовал складным зонтом в черном чехле и вместе со спутниками
скрылся за зеркальными дверями подъезда.
Оставалось одно - дождаться возвращения Бурова-Сакеева. И тут произошло
неожиданное.
Спустя неделю, вернувшись с работы, я включил телевизор. Советник
юстиции рассказывал с экрана о борьбе с нарушениями Уголовного кодекса
в торговой сети нашего города. Через десять минут я понял, что такие
преступления скоро будут изжиты. Примета - участившиеся в последнее
время явки с повинной.
Среди прочих историй советник рассказал о продавце из мебельного
магазина ¦15 по фамилии Трикин. Переполненный сознанием собственной
вины, он прямо в магазине публично покаялся, что берет "в лапу" за
дефицитную мебель.
В виске застучал молоточек догадки: Кузя - мебельный фургон -
раскаявшийся продавец!
Не теряя времени, я поспешил в мебельный магазин ¦ 15 на окраине города.
На выставленной мебели были разложены картонки с надписью "Продано"
Продавцы в синих халатах с фирменными значками на лацканах
философически рассматривали редких покупателей. Набравшись духу, я
подошел к одному из продавцов - его ли цо показалось мне добродушным.
- Если насчет "Клариссы", то не мечтайте, - сказал продавец,
уставившись на плакат "Спасибо за покупку".
Я объяснил, что меня заинтересовал удивительный случай с Трикиным.
- Ничего удивительного, - обернулся он ко мне - Обыкновенный псих.
И рассказал, как все было.
В тот день Трикин помогал разгружать фургон с "Клариссами". Неожиданно
он выскочил наружу, заметался по магазину и принялся кричать, что он
жулик и регулярно обирает честных граждан.
- Потом, видим, начал затихать, - продолжал рассказ продавец. - Думали,
обойдется. Только выходят тут из публики двое и так ласково говорят
Трикину - поехали, гражданин, с нами, мы вам поможем во всем
разобраться. Посадили в машину и увезли. И какая муха его укусила?
- Может, его и правда кто укусил? - осторожно поинтересовался я.
- Уж вы скажете. Палец он себе поранил, это верно. Когда в фургон лазил.
- Постойте! - воскликнул я - А в тот день здесь не появлялся кролик?
Такой серенький?
- Был кролик, - послышался позади меня чей-то голос. К нам подошел еще
один продавец, видимо, заинтересовавшись беседой. - Его в том же
фургоне привезли. На складах какой только живности нет. Бориска его утащил.
- Какой Бориска?
- Бориска? Сын нашей кассирши. Он как раз мальчишек привел за досками,
в школе чего-то мастерить-живой уголок, кажется...
Спустя полчаса я уже нервно вышагивал взад-вперед по пустынному
коридору школы перед классом, в котором учился Боря Шмелев, сын
кассирши. Главное я уже знал - это рассказала его мать: Боря отнес
кролика в школьный живой уголок.
Прозвенел звонок. В коридор высыпали школьники. Я подошел к первому
попавшемуся мальчику и попросил его показать мне Борю Шмелева.
- Это я, - ответил с удивлением мальчик.
Рука судьбы! Я потащил мальчика к окну и срывающимся от волнения
голосом спросил, что с кроликом из мебельного магазина? Жив ли он?
- А вам зачем, дяденька?
Ответить я не успел. Перед нами выросла сухопарая учительница в очках.
- Вы, наверное, из газеты? Будете писать о нашем живом уголке? -
затараторила она, радостно улыбаясь. - Боря, сбегай за ключом.
Я не стал возражать - удача сама плыла мне в руки.
- Он у нас активный член биологического кружка, - продолжала
учительница. - Но не забудьте отметить и нашего директора. Это он, он
разрешил занять подсобку!
Вдвоем с Борей - учительница спешила на урок - мы спустились на первый
этаж и подошли к комнате рядом с гардеробом. Боря отпер висячий замок,
и мы вошли.
За металлической сеткой, среди сена, разбросанного по дощатому настилу,
я разглядел в полумраке пару ежиков, свернувшегося спиралью ужа,
черепаху и скачущую взад вперед обезьянку. На полке сбоку тяжелой
зеленью отсвечивали аквариумы. Боря дотянулся до выключателя щелкнул, и
тут я увидел в дальнем правом углу серый комок. Медленно поднялись и
встали торчком длинные уши, раскрылся и блеснул розовый глаз. Сомнений
не было - Кузя!
В сетку ткнулась обезьянка, зверек с дымчатой шерстью и белыми
полукружьями около ушей. Обезьянка-игрунка, их еще называют уистити.
Боря достал из кармана кусочек яблока и просунул сквозь сетку.
- Ее Сережка Соколов принес, - объяснил Боря. - Отец у него знаете кто?
Капитан дальнего плавания. Он купил ее в Южной Америке, в городе
Мар-дель-Плата...
Мар-дель-Плата! Передо мной возник аэропорт, девица в голубом парике,
улыбающийся Фугасов, мой незабвенный учитель: "Валяйте телексом - отель
"Континенталь", пламенный привет!"
Глаза Кузи разгорались все ярче. И тут - а может, мне это показалось,
потому что Боря не шелохнулся - тишину прорезал пронзительный звук
детской дудочки.
- А кролик этот прямо в руки мне бросился там, в магазине, продолжал
мальчик - Все как закричат: "Жаркое! Жаркое приехало!". Я его под
куртку и бежать. Откуда он только взялся?..
- Что ж, у вас просто замечательный живой уголок, - сказал я. И
неожиданно для самого себя добавил: - Ну, пошли?
Я не стал сочинять никаких басен, чтобы вновь завладеть Кузей. Просто
попрощался и все. И на следующий день подал заявление об уходе.
Фугасов выразился так: "Крах авантюриста!" А мне было все равно.
А пока я устроился учителем биологии в школе. Нет, не в той, где в
живом уголке нашел себе приют Кузя: моя - на другом конце города.
Все свободное время я просиживаю в библиотеке. Роюсь в литературе,
анализирую дневниковые записи - ищу ответа на вопрос: что произошло в
опыте с Кузей? Блуждаю в потемках. Пока не нащупаю хотя бы ниточку, к
научной работе я не вернусь - я так решил! Но когда читальный зал
пустеет, лампы на столах гаснут, и, взяв у сонной гардеробщицы плащ, я
выхожу на улицу, под дождь, порой подступает такая тоска, что во рту
становится сухо. Неужели я был в миллиметре от величайшего открытия -
от эффекта, который принес бы мне имя и славу, и просто-напросто свалял
дурака?.. И мама, открыв мне дверь, спрашивает: "У тебя неприятности?"
Никаких неприятностей. Все, как надо. Только очень трудно понять самое
главное.
Утром еду в ту самую школу. Вхожу в живой уголок. Кузя теперь совсем
меня не боится. Я глажу его, щекочу за ушами, а Кузя тычется мне в
ладони мокрым носом...
"Химия и жизнь", 1977, ¦ 5.
Сергей Сас
Бургундское из императорского обоза
Французы вновь сменили белую кокарду на трехцветную. Бурбона на
Бонапарта. Однако европейские монархи не пожелали мириться с
перестановкой мебели в Тюильри; отправив в Бельгию Веллингтона и
Блюхера, которым было поручено доставить на Елисейские поля свежую
рассаду лилий, они молили бога, чтобы коммивояжеры не слишком долго
задерживались в дороге.
...Два дня назад у Катр-Бра и Линьи Наполеон устроил союзникам банный
день, но после тяжелых трудов успел намылить им только шею. Предстояла
последняя большая стирка. Разделив обязанности, император решил
англичанами заняться сам, возложив заботу о пруссаках на маршала Груши...
Бывший полицейский сержант Дюфон и его приятель Бриен только что
вернулись с испанской границы. Дело мадам Жорес они прокрутили за три
недели, и все осталась довольны: южный загар, каменистые пляжи залива,
магнетические взоры распутниц, бодрящие напитки виноградников
Арманьяка... Бриен уговаривал компаньона не отказываться от приглашения
мадам погостить на вилле еще десяток дней, но тот настоял на своем -
поздним вечером они открыли двери своего офиса.
В глубоком кресле дремал мужчина лет семидесяти, одетый в темный
костюм, на столике из кашемирового дерева тлела сигара в железной
пепельнице. Их встретила пожилая женщина, которая в отсутствие
компаньонов вела бумажные дела фирмы. Белая блузка, длинная черная
юбка, короткая стрижка, сигарета во рту. Она была ярой феминисткой,
ницшеанкой, в общем той, чья нерастраченная в молодости энергия еще
могла пригодиться если не в уютном кругу семьи, то на службе "под ружьем".
- Я ждала вас раньше. Что-нибудь случилось?
- Вы же знаете, мадам, - не глядя в ее сторону, скороговоркой бросил
отставник. - Бриена нельзя подпускать к дармовой бочке. От него до сих
пор несет прелым навозом. Машину пришлось вести одному.
- Мама всегда говорила - чистый виноградный сок полезен твоему
организму, сынок, - неловко оправдался Бриен; рыжая щетина, пробившаяся
за сутки, подтверждала, как долго он чтит родительские советы.
- Кто это?
- Он тоже ждет вас, Дюфон.
- А если бы мы приехали под утро?
- Не могу же я в грозу выгнать клиента на улицу. Впрочем, он на
колесах. Разбудить?
- Вам виднее, можете перенести на мою кровать, - Дюфон демонстрировал
мадам, насколько она добилась равноправия по крайней мере рядом с ним.
Она приготовила кофе, сложила стопкой корреспонденцию и ушла в дождь.
...Старик долго извинялся за доставленное беспокойство, потом предложил
хорошо оплачиваемую работу, поручить которую не решался кому-либо
другому. Говорил, что команда Дюфона пользуется устойчивым авторитетом
и, как известно, берется только за безнадежные дела. А у него как раз
самое отчаянное положение. Нет, не с ним, он в порядке, беда стряслась
с сыном.
В кабинете был только стол с тремя телефонами, несколько стульев,
обитых кожей, портрет Адольфа Гитлера на стене и скульптура
солдата-победителя со "шмайсером" на груди, выставленная в передний угол.
Сержант устало облокотился на стол и вздохнул:
- Должен предупредить, вряд ли вы пришли по адресу, мы в последнее
время занимаемся мелочами.
- Это заявление несколько обескуражило старика:
- Мое имя Шер Донсваген, а Давел, так зовут сына, исчез два дня назад.
- Женщина? Старые счеты? Размолвка в семье?
- Мы живем вдвоем. Семьи он не имел никогда, как, впрочем, и врагов, с
женщинами умерен и разборчив, - старик чрезвычайно волновался; он был
из тех, кого только крайняя нужда заставляет доверяться чужим людям.
Он вызывал искреннее сочувствие: бледное лицо, красные слипающиеся
глаза, дрожащий голос, однако, не давало повода отнести это на счет
преклонных лет. По всему видно, до сих пор он обходился без няньки.
- Привычки? На что он тратил свободное время, если равнодушен к
смазливым мордашкам? - Бриен принес термос.
Эта фраза задела старика, и сержант чиркнул ладонью по рыжей щетине:
- Иди побрейся.
Да, увлечение есть, но о нем нельзя говорить как об одном из многих -
оно всепоглощающее. Давел - бонапартист. Старик удивлен, почему это не
вызвало никакой реакции. Хорошо, он расскажет все по порядку. Давел
долгие годы играл в театре, нет, не ради куска хлеба. Донсвагены имеют
состояние. Он играл в театре, а не жил им. Однажды предложили роль
Наполеона Бонапарта в безнадежно слабом спектакле, где ему предстояло
охмурять польскую графиню Валевскую. "Спятил" он не сразу, а после
посещения Трансплантатора. Вдруг бросил все и занялся изучением
биографии императора; отмечал даты его рождения и смерти, корпел в
библиотечных подвалах, скупал портреты маршалов, платил баснословные
суммы за коллекции оружия и обмундирование солдат гвардии. А как он
кричал на перекупщика, когда ему вместо пушки начала девятнадцатого
столетия попытались подсунуть крепостное орудие времен Крымской войны!
Историю первой четверти девятнадцатого века изучил насквозь и не по
энциклопедиям, а копался в архивах, читал мемуары сподвижников великого
полководца.
- Наполеон, - насупился сержант. - Да, да, я кое-что начинаю
припоминать. Продолжайте.
- Вы так просто об этом говорите? Забыть Наполеона, конечно, можно. Но
такой неосторожной, я бы сказал, беспечной фразой вы нажили бы себе в
лице сына заклятого врага.
- Стоп! Значит, враги не исключены?
- Не ловите на слове, Дюфон. Об увлечении сына знал только я. Когда же
приходили в дом случайные люди или знакомые, он запирался в кабинете.
Его коллекцию никто не видел. Зачем будоражить воображение людей, вы же
знаете, в наше время не любят музейного хлама, - старик взглянул на
портрет фюрера и осекся.
- Господин Донсваген, один из моих друзей может крепко напиться и
завалиться в какую-нибудь канаву на пару дней, поэтому я могу найти
хоть какую-то причину его исчезновения, но энтузиазм вашего сына,
воистину похвальный, имеет ли прямое отношение к вашим переживаниям? -
Дюфон великодушно позволил себе заметить, не увлекся ли старик
пересказами пустяшных семейных секретов в ущерб разумному анализу
обстоятельств.
- Глядите сами! - Донсваген приставил к стулу трость и протянул лист
бумаги - Это я обнаружил на своей ночной тумбочке.
Бриен тоже склонился над письмом.
- "Отец, перечти-ка Жомини. Что он там пишет о битве при Ватерлоо?"
- И это все? - удивился Бриен. - Убей меня бог, если я что-нибудь понимаю!
- Ты дискредитируешь фирму. Принеси лучше Всемирную военную
энциклопедию. На букву "В".
Пять строчек, набранные нонпарелью, сообщали, что возле бельгийского
населенного пункта Ватерлоо, южнее Брюсселя 18 июня 1815 года Наполеон
разбил союзные армии.
- Видимо, у Жомини то же самое - поле сражения осталось за Наполеоном,
- Дюфон хлопнул фолиантом и вернул его напарнику.
У Донсвагена оставался последний аргумент, лучше сказать, версия:
- Я боюсь, что Давел воспользовался каналом Трансплантатора, чтобы
выручить Наполеона.
- Зачем? Он справился сам, и потом, чтобы заменить на время человека
прошлого, необходима стопроцентная БС - биологическая совместимость. Вы
это должны знать, господин Донсваген. Разумеется, и у каждого из нас
найдутся аналоги...
- Ты представляешь, Дюфон, в моей картотеке числятся сразу трое, -
ввинтился в разговор Бриен - И кто бы ты думал: палач из средневекового
Льежа, скотопромышленник из Подольска и солдат венгерской армии
середины двадцатого века.
- Хорошая компания - одни мясники и кутилы, - рассмеялся сержант. -
Шансы у тебя для подмены есть - перепьешь любого.
- Ерунда, учебные курсы при Трансплантаторе обеспечивают приобретение
любых профессиональных навыков. Я просто сам не хочу махать топором и
саблей... А у вашего сына, господин Донсваген, завидное везение. Как я
понял, Наполеон - историческая личность.
Дюфону надоело смотреть, как его друг ломает комедию:
- Ты разве не понимаешь, в чем старший Донсваген подозревает Младшего?
- вспылил он - Ладно, не напрягайся, с похмелья у тебя всегда высокое
давление. Я против того, чтобы допустить влияние Давела на ход истории.
Ты не учел важный момент. Транстантатор позволяет прогулку в прошлое
только тем лицам, чьи двойники были далеки от политики и власти.
Вспомни, чем закончилось для гугенотов пребывание в Париже 1572 года
католички Гольштейн? Ее идеальная БС с Екатериной Медичи позволила
устроить Варфоломеевскую ночь Тридцать тысяч зарезанных и задушенных -
неплохая плата за предоставленные Трансплантатором услуги! Полагаю,
Наполеон тоже запугивал европейские престолы дюжиной горемык, раз вошел
в энциклопедию. Он - табу!
- Такие разговоры нас ни к чему не приведут, - заметил Бриен, уже
сменивший амплуа шута и пройдохи. - Согласись, история уже давно
сделана, и чтобы узнать, попадали ли ее гранки в руки Давела, нужно
отправляться следом за ним. Насколько я помню, Гольштейн прошляпили,
контрольным службам не удалось своевременно подобрать человека, генотип
которого бы соответствовал кому-либо из свиты Медичи или ее сторонников
герцогов Гизов.
- Друг мой, - воскликнул Дюфон, - но там пахнет порохом!
Старик устало поднялся с кресла. Все забыли о нем. Он подводил итог:
- Мое состояние исчисляется несколькими сотнями тысяч марок -
располагайте ими.
- Признаюсь, господин Донсваген, - нехотя начал Дюфон, - такими делами
мы не занимаемся, - и продолжил шутливым тоном - Сказать, откуда мы
только что вернулись? На побережье Биская уличали в неверности супруга
одной капризной бабенки. Так-то... Адюльтер, кража носовых платков и
подержанных велосипедов - таков профиль работы. На хлеб и сигареты
хватает. - Дюфон стал похож на провинившегося школьника. Мы понимаем,
барометр нашей репутации падает на глазах.
- Вы хотите сказать, что специализируетесь на тех делах, на которых
полиция дрессирует стажеров? Я прожил больше семидесяти дет, надуть
меня не удастся. Проделать две тысячи в один конец, чтобы изловить
кого-то в чужой постели! Да, видимо, со мной все кончено, если даю
основания так насмехаться над собой.
Дюфон виновато пожал плачами, Бриен выругался и, выплеснув кофе в
цветочный горшок, вышел.
- Вы не доверяете мне. Вот моя визитная карточка и фотография сына.
Прощайте, - тяжелым голосом произнес старик; никто не остановил его у
дверей.
За окнами стучал дождь Сержант и Бриен, утомленные долгой дорогой, еле
держались на ногах.
- Ну что, будем спать? Старик уже сел в машину.
- Пусть едет.
- Но это же дело по нашим зубам, Дюф!
- Слишком опасное.
- А я бы не отказался... хлебнуть старого бургундского из
императорского обоза.
- Ты помнишь, чем закончилось наше пребывание у турецкого султана
Мехмеда II, когда банкир фон Бук надумал порезвиться с его наложницами,
а мы .согласились охранять этого идиота?
- Наверное, ты прав, Дюфон, совать нос в чужое белье - занятие для
настоящих мужчин.
Сержант взял фотографию, на него с прищуром смотрел император Франции.
- Перебьешься без бургундского, хватит с тебя шнапса, - заключил он и
бросил фотографию на стол.
Утром они были у Донсвагена дома.
...Герцог Веллингтон взобрался на плато Мон-Сен-Жан и закрепился там,
прибрал к рукам фермы Папелот, Угомон, послал конницу в Бель-Альянс, но
авангард Наполеона выбил его оттуда и на этом успокоился. Шел проливной
северный дождь. Близилась ночь. Было уже слишком поздно считать
противнику зубы.
Ферма Кайю. Совет в ставке императора не занял много времени. На
походной карте, разложенной на деревенском столе, он ставил кресты:
- Рейль, не дожидаясь утра, вы бросите бригаду Суа на Угомон.. Знаю,
солдаты устали, но поверьте мне, лучше обсохнуть в огне, чем остаток
ночи мокнуть под ливнем и месить грязь в ступе. К тому же под крышами
замка дрыхнут всего несколько рот английской гвардии и бельгийская
дивизия - не так уж много для ваших молокососов.
Командующий вторым корпусом генерал Рейль, пораженный осведомленностью
императора, ничего не мог возразить против ночной атаки, хотя жесткой
необходимости в ней не видел.
- К полудню мы должны срезать правое крыло англичан. Сульт, - продолжал
Наполеон, обратившись к начальнику штаба, - вы послали связного к Груши?
- Да, сир.
- Вы послали одного офицера, а Бартье отправили бы сотню! Так где он?
- Сир, сообщений нет. Вероятно, выполняет ваш приказ сидит на пятках у
Блюхера, - Сульт был неплохим государственным деятелем, но стратегом
никогда. Необдуманно назначив его на пост военного министра, Людовик
XVIII тем самым подготовил беспрепятственную высадку корсиканскому
выкормышу в бухте Жуан и позволил тому вернуть престол без единого
выстрела.
- На пятках? Не самое удобное место. Я жду его здесь к обеду. Не
позже!. Эрлон, займете центр. Вам достанутся бельгийские и голландские
гренадеры. Ней атакует Папелот, - там пьет успокоительное один Пиктон.
- Но сир! - воскликнул маршал Ней. - С вами опасно играть - у вас
крапленные карты!
Дежурный офицер сообщил, что часовые передовых постов захватили двух
бельгийцев-перебежчиков.
- Вот видите, они уже дают деру! - засмеялся маршал.
- Это плохо, Мишель, мне лучше видеть разбитого противника, чем
гоняться за ним до Брюсселя. И последнее, к шести утра три корпуса
должны занять места здесь, здесь и здесь с тем, чтобы в семь атаковать.
- Но позвольте, сир, - нетвердо запротестовал Ней, - орудия вязнут в
грязи по самые ступицы. Нам не вывести батареи на позиции!
- Выдирайте рожь, пшеницу и ки дайте под колеса. Мои дорогой Ней, в
снегах России вам было тяжелее, чем кому-либо: пока вы вели арьергард,
ни одна пуля не ударила мне в спину. И там, и здесь мы оказались в
цейтноте. Если к четырем часам дня не свернем Веллингтону шею, а Блюхер
опередит войска Груши, нас расстреляют роялисты и Францию затянет
болотными лилиями.
Из всех собравшихся один Сульт не стал возражать против ночного боя у
стен замка: во-первых, ему лично не придется фехтовать шпагой, а,
во-вторых, он знает: Веллингтон на самом деле упорен и стоек, разбить
будет не так-то легко; по крайней мере ему, Сульту, это не удавалось на
Пиренейском полуострове. Император прав, с ним нужно покончить до
прихода пруссаков.
...И все же это был абсурд - идти в атаку по горло в грязи!
Чтобы хоть как-то притушить ропот, Наполеон приказывает своему брату
Жерому, бывшему королю Вестфальскому, укрепить бригаду Суа и взять
Угомон до рассвета.
- Не жалейте пороха!
Дождь не унимался. Через час устроили перебранку горластые
двенадцатифунтовые пушки - это Жером в кромешной темноте шел отбивать
теплые места в амбарах Угомона. Оглохшие силы всевышние в недоумении
замолкли, а затем ответили молниями и грохотом небесным. Наполеон
отправился спать. Днем ему предстояло засучив рукава много потрудиться,
чтобы сбить английский замок. Он, как и великий Александр, не собирался
морочить себе голову развязыванием гордиева узла. Сегодня, 18 июня 1815
года, заплечный удар решит одним махом участь союзных армий. Так должно
быть!
Войска ушли в ночь. Рядом остались только корпус Лобо и гвардия.
Одноэтажный загородный особняк, затянутый хмелем и дикорастущим
виноградом, тихо дремал в липовой роще. У входа, среди фигурных клумб
парковского кустарника, омытого вчерашним дождем, покоились на лафетах
мортиры, единороги и осадные орудия; пирамиды ядер, поблескивая
железными и чугунными боками, могли убедить кого угодно, что они ровным
счетом не имеют с бутафорскими пушками из папье-маше никаких
родственных отношений.
- Как видите, господин Донсваген, нам не безразлична судьба Давела, -
сказал хозяину Дюфон.
- Он лукавит, - усмехнулся Бриен. - Это правда, что там с двух сторон
будут грохотать четыреста орудий? Здорово! И хоть мой друг беспокоится
за свой музыкальный слух, не имея привычки работать при канонаде, я
все-таки уломал его.
Комната, богато украшенная батальными картинами, оружием, знаменами и
другой военной атрибутикой, насквозь пропахла нафталином.
- Неплохая костюмерная. Это все оригиналы? - спросил Бриен,
остановившись у застекленной витрины. На зеленом сукне лежали десятки
крестов, орденов и медалей, окруженных шелковыми и атласными лентами.
- Не только. Когда Давел продал последнюю фамильную реликвию и у него
не осталось денег на раритетные экземпляры, ему пришлось заказывать
вещи в ювелирных и швейных мастерских. В этих стенах все его состояние.
Ряд манекенов, облаченных в военную форму начала девятнадцатого века,
стоял на страже. Доломаны, кокарды, кивера, высокие медвежьи шапки с
орлами на бляхах, кирасы, ремни, ранцы, сумки для гранат, шитые
канителью мундиры.
- Где здесь французы? Нам нужно знать, к чьей стороне примкнуть.
Старик указал на манекен в меховой шапке и серой шинели:
- Это. гвардеец. Ярко-красный мундир - униформа англичан, белый -
австрийцев, зеленый - русских, черный - брауншвейгских пехотинцев. Но
белых и зеленых там не будет.
- Они не получили приглашение?.. Ладно, Дюф, я пошутил...
- А это чучело в юбке?
- Шотландский стрелок.
- Нам придется позаимствовать кое-какие маскарадные костюмы.
- Разумеется, но, к сожалению, в двух экземплярах представлена только
экипировка солдат ганноверской легкой кавалерии.
- Почему, к сожалению?
- Они были на стороне англичан.
Бриен почесал затылок:
- Это усложнит нам жизнь при переходе демаркационной линии, - и он
примерил предложенную Шером удлиненную кожаную каску с медными
полосками и султаном из рыжего конского волоса. - Жаль, что я побрился,
сошел бы за лошадь.
- Даже для лошади у тебя слишком приметный нос, дружище, - парировал
шутку Дюфон и добавил:
- Без генеральских эполет нам там делать нечего.
Они сидели в плетеных креслах, господин Донсваген выключил верхний свет
и зажег красные корабельные фонари; повеяло атмосферой тайного сговора.
В углах зашевелились тени от плащей и кинжалов.
- Вы можете курить, правда, сын строго запрещал заходить в кабинет с
сигарой.
Дюфон небрежно мотнул головой и полез в карман.
- Так вы настаиваете, что Давел переломил ход битвы?
- Конечно. Я помню каждую деталь, хотя у меня нет, да и не может быть
документальных подтверждений. Взгляните на книжные полки:
Коленкур, Волабель, Стендаль, Тарле, Тьер, Манфред и многие другие -
все они в один голос, и понятно почему, заверяют в победе Наполеона. Но
я-то знаю, как это было на самом деле.
- И как же? - спросил сержант; старика заволокло папиросным дымом.
- Сражение продолжалось с половины одиннадцатого и до самой ночи. Я
расскажу вам лишь о роковых случайностях, позволивших Веллингтону
удержаться на позициях до прихода союзной армии Блюхера. Во-первых, всю
ночь шел дождь и атаку нельзя было начать рано утром, положим, часов в
шесть; во-вторых, Наполеон увлекся взятием укрепленной фермы Угомон, у
стен которой генерал Рейль положил двадцать батальонов из сорока;
в-третьих, в массированном ударе по центру - на Бель-Альянс - были
сконцентрированы силы, построенные слишком плотными и глубокими
рядами,а поэтому дивизионные колонны графа д' Эрлона понесли тяжкие
потери; в-четвертых, кавалерийская атака маршала Нея без поддержки
пехоты успеха не имела, к тому же не достаточно хорошо была изучена
местность и полторы тысячи кирасир слетели в ров, из которого уже не
выбрались, и наконец, опоздала армия Груши, дотошного исполнителя буквы
приказа. Он слышал шум сражения - находился всего на расстоянии трех
часов форсированного марша, но вместо того, чтобы привести императору
тридцать тысяч бойцов, сбился с дороги и увлекся преследованием
незначительного вражеского отряда. В итоге Блюхер пришел вовремя, а
Груши не появился у Ватерлоо вовсе.
- Каковы же были последствия поражения для Наполеона? - Дюфон
внимательно вглядывался в неясные черты молодого генерала со знаменем в
руках, запечатленного кистью Гро.
- Людовик вернулся в Париж, а Наполеон сдался англичанам и умер 5 мая
1821 года на острове Святой Елены. Но так было прежде.
- А что он получил теперь?
- Все!.. сотни тысяч жертв!.. Прочтите эти мемуары! - старик гневно
махнул рукой в сторону антикварных книг. - Они взахлеб превозносят
славу истребителя целых народов! После Ватерлоо к границам Франции
подойдут австрийские и русские войска. Наполеон вооружит население, и
начнется новая "жакерия". Франция останется за ним, престол перейдет к
сыну, итальянскому королю, политика которого мало в чем изменится.
Целых семьдесят лет войны будут потрясать Европу.
- Вы пацифист?
Старик промолчал, не такую уж малую цену приходилось платить за
подобные убеждения.
Только к вечеру они добрались до офиса, их "оппель" то и дело
останавливал на перекрестках военизированный патруль - по улицам
маршировали колонны солдат в касках и лакированных сапогах, ликующие
толпы приветствовали факельное шествие всюду.
- Во всей этой истории я не моу замкнуть одну цепь - каким образом
Давелу удалось подменить самого императора, ведь контактный выход на
него исключен? С тех пор, как двадцатый век закрыт для посещения,
проникать в приграничное с ним время становится все сложнее и сложнее.
- Это он расскажет нам сам, когда мы его выдернем.
...Атакой на Угомон Наполеон хотел лишь провести демонстрацию, основной
же удар готовил против центра и левого фланга союзных войск. Эту задачу
он ставил графу д' Эрлону и маршалу Нею. Через Папелот Ней должен был
выйти Веллингтону в тыл, накинуть удавку и не позволить последнему
соединиться с пруссаками, если те окажутся рядом.
Пять часов утра. Дождь закончился.
Самой упрямой и ржавой скобой оказался Угомон. Пока французы только
подбирали отмычки к фермам Ла Ге Сент и Папелот, пока под Неем меняли
лошадей, англичан никак не удавалось вырвать оттуда никаким
гвоздодером. Одну за другой император стянул сюда еще три дивизии, на
что Веллингтон ответил четырьмя гвардейскими ротами и брауншвейгским
батальоном. Они засели за каменными и кирпичными стенами
полуразрушенного замка и осыпали неприятеля бранью и картечью из сорока
орудий. Подступы к Угомону представляли собой террасы с фруктовым садом
и цветником. Здесь на цветочных коврах, в кустах смородины и крапивы
легли костьми первые батальоны Рейля. Бригаду Суа перемололи, как зерна
в жерновах.
Пехотные полки ворвались в сад, но тут же были выбиты черными мундирами
- это брауншвейгцы взяли их в штыки. Три батареи, увязшие в канаве,
французы выволокли на руках. Ударили в упор... Ночь не разбирает своих
и чужих.
Стало светать. Жером доложил, что фруктовый сад в его руках. Наполеон
потребовал не задерживаться в кущах и не надеяться, что ему отведут
время на сбор урожая. Экс-королю не оставалось ничего другого, как
следовать совету старшего брата. В пушечной перестрелке сад скосило
подчистую, из гвардейцев Кука выжали сок. Бельгийский полк, вооруженный
карабинами, хорош только в засаде - французы вырезали его целиком в
стрелковых гнездах. У северных и южных ворот не утихает рукопашная.
Угомон взят в тиски. Кажется, Веллингтон отдал его на откуп. Дивизия
Гильемино завершает кровавое дело. Оборонительные стены обложены
фашинами. Угомон пылает. Веллингтон в сомнении, хватит ли войск
остановить врага. Но он напрасно беспокоится о своем правом крыле -
участь центра и левого фланга столь же неутешительна: Ла Ге Сент пал,
Пиктон не удержал Папелот, где и сложил голову. Дивизии Эрлона
прорубаются через британскую грудь. Уже обескровлены уланы Вивьена и
гвардейские драгуны Понсонби, разбиты пехотные бригады Перпонше и
Кильмансегге, бегут шотландские горцы, сверкая голыми коленями.
Час дня. Фронт треснул, как перегруженный мост, но император еще не
думает посылать в столицу нарочного с победным бюллетенем. Рано.
- Где Груши?
- Где Блюхер?
Оба полководца видят, как, словно в дымке, в далеком мареве еле
колышется на границе Парижского леса темная туча войск.
В этой битве рядом с Наполеоном не было многих верных и преданных
маршалов: Бессиер убит при Люцене, Дюрок под Вуршеном, Ланн смертельно
ранен под Эсслингом, Понятовский утонул в Эльстере, отступая от
Лейпцига. Жюно и Бертье сами кончили счеты с жизнью. А где Макдональд,
Бернадот, Мармон, Массена и еще с десяток маршалов? Они предали! Рубака
Мюрат, герой Бородино, поднял восстание в Неаполе и уже расстрелян...
Их всех может заменить только Груши.
- Где Груши?!
Четыре дивизии Эрлона готовят англичанам могучий удар в солнечное
сплетение. Веллингтону не хватает воздуха.
- Стройте не так тесно, - советует император. - Жалейте солдат, их еще
ждут австрийцы и русские. Не так тесно...
Эрлон перебрасывает из Угомона и Папелота артиллерийские батареи, и
сотня орудий расчищает дорогу штурмующим колоннам. Эскадрон конных
егерей, посланный в разведку, приносит страшное известие: в Парижском
лесу пруссаки! Наполеон знает - это 30-40 тысяч свежих бойцов.
- Где Груши!!!
Наконец приходит известие - он рядом. Дивизии Эрлона отправляются в
гибельный огонь. Веллингтон отступает. Поле битвы оголяется. Союзные
войска поднимаются на плато Мон-Сен-Жан и скрываются из вида; но это
еще не бегство. Это передышка. Там, за гребнем, на возвышенности плато,
строятся в плотные каре двадцать шесть батальонов. Веллингтон снимает с
разбитых крыльев остатки бригад Уинки и Шоссе, у него еще целые полки
Метленда, Галкета и Митчела, еще живы полторы тысячи гвардейских драгун
Сомерсета. Сюда для решающего отпора стягиваются потрепанные немецкие,
ганноверские, нассауские и брауншвейгские части. Возводятся баррикады
из артиллерийских и фуражных повозок. Упрямый Веллингтон вгрызается в
землю. Ни у кого из свиты нет сомнений, что он позволит кому-либо
остаться в живых. Батальонные каре, ощетинившиеся штыками и пушками,
готовы принести себя в жертву.
- Или ночь, или Блюхер.
Вечером следующего дня старик Донсваген привез два французских
генеральских мундира, лосины, сапоги. Он сам унизал грудь сыщиков
боевыми орденами, бриллиантовыми звездами и серебряными крестами из
коллекции сына, вручил шпаги и отсалютовал:
- В одном я согласен с Давелом - разве могла наша Франция проиграть
последнюю войну с такими генералами?!
- Политика не входит в круг наших увлечений, - осторожно намекнул Дюфон.
...Обычно по понедельникам желающих отправиться путешествовать во
времени было мало. К тому же грандиозные торжества, намеченные на
завтрашний день, удерживали людей дома. Поэтому в здании
Трансплантатора, одном из сотен, разбросанных по Европе и Америке,
никого не оказалось, кроме служащих.
- 1815 год? 18 июня? Ферма Кайю? Этот день приобретает популярность, -
заинтересовался начальник контрольного поста. - Кажется, на днях
кого-то мы пересылали в том же направлении. Уверяю, тот офицер был одет
с меньшей изысканностью, чем вы, и годился вам, господа, в адъютанты -
суетливый служащий угодливо продолжал. - Хотя для посылок он толстоват.
Ваши визы.
Дюфон и Бриен не стали выказывать удивление по поводу того, что ни у
кого из них не было биологических аналогов в конкретно указанном
времени. Чек на двести тысяч марок решил все.
- Вы понимаете, я иду на нарушение устава Трансплантатора?
- Не беспокойтесь, мы отправляемся туда, где стреляют чаще, чем у вас
появляется инспекция, и, может быть, вернемся не все, но если нам и
повезет, болтать лишнего не станем.
- Не имею права препятствовать вам. Мы чтим гражданский кодекс.
- Но это не все, - сказал гвардейский генерал Дюфон. - Нам нужна еще
одна услуга - за нее мы платим отдельно, - и он выложил чек на триста
тысяч. - Я прошу у вас изолятор.
- Вы с ума сошли! За это я лишусь не только работы, но и жизни! Неужели
вы надеетесь при возвращении кого-нибудь прихватить с собой?
- Вот его, - Дюфон показал фотографию Давела. - Узнаешь? Мне не важно
знать, сколько он тебе дал за то, чтобы ты подсадил его вместо
императора Наполеона Бонапарта... О, Бриен, разве ты чувствуешь запах
паленого?.. Черт возьми, да у вас что-то горит!
Бриен шумно втянул воздух носом. Администратор завертел головой, но
потом догадался - разговор шел о его шкуре.
- Это ложь, я могу доказать!
- Ложь или нет, но твой адъютант уже успел побеспокоиться о чьей-то
карьере и сухом пайке для семьи в концлагере. Итак! Мы должны его
вернуть на место. Ты любишь порядок? - напирал Дюфон. - Порядок и
дисциплина, так говорят немцы, а они всегда правы!
- Хорошо, - тот снял очки и вытер лицо платком.
- И последнее. Наш канал Трансплантатора включи на экстренный возврат.
Мы все сделаем сами. Ты понял?.. Бриен, забери у него наш гонорар.
...Три часа пополудни. Наполеон переводит ставку в Бель-Альянс.
- Хорошо ли вы провели разведку, Гаксо?
- Все чисто, сир.
Наполеон предлагает перенести огонь на склоны плато, там, возможно,
засели англичане с орудиями.
- Вы их просто не разглядели в кустах боярышника.
Гаксо недоумевает.
- Ваше время, Ней.
Это сигнал. Две кавалерийские дивизии - десять тысяч сабель - уже в
седлах Наполеон рекомендует Ватье вспомнить удар атамана Платова под
Москвой, - зайти с тыла; и вновь обращается к незадачливому генералу:
- Гаксо, вы плохо провели рекогносцировку, вы не осмотрели охенскую
дорогу, возле той белой часовни.
- Сир! - торжествует Ней, под которым уже убиты три лошади, - Если вы в
феврале четырнадцатого года нашли сапоги итальянской компании, то в
июне пятнадцатого стали всевидящим!
- Берегите себя. Ней, и не слишком хлещите кобылу - на Мон-Сен-Жан вам
необходимо взойти одновременно с Эрлоном. Нос в нос.
- Вы не хотите, чтобы я повторил подвиг Мюрата в бородинском деле,
когда он одной тяжелой кавалерией взял Семеновские флеши? - Полно,
Мишель, с Иоахимом вам делить нечего. С богом!
Над полем битвы висит тяжелое пасмурное небо. Наступает последний акт
драмы. Кавалерийские колонны, неся огромные потери, бьют с двух сторон
по железным каре: проломлены бреши, затоптаны копытами передовые линии.
И тут на плато, сметая обозы и фургоны, поднимаются ряды линейных
полков. Через каких-то полчаса Веллингтону становится душно. Драгуны
Сомерсета сцепляются с французскими кирасирами, но держатся недолго. Их
контратака захлебывается. Оказавшись между красными мундирами
английских гвардейцев и французами, остатки серых шотландцев, в
тартановых юбках и клетчатых пледах смяты, снесены, рассеяны. Под Неем
убита пятая лошадь. Ревут трубы, трещат барабаны, уныло поют волынки,
свистит картечь, ухают чугунные ядра, стоит неутихающий человечий рев.
Окружение полное, как при Марафоне или Каннах. Идет неутомимая резня.
Еще час назад там, где стояли шпалеры войск, лежат груды изуродованных
тел. Из тринадцати каре огрызаются только семь. Веллингтона просят
оставить поле боя. Он опустошен, он ищет смерти.
Появляется Блюхер с тремя корпусами. Веллингтон напрасно надеется на
него: перестроившись из походной колонны в боевые порядки, пруссакам в
затылок со всего маху бьет маршал Груши.
Он успел-таки!
Корпус Лобо и молодая гвардия нацелены в лоб. На расстоянии шести
километров от ставки императора завязывается новое сражение. Наполеон
задумывает осуществить второй котел. О, это должна быть эффектная концовка!
Егеря приносят от Мон-Сен-Жана уже седьмое знамя, захваченное в бою,
Боевые штандарты лежат у ног победителя. Сообщения об огромных потерях
не тревожат его. Ней просит последний резерв - старую гвардию. Если под
Москвой ее пощадили, то теперь - нет! Нужен завершающий кульбит, и
тогда представление закончится триумфом.
- Ну что, старый ворчун? - Наполеон дергает за ус гвардейца, он его
помнит еще с итальянской кампании.
- Ноги затекли, ваше величество, - и вздыхает.
Гвардия взбирается по косогору и идет на приступ.
Веллингтон задыхается, пытается заслонить бегущие войска грудью. Под
вязом, у стен мельницы, от которой он не отступит ни на шаг, герцога
найдут разрубленного палашом. Эскадроны Келлермана и Мильо преследуют
англичан. Скоро Брюссель узнает о поражении, а еще через день и другие
европейские столицы. Ликовать будет один Париж! Но это будет через
день. А пока гвардия разворачивает орудия на девяносто градусов, она
еще не посчиталась с пруссаками. Видя бегущего союзника, Блюхер
опускает руки. Наполеон принимает капитуля цию!
Восемь часов вечера. Через клубы порохового дыма, через хмурые тучи
пробивается заходящее солнце к изувеченному полю Ватерлоо...
- Кого вы мне привезли? Это не мой сын! - кричал старик Донсваген,
обезумевший от подозрений.
- Но-но! - предостерегающе ответил Бриен. - Вы плохо видите?.. Пока он
в шоке, придет в себя через несколько часов. У вас еще есть время
признать сына. Шелковые чулки, ботфорты, лосины, красная лента, серый
редингот - все как на фотографии. Правда, на ней он не по колено в
грязи, так и мы не шлялись по анфиладам Тюильри.
Старик произнес упавшим голосом
- Что с ним случилось?
- Оказался несговорчивым, и кончим на этом.
- Да вы же притащили Бонапарта!
- Бросьте чудить, нам не могло быть сразу двух императоров Все время,
пока Давел исполнял роль, оригинал пребывал в безвременье, просто не
существовал. Таковы правила игры. Лучше успокойтесь и дайте нам
чего-нибудь выпить. Вот беда, мне так и не удалось раздобыть
бургундского! - Бриен дружески стукнул сержанта по плечу и развалился в
кресле. - Что за прием был: ни одной бабы, одни драчуны!
- Скажите, а если произошла ошибка и вы наткнулись на настоящего
Бонапарта, что тогда ожидает Давела? - спросил старик умоляющим голосом.
- После первого посещения канал блокируется навсегда. Ему оттуда не
выбраться. И все же советую вам освободиться от эмоций и протереть
хорошенько глаза, иначе мы будем жалеть, что связались с вами.
- Мне незачем смотреть - я отец!
Против такой фразы возражать было трудно.
Наполеона уложили на кушетку, стоящую в углу комнаты, а старика на
диван и накрыли шотландским пледом. Он страдал молча. Стали ждать
пробуждения "корсиканского людоеда", Какой-то первобытный трепет и
суеверный страх овладел всеми.
В час ночи радостно залаяли сторожевые собаки. Кто-то быстро шел по
дорожке, уложенной мелким щебнем, затем свободно открыл входную дверь.
Перед командой Дюфона появился Давел Донсваген в испачканных грязью
плаще и ботфортах, в руке он держал форменную треуголку.
Ситуация, прямо сказать, мало приятная: присутствие пары Бонапартов в
одной комнате вызвало у старика приступ тошноты - пережить такой
исторический нонсенс было ему не по силам.
- Это он! - вдруг крикнул Донсваген-старший и сбросил с себя плед.
Не обращая внимания на поздних гостей, Давел отрапортовал :
- Англичане разгромлены, отец! Все произошло так, как я и предполагал!
- блудный сын обнял отца и, тут же отстранив его, быстрым шагом
направился к книжным стеллажам. - Посмотрим, что теперь пишет Вальтер
Скотт? Думаю, ни строчки!
Дюфон пригладил густые бакенбарды. Теперь всем было ясно, они дали маху.
- Этого не может быть! Я же сам видел. Мы их разбили! - томик в
потертом кожаном переплете выпал из рук Давела.
Донсваген-старший пришел в себя.
- Мне кажется, мы никогда не сможем разобраться во всем этом. Время -
вещь путаная.
- Ты узнаешь этого человека? - Бриен подтолкнул Давела к кушетке.
Опустившись на колени, издавая еле слышные скулящие звуки, тот
несколько минут оставался без движения.
- Кто же теперь скачет по полю Ватерлоо на белом коне? - Бриен задал
вопрос, который повис в воздухе и с этого момента требовал ответа. Не
произошло ли действительно нечто ужасное?
Старик поднял с пола книгу древнего английского историка, ему не
терпелось узнать, что привело сына в такое недоумение. Там, на
страницах книги, победа по-прежнему оставалась за Веллингтоном. Он снял
с полки еще несколько томов - Наполеон умер пленником на Святой Елене!
Слава богу, все на своих местах!
- Как император оказался здесь, отец? - в глазах Давела мерцал ледяной
холод.
- Я всегда был против твоей затеи... Я пригласил этих людей, чтобы они
спасли тебя и историю от бесчестия.
Не так витиевато, господин Донсваген, задача наша была куда скромнее -
расставить всех по своим местам.
- Вам это удалось вполне. Теперь я понимаю, почему ОН проиграл
последнее сражение, - голос человека, находившегося на грани
помешательства, звучал ровно и слегка надменно.
- Ты говоришь странные вещи. Объясни.
Давел объяснил. Заменить Наполеона в ночь на 18 июня он не мог, так как
в картотеке БС тот не значился, и поэтому избрал другой путь. Какой?
Чуть позже. Французы действительно одержали верх. Атаку организовали
рано утром. Груши подошел вовремя, о других событиях дня, вернее,
деталях, знать не может - он был далеко от поля битвы, на расстоянии
полумили, в деревне Ватерлоо; там, куда на самом деле не залетело ни
одного пушечного ядра. В Трансплантаторе сильно нервничал и забыл
указать пункт назначения - Кайю - место первой ставки императора.
- Это похоже на правду, - вступился старик. - Угомон смели, Папелот
сожгли, Бель-Альянс сравняли с землей, а в истории осталось Ватерлоо.
Он просидел в стоге сена все эти дни, пока не убрались войска.
Наполеон, которому он, безумец, надеялся преподнести урок стратегии,
справился и без него! Правда, Давел полагает, что ему удалось
установить некую телепатическую связь - но это не более чем фантазия на
голодный желудок.
- Так кто же руководил французами в тот день, когда появились мы и
изолировали вместо копии подлинник? - не унимался Бриен, ему надоело
слушать околесицу.
- Франсуа Эжен Робо! Это так? - вскричал старик. - Конечно же, кого еще
мог предоставить Трансплантатор для материализации!
- Бросьте говорить загадками, Донсваген! От ваших пристрастий к истории
у нас вскипают мозги! Кто такой Робо? - Дюфон ударил кулаком по
подлокотнику, резко встал, подошел к Давелу и схватил его за белые
отвороты мундира, скрывающие орденскую звезду. - Вас следует навсегда
отправить бандеролью в сопливое детство - это лучшее место для игры в
солдатики!
Встряска пошла тому на пользу. Только сейчас он осознал время действия.
- Робо родился в деревне Балейкур и как две капли был похож на
корсиканца. Он считался официальным двойником Наполеона, - Давел
вздохнул: - Я мог попасть под Ватерлоо, лишь заменив Робо.
- Ну-у-у, и что из этого следует?!
Донсваген-старший попытался вызволить сына из рук сержанта. - Об этом
не трудно догадаться - там, - он указал рукой на кушетку, - существует
теперь проходимец Робо, которого это обстоятельство, видимо, вполне
устраивает. Один и тот же день можно прокручивать сколько угодно: свою
битву император выиграл, а другую, подложную, продул Робо.
Тяжелый сон медленно отпускал Наполеона Бонапарта...
Дюфон не хотел участвовать в новой сцене, он поспешил покинуть
загородный дом.
Хлопнув дверцей машины, он сказал:
- Черт знает, в какой истории мы живем: в настоящей или лакированной. Я
тоже сожалею, Бриен, что ты не прихватил бутылку бургундского вина.
Бриен щелкнул языком.
- В холодильнике у нас полно нацистского пива - мозги не прочистит,
зато нагонит дури. Не переживай - это лучшее средство, когда хочешь на
все закрыть глаза.
...Город просыпался. Город готовился к торжествам. Жилые и
административные кварталы были увешаны штандартами и красными флагами с
черной свастикой на белых кругах. Мир отмечал тысячелетие непобедимого
Третьего рейха..
"Чудеса и диковины", 1992, ¦ 1 (Алма-Ата).
Павел Сенников
Гори, гори ясно...
7...
Ворочаясь, нашел
Бессонницы причину:
Пора вставать.
Отори Садакадзу очнулся в 7.46 и сразу сел, растирая лицо ладонями. Он
ощутил боль и некоторое время напряженно рассматривал ранку под ногтем
короткого пухлого пальца. Сознание медленно возвращалось к нему.
Наконец он вспомнил, как вчера при подстригании ногтей его поранила
нетерпеливая медсестра. Сейчас затянувшаяся было ранка раскрылась и из
нее вытекла капля вялой крови. Отори сунул палец в рот и тут же вынул.
Он вспомнил еще одну вещь, приключившуюся вчера.
Отори отломал кусочек кроватной пружины и выпрямил его пальцами.
Получилась вполне упругая проволочка, которой он вычистил ногти, тогда
еще не остриженные. Затем ковырял ею в различных щелях и наконец уселся
на пол выковыривать мусор, забившийся под плинтуса. Отори начал работу
от двери и, двигаясь последовательно, намеревался дверью и закончить.
Когда же он добрался до угла, проволочка выгребла тонкий короткий
предмет желтого цвета с таким традиционным коричневым утолщением на
одном конце, что Отори мгновенно опознал в предмете спичку. Обычную
пластиковую спичку - страшнейшую ныне вещь. Вздрогнув, он сразу спрятал
ее в кулак, и никто из больных ничего не заметил. Для вида он было
продолжил работу, но разволновался и, не в силах усидеть, поднялся с
пола и пошел в уборную. Выждав, пока не остался в одиночестве, он вынул
палочку и подробно осмотрел ее.
Это была самая настоящая спичка! Отори даже застонал от страха и
восторга. Она была целехонька, и Отори знал, что может зажечь ее обо
что угодно - пол, стену, даже зубы. Но Отори не стал делать этого, хотя
руки нестерпимо чесались сделать Огонь. Отори снова спрятал находку и
спокойной походкой отправился обедать, благо подошло время. И
никому-никому ничего не сказал. А остаток дня провел как в полусне -
столь сильным было впечатление от происшедшего.
6...
Где Питерава?
Туман все поглотил. Лишь
Воспоминанья...
Отори быстро оглянулся - не наблюдает ли кто за ним, и судорожно ощупал
нагрудный карман. Удостоверившись, что спичка на месте и не плод
фантазий его больной психики, он подошел к окну.
Ближние дома за станцией были хорошо видны, но дальше все тонуло в
голубом тумане, и транспаранты тоже тонули в нем. О солнце в небе можно
было только догадываться.
На воле время утреннего подъема - в семь, часом раньше, чем в больнице,
и по улицам торопливо шли на станцию граждане. Они несли с собою ведра,
лопаты и пухлые сумки. Полдня они будут трудиться на своих предприятиях
и в офисах, а полдня копать ямы под саженцы и бегать взад-вперед с ведрами.
Дурацкая затея. Просто психоз повальный.
Неслышно прошла Магнитка. С пуском городской атомной они стали ходить
не дважды в день, а каждые полчаса. Конечно, особой необходимости в
этом не было. Отори усматривал здесь пропагандистский жест городских
властей. Дескать, не все еще так плохо. Смешно подумать.
Автоматически включилось радио. Бодрый голос где-то произнес: "Восемь
часов", - и всепроникающие волны разнесли эти слова по миллионам
приемников. Больные, привыкшие вставать по радио, потянулись к выходу.
Отори тоже пошел умываться.
За завтраком, когда он без воодушевления жевал безвкусную синтетическую
пищу, его хлопнули по плечу. Зная, кто это, он напрягся, но не
обернулся. Только торопливо проглотил кусок.
- Приятного аппетита, Отори, - гадким голосом произнес Марио, его
вечный недруг и гонитель, небрежно садясь на шаткий столик. - Что-то ты
неприветлив сегодня, - он участливо потрепал Отори по щеке. - Как мой
компот поживает? Я вижу, ты уже отхлебнул малость.
- Ну, отхлебнул, - Отори сжал ложку, - это же мой компот!
- Ой ли? - поразился Марио. - Я-то думал, ты мне подарил его. Ну, друг,
даешь!
Отори бессильно наблюдал, как Марио эффектно, двумя пальцами взял
стакан и, смакуя, выпил содержимое. Протест, как всегда, проснулся,
лишь когда Марио поставил стакан прямо ему в тарелку.
- Марио, - дрожа от страха и отчаяния, выдавил Отори, - ты же знаешь,
что убиваешь меня. Ты разрушаешь мой организм, лишая его компота. Я и
так уже еле ноги передвигаю. Человек не может жить на одной синтетике!
- Одноразовая ложка хрустнула в его руке.
- Ну, зато это дает тебе некоторые преимущества. Например, сегодня я не
буду бить тебя.
- А ты и не должен бить меня! Я свободный человек!
- Вот сейчас получишь по голове - и вся свобода, понял?
Отори зарыдал, душимый слезами и бессилием.
На процедурах медсестра Соня, молодая, упругая, некрасивая, внимательно
глядя в его заплаканные глаза, спросила, что с ним случилось.
- Ничего, - побледнел Отори.
- Может, тебя кто обидел? - не унималась Соня.
- Нет, - отрезал Отори, бледнея еще больше. О жалобе не могло быть и
речи. Однажды он пожаловался, и с тех пор Марио пьет его компот.
- Просто я вспомнил дом.
И тут он действительно вспомнил дом.
- Он у меня большой, светлый. Но это было давно.
- Он был сгораемый? - поинтересовалась Соня.
- Да. В восьмисотом квартале.
- А-а. Теперь там свалка.
- Свалка? - дрогнул голос Отори.
- Ну, ты же знаешь, каким пожароопасным был этот квартал. Его, кстати,
не сносили - лишь обнесли стеной и устроили свалку. Пять лет назад.
Куча уже изрядная - под двадцать ростов высотой. А чтоб ее не разносил
ветер, опрыскивают клейстером. Что с тобой? Эй, Отори, все нормально?
- Порядок.
Он равнодушно отвернулся. Не хватало еще, чтобы ему вкололи
какой-нибудь успокаивающей гадости, после которой неделю ходишь
заторможенным. Он стянул с головы диагнозетку, бодро встал и как бы
обронил:
- Туда ему и дорога. Квартал-то был никудышный. Хорошо еще, не сгорел.
- Это было бы ужасно, - со вздохом согласилась Соня.
5...
Увы, холодны
Отсыревшие стены.
Пойду-ка я вон!
Ближе к вечеру туман сгустился. Из голубого он стал серым и каким-то
грязноватым. Отори, сидя у окна, наблюдал, как расходились по домам
горожане. Они несли лопаты и аккуратно чистили их у порогов своих
жилищ. Картина эта повторялась изо дня в день и давно приобрела
значение ритуала. Но и тут Отори ставил под сомнение их упорство - они
бахвалятся, понимал он, они пытаются подавить страх в себе и в других,
публично демонстрируя доказательства своей работы. Смешно, смешно... И
Отори пошел в уборную - в который раз полюбоваться на спичку. А та была
прелестна. Ее основная часть естественно и нежно переходила в головку,
коричневую, круглую, миниатюрную, напоминающую древнюю бомбу, которую
Отори видел в музее. Блестящий ранее пластик с годами несколько
потускнел, но - в самый раз, и это тоже говорило в ее пользу, прибавляя
зрелости. Чувствовалось - да, этой спичкой можно сделать Огонь!
А за спички, даже похуже, раздают такие сроки! - трепетала душа Отори.
Плечо сжала знакомая и ненавистная рука, и длинный нос этого ублюдка
Марио втянулся из-за плеча в поле зрения.
- Что ты от меня прячешь, дохляк?
Отори сжал спичку в кулаке, ощутив вдруг, какая она огромная и тяжелая
и как тяжело беречь это сокровище, магнетически вызывающее чужое
внимание. От Марио не ускользнула волна решимости, огрубившая лицо
Отори, но он как с цепи сорвался и, выкручивая кисть Отори, стал
разжимать ему пальцы. Отори слабо сопротивлялся, по-детски ожидая чуда,
которое спасет его. Но:
- Да это же...
Неожиданно для самого себя Отори локтем ударил обидчика в горло -
неловко, скованной и напряженной рукой, но удар оказался достаточно
сильным. Что-то хрустнуло; булькая, Марио повалился набок, и кровь
оросила сверкающий кафель. Но спичка уже перекочевала на свое привычное
место.
Вот и все, - отрешенно подумал Отори, без ненависти глядя на
распростертое у его ног тело. - Теперь - дубинка, надзорная палата,
сульфазол, аминазин. Я завидую Марио.
Но, думая так, он знал, что ничего этого не будет, потому что уже не
чувствовал себя прежним робким Отори. И он пошел в ординаторскую.
Придав себе взволнованный вид, открыл дверь и выпалил:
- Марио повесился!
- Где? - вскричала Соня, бросаясь навстречу.
- В уборной! Быстрее!
И едва Соня оказалась в коридоре, за ее спиной проскользнул в
ординаторскую и затворил дверь.
Шесть секунд, - назначил он.
Противогаз висел в шкафу. Натягивая его, он рванулся к окну. Не
раздумывая, прыгнул с третьего этажа на чахлые свежепосаженные кустики
и на лету удачно сгруппировался. Задыхаясь от недостатка кислорода, за
30 секунд добежал до станции. Магнитка из центра пришла вовремя.
Возможно, меня будут ждать на вокзале в Т., - думал он, - но я сойду на
следующей станции.
На нем был халат с вышитым на плече названием больницы, и он явственно
ощущал пристальное внимание попутчиков, глазевших на него из-за
противогазных стекол.
А чего, собственно, я боюсь? - прикинул Отори. - Ну что мне будет за
Марио? Я же псих. Меня даже судить не будут. Я неприкосновенный и почти
неприкасаемый. Но - спичка! В ней могучая, неукротимая сила - Огонь - и
даже в незажженном состоянии она жжет меня и ведет, - куда? - а я не в
силах воспротивиться ей. Она создана для одной-единственной цели и
когда-нибудь заставит меня - или того, кому случится обладать ею, -
сделать Огонь. Это судьба. Будь что будет.
Выйдя из вагона, он осмотрелся. Место как будто знакомое. Когда было
Солнце, они с ребятами ездили сюда купаться, и речка была недалеко - в
пяти минутах ходьбы.
Непривычный к бедному воздуху открытых пространств, он шагал медленно и
осторожно. Смеркалось, и туман стал совершенно непроницаем. Но и в
тумане от реки веяло прохладой; он достиг берега. Затем шел прочь от
города, пока хватало сил, и, срезав путь, оказался близ поселка,
расположенного на параллельной магнитодорожной ветке.
До утра оставалось часа четыре, торопиться было некуда, и Отори
прикорнул под мостом. Вода текла едва ли не под ним, но пить ее было
опасно. Ворочаясь, он незаметно для самого себя заснул.
Разбудил его толчок воздушной волны от Магнитки, вспоровшей сырую
тишину. Воздух по-утреннему пояснел, и обходными путями Отори подкрался
к ближнему дому. Выждав, пока его обитатели отправятся кто на работу,
кто в школу, он легко проник внутрь, потому что все-таки это была
провинция, глушь, и дома не запирали замками, а по старинке закладывали
в паз двери клинышек. Плотно поел, разогрев в термовке что-то из банки
без этикетки, и даже сполоснул лицо и руки остатками воды в баке. Он
знал, что следующая подача воды будет в 12.00, но, хотя желание
помыться в настоящей ванне было нестерпимым, он решил не рисковать. К
тому же Отори просто не мог дать себе столько времени, памятуя, что
поиски его идут полным ходом.
Неумолчно болтавшее радио наполняло слух своей обычной ежедневной
дребеденью; Отори слушал его вполуха, не отвлекаясь от дела. Еще вполне
приличный костюм, найденный в шкафу, мешком повис на нем. Халат полетел
в мусорный ящик. Бутылка воды, резиновые перчатки на случай дождя,
кухонный нож нашлись в доме, но вся обувь оказалась не по размеру.
Денег, конечно, не было.
Все хорошо - успокоил он себя. Спичка-то была с ним. Уходя, он не забыл
закрыть воздуховоды.
4...
Нет, не для ходьбы
Проложили дороги -
Для поворотов!
Загребая ногами пыль, Отори поднялся на шоссе Север-Юг. Здесь
чувствовалась жизнь - лошади в нелепых противогазах тянули
немногочисленные экипажи с дремлющими пассажирами, иногда проезжали
рейсовые автобусы, реже - электромобили, недоступные простому люду.
Шоссе увлекло его прочь от города. В сумерках, обессиленный, он
оказался у развилки, от которой шла давно не чищенная дорога; а куда ее
проложили, было неясно, потому что от дорожного щита, давно съеденного
дождями, остались лишь бетонные столбики. Обнаружив в грязи свежие
следы электромобильных шин, он пошел по ним, и они привели его в
заброшенный поселок.
Кто же живет в такой глухомани? - недоумевал Отори, шагая по отпечаткам
шин. Он брел, пригнувшись почти к самой земле, - боялся потерять
дорогу. И, внезапно услышав неясный звук, резко поднял голову. В окнах
дома, который возвышался в нескольких шагах от него, горел свет. Это
было так неожиданно, что Отори надолго застыл.
Подумав, он решил обойти вокруг дома и вышел к крыльцу, перед которым
стояли два электромобиля.
Вечеринка? Здесь? Или... притон?
Поднялся по каменным ступеням и осторожно толкнул дверь. Удивительно,
но она оказалась незапертой. Он неуверенно сделал шаг в темноту шлюза,
и тут же что-то твердое уперлось в его спину.
- Руки вверх!
Как в кино, - меланхолически подумал он, поднимая руки.
З...
Так проиграться!
Видно, выпала нынче
Черная карта
Зажегся свет. Сильная рука толкнула Отори в глубь шлюза. Щелкнул замок
запираемой двери. Включилась система вентиляции.
- Открой дверь и входи!
Отори послушно повиновался и оказался в просторном помещении со столом
посередине. На столе стояло металлическое сооружение кубической формы,
а также еда и напитки. Около десятка человек сидело за столом и в
креслах у стен. Кто-то играл на рояле.
Лица присутствующих обратились к вошедшим, и Отори оробел. Человек,
приведший его, сорвал с него маску.
Ближе всех сидел худой благообразный старик в кимоно, и, нутром признав
в нем руководителя, Отори впился глазами в его лицо. Стояла гробовая
тишина. Никто даже не шевельнулся. Присутствующие разглядывали гостя,
словно он начудил, и Отори совсем разволновался и едва не потерял
голову. Должно быть, его лицо приобрело - или имело - очень тупое и
смешное выражение, потому что внезапный взрыв смеха потряс воздух. Они
смеялись, как смеются редко, да так долго! Отори даже взмок и нервно
закричал:
- Да что же это, Господи?!
Отдышавшись и вытерев слезу, старик спросил:
- Кто ты?
- Мое имя Отори Садакадзу, - чуть помешкав, ответил Отори.
- И что же ты здесь вынюхивал?
- Поверьте, я попал сюда совершенно случайно...
- Случайно в эти места не заходят, - отрезал тот. На дальнем конце
стола встал молодой человек в очках; в руке его была газета. Подойдя к
старику, он положил ее перед ним.
- Сенсэй, обратите внимание, пожалуйста.
Старик мельком пробежал заметку, а затем начал читать ее вслух - то ли
для своих, то ли для Отори:
- "Вечером 12 апреля из психлечебницы "Мерси" сбежал пациент Отори
Садакадзу. Приметы..." Ага, фото помещено... далее... "Просьба видевшим
его сообщить по номеру...", а вот тут совсем интересно...
Отори напрягся.
- "Разыскиваемый подозревается в убийстве". Ну, что скажешь, Отори?
Небось, хлопнул дружка по палате, а? Странно, что тебя еще не взяли -
невменяемость на твоем лице не скрыть никаким противогазом... она так и
прет из тебя!
Отори подавленно разглядывал грязь на тапках.
- Нескромный вопрос, Отори - зачем ты сбежал?
- Я хотел сделать Огонь, - слукавил Отори и с удивлением почувствовал,
что сказанное не ложь. Он понял это с последним, магическим словом.
- Ну да? - поразился сенсэй. - И как же ты думал его произвести?
Как же, скажи тебе,- усмехнулся про себя Отори, а вслух произнес:
- Не знаю. Как все. Вот вы - вы как его делаете?
Он прикусил язык, но сенсэй не удивился и не рассердился.
- Смотри сюда, - он поднял со стола какой-то предмет. - Это трут. А это
огниво. При ударе железа о кремень возникает искра, которой достаточно,
чтобы сухой трут затлел. Затем его раздувают и получают огонь.
Он сказал "огонь" так буднично и просто, что у Отори закружилась голова
от зависти. Надо же. Наверно, у сенсэя каждый день есть Огонь!
- Конечно, мы могли бы сделать и спички, и зажигалки, но первый способ
более привлекателен. Может, ты и не знаешь, но именно так делали огонь
наши предки, и кстати, тогда не нужно было таиться от полиции и доносчиков.
- Я знаю, - Отори сглотнул слюну.
- Мне кажется, нам нечего бояться тебя. Ты такой же гонимый, как и мы.
Садись, поешь и поговорим.
Отори сел.
- Выпей-ка!
Жидкости в стакане было на два пальца, но, выпив, Отори едва не умер.
Словно бомба рванула в его голове, и он мгновенно захмелел. В руку ему
вложили ложку, и он жадно набросился на еду, уже не чувствуя в ней
нефтяной маслянистости, а лимонад показался ему нектаром.
- Это была водка? - крикнул он сквозь шум в голове.
- Самогон. Счастье, что его можно гнать даже из синтетики. Как, недурно?
- Знатно. - Отори почувствовал необходимость говорить. - А вы
огнепоклонники?
- Вроде. - И старик быстро перехватил инициативу в разговоре: - А зачем
ты хотел сделать огонь?
- Я хочу спалить этот мир. Ну его к свиньям! Развести такой пожар,
чтобы он съел остатки кислорода, а в его дыму задохнулось все то, что
еще смеет жить!
Сильно, - похвалил он себя.
- Мы тоже придерживаемся таких взглядов. Да, это не жизнь, сынок.
Теперь я вижу, что не ошибся в тебе. Смотри!
Он резко встал и открыл дверцу в металлическом ящике. Внутри его
бушевало Пламя! Отори был сражен. Что-то неведомое метнулось по жилам,
а каждая клеточка его тела взвыла от восторга.
- Огонь дает человеку силу, сынок. Гонения на него напрасны. Свет и
огонь почти равноценны для человека, и люди тоскуют по огню. Иногда мы
устраиваем пожары, и тысячи людей сбегаются смотреть на огонь!
Перед слушателем вновь поставили стакан, и он быстро выпил.
- Зачем обманываться? Слишком уж далеко зашла беда. Пытаются лечить
болезнь, не понимая, что это - агония. Теперь мы ждем следующего пика,
после которого арифметическая прогрессия процесса перерастет в
геометрическую. А для этого, возможно, достаточно будет
одного-единственного действия... Так соломинка ломает спину верблюда, -
сенсэй внезапно замолк.
- Ты хочешь быть с нами? - спросил он немного погодя, вцепившись худыми
пальцами в плечо Отори. - Ты понимаешь, в чем избавление от мук?
- Да. Я готов! - он попытался подняться.
- Погоди, сынок! Где ты хочешь устроить пожар?
- В Питераве. На свалке. Восьмисотый квартал, - немедленно доложил
Отори непослушным языком. Он чувствовал необходимость говорить односложно.
- Прекрасное место! - всплеснул руками старик. - Очень много горючего
материала, целая гора! Но знаешь ли ты, что свалка охраняется?
Перед Отори в мгновение ока расстелили карту.
- Свалка обнесена стеной в два роста. Вот здесь караульная вышка, на
ней часовой. Здесь и здесь - полицейские посты, - указывал морщинистый
палец. - Как же ты проникнешь?
- Вот отсюда, - ткнул Отори.
- Прекрасно. Но не успеет огонь разгореться, как его заметят с вышки!
- Ну... отвлечь часового.
- Правильно. Мои люди отвлекут часового.
- Убьют? - осторожно спросил Отори.
- Ну что ты?! Конечно, нет. Убить человека страшно. Ты ведь убил случайно?
Отори виновато опустил голову, понимая, какое он ничтожество.
- Э, забудь. Банально, но ему сейчас лучше, чем нам. Так вот, один из
нас служит в полиции, ты, конечно, понимаешь, что наши люди - повсюду.
Он наденет форму, взберется на вышку и свяжет часового. Вот и все. Как
ты себя чувствуешь?
- Отлично, - Отори поднялся.
- Вот молодец! - обрадовался сенсэй и похлопал его по спине. Остальные
тоже обступили его, улыбаясь, и что-то говорили. Вновь поднесли самогон.
- Только запали побыстрее и сразу назад. Понял? - наставительно
повторял старик.
- Обязательно, сенсэй!
- Машина будет ждать тебя.
Расплывающееся лицо сенсэя подмигнуло и кивнуло ему.
2...
Ночь на дворе.Тишь,
Кажется, нет ничего
Ее тише.
Через четыре часа электромобиль остановился за квартал до цели. Один из
сопровождающих - полицейский с коротким арбалетом скрылся во мгле.
Минут через десять он вернулся, и тогда попутчики разбудили Отори.
- Приступаем. Пока ты спал, мы связали часового. Дело только за тобой.
Смотри не засни по дороге.
- Сделаю в лучшем виде, - заверил Отори.
- Держи огниво, а трут тебе не понадобится. В этом бачке горючее
вещество бензосин. Выплесни его и быстро высеки искру. Затем быстро
возвращайся назад. На всякий случай держи арбалет. Повесь его на спину,
чтоб не мешал. Ну, шевелись!
Полицейский взял раздвижную лестницу и проводил его до свалки. Под
самой вышкой Отори перелез через стену и спрыгнул вниз. В белесой мгле
было трудно ориентироваться, но он храбро пошел вперед, поминутно
спотыкаясь и падая. Беспорядочно наваленные ящики, балки, кипы бумаги и
тряпья, а также арбалет за спиной и бачок в руках затрудняли продвижение.
Он наткнулся на какой-то дом и, пытаясь обойти его, заплутал меж
завалов и немного испугался, потому что не представлял себе, как далеко
он зашел в глубь квартала и как выберется отсюда.
Все. Хватит.
Но если куча, которую он подожжет, окажется небольшой, что скажет сенсэй?
Помедлив, Отори решил продолжить путь и, поплутав еще немного,
обнаружил, что слой мусора увеличивается. Он полез, увязая по колено,
выше. Вдруг мусор осыпался, и Отори на спине съехал на что-то, пусто
загремевшее под его телом.
Черепица, - определил он на ощупь. - Стало быть я добрался до крыши. Он
пошел дальше, пока новый завал не преградил дорогу. Отори быстро облил
бензином широкую полосу мусора. Но с огнивом ничего не получилось.
Искры высекались какие-то неживые, затем он чуть не разбил палец,
выронил огниво и не нашел, сколько ни шарил.
И тут его озарило: он совсем забыл о спичке! Торопливо достав ее из
кармана, зажал неловкими пальцами и осторожно провел по штанине.
Ничего. Провел чуть смелее. Наконец резко чиркнул. Получился Огонь.
1...
Придя, первым делом
Так натопил, что вышел
Дышать за порог.
Любуясь им, Отори задержал спичку в пальцах, и она их неожиданно
обожгла. Вскрикнув, он взмахнул рукой, и спичка, очертив красную дугу,
исчезла в тумане.
Но не погасла. Изготовленная из легковоспламеняющегося материала, она
могла гореть даже на сильном ветру. Отори отбросил ее на мокрую от
бензосина доску, бензосин занялся, и огоньки бодро побежали в разные
стороны. Затем пламя радостно загудело, как живое, и бросилось пожирать
все подряд.
Самого пламени с того места, где стоял Отори, видно не было - лишь
светящаяся муть, становившаяся все ярче, как бывает, если в тумане
движется электромобиль со включенной фарой, с той лишь разницей, что
свечение было не белым, а как бы подкрашенным кровью.
Тут Отори охватил приступ неудержимого страха, и, повернувшись, он
побежал очертя голову. Падая с крыши, едва не разбил стекла
противогаза, а губы разбил точно и язык прикусил. Арбалет на слишком
длинном ремне колотил по копчику, причиняя нестерпимую боль. Он сорвал
его, но не бросил, а так и бежал, держа перед собой на вытянутых руках,
чтоб не врезаться лбом в какое-нибудь препятствие. Вот так он и налетел
на стену, а что это стена свалки, понял сразу, хоть и абсолютно ничего
не было видно. Выругавшись, он наугад бросился вдоль стены.
Определенно, его вело чутье. Почти сразу Отори наткнулся на вышку и
полез вверх по гладким балкам. Не теряя времени на поиски лестницы,
спрыгнул и на негнущихся ногах побежал дальше, гулко шлепая по влажному
асфальту. Он испугался этих звуков и пошел тише, стараясь ступать
мягче. И тут услышал другие, чужие шаги и пугливо взвел арбалет. Чужак,
должно быть, расслышал щелчок каретки, и из мглы донесся его ватный
из-за тумана и противогаза голос.
- Отори! Отори!
- Да! - обрадовался Отори. - Сюда, я здесь!
Он даже зачем-то помахал рукой во тьму.
Человек подошел к нему вплотную. Это был его напарник - тот, полицейский.
- Ну, как работка?! - гордо сказал Отори, глядя на едва пробивавшийся
сюда свет зарева.
Где-то там мой дом, - мелькнула мысль, но он не сосредоточился на ней.
- Порядок, - по-доброму ответил напарник. Затем в его руке что-то ярко
сверкнуло раз, другой, а в груди Отори, отзываясь на эти вспышки,
хрустнуло, и он рухнул лицом вниз, обливаясь кровью.
Человек в полицейской форме для страховки выстрелил ему в голову, затем
вынул свисток с грушей и долго нажимал на нее, вызывая полицию.
Пока этот чертов мир будет лететь в тартарары, он еще успеет
продвинуться по службе.
0.
Все, как вчера, лишь солнце позже встало.
А может, вовремя.
Иль вовсе не вставало.
"Химия и жизнь", 1992, ¦ 7
Валерий Алексеев
СЕДЬМОЕ ЖЕЛАНИЕ
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
Левка шел по солнечной стороне улицы и искал двадцать пять рублей
Собственно "искал" не то слово просто брел себе потихонечку, глядя под
ноги и насвистывая какой то пиратский мотив А в глазах у него так и
стояла твердая прозрачная бумажка вот она лежит у края тротуара,
вздрагивает от ветра и полыхает фиолетовым огнем Люди переступают через
нее, принимая, должно быть, за обрывок промокашки, но Левка не
переступит уж будьте здоровы, Левка всегда начеку
Зачем ему нужны были двадцать пять рублей, сказать трудно Только если
уж человек дошел до жизни такой что ходит по улице и подбирает крупные
банкноты значит на душе у этого чело века неважно
На двадцать пять рублей можно купить много: во первых польские техасы с
заклепками, во вторых перочинный нож и элегантную лупу в футляре в
третьих, часы, в четвертых, авторучку, в пятых, китайский фонарь, а что
останется - пойдет на ленинградское мороженое
Левка остановился, с нежностью помечтал о фонаре и техасах и снова
побрел вперед
Под мышкой у него торчал дневник, до того истрепанный и потертый что
обложкой своей похож был на старый валенок А в дневнике на сорок
восьмой странице извивалась написанная бледными чернилами фраза
"Уважаемая Анна Матвеевна. Настоятельно прошу на днях зайти в школу для
серьезной беседы" На этом месте с пера химички сорвалась неприличная
клякса Чернила в химическом кабинете охотно вступали в реакцию с
азотной кислотой Они вспучивались и жизнерадостно лезли фиолетовой
шапкой на стол оставляя в чернильнице лишь пюре нейтрального цвета
Но сегодня на лабораторной Левка решил оторваться от этого проверенного
варианта и слил в одну плошку все попавшиеся под руку реактивы
Результаты превзошли все ожидания Левка запихнул плошку в ящик стола и
притих Видимо, в столе была бумага потому что вдруг потянуло дымком, и
Клара Марковна поставила вопрос ребром хочет ли Левка поджечь весь этаж
или ограничиться химическим кабинетом? Левка искренне хотел
ограничиться, он сунул руки в стол и зашуровал там что было мочи Но
тогда дым повалил как из кочегарки, и Левка схлопотал единицу за
дежурство и еще единицу за лабораторную работу А пока он подсчитывал
сколько пятерок ему надо получить, чтобы нейтрализовать сегодняшнюю
добычу, химичка принесла ему дневник со своим автографом на добрую память.
И вообще целый день неприятности сыпались на Левку как консервные банки
в мусоропроводе После уроков он задержался в подъезде поджидая Лариску
и, когда она появилась, тонкая, черноглазая в своем темно красном
платье вдруг какой то хмель ударил Левке в голову В общем, он хотел
слегка ее обнять за что и получил хорошую оплеуху
Глазищи у Лариски стали огромные, как у сибирского котенка
- Хочешь еще, хочешь еще? - быстро предложила она, и Левке показалось,
что она смеется, но Лариска только так красиво злилась.
- Что, другим можно а мне нельзя? - миролюбиво заметил он
И в ответ Лариска залепила ему еще одну оплеуху Так они стояли в темных
дверях и смотрели друг на друга Левка - недоумевающе Лариска - сердито
и весело даже с любопытством.
- А второй раз за что? - деловито поинтересовался Левик
- А это за то, что есть какая то разница между тобой и другими Понятно?
- Ага,- ответил Левик и попятившись спиной открыл тяжелую парадную дверь
- Иди, чего стоишь, - сказал Левик, и Лариска дернув тонким плечом
прошла мимо него совсем близко - так близко, что Левке как будто
плеснули на сердце кипятком.
- Знаешь что?
Лариска обернулась
- Ты красивая,- сам не зная зачем, сказал Левка
- Дурак,- задумчиво ответила Лариска и, постояв чуть-чуть ушла.
Скажем прямо била она неумело, растопырив пальцы, и не столько щека
горела, сколько жгло у Левки глаза
"Вот и все,- подумал Левка - и нет уже убежища в личной жизни" Фраза
эта получилась красивая, еще долго она пела в ушах.
Под влиянием жизненных катастроф в голову всегда лезут философские
мысли "Хорошо в июле месяце в дачной местности повеситься " Это было
первое, что пришло на ум Впрочем, строки были не Левкины, писать стихи
он не любил ему больше нравились мотоциклы да и вешаться Левка не собирался
"Ну, ты субчик в техасах с китайским фона рем,-сказал себе Левка - Дать
бы тебе волю на воротил бы ты дел Вот были бы у тебя три желания то
есть не три желания а три возможности их реализовать Переустроил бы ты
мир? Вне сомнения Первое - чтоб в школе было все в порядке второе -
чтобы деньги нашлись, и третье - чтобы Лариска не злилась И все в мире
встало бы на свои места А как спокойно можно было бы идти домой. Есть
же на свете беззаботные люди. Вот этот урод, например. Во дает,
долговязый черт! Семнадцать узлов, не меньше. А ну ка, обгоним его по
малой дорожке.
Нет,- размышлял Левка на бегу,- в три желания мне не уложиться Устроил
свои текущие так сказать, делишки - и прозябай далее? Надо и про запас
что-нибудь оставить Станешь взрослым, мало ли чего еще захочется!
Мотороллер как минимум. Вот и будешь потом мучиться "Ах на что извел
желание!" Нет конечно, семь желаний надо иметь И потом для человечества
тоже кое что не мешало бы сделать. Человечеству это необходимо."
Левка ускорил шаги. Долговязый все удалялся. Стиснув зубы и вынув руки
из карманов Левка пустился рысцой. Ага, дрогнул. Интервал между ними
стал медленно сокращаться.
"И вот молодой бегун - комментировал свои рывок Левка - мощным
движением плеч словно бы раздвинул ветер и устремился за лидером.
Рывок, еще рывок! На трибунах привстали Ну, ну! Финиш".
Долговязый вдруг резко остановился у табачного киоска. Левка пролетел
мимо него по инерции, толкая плечом прохожих и перепрыгивая через лужи.
"Да,- подумал Левка,- в семь желаний вполне можно прилично уложиться. С
запасом".
Левке нравилось загадывать.
"Вот,- говорил он себе,- если по дороге в школу мне не встретится ни
одна черная "Волга", значит, по геометрии я сегодня получу пару".
В троллейбусе он каждый раз считает номера билетов и злится, когда
счастливый билетик на один или два номера впереди. Прошлым летом Левка
ехал на письменный экзамен по математике и оторвал уникальный билет:
555 555. Правда, написал он в этот день на трояк, но это уже другая
сторона медали.
В это время Левка заметил, что долговязый снова поравнялся с ним.
Обгоняя Левку, он даже как-то хитро взглянул на него и усмехнулся а
ну-ка, брат, догони.
Вот это спринт! Левка даже свистнул от восхищения. И ведь не грубый
бег, а отточенная, мастерская, высокой культуры ходьба. Плечи даже не
дрогнут, корпус прямой, не то что какой-нибудь там увалень, который
виляет задом и покачивается, как бакен на реке. На ходу высокий
закурил, бросил спичку, и она, подхваченная ветром, улеглась точно в
урну. Он еще раз покосился на Левку, словно приглашая потягаться,
подмигнул ему и зашагал еще быстрее, энергично взмахивая полусогнутой в
локте рукой.
Левка глубоко вздохнул, напряг все свои силы и, выпятив грудь, помчался
вдогонку, поминутно переходя на телячью рысцу. Деревья так и мелькали у
его левого локтя, асфальт под ногами больно обжигал пятки, доставая
даже сквозь резину подошв, но разрыв между Левкой и длинным оставался
все таким же.
"Вот жмет, гадюка,- думал Левка.- Ну ничего, догоню - и тогда.. Догоню
- и пусть исполняются мои семь желаний. Ну, а если не догоню, значит,
ничего и никогда у меня не получится в жизни. И Лариска меня не любит".
Странное дело, долговязый нигде не задерживался, и все перекрестки
зажигали перед ним зеленые огни. Это был красивый парень. Белая рубашка
его с закатанными до локтей рукавами чуть светилась изнутри розоватым
огнем. Голова была красиво вскинута, золотые волосы, казалось, тоже
излучали свет.
Левка понял: в жизни для него нет ничего важнее, чем догнать этого
человека. Они пулей пролетели весь проспект, пересекли площадь перед
линией почтительно остановившихся машин и в крутом вираже, на котором
Левка выиграл два-три метра, врезались в узкую, тесную Сретенку.
Улица была забита людьми.
И темп долговязого стал ослабевать. Он все чаще обходил цепочки
девушек, все чаще извинялся перед старухами, и его розоватая рубашка
заалела самым настоящим внутренним огнем. Несколько раз он сердито
посмотрел через плечо на Левку, брови его сдвинулись: семь желаний
отдавать ему было явно нелегко.
Все равно отдашь!
И Левка прибавил скорость. Теперь он летел почти вприпрыжку, разбивая
стайки девчат. Левка уже чувствовал жар, которым веяло от плеч
незнакомца. Вот они уже в трех метрах, вот Левка в первый раз наступил
ему на пятки сандалий, и огонь внутри белой рубашки стал багровым, как
закат. Вот они уже почти рядом. Левка быстро взглянул на него снизу
вверх. Ну и высоченный, как гостиница "Ленинград"! Незнакомец тоже
повернулся и, не сбавляя шага, опустил на Левку свой огромный синий
взгляд. Взгляд был именно синим, как июньская туча, душным и тяжелым.
Вот высокий отстал на шаг, на другой, а темно-синяя шапка его взгляда
все висела над Левкой, все жгла ему правое плечо - и вдруг
электрический заряд такой силы тряхнул Левку с макушки до пят, что
Левка, остолбенев, остановился и чуб его вздыбился. Словно он наступил
на оголенный электрический провод. Постояв секунду, Левка опустил
глаза; под ногами его ничего не было, обыкновенная асфальтовая трещина.
Не могло же... Да нет, она залита гудроном Левка посмотрел направо:
незнакомец исчез. Долговязый исчез в своей белой рубашке, под которой
горел огонь, исчез со своими грозовыми глазами, а Левку еще долго
трясло от возбуждения, как от тока.
"Где это я?" - спросил он себя наконец.
Он стоял на углу у Сретенских ворот. Налево пышно расцветал сквер,
ведущий к почтамту, направо, за домами, темнел другой, спускающийся к
Трубной площади. В той стороне, должно быть, и исчез долговязый.
Левка медленно перешел улицу и оказался в солнечном сквере. Все цвело и
кипело, на скамейках грелись пенсионеры, два малыша дрались из-за
велосипеда, а третий разъезжал вокруг клумбы на педальном автомобиле,
поглядывая на всех снизу вверх очень строго,- лилипутик с насупленными
бровями собственника.
"Ладно,- сказал Левка,- побаловались и хватит".
Он подошел к скамейке и втиснулся между двумя девчонками в таких
коротких юбках, что они открывали чуть ли не две трети ног.
- Закройте бледные колени,-мрачно бросил им Левка,- дети вокруг.
Девушки фыркнули, но не нашлись что ответить, и, подождав для приличия
минутку, встали и ушли
- Тоже мне пенсионер,- сказала на прощанье одна.
- Ненормальный,-сказала другая. Левке было наплевать: до Лариски им еще
ой сколько тянуться!
"У Лариски во фигурка! - сказал себе Левка, и сердце у него заныло. Он
заерзал, вспомнив о своей жизненной катастрофе.- Ну, догнали мы
долговязого, а семь желаний где? Где двадцать пять рублей хотя бы?"
Вдруг Левкины размышления прервали обеспокоенные женские голоса. Матери
вскакивали со скамеек и, обнимая своих детишек, уводили их от столба
пыли, который извивался по скверу. Вмиг возле клумбы опустело. Только
валялся брошенный велосипедик да малыш в педальном автомобиле,
пригнувшись, улепетывал что есть силы от пыльного облака.
- Безобразие, не поливают совсем,-пробормотал рядом с Левкой пенсионер
и закрыл лицо газетой.
Еще секунда-и по газете звонко защелкали песчинки. Левка зажмурился И в
это время на лицо ему опустилось что-то холодное, с острыми, как у
бритвы, краями. Левка судорожно дернулся, смахнул это с лица и,
открывая глаза, поднес руку с этим к липу.
В руке у него горела фиолетовая новенькая двадцатипятирублевка.
Восковая.
Хрустящая.
Маленькая, с листок из записной книжки
Неизвестно, может, кто-нибудь и ломал бы себе над этим голову, но Левке
сразу все стало ясно: его желания исполняются.
Левка вспотел.
Он провел рукой по глазам.
Потом украдкой посмотрел на свет бумажку. Настоящая, прозрачная, с
белыми и темными водяными звездами.
"Вот это да...-сказал себе Левка и осекся: его могли услышать.- Вот это
да. Значит, все-таки я.. Значит..."
Разумеется, надо было проверить. Разумеется, надо было попробовать.
Другой чудак тут же заказал бы себе какой-нибудь необыкновенный черный
тюльпан. Так просто, для пробы. Испортил бы, дурак, желание и сидел бы,
хихикая и умиляясь.
Но Левка сказал себе: стоп. Во-первых, уйти отсюда. Налетят,
закудахчут, начнут брать интервью, затормошат просьбами: вылечи от
рака, дай ордер на квартиру или там еще что.
Не то чтобы Левка был эгоистом, он даже не прочь был устроить
что-нибудь этакое для всех. Ну, например, телевизионную башню высотой в
три тысячи метров.
Левка спрятал кредитку в нагрудный карман ковбойки и застегнул на пуговицу.
Потом он встал и медленно, гуляючи направился к выходу. Шар земной,
залитый асфальтом, медленно завертелся у Левина под ногами.
"Что бы такое заказать для пробы? Покрасивее, побогаче - и без паники.
Небоскреб, что ли, построить на Сретенке? А на что он здесь, небоскреб?
Денег, может быть, побольше? Ну, так это раньше надо было соображать. И
потом, все уже заранее рассчитано: двадцати пяти по горло хватит Нож,
фонарь, часы, техасы, увеличилка, мороженое, еще Лариске какой-нибудь
значок или, как там это называется, брошку.
Нет, надо поярче. Машину, что ли? "Шевроле" или "кадиллак", или
"мерседес". Или, может быть, "фольксваген"? Нет, у реваншистов ничего
не возьму. И вообще с блоком НАТО позорно связываться.
Значит, все решено. Машину типа "лимузин" из нейтральной страны. С
открывающимся верхом, ну, и все такое. Как это обычно говорится? А не
все ли равно? Три-четыре Я хочу лимузин. Я хочу лимузин".
Левка стоял на краю тротуара и ждал, когда перед ним на свободный
участок мостовой грохнется голубое никелированное чудо. Но солнце
пекло, как прежде, асфальт под ногами плавился-и ничего не случилось.
- Ух ты, черт,- сказал Левка.
Сердце у него заколотилось. Так неохота было возвращаться к реальности,
что он чуть не заплакал с тоски.
- Я хочу лимузин,-с упрямством повторил Левка. И опять ничего не
произошло.- Жульничество,-упавшим голосом проговорил Левка- Это будет
считаться как два желания, так, что ли? Гады, капиталисты.
Он потрогал рукой карман. Кредитка хрустела. И этот хруст немного
успокоил Левку.
- Ладно, пускай "татра",- громко сказал он, и прохожий отпрянул от
него, испугавшись.
Ничего не случилось. Левка с яростью сунул руки в карманы-и пальцы его
натолкнулись на холодный, слабо зазвеневший предмет. Что такое? Левка
вынул руку-в пальцах у него зажат был ключ на красивой иностранной цепочке.
Это еще откуда?
Ключ был толстенький и явно не дверной. На другом конце цепочки
болтался серебряный скелетик.
"Талисман,- подумал Левка. И вдруг его озарило - Ведь это же
автомобильный ключ!"
Левка поднял глаза к небу. Все вокруг сверкало и искрилось. Небо то
вспыхивало голубым, то темнело и гасло, пульсируя Люди шли молча. Им не
о чем было говорить.
На асфальт у ног Левки упала тень.
Левка поднял голову. Рядом с -ним стоял милиционер. Он недружелюбно
оглядел Левку и сказал:
- Гражданин, там, где вы поставили машину, стоянка запрещена. Левка
вздрогнул.
- Машина? - переспросил он, глупо улыбаясь.- Да, извините...
И он потянулся к карману, где лежала кредитка.
- Пройдемте,- сухо сказал милиционер,- и отведите машину на десять
метров вперед.
Они пошли по тротуару рядом. Милиционер шагал крупно и сердито: ему,
должно быть, было жарко в ослепительной белой сбруе и в сапогах.
- Вот туда, к магазину,-показал он рукой, и Левка увидел невдалеке
(туманно, как сквозь слезы) что-то роскошное, ослепительно черное,
окруженное любопытной толпой.
Зажмурившись, Левка подождал, пока сердце кончит колотиться. Что бы
еще? А в уме считал:
"Первое, второе, третье. Это будет уже третье! Нет, подождем..."
В своих обтрепанных брюках, в тапочках на босу ногу, в ковбоечке в
бледную клетку, он подошел к автомобилю, и толпа людей, быстро
затихнув, расступилась перед ним. Никто уже не трогал с нежностью
тонкие крылышки, не шептал зачарованно:
- Ух, красивая... А обивка, обивка, смотри...
Все глядели на Левика настороженно и молчали. Один только русый парень
в очках протиснулся вперед и спросил:
- Двенадцать цилиндров, что ли?
Но его тут же дернули за рукав: не мешай.
Обивка и в самом деле была хороша. Распахнув дверцу, Левка увидел ее во
всем великолепии Пористая, искристая, в мягких прострочках, она так и
просила присесть. Янтарным блеском светились шкалы и руль. Теплым
запахом сильного мотора веяло из-под ног.
- Сколько тебе платят, малый? - негромко спросил кто-то, нагнувшись к
опущенному боковому стеклу.
Левка вспыхнул и, усевшись поглубже, наглухо закрыл окно. Но и сквозь
толстые стекла ему было слышно, как, посмеиваясь и бранясь, расходились
люди.
"За лакея приняли... Противно. Уж лучше бы я "Волгу" попросил. Или
"Чайку"... А тут, наверно, и номер дипломатический, вот черт..."
На минуту Левке стало неуютно в автомобиле. Он посмотрел налево:
милиционер хмуро глядел на него с перекрестка. Левка положил руки на
широкий холодный руль и тут только вспомнил, что водить машину он не умеет.
- Вот это раз! - сказал Левка вслух и еще раз повторил: - Вот это раз!
Как же я поеду?
Но отступать было уже поздно. Вылезешь-доказывай потом, что машина твоя...
Левка недовольно поежился и тихо сказал:
- Хочу уметь водить. Хочу уметь водить И вдруг руки его властно легли
на руль, ступня ноги провалилась куда-то к полу, поворот ключа - и,
мягко присев на задние колеса, машина рванулась вперед.
Левка откинулся на мягкую спинку, сделал неожиданно мощный поворот, так
что рука его щелкнула в суставе, а самого его кинуло влево на
синтетические ручки двери, и в это время пальцы его, на миг оторвавшись
от руля, самовольно зашарили по щитку приборов. Щелчок-зажурчала тихая
музыка, и солнечная улица, мягко качаясь, полилась под колеса. Люди
пролетали почти у самого крыла. Казалось, что машина летит по воздуху.
- Эгей! Эгей!
И Левка запел. Он пел, как чукча, всякую всячину: о том, что у него
машина, что за спиной на сиденье лежит махалка из страусовых перьев,
что у окна клубком свернулся синтетический желтый тигренок, а под
рукою-коробка коричневых, шелковых на ощупь сигар. И еще Левка пел, что
жизнь-это сумасшедшая штука, а он, Левка, парень ничего.
Немножко неприятно было править, когда не знаешь, куда пойдет рука.
Казалось, что какие-то другие, сильные руки, обняв тебя из-за плеч,
лежат на баранке Время от времени они касаются твоих рук, и ты
чувствуешь, какие они жаркие, волосатые, взрослые. С рукавами,
закатанными выше локтей.
Левка пошарил в карманах, нашел свои противосолнечные очки-разбитые,
треснувшие, с одной дужкой - и нацепил на нос.
"Ну, что бы еще пожелать? А, была не была! Пусть самая красивая в мире
девчонка сядет ко мне в машину!"
Через секунду Левка пожалел о том, что сказал. Но, по-видимому, было
уже поздно. Чужой, ватной рукой Левка повернул баранку. Машина
вздрогнула и остановилась у края тротуара, чиркнув шиной по бортику.
И снова Левка оказался лицом к лицу с людьми. Иронически, с усмешкой
рассматривали его парни, холодно скользили по нему взглядом девчата, и
у всех в глазах Левка читал: лакей. Нет, не похож он был ни на гида из
"Интуриста", ни на переводчика.
- Моя машина, моя! Поняли? - сказал всем Левка
Но люди недоверчиво проходили мимо.
Кто-то невидимый подбежал сзади к автомобилю и рывком, по-хозяйски
распахнул дверь. Машина, качнувшись, приняла нового пассажира. В кабине
запахло духами "Ландыш серебристый".
Похолодев от страха, Левка медленно повернул голову.
- Ты? - глупо спросил он.
Сзади, смущенно забившись в угол машины, сидела Лариска.
В сереньком халатике, в тапках с помпонами на босу ногу. Пуговицы у
халата оторваны, и одной рукой Лариска придерживала воротник на груди,
другою закрывала коленки.
- Здравствуйте! - сердито сказала Лариска.- Сам меня звал. Три квартала
бежала из-за тебя, сумасшедший! Я как раз ванну себе наливала, вдруг
кричат со двора: "Выходи скорее, тебя твой Левка зовет!"
Не выпуская из рук руля, Левка молча смотрел на нее и, медленно
соображая, хлопал глазами.
- Ну, что глядишь, как заколдованный? - насмешливо проговорила Лариска
и взглянула в зеркальце под потолком.- Растрепанная, да?
Она ловко вынула из кармашка шпильки и, красиво закинув руки, так что
рукава халатика упали до плеч, принялась убирать свои красивые темные
волосы.
- Ну, дела,- сказал себе Левка и мгновенно взмок от стыда. Вот сейчас
ввалится сюда какая-нибудь Лоллобриджит Бардо-веселенькая будет встреча!
- Слушай, Лариска,- сказал он каким-то заискивающим голосом,-ты не
обижайся. Понимаешь...
Лариска медленно опустила руки, вынула шпильки из губ, странно
взглянула на Левку.
- Ты меня звал, Левка? - тихо спросила она.
- Понимаешь,-весь обливаясь потом от презрения к себе, забормотал
Левка,-я, конечно, очень рад, что ты сюда заглянула, но я позва...
честное слово, я не подумал... машина и женщина, это в каждом кино
говорится... в заграничном, конечно... В общем, сейчас сюда придет одна
моя знакомая...
- Пожалуйста! - быстро сказала Лариска, и Левка чуть не заплакал: так
ему стало жалко ее и себя.- Я просто подумала...
Лариска дернула плечом и потянулась к ручке двери.
- Подожди! - умоляюще зашептал Левик.- Я нечаянно ее позвал, честное
слово! Я тебя хотел, правда же...
Но Лариска уже выскользнула на тротуар. Она хлопнула дверью и побежала,
поминутно придерживая на коленях халатик, распахивающийся на бегу.
Оставшись один, Левка мрачно задумался. "Связался, нечего сказать:
машина да еще сейчас явится эта красотка. А может, и не сейчас. А
может, она из Рио-де-Жанейро. Возьмет недели через три и прибудет. С
одним лимузином сколько хлопот: гараж достать - одно желание, чтоб не
ломался- другое, с бензином тоже надо как-то выходить из положения-это
уже шесть желаний, а потом ведь надо устроить, чтобы никто не
интересовался, откуда у меня такая машина. Вот и весь потенциал
исчерпан, а еще неизвестно, куда я на этом драндулете ездить собираюсь.
В школу, что ли, или на речку пескарей ловить? Вон он огромный какой,
целый автобус!"
Мимо окна автомобиля прошмыгнула рослая девушка в розовых брючках и с
пышными седыми кудрями. "Она!" Оцепенев, Левка долго следил за ней. Но
девчонка ловко обогнула машину и затерялась в толпе.
"Не ко мне!" - с облегчением вздохнул Левка. И вдруг его взяло такое
зло, что он стукнул кулаком по колену в крикнул:
- Да провалитесь вы к чертям кошачьим вместе с вашей машиной!
В ту же минуту его так стукнуло по голове, что он даже ойкнул и, нелепо
и жалко взбрыкнув ногами, ударился задом о горячий асфальт.
Машины как не бывало. Только вокруг чуть-чуть курился дымок и
расплывалось на асфальте пятно золотистого масла.
А Левка сидел у края мостовой и соображал: ну да, ведь надо было
сначала выйти из машины. Нехорошо.
Он пощупал кармашек ковбойки - хрустит. Встал и, прихрамывая, вновь
побрел к скверу.
"Вот так вот, братец мой. Угрохал пять желаний.
А все почему? Да потому, что капиталистом стать хотел, под себя греб,
бродяга. Да на эти пять желаний всю Сибирь можно было бы тропиками
сделать. Колониальным странам помочь. А то раз, два-и коммунизм. И у
меня же у самого была бы автомашина. Если захочу с ней возиться,
конечно. По крайней мере все честно.
С другой стороны, конечно, ни к чему коммунизм запрашивать. Тут его
люди строят, а там он вдруг сам пришел, как снег на голову. Наверняка
такой коммунизм будет скучный. Нет, уж лучше не путаться под ногами.
Закажем что-нибудь попроще, для всех чтобы и без паники. Допустим, на
Марс кого-нибудь послать. Вот это идея!"
И Левка, оглядываясь и бормоча себе под нос, хотел было запрашивать уже
рейс на Марс, но вдруг ему в голову пришла одна мысль:
"Послал свой лимузин к чертям кошачьим и не подумал: а выполнимо ли?
Вдруг он еще обратно вернется, да еще вместе с Лоллобриджит Бардо?
Потому как где их в наше время, чертей-то кошачьих, отыщешь? Нет, уж
лучше все предусмотреть заранее. А вдруг и с Марсом получится, как с
кошачьими чертями? Забросишь человека, а куда, неизвестно. Может, и
аппаратура для возврата еще не готова".
Левка остановился у сквера, прислонился к ограде. Идут люди, спешат, на
небо смотрят. Чего вам нужно, люди? Дождя боитесь, что ли? Так прямо и
скажите. Левка сделает, не будет вам дождя. Хотя с другой стороны...
И тут Левку взяла досада. Оказывается, все вещи имеют две стороны. В
первый раз ему это пришло в голову.
Он вошел в сквер. Солнце заметно покраснело, и от лучей его веяло
холодным жаром. Приближался вечер, но на скамейках по-прежнему грелись
усталые, запыленные люди.
- Какие вы все некрасивые, черти! - возмутился на людей
Левка.-Посимпатичнее вас сделать, что ли?
Да нет, не стоит возиться, загордятся еще. Такие-то они попроще.
Левка сел с одним несимпатичным стариканом в стоптанных башмаках.
Старик отдыхал на скамье, сгорбившись, опершись жилистыми лиловыми
руками на палку, и то ли дремал, то ли просто щурился на солнечный свет.
По другую сторону молодая женщина кормила грудью ребенка. Она так
устала, что, когда подошел Левка, даже не прикрыла грудь и только
чуть-чуть подобрала платье. А малыш, выпростав лапку, теребил ею
краешек одеяла и сучил ногой.
- Нервный какой-то,-вздохнул Левка, и тут уголок хрустящей бумажки
слабо царапнул ему грудь.
Левку как огнем обожгло. Вот оно, его первое чудо!
Какой-то ротозей распахнул бумажник-и прощай четверть зарплаты. А
может, даже этот старикан, что сидит рядом. Куда ему угнаться за ветром!
Левке стало страшно.
Значит, что же?..
Значит, вор? Обрадовался, сгреб - и бежать?
Он тихо, крадучись, вынул двадцатипятирублевку из кармана, опустил руку
на спинку скамьи и, разжав пальцы, негромко сказал:
- Я не вор, понятно? Я не вор. Пусть вернется на место!
Кредитка словно прилипла к пальцам: не хотела падать.
- Лети ты! - Левка слегка подкинул бумажку, она как-то неловко
вывернулась в воздухе, и ветер задул ее под скамейку.
Левке сразу стало легче. Он глубоко вздохнул и, откинувшись, стал
разглядывать соседей. Но седьмое желание не давало покоя. Оно было
такое одинокое, что обидно было бы оставлять его про запас.
Женщина сменила грудь, вздохнула. И Левка неожиданно отчетливо вспомнил
Лариску в подъезде, ее темно-красное платье, взволнованные губы и глаза.
А еще - старенький халатик без пуговиц... И стоптанные тапки...
И неожиданно для себя Левка тихо сказал:
- Пусть все люди будут счастливыми. Я хочу.
И в первый раз не оглянулся после этого с опаской, не вздрогнул:
почувствовал, что это-настоящее.
Медленно краснел асфальт. Ничего, ну, ничегошеньки не изменилось.
Старик сидел, не меняя позы. И женщина по-прежнему не прятала грудь.
Только вдруг она быстро взглянула на Левку и. усмехнувшись, опустила глаза.
Левка вспыхнул. Румянец залил все его лицо. Он вскочил со скамейки в
быстро-быстро пошел к выходу. Потом побежал.
Но никто не смотрел на него. Никто даже не замечал, что пять минут
назад он стал счастливым.
"Смена", 1967, ¦ 19
Ант СКАЛАНДИС
Добежать до булочной
- Добежал бы до булочной, - сказала жена, - в доме хлеба нет ни куска.
И на вот, заодно двадцать пять рублей разменяй.
- Хорошо, - сказал я. - Два батона и половину черного? Ставь суп
разогревать.
- И не задерживайся нигде!
- Ладно, Танюшка. Сейчас без четверти - в пять вернусь. Напротив только
загляну. Вдруг коньяк будет без очереди.
Но я не добежал до булочной. Меня подстрелили раньше.
Сначала, еще в подворотне, остановил милиционер. Он был с огромным
"демократизатором" на левом бедре и с белой почему-то кобурой - на правом.
- Сюда нельзя, - сообщил он коротко.
- Чего это? - удивился я.
- Работают там, - все также коротко и уже совсем непонятно объяснил он.
Достал из кармана пачку дефицитнейших сигарет и неторопливо закурил.
Я выглянул в переулок. Он был оцеплен со всех сторон. Справа, у
перекрестка, толпились какие-то люди, машины, и торчал посреди улицы
невесть откуда взявшийся ларек "Союзпечать". Никогда здесь не было
этого ларька.
- Вам куда? - спросил милиционер.
- Да мне до булочной только. Вон она, - я показал рукой на ту сторону
перекрестка.
- В обход, - резюмировал он.
- Долго, - пожаловался я. - Жена ждет.
- Смотрите, - сказал он неопределенно.
И я рванул вдоль по переулку.
Тут-то и началась стрельба.
Толпа у перекрестка рассыпалась. Взревели моторы. Зазвенели,
разбиваясь, стекла. Откуда стреляют, было непонятно. Я инстинктивно
пригнулся и побежал вплотную к стене дома. Крики и выстрелы не
прекращались.
Добежав до угла, я был вынужден отлипнуть от стены и, максимально
ускорившись, пересечь площадь по диагонали. Я говорю "площадь", потому
что это действительно маленькая площадь, с нее уходят пять переулков, а
не четыре, как с обычного перекрестка. Есть такие "пять углов" не
только в Ленинграде, но и в Москве.
Машина, потрепанная пятерка-"Жигули", появилась сбоку и совершенно
внезапно. Взвизгнули тормоза. Я косо обернулся и вильнул в сторону, не
снижая скорости бега. В этот момент грохнуло еще несколько выстрелов, и
что-то толкнуло меня в плечо, а затем в голень. И я упал. Но уже через
какие-то секунды был подхвачен и буквально вброшен в машину, в тот
самый "Жигуленок", на заднее сиденье. А открывший переднюю дверцу
спихнул водителя вправо, тот неловко завалился на бок, уронил голову на
щиток, и я с ужасом увидел застывшие глаза и большую с запекшимися
краями дырку во лбу. Рядом со мной плюхнулся еще один человек, по
счастью, живой.
Все это происходило так быстро, что соображать было просто некогда. Да
и от боли, признаться, темнело в глазах. Машина тронулась, за ней
бежали сразу несколько милиционеров. Потом один из них остановился и
принялся стрелять в нас с двух рук, как Бельмондо. Две или три пули
щелкнули о багажник. Потом, поорав тормозами в тишине переулков, мы
выскочили на Садовую и понеслись с уже совершенно безумной скоростью.
Труп от резких поворотов сполз на пол.
- Едут? - спросил водитель, не оглядываясь.
- Едут, - ответил человек, сидящий рядом со мной и неотрывно глядящий
назад. Это был крепко сложенный парень лет двадцати пяти, весь
"вареный". Водитель выругался.
Мне было отчаянно больно. Я посмотрел на свое левое плечо. Рубашка
промокла, из-под короткого рукава темные струйки сбегали вниз до самой
кисти. Левая штанина джинсов ниже колена тоже была бордовой и прилипла
к ноге.
- Дурак, - сказал "вареный", явно обращаясь ко мне, - не мог другую
рубашку надеть?
- А что, - поинтересовался я, - теперь стреляют во всех, на ком красные
рубашки?
- Он еще шутит! - хмыкнул водитель. Потом спросил:
- Очень больно, Кирюха?
Я догадался, что это я - Кирюха, и ответил:
- Очень.
- Сейчас приедем, - успокоил он.
Мы мчались, как сумасшедшие, и количество преследовавших нас
милицейских машин возрастало да каждом перекрестке.
- Куда? - полюбопытствовал я простодушно.
- А тебе куда надо? - улыбнулся "вареный".
- Да мне вообще-то только в булочную, - признался я честно.
Они оба захохотали. Оценили юмор.
Потом от резкого поворота я на какое-то время потерял сознание, а
очнулся, когда со страшным скрежетом, поцеловав стенку, мы влетели во
двор и зарылись носом между двух мусорных контейнеров.
- Идти можешь? - спросил "вареный", выскочив наружу и распахивая передо
мной дверцу.
- Постараюсь, - сказал я и, морщась от боли, вылез.
Но пришлось не идти, а бежать, и в подъезде я упал, сраженный одним
видом крутой лестницы. Они меня подхватили, причинив еще большую боль,
и понесли. Через пустую квартиру, которую "вареный" открыл ключом, мы
проникли на другую лестницу, миновали старинный парадный подъезд и на
улице загрузились в лимузин со шторками и затемненными окнами, кажется,
"ЗИЛ". И когда глаза пообвыклись в полумраке, я увидел, что "вареного"
с нами нет, тот, что был за рулем "Жигулей", сидит теперь впереди,
рядом с шофером, а справа от меня располагается смуглый восточного вида
человек в темных очках и строгом костюме, слева же - симпатичная
девушка в короткой юбке и легкой кофточке. Ехали мы теперь не торопясь,
о погоне не могло быть и речи.
- Сильвия, - сказал смуглый, не поворачивая головы, - помоги человеку.
Видишь, он весь в крови.
Девушка кивнула, полезла в свою сумочку, достала скальпель и ловко
распорола мне рукав рубашки и левую штанину.
- Откуда он, Гуня? - спросил смуглый у бывшего водителя "Жигулей", имея
в виду, надо полагать, меня.
- С сорок пятого.
- А-а, - протянул смуглый и что-то спросил на незнакомом языке. Никто
ему не ответил, и я покрылся холодным потом: вопрос был ко мне.
- Спокойно, малыш, - сказала Сильвия, решившая, что это она сделала мне
больно. Смуглый снял очки. Белки его глаз казались ослепительными.
Зрачки сливались с радужкой.
Он сверлил меня взглядом и четко, по слогам произносил фразу, звучавшую
для меня полнейшей абракадаброй. Переход на русский был внезапным:
- Ты куда бежал-то, фуцин?
Последнее слово я не понял, но понял, что врать глупо, и сказал:
- В булочную.
Здесь публика была другая - никто уже не засмеялся.
Все помолчали. Потом смуглый подытожил:
- Накладка.
- Убрать? - деловито поинтересовался тот, кого звали Гуней.
- Не здесь, - уклончиво ответил смуглый.
В этот момент Сильвия достала шприц, и, еще не почувствовав укола, я
вновь потерял сознание.
Пришел в себя от ласковых поглаживаний по ноге. Боль отступала.
- Да не возись ты с ним, - ворчал Гуня. - Он уже, считай, жмурик.
- Тихо ты, он очнулся, - отвечала Сильвия.
- А я и ему скажу. Слышь, парень, ты потянул локш. Понимаешь? Дело твое
- труба. Ну, не подфартило. Бывает. Так пусть девочка лучше отдохнет,
чем тебя холить. А?
- Да пошел ты!.. - обозлилась Сильвия. - Проживу как-нибудь без
дурацких советов. Приговоренным к смерти всегда исполняют последнее
желание.
- Что же дальше-то будет? - думал я так, словно все это меня не
касалось. Сознание заволакивало приторным туманом подступающей
слабости. Боль уходила. Сильвия сидела у меня в ногах и доступными ей
способами лечила мой измученный организм. Ее пальчики и ее губы
поистине творили чудеса.
Внезапно заговорил молчавший всю дорогу шофер:
- Почти приехали. Так что судьбу этого чудака будет решать шеф. Вопросы
есть?
- Вопросов нет, - кивнул смуглый.
Сильвия не имела возможности ответить, а Гуня длинно и злобно выругался.
Мне стало совсем хорошо. Не болели уже ни рука, ни нога.
- Сильвия, - прошептал я, - после этого можно и умереть.
- Дурачок, - сказала она с нежностью и тихо засмеялась. Совсем как моя
Танюшка. И мне стало безумно стыдно. Я вспомнил, что вышел всего лишь
за хлебом, что она ждет меня, волнуется, злится, куда я опять пропал,
наверняка думает, что стою в очереди за вином, а суп уже разогрелся, он
уже кипит, и Танюшка забыла его выключить, ах, господи, он же будет
невкусным, суп нельзя кипятить, и Лидочка уже пришла с тренировки и
спрашивает, где папка, а папка - раненый! - сидит в правительственной
машине, развлекается с чужой женщиной и едет туда, где его должны
убить... Черт возьми, да сколько же времени прошло?!
Я посмотрел на часы. Прошло всего девятнадцать минут, как я вышел из дома.
- Я могу позвонить? - вопрос вырвался непроизвольно.
- Нет, - лаконично откликнулся смуглый.
- С того света позвонишь, - не удержался Гуня.
Мы тормознули в незнакомом мне районе, на тихой очень зеленой улице, у
старинного особняка, окруженного высоким забором. Милиционер, вышедший
из будки у входа, козырнул нам и, открывая калитку, миролюбиво спросил,
показывая на меня:
- Что случилось?
- Да вот, - пояснил смуглый с обворожительной улыбкой, - шел,
споткнулся, попал под колеса. Теперь уже все нормально. Спасибо.
Мы прошагали по тропинке, выложенной каменными плитами (я снова начал
ощущать боль), и вошли в дом. По шикарной лестнице поднялись на второй
этаж. Высокие белые с золотом двери распахнулись сами собой. Из глубины
зала появился человек во фраке и сообщил, указывая на дверь в дальнем
правом углу?
- Сергеев ждет вас.
Шеф оказался вопреки ожиданиям не представительным мужчиной, сидящим в
окружении многих телефонов за массивным столом в просторном кабинете, а
довольно молодым человеком в несолидных вельветовых брюках и свитере. А
комната была небольшой и довольно скудно обставленной: компьютер, два
кресла, столик, стул, пальма в кадке перед большим зашторенным окном.
- Дело сделано, - доложил шофер лимузина.
- Спасибо, ребята, - сказал Сергеев. - А это кто? Ответил смуглый,
перейдя на свой немыслимый язык. Он говорил довольно долго, а Сергеев
отвечал ему, слушал вновь, качал головой и смотрел на меня заботливо и
грустно.
- Все, - сказал он наконец. - И чтобы больше я о вас никогда не слышал.
Все четверо кивнули. Сергеев нажал кнопку на дисплее, в стене открылась
потайная дверь, и они ушли. Сильвия на прощание улыбнулась и
трогательно помахала мне ручкой.
Сергеев нажал другую кнопку, отчего шторы разъехались в стороны, и
молча подошел к окну. Я подошел вместе с ним.
За окном шумел город. Но это была не Москва. Незнакомые контуры зданий,
непривычные марки машин, вывески, рекламы то ли на немецком, то ли на
голландском (я не силен в языках)... И вообще там была ночь, море
огней, и падал дождь. И смотрели мы на город не со второго этажа, а
сильно выше. Все это было уж слишком. Удивляться не осталось сил. Нога
болела, рука ныла, голова кружилась.
- Я могу позвонить? - нарушил я молчание первым.
- Отсюда - нет.
- А оттуда? - я начинал злиться.
Честно говоря, я ожидал, что он ответит мне: "Откуда оттуда? Это же
видеоокно. Иллюзия". Но он сказал другое:
- Из Копенгагена? Пожалуйста. Только смысла никакого. Видите, со
временем неувязка. Вы и жену-то дома не застанете. Или застанете, но
вместе с собой.
И нога, и рука - все заболело у меня с новой силой. И голова заболела тоже.
- Тогда отпустите меня, пожалуйста.
- Куда?
- Домой, разумеется. Я сам возьму такси.
- Разумеется, домой... - повторил Сергеев раздумчиво. Потом достал из
кармана коробочку, вытряс на ладонь яркую капсулу и откуда-то из
компьютера извлек стакан воды.
- Нате, выпейте для начала. Чего мучиться-то?
Я покорно выпил. Мне было уже все равно. И тут же почувствовал, как до
дрожи щекотно из тела стали вылезать пули. Одна за другой они упали на
пол, а ранки стали на глазах рубцеваться.
- Понимаете, - сказал Сергеев, - я как раз думаю над тем, как вас
отправить домой.
- А что, я не могу просто выйти обратно и уехать?
- Можете. Но только мы с вами в Дании, и времени уже чуточку многовато.
- Сколько?! - я в ужасе посмотрел на часы. Прошло всего двадцать шесть
минут.
- Не берите в голову, - сказал Сергеев. - Здесь уже поздний вечер. К
сожалению. По московскому времени. А вам еще два часа лету. Погодите
минутку.
Он набрал какой-то номер и заговорил по-датски. Или по-немецки.
Выслушал ответ. И отключился.
- Слушайте меня внимательно. Примерно через час вас отвезут в аэропорт.
А в Москве, в Шереметьеве-два наш человек будет ждать вас в красном
"фольксвагене". Запишите номер. Он доставит вас к дому минут на
пятнадцать - двадцать позже того момента, когда вы из дома вышли.
Ничего быстрее и проще предложить вам не могу. Извините.
- А как же на границе? - задал я самый важный для гомо советикуса вопрос.
- Я подготовлю вам документы, успокойтесь. Примите душ. Расслабьтесь. Я
распоряжусь, чтобы вам принесли одежду, что-нибудь поесть, выпить, если
хотите... Ну, и для дома. Куда вы там шли?
- В булочную, - сказал я быстро. - Так что, если не трудно, хлебушка не
забудьте.
- Не забуду, - улыбнулся он. - Идите мойтесь.
Когда я вернулся в комнату, Сергеев снова разговаривал с кем-то через
компьютер. На этот раз по-русски.
- Почему не уложились, можешь мне объяснить?
- Да ты пойми, дорогой мой, все очень сложно.
- Это слова. Давай конкретно. Буш дает добро?
- Буш дает. И Коль, и даже Тэтчер...
- С кем напряженка? С Ельциным?
- Ну, конечно, с Ельциным.
- Что ж, не впервой, прорвемся. Удачи тебе.
Я понял, что услышал не совсем то, что мне надо было слышать.
- Товарищ Сергеев!
Обращение прозвучало ужасно нелепо. Он обернулся. Лицо его было усталым
и печальным.
- Товарищ Сергеев, те, в машине, хотели меня убить. А вы?
- А я не хочу. Почему я должен вас убивать? Потому что вы слишком много
знаете? Вот бандитская логика! Но я-то не бандит! Я не боюсь
разоблачения. Ну, расскажете вы про все. Кому расскажете? Жене? Жене,
конечно, расскажете. А еще кому? Милиции? КГБ? Газетчикам? Телевидению?
Ну, подумайте сами.
Я подумал и понял: не расскажу. И спросил:
- А вы кто? Пришельцы?
- Сами вы пришельцы! - обиделся Сергеев. - Мы тут живем раньше вас.
- Так, значит, вы боги?
- Господи, кто такие боги? Могу вам признаться честно: нет, это не я
сотворил этот нескладный мир. Какие еще вопросы? У вас до отъезда
двадцать минут.
- Вы управляете миром?
- Нет.
- Но вы держите его под контролем?
- Да, насколько это возможно. Так делают все, у кого есть власть.
- Но вы не даете миру погибнуть?
- Вы правильно понимаете наши цели.
- Так вы можете гарантировать, что мир не погибнет?
- Гарантию, молодой человек, может дать только страховой полис.
- Вы это серьезно?
- Абсолютно, - он достал сигареты, и мы закурили.
- Ой, а можно здесь, в Копенгагене, купить сигарет?
- Хороший вопрос. Можно.
- Какие же методы используете вы для контроля ситуации?
- Разные.
- Например, убийства?
Он пристально посмотрел на меня.
- Вы хотите знать, что случилось сегодня возле вашего дома?
- Разумеется.
- Законный интерес. Так вот. По нашему заказу московские гангстеры
убрали одного человека. Мы воспользовались редким случаем: днем в
центре города ведется съемка фильма со стрельбой. И наш выстрел был бы
никем не замечен. Если бы не вы. Во-первых, пришлось сделать три
выстрела, а во-вторых, вас оттуда пришлось увозить. Вот все.
- Нет, не все. Кто был этот человек, которого вы убили?
- Это был страшный человек.
- А те, кто его убивал, - не страшные?
- Не настолько.
- Ах, не настолько! Скажите, пожалуйста! А если я сейчас сделаюсь
страшным настолько, вы и меня убьете? И вообще, часто вы убиваете
людей, с вашей точки зрения страшных? Каждый день? Каждый час?
- Да помолчите вы! - Он прикурил вторую сигарету от первой и посмотрел
на меня, как на незваного гостя, которого вынужден терпеть. - Что вы
"рога мочите", как говорят наши друзья-гангстеры? Ну, что вы способны
понять в нашем деле вот так, наскоком? Я бы вам объяснил, да некогда
уже... А этот человек, труп которого вы видели в "Жигулях", да он бы...
да он мог завтра всю нашу... вашу страну в крови утопить, поймите вы,
черт возьми!..
- Один человек? Никому неизвестный?! Да каким образом?!
- Господи, да какая разница, каким образом! Вы что, думаете, это так
сложно? И потом, кто вам сказал, что он никому неизвестен? Вы хоть про
краснорубашечников-то слышали, товарищ в красной рубашке?
Я прикусил язык. Я действительно слишком многого не знал. Но дело было
не в этом. И я не сдавался.
- Послушайте, а как-то по-другому нельзя было? Ну, увезти его куда-то,
спрятать, подкупить?
- Санкта симплицитас! Неужели вы думаете, что я не искал другие
варианты? Вы что, правда, меня бандитом считаете, которому проще всего
убить человека, и дело с концом? Да я мозги себе на этом вывихнул!
И тут я понял.
- Вам нельзя было его убивать? Правильно?
- Ну, конечно, нельзя, черт вас всех подери! Конечно. Убивать вообще
никого нельзя. Просто нервы иногда не выдерживают. Особенно, когда
долго за такими людьми наблюдаешь... Слушайте, вам пора. Вы на самолет
опоздаете, а вас жена ждет.
- У меня еще десять минут, - сказал я жестко.
- Поедете пораньше. Вам еще сигарет купить надо. Да что - сигарет! Вот
вам деньги, - Сергеев протянул увесистую пачку, - купите все, что надо.
Здесь это быстро можно сделать.
- Спасибо, - сказал я, ошалело глядя на незнакомые цветастые банкноты и
мысленно прикидывая, сколько же тут в пересчете на доллары. - Но вы
меня не сбивайте. Я спросить хотел, что вам теперь за это будет.
- За что? - вздохнул Сергеев.
- За убийство.
- Слушайте, - он закурил четвертую, по моим подсчетам, сигарету, - вы
куда бежали? В булочную? Ну так и бегите в булочную. А то там хлеб
кончится, жена ругать будет.
- Не хотите говорить, - обиделся я, - не говорите. А что вы меня этой
булочной тыкаете? Да женой, которая ждет. Что булочная, что жена, когда
тут решается судьба цивилизации?!
- Стоп, стоп, стоп! Вы что же это, дорогой мой, другим мораль читать, а
сам? Какая, к черту, судьба цивилизации?! Нет, между прочим, ничего
важнее, чем добежать до булочной, купить хлеба и вовремя - подчеркиваю,
вовремя! - вернуться домой, чтобы жена не волновалась. Я вам это
совершенно серьезно говорю. И не мочите рога, дорогой мой.
И тут вошел человек и сообщил, что машина ждет внизу. И мы накупили в
магазинах много всякой всячины (в пересчете на доллары у меня оказалось
две с половиной тысячи), и не опоздали на самолет компании "САС", в
котором я замечательно провел время, и от Шереметьева меня с ветерком
домчали до центра, и уже на Садовой мой водитель вдруг сказал: "Время
пошло", - и я с удивлением обнаружил, что уже снова пять часов вечера
пятнадцатого июля, как было тогда, когда я выбежал за хлебом.
На площади все так же толпились люди, милиции стало больше, но теперь я
разглядел съемочную группу: оператора с камерой, ассистентов возле
ларька и даже актеров с пистолетами.
И вдруг я вспомнил, как этот немыслимый Сергеев в Копенгагене уже
вдогонку кричал мне:
- Пожалуйста, не забудьте, самое главное для вас - это добежать до
булочной! "Что он имел в виду? - размышлял я. - Вдруг это была просьба,
очень важная просьба, имеющая буквальный смысл?"
И я сказал водителю "фольксвагена":
- Вы не подождете минуточку? Я до булочной добегу.
Он улыбнулся и кивнул.
Нет, на этот раз в меня не стреляли. Более того, в булочной был хлеб -
и черный, и белый. Еще более того, я вспомнил, что там, в Дании,
забыл-таки купить хлеба. Представляете, забыл! И я был счастлив, что
вспомнил теперь.
Я уже выходил из дверей булочной, когда вслед за выстрелами раздался
оглушительный треск и сразу после - взрыв. Я пулей вылетел на улицу.
Люди на площади кричали и разбегались в разные стороны, от ларька
"Союзпечать" остались рожки да ножки: сломанный остов, битое стекло,
горы макулатуры, рядом горел покореженный грузовик, "фольксвагена"
нигде не было видно.
Мне сделалось так страшно, как еще никогда в жизни. Прижимая к груди
два батона и половинку черного, я побежал в самое пекло.
- Куда ты прешь, придурок?! За что тебе деньги платят?! - услышал я
грубый голос сзади, и через секунду был схвачен крепкой рукой. Еще
немного, и я налетел бы прямо на камеру.
- Снимаем! Снимаем! - зычно кричал режиссер, возвышаясь над
операторской тележкой. - Все отлично, ребята! Снимаем!
Детина-ассистент подтолкнул меня в безопасную зону, и я увидел красный
"фольксваген". Он стоял по ту сторону перекрестка, и водитель махал мне
рукой.
- Это все нам? - спросила моя жена Танюшка, когда мы втащили в квартиру
последние три коробки и я попрощался с агентом Сергеева.
- Да.
- Костюм на тебе новый, - задумчиво констатировала она.
- Погоди, сейчас все расскажу, ты не поверишь.
- Конечно, не поверю. Хлеба-то купил?
- Вот, - показал я на один из пакетов, куда подпихнул хлеб.
- И сдачу принес?
- Есть немножко. - Я вытащил из кармана оставшийся ворох датских крон и
сиротливо затесавшийся среди них четвертной.
- Ну вот, так и не разменял. Вечно ты что-нибудь да забудешь! Я
виновато развел руками. Потом спросил:
- Сбегать?
- Да уж не надо, - сказала жена.
"Химия и жизнь", 1991, ¦ 2.
Александр Спирин
Капитан и корабль
Капитан опять проснулся до подъема. Вставать не хотелось. Скоро кровать
вздрогнет и корабль затянет какую-нибудь песню. Вчера он спел "Пора в
дорогу, старина..." Песня понравилась капитану. Он целый день напевал
ее, занимаясь топологической кинетикой, ради которой он и забрался в
корабль. Чтоб не мешали работать.
Корабль запел: "Вставайте, граф, вас ждут великие дела!"
"Надо же, "граф", - думал капитан, умываясь. - А впрочем, разве
"капитан" лучше? Капитан-пассажир, капитан-груз, капитан-балласт".
Он съел завтрак, приготовленный кораблем. Зачем тут вообще человек?
Просто искали добровольца в годичный рейс до планеты Ветерок, где
испортилась аппаратура связи. Оператор, прибывший туда на практику
через квантовый туннель, огляделся и сказал: "Ну и старье! А это что за
рычаг?" Вслед за тем раздался треск и связь оборвалась: перегорел
спейсер. Теперь до Ветерка можно добраться только по старинке, на
корабле. Новый спейсер лежал в грузовом отсеке, но капитан-балласт не
знал, как эта штука выглядит. Его это не интересовало. Его интересовали
изофазные полуперекрещения, и чтобы никто не мешал.
Капитан доел завтрак и сказал "спасибо". Стол уполз в стену, выдвинулся
пульт. Капитан углубился в топокинетику. У него мелькнула идея, еще
совсем смутная, и тут корабль сбил его с мысли.
- Капитан, - сказал корабль. И замолчал.
Капитан попытался ухватить идею, но безуспешно.
- Послушай, - возмутился он, - мы же договорились, что во время работы
ты обращаешься ко мне только в исключительных случаях. В чем дело?
- Извините, капитан, небольшой сбой, - сказал корабль.
- У тебя бывают сбои? - удивился капитан и снова взялся за изофазные
полуперекрещения. И опять, будто нарочно, корабль остановил его на
пороге решения. Словно захлопнул дверь перед самым носом.
- Капитан, - сказал корабль.
- Что такое? - заорал капитан.
- Причина обращения отсутствует, - ответил корабль.
Капитан онемел от возмущения.
- Извините, - вкрадчиво сказал корабль, - я все хотел спросить у вас,
не перебегала ли вам дорогу перед стартом черная кошка?
- Ты не сломан? - испуганно спросил капитан.
- Нет, я исправен.
- Ты, главное, не волнуйся, - нервно сказал капитан. - Ты исправен, все
хорошо, причина обращения отсутствует. Но что-то было, правда?
- Да, - сознался корабль.
- Что же?
- Не могу объяснить. Принцип непричинения лишних волнений.
Капитан почувствовал, что ему становится жарко.
- А тебе не кажется, - вкрадчиво спросил он, - что твое запирательство
причиняет мне еще больше волнений?
- Нет, не кажется.
- А теперь, когда я знаю про "нет" и могу подозревать худшее?
- Для поддержания ускорения пришлось увеличить расход горючего, -
сознался корабль. - Если бы так пошло и дальше, мы не смогли бы
выполнить полетное задание. Пришлось бы возвращаться на Землю, но такое
решение вправе принять только вы, капитан. Опасная ситуация возникала
дважды, но все приходило в норму до того, как я успевал передать вам
сообщение.
- А как сейчас?
- Норма, - ответил корабль.
- Не падай духом, - успокоил его капитан. - Разберемся. В конце концов,
в твоей памяти все знания человечества.
- Я не нашел объяснения в научных сведениях, - сказал корабль, - а
когда привлек ненаучные - ну, про черную кошку, - вы решили, что я
сломался.
Капитан отложил неоконченное доказательство и вызвал на экран график
расхода топлива. Появилась голубая линия. Перерасходы горючего
выглядели на ней, как холмы, плавное нарастание и резкий обрыв. Два
пика. Второй заметно тоньше первого, значит, горючее расходовалось
быстрее. А высота одинаковая, наверное, это тот критический уровень,
когда корабль обращался к капитану. И само обращение устраняло
перерасход. Мистика...
Через полчаса капитан сдался. Пора задать работу подсознанию, решил он,
и переключился на топокинетику Время от времени он поглядывал на
график. Ничего нового не происходило.
Потом капитан забыл про график Он вытаскивал из памяти ускользавшее
решение - и вдруг увидел его целиком.
- Капитан! - немедленно отреагировал корабль.
- Отстань, - пробурчал капитан. - Сейчас мы перейдем к эн-мерному
пространству...
Корабль взывал, требовал, грозил и умолял, но капитан только рычал в
ответ, лихорадочно записывая решение. Когда он закончил и взглянул на
экран, там выросла огромная ступень, втрое выше первых пиков.
- Пора тормозить, - обреченно сказал корабль. - Один час три минуты
пять секунд до начала торможения. Один час три минуты ноль секунд до
начала торможения...
Справа вспыхнула ярко-красная точка - видимо, последний момент, после
которого на Землю уже не вернуться.
- Пятьдесят пять минут до начала торможения, - выкрикивал корабль. -
Пятьдесят четыре минуты... Капитан, поздно будет!
Капитан не слышал его. Догадка медленно всплывала у него в голове.
Одновременно красная точка угрожающе сдвинулась влево.
- Двадцать три минуты до начала торможения, - бубнил корабль.
- Замолчи, - сказал капитан. - Я знаю, в чем дело.
Как только он это произнес, красная точка съехала в левый конец экрана.
Тормозить надо было два часа назад. А голубая линия образовала
очередную ступень.
Корабль молчал.
- Изобрази ноль отсчета, - приказал ему капитан.
На экран снизу вплыла белая горизонтальная линия Пики и ступени сжались
и стали незаметными.
- А ты, оказывается, паникер, - сказал капитан.
- Запаникуешь, - нервно возразил корабль. - Мы в безвыходном положении,
а я по-прежнему ничего не понимаю.
- Сейчас поймешь, - ответил капитан. - Дело в том, что информация имеет
массу.
- Ничего подобного у меня не записано.
- У тебя еще много чего не записано. Пораскинь мозгами. Отчего
увеличивался расход горючего как раз в тот момент, когда я находил
решение? Новая информация - добавочная масса. И только.
- Может быть, вы еще объясните, откуда она берется? - злорадно спросил
корабль, обиженный предложением пораскинуть мозгами.
- Не знаю, - сказал капитан. - Откуда-то из Вселенной. Но это потом, а
сейчас нам надо избавиться от лишней массы и долететь до Ветерка. Что
мы можем выбросить за борт?
- Ничего, - сразу ответил корабль - Разве что вы сами, капитан, можете
выброситься, но это довольно сложно. Во-первых, люк заблокирован,
во-вторых, у вас нет инструментов. Поэтому вы берете вилку,
проковыриваете пластиковую стенку - я покажу где - и портите
блокировку. Люк придется открывать вручную, но он открывается вовнутрь
и вам будет мешать атмосферное давление. Поэтому нужен рычаг. Вы
разбираете кресло...
- Стоп, - сказал капитан. - А другого выхода нет?
- Но как же иначе предупредить человечество о том, насколько опасно
совершать открытия, особенно те, на которые не рассчитаны ресурсы полета?
Из-под пульта выполз стол. На нем лежала вилка. Внутри кресла что-то
тихо зажужжало, со звоном посыпались детали. Капитан вскочил, и в это
мгновение от кресла отвалилась ножка.
- Чушь какая-то, - сказал капитан, рассеянно крутя вилку. - Я только
что сделал два открытия, а ты предлагаешь мне роль балласта.
- Если бы вы могли их забыть, - возразил корабль, - все было бы в
порядке. Но вы, люди, неважно устроены. Вы не умеете стирать из памяти
информацию.
Капитан положил вилку на пульт и засмеялся.
- Вам плохо? - испугался корабль.
- Мне замечательно! Я не могу стирать, но ты можешь? Ну и сотри,
сколько надо, чтобы привести массу в норму.
- А что стирать?
- Что хочешь. Найди что-нибудь.
- Найди то, не знаю что, - проворчал корабль. - Так вообще останешься
без памяти.
- Не останешься, - сказал капитан.
- Попробуй начать с песенок.
На следующее утро его разбудил вой сирены.
"Химия и жизнь", 1987, ¦ 3.
Дмитрий Стариков
Патруль
Уилс подошел к окну, распахнул створку, повеяло свежим ветерком, словно
пытавшимся отвлечь от грустных мыслей. Уилс швырнул окурок с сорокового
этажа едва заметным со стороны молниеносным движением, и тот медленно
падал теперь. Наблюдая за ним, Уилс подумал:
"Когда-нибудь и мой корабль, оставив яркий след, распадется на
частички, унося меня в потусторонний мир. Слишком неспокойно сейчас
всюду. Но хотел бы я знать, какая сила заставит меня остаться в городе!
Завтра отправлюсь в Космопорт и подпишу контракт еще на полгода. И с
первой же сменой выйду на патрулирование. Надоело все. И город мне
этот, что кость поперек горла..."
Утром, позавтракав, он собрал свою походную сумку, неизменную спутницу
всех его полетов, проверил старый любимый им кольт и вошел в лифт.
Некоторое время спустя он мчался по автостраде, ведущей к Космопорту, и
весь этот путь он мог бы проделать с закрытыми глазами. Впрочем, и
контракт в бюро он мог бы подписать не глядя - так надоело ему в этом
шумном, но бездушном городе.
Выйдя из машины, он заметил светловолосого верзилу. Увидел его профиль,
подошел. Это был Стоун, и он нравился Уилсу Колинзу, и оба чувствовали,
что эта приязнь взаимна.
- А, Уилс, - мрачновато произнес Стоун.
- Привет, бродяга, - Колинз добродушно протянул ему пачку любимых всеми
патрульными невитаминизированных сигарет. Их было почти невозможно
достать, и, предложив их коллеге, Колинз тем самым проявил высшую
степень уважения к нему. Ему уже приходилось летать со Стоуном.
Стоун закурил.
Колинз не стал ни о чем расспрашивать Стоуна, хотя вдруг понял:
произошло что-то серьезное. Так уж повелось у них: если кому-то тяжело
на душе, лучше помолчи. Захочет, сам расскажет.
Несколько раз глубоко затянувшись, Стоун отшвырнул сигарету:
- Брук не вернулся! Брук!..
Внешне Колинз остался спокоен, только внутри у него что-то оборвалось.
- Вчера опять за третьей орбитой была заваруха, - сказал Стоун. -
Кто-то снова прорывался там. Выбили двоих наших, и Брук бросился на
помощь. Засек вначале две, потом еще две, а затем и пятую ракету. Ему
бы провести наблюдение и ждать подмоги. Но ведь это же Брук - он и
слушать не стал: двоих атаковал почти сразу же, оставшиеся мгновенно
отреагировали, дав ответный залп. Брук потерял управление, но каким-то
чудом сумел расправиться еще с двумя. И тут пятая ракета как раз со
стороны кормовых дюз зашла и бортовыми, да еще и главной... - почти в
упор... Угодило то ли в ангар с горючим, то ли в боезапас, только от
взрыва корабль словно испарился. И через мгновенье я сомневался, было
ли все это или приснилось?
- Ты что, был там?
- Подоспел к самому занавесу. Не успело облако распасться, как я
атаковал пятую. Повезло мне. Вот и все.
- Кто же эти пятеро?
- Даже не знаю, - Стоун помолчал. - Все дело в том, что корабли-то
наши, почти как патрульные, но без опознавательных знаков. А вот откуда
они и кто их вел - не знаю. Пусть над этим ломают свои крепкие головы
там. - Он показал большим пальцем вверх. И, пожав Колинзу руку, он
зашагал в сторону гостиницы. Внезапно Стоун остановился, обернулся и
крикнул:
- Сегодня в баре собираются все старики, будем поминать Брука. Приходи!
Уилс смотрел вслед Стоуну. Раньше он не замечал, чтобы Стоун сутулился.
Пилот всегда был строен и подтянут. И откуда-то из темных закоулков
подсознания выплыло: "Да, дружище, ты стареешь. Когда я увидел тебя
впервые, ты был совсем юным. И перед тобой были открыты все дороги, а
ты выбрал этот путь. Как это страшно, неотвратимо, как убивает и
медленно казнит нас время... за какие грехи? За какие грехи!"
Колинзу вспомнилось, как начинал он сам. Нынешний президент был тогда
их шефом. И он всячески поощрял патрульных, понимая, что постоянный
риск требует разрядки, сквозь пальцы взирая на их проделки. Но не
поэтому Уилс пришел сюда. Его влекли широкие просторы космоса,
ослепительные звезды, мешавшие спать ему по ночам!
Немало утекло времени, прежде чем он понял, как просчитался. Ему бы
тогда уйти, ведь у него было все: и дом, и семья, и деньги. Была у него
и дочка - милая белокурая девчушка, которую он безумно любил. Лизи. Она
теперь повзрослела, превратилась в стройную и веселую красавицу, за
которой ухаживают почти все мальчишки ее колледжа. Она живет с матерью,
а Уилс расстался с ней. Недолго его бывшая жена Маргарет была одна.
Вскоре вышла замуж за преуспевающего бизнесмена, и ныне он глава
могущественной Компании космического оборудования. А это - костюмы с
фирменным знаком, машины, звездолеты. Всюду эта компания. И может быть,
лишь Министерство Вооруженных Сил не находилось пока в сфере ее
воздействия. Хотя уже все явственнее просматривались симптомы,
свидетельствующие о том, что щупальца спрута начали проникать и в недра
военного ведомства. Милая Маргарет знала, что делала, она получила все,
что хотела, - дворцы, машины, изысканнейшие наряды.
"Когда же мы виделись с Лизи последний раз? - подумал Колинз. - Уже,
наверное, полгода назад. Надо будет перед вылетом обязательно навестить
их. Я не могу не думать о них, не могу не видеть их хотя бы изредка. -
Уилс достал медальон, в котором был маленький снимок его бывшей семьи,
и взглянул на Маргарет. - Сколько лет прошло, а я по-прежнему люблю ее,
ведь я сентиментален, и этого я не стыжусь".
Лифт живо доставил Колинза на седьмой этаж здания Космопорта.
Здесь и находилось бюро регистрации резервных патрульных. Заполнив
бланк контракта и получив жетон, дающий право на проход в сектора
стоянок патрульных ракет, Колинз решил навестить старого приятеля Пита
Стредфорда, начальника Космопорта.
Негромко постучав, вошел в кабинет.
Пит сидел, откинувшись в кресле, попыхивая гаванской сигарой, и был,
судя по глазам, где-то далеко.
- Что будешь пить? - не возвращаясь пока из своего далека, быстро
спросил он.
- Ты же знаешь, - Колинз коснулся рукой груди.
- Ах да, - деликатно улыбнулся Пит.
- А я вот...
И, немного помолчав, добавил:
- Послушай, Уилс, не ходи ты туда сейчас. Неспокойно там. Вот и Брук...
знаешь?
- Знаю. Но контракт уже подписан.
- Раз ты идешь, то слушай. Справа от тебя Ред Форрес. Ты знаешь его,
такой рыжий детина, а слева новичок. Как его... - Пит порылся в бумагах
и, ловко выудив одну, прочитал имя: - Джордж Смолл. Честно говоря, он
меня несколько удивил. Только недавно закончил училище пилотов, и
попросился сразу в дальнюю зону. Так что будь внимательней.
- Уж постараюсь.
- Людей не хватает. Не идут к нам, как раньше, - словно извиняясь,
бормотал старый приятель.
Поболтав о чем-то, Колинз попрощался с ним и отправился к семнадцатому
сектору, где стоял его корабль.
Резиновая дорожка, тихо шурша, несла его по бетонированному полю в
глубь Космопорта. Неожиданно Уилс почувствовал, что на него кто-то
смотрит. Он оглянулся. И странное дело, среди десятков окон здания
Космопорта он увидел то самое окно и за стеклом силуэт Пита. Тот
смотрел ему вслед.
Космопорт был огромен, а семнадцатый сектор - его окраина. Так что,
несмотря на автодорожки, Колинз добрался до ракеты только минут через
десять. Когда он спрыгнул на бетонку, вокруг нее уже копошились роботы.
Уилс обошел ракету и лишь затем поднялся на борт. Внутри было все
по-прежнему. Рубка управления и замерший пульт ждали его. Кресло,
казалось, сохранило форму его тела, застыв в долгом ожидании.
И Колинз тут же устроился в кресле. Он почувствовал: это его дом. Все
встало на свои места: он вернулся - значит, все в порядке.
Потом, увлекшись осмотром новой аппаратуры, Колинз не заметил, как
пролетело время.
"Так и не повидался с Лизи и Маргарет, - с грустью подумал Уилс,
подходя к бару, расположенному недалеко от здания Космопорта. - Может,
это и к лучшему. Зачем перед дорогой расстраиваться? Деловое настроение
отличный помощник".
Колинз решительно распахнул дверь и вошел в полутемный зал бара.
Старый бармен в рубашке с символической бабочкой приветливо встретил
его, тут же начав смешивать любимый коктейль для пилота. Этот старик
знал вкусы завсегдатаев. Колинз посмотрел на ловкие руки бармена, затем
не торопясь оглядел зал. Это его жизнь, тоже часть его дома.
В углу напротив сидели ветераны патруля. Они словно ожидали кого-то, не
спеша потягивая содержимое из огромных бокалов и тихо переговариваясь.
Уилс взял свой коктейль, подошел к друзьям и, пожав каждому руку, сел
около Стоуна.
Стоун поднялся, оглядел собравшихся, произнес:
- Наконец-то мы собрались вместе... Сколько же лет мы не собирались вот
так? А ведь мы связаны общим делом, кажется, всю жизнь. Я уверен, если
бы не гибель Брука, мы бы и сегодня были далеко друг от друга. Но мы
потеряли товарища, который был одним из лучших. Случившееся может
произойти с каждым из нас... Происходит что-то непонятное, это мы все
почувствовали. Нас в этом винить нельзя. Но орбиты нарушаются все чаще
и чаще. Все нападения хорошо продуманы и подчинены одному замыслу.
Кто-то отлично осведомлен обо всем, что происходит у нас... Становится
все опасней выходить на патрулирование кольцевых орбит. Особенно
напряженная обстановка на третьей. Даже большие деньги, которые мы
получаем за каждый вылет, перестают окупать риск... - Стоун говорил
простовато, все знали, что оратор он неважный, но слушали его всегда
внимательно.
После бара ночной, уже отдавший дневной зной воздух казался даже
слишком свежим, ощущался хвойный аромат, странные и таинственные запахи
озера поодаль, дыхание росистых полян близ хвойной рощи.
Торопиться было некуда, до гостиницы было совсем недалеко. Поэтому Уилс
решил немного побродить. Но, не успев отойти от бара, он услышал стук
захлопнувшейся двери. Колинз оглянулся и увидел симпатичного юношу в
совершенно новой форме лейтенанта Космофлота.
- Добрый вечер, мистер Колинз! - с уважением произнес юноша. Его
вежливый тон понравился Уилсу, как, впрочем, и сам говоривший. Колинз
кивнул парню:
- Привет.
- Мое имя Джордж Смолл, - представился молодой пилот. - Завтра выхожу
на третью орбиту и буду вашим левым.
- Теперь все понятно, - улыбнулся Уилс и пожал руку Джорджу; затем
внимательно посмотрел на него и спросил: - Послушай, парень, что тебя
потянуло на третью? Что, жить надоело или решил подзаработать?
- Да в общем-то последнее. Мне действительно нужны деньги, - ответил
Смолл довольно-таки твердо, но почему-то отвел глаза. Это не
ускользнуло от пристального взгляда Уилса.
- Не стоит начинать со лжи, если хочешь, чтобы у нас было все
нормально. Без доверия нельзя. Особенно когда знаешь, что от соседа
зависит собственная жизнь. - Колинз смял и бросил только что закуренную
сигарету, пошел к гостинице.
Но Смолл догнал его, решительно объяснил:
- Я же сказал, мне действительно нужны деньги. Поверьте!
- Есть и другие варианты, с помощью которых можно заработать. К тому же
заработать больше при меньшем риске.
- Вы правы. Только в наше время где не рискуешь жизнью, там идешь на
сделку с совестью. А это не по мне.
"А ведь в молодости я был таким же", - подумал Уилс.
- Зачем тебе деньги? Можешь, конечно, и не отвечать, но знаешь, лучше
сразу узнать все. Тогда поверь, легче работать.
- Да я ничего не собираюсь от вас скрывать. Но все по порядку. Год
назад я познакомился с девушкой. - Смолл на мгновение замолчал и
улыбнулся, вероятно, будучи не в силах не окунуться в радостные для
него воспоминания. - И вот когда мы решили пожениться, Лизи представила
меня своей маме. Ею оказалась очень хорошая и добрая женщина, которая
мне сразу понравилась. А узнав о нашем решении, она не возражала,
только попросила не спешить и проверить свои чувства. Мы, конечно же, с
нею согласились. Когда она узнала, что я буду нести службу в
орбитальном патруле, с ней что-то произошло. Она побледнела, у нее
задрожали пальцы, но, овладев собой, она произнесла, глядя куда-то в
сторону:
"Извините, Джордж, но моя дочь никогда не будет женой офицера
орбитального патруля. Вы хороший человек, но принесете Лизи слишком
много тягостных минут одиночества и горестного ожидания. А я хочу,
чтобы дочь моя была счастлива!" Вот почему за те три года, что мне
необходимо отслужить в патруле, я хочу обеспечить себя материально, а
затем перевестись в другую службу Космофлота или же вообще уйти со
службы. Я не хочу терять Лизи.
"А хочет ли Лизи потерять тебя? - подумал Колинз. - Ведь здесь стреляют
и даже убивают". Но вслух сказал:
- Я верю тебе, парень. А теперь иди отдыхай. Завтра будет тяжелый день.
Это я тебе обещаю.
Пожелав Смоллу хорошенько выспаться, Колинз не спешил последовать его
примеру. У него поднялось настроение. Спать совершенно не хотелось. И
Уилс не спеша побрел к небольшой рощице, расположенной у самой кромки
бетонного поля.
Сойдя с бетона, он с наслаждением растянулся на траве и устремил взгляд
ввысь. Ночь была прекрасна. Ничто не нарушало покоя, и только теплый
приветливый ветерок, иногда незаметно подкравшись, играл с ним. Но
недолго. Словно запутавшись в волосах, он потихоньку затихал. Колинз ни
о чем не думал. Он наслаждался, зная, что теперь совсем не скоро ему
удастся вот так же лежать и вдыхать запахи Земли...
Застрекотавший в траве сверчок вернул Уилса к действительности. И он
подумал, что одинаково сильно любит Землю и то бескрайнее пространство,
которое ее окружает. Именно в этом и заключалась его трагедия. Живя на
Земле, он с неимоверной силой тянулся в космос, но, оказавшись там, он
начинал испытывать жгучую тоску по родному дому. Возвращение не
приносило желаемого исцеления, лишь на некоторое время давая
равновесие. А потом все начиналось снова. И так многие годы, почти всю
жизнь.
В ракете по ночам ему снились луга вокруг родительского дома,
затерявшегося на юго-западе страны. Но все-таки большую часть его снов
и мыслей занимала Маргарет. Уилс проклинал свой характер, но поделать с
собой ничего не мог. Полюбив один раз, он стал вечным пленником этого
чувства, хотя понял это не сразу. Сколько раз он хотел после
возвращения прийти к ней, объясниться, но не позволяла гордость! Ведь
она ушла, когда ему было очень трудно. Оставив лишь коротенькую
записку, слова которой до сих пор горят в его памяти:
"Прости меня, милый мой! Я по-прежнему люблю только тебя. Но я устала
мучиться. Я все время боюсь, что ты не вернешься, что я останусь одна.
Поэтому и во имя счастья нашей Лизи я ухожу. Прости..."
Уилс отбросил томящие душу воспоминания и подумал о полете. Он был
доволен ходом событий, рад тому, что завтра вылетает. А этот
симпатичный и, видать, неглупый парень был ему явно по душе. "Вот бы
иметь такого сына, - почему-то подумалось Уилсу. - Жаль будет, если с
ним что-нибудь случится. Третья не любит слабых и не прощает ошибок. А
Джордж еще так молод, у него мало опыта. Придется наблюдать за ним, и,
конечно, если что-нибудь будет не так, я сделаю все, - решил Уилс. - А
с Лизи у него будет все хорошо. Потом надо будет успокоить его. Надо
же, а имя девушки, как у моей дочери. А мать ее ненавидит патрульных.
Интересное совпадение. Неужели Смолл полюбил мою дочь? - Колинз
усмехнулся. - Но так не бывает. А впрочем, почему бы и нет?"
Гостиничный телефон гудел хоть мягко, но настойчиво.
- Колинз слушает.
Пауза.
- С кем я разговариваю?
- Это не имеет никакого значения, мистер Колинз.
- Вот как?
- Попрошу вас, не перебивайте. У нас к вам небольшое, но
высокооплачиваемое предложение. А именно, если при патрулировании
что-нибудь произойдет, не ввязывайтесь, как это сделал бедняга Брук.
Тогда с вами будет все в порядке. За это мы будем вам очень благодарны.
А благодарность наша, как я уже говорил, весьма весома. Ведь мы не
хотим лишних жертв. Так что будьте благоразумны, дорогой мистер Колинз.
- Кто это - мы? - стараясь говорить спокойно, спросил Уилс. Но в ответ
послышались гудки.
Что-то темное и противное зашевелилось внутри. Неужели страх? -
мелькнула мысль. Такого никогда не было, разве что в детстве, когда он
прятался под одеяло от воображаемых чудищ. Но тогда его выручал сон. И
это был выход. А где же выход сейчас? И тут кто-то едва слышно шепнул
ему: "Они ведь сказали: не ввязывайтесь. Это и есть выход. До драк ли
тебе? Послушай совета, делай как говорят". Уилс на мгновение
заколебался: "Заткнись, мразь! Никогда не думал, что внутри меня живет
такое. Я же сказал, что разберусь на месте. Значит, так оно и будет. Не
люблю давления, никогда ни перед кем не гнул спины, так что и теперь
буду действовать так, как посчитаю нужным!"
Настроение было паршивое. "Ну ничего, - думал Уилс, - как-нибудь и в
этот раз выкрутимся. Мне не привыкать. Были случаи и поопасней. Потому
и голова полна седин и сердце барахлит".
...Споткнувшись, Колинз заметил, что почги добрался до своего корабля.
Поднявшись в рубку и откинувшись в командирском кресле, Уилс успокоился
и почувствовал прежнюю силу и уверенность. Вот они его ноги - это дюзы
корабля. Вот они его кулаки - это пушки корабля. Он еще поборется,
будет драться, как Брук, как любой из них. Они просто так не погибают.
Служба в патруле закалила их всех. И они стали отличными солдатами. Не
зря их готовили в лучших спецшколах планеты. Они предпочитали погибнуть
в бою, пусть это будет яркая вспышка среди черной мглы, чем старческая
смерть на мягких подушках среди этой грязи и нечисти.
У него осталось еще полчаса. Он одел легкий скафандр. Запустил все
системы, проверил их на бортовом компьютере. И о готовности корабля
доложил в центр управления полетами. Затем связался с напарниками.
Два экрана - левый и правый. С правого смотрел угрюмый Форрес, а с
левого молодой Смолл, который никак не мог сдержать радостную улыбку.
Джордж был свеж, бодр и готов к любому полету. Уилс подмигнул ему и
произнес, обращаясь к обоим:
- Итак, коллеги, готовы?
- Готовы.
- Отлично. Тогда слушайте меня внимательно. Перед нами стоит
ответственная задача - это патрулирование и в случае необходимости
оборона третьей орбиты. Вы прекрасно знаете, что расстояние между
патрульными кораблями преодолевается за пятьдесят шесть секунд. Обращаю
особое внимание на время сеансов связи. Не должно быть никаких
отклонений от установленного графиком. В случае возникновения любого
подозрения немедленно докладывать мне. Ну вот вроде бы и все. Хотелось
только добавить, что среди нас новичок. И я уверен, что он нас не
подведет, - и, обратившись к Джорджу, закончил: - Будь спокоен, не
нервничай. Знай, что в случае чего мы тебя подстрахуем.
Его перебил рыжий Ред:
- Послушай, Уилс, а как же инструкция, которая вроде бы не рекомендует
ввязываться в бой в случае нападения на напарника. В этом случае
предписано вести наблюдение с вызовом основных сил.
Уилс резко повернулся к правому экрану и впился в него взглядом. Лицо
Реда было спокойным, но Уилсу показалось, что во взгляде Форреса
мелькнуло что-то неуверенное. Но, наверное, просто показалось. И вдруг
Колинза осенила догадка.
- Послушай, Форс, а тебе не звонили по телефону перед вылетом?
- Нет, а что?
- Да нет, просто так, - ответил Уилс и включил центр управления
полетами. Ему ответила миловидная девушка, прелесть лица которой была
затенена официальностью его выражения.
- Семнадцатый сектор. Разрешен вылет трем патрульным кораблям. О
готовности доложить.
- Первый готов.
- Второй готов.
- Третий готов.
- Ну что же, пора, - произнес Уилс и, нажав кнопку "Старт", закончил: -
За мной!
Три корабля один за другим взмыли в утреннее синее небо. И, быстро
уменьшаясь, исчезли, унося с собою грохот огня, рвущегося из дюз.
И вот уже все затихло, будто ничего и не было. И только ветер шелестел
листвой деревьев, расположенных недалеко от Космодрома.
Стоявший в рощице человек был погружен в свои мысли. Но, взглянув вверх
на кружащую, встревоженную стайку птиц, он подумал: "И как только эти
птицы здесь живут?" А ответ прост. Как бы ни плоха была земля
родителей, а она навсегда остается родиной для детей. Человек посмотрел
туда, где только что светились три огонька, затем, развернувшись, пошел
к машине. Прежде чем отправиться в путь, он снял трубку радиотелефона и
набрал номер. Где-то за десятки, а может, и сотни километров ему кто-то
ответил. Человек сказал:
- Они взлетели... Да, все трое... Возвращаться? Понял.
Положив трубку, он включил зажигание. Двигатель взревел и вынес машину
на близлежащее шоссе.
Вот уже две недели промчались со дня вылета, а грозных нарушителей все
не было. А было как раз наоборот - тихо и спокойно. Милю за милей
прочесывали станции внешнего обзора, но экраны были пусты и молчаливы.
Рассматривая звезды, гипнотизировавшие своим блеском, Уилс с
недоумением и горечью думал о происшедшем с Бруком. Колинз с недоверием
и вместе с тем с любовью вглядывался в окружающее пространство. Он
прекрасно понимал, что спокойствие это обманчиво, не зря же ему
позвонили перед вылетом.
Внезапно над экраном видеорадиотелефона замерцал транспарантик "Вызов".
"Интересно, какую новость мне сообщат на этот раз? - подумал Уилс. -
Вероятно, ничего хорошего". Поэтому Уилс не спешил отвечать. Когда же
экран засветился, он увидел физиономию Пита и, показательно застонав,
закрыл ладонью глаза. В следующее мгновение из динамика донесся голос:
- Привет, Уилс! Как поживаешь?
- А, это ты. Ну, здравствуй, - приветствовал Колинз, отводя руку от
глаз. - Рад видеть твое святое личико.
- Как у вас погода? - в свою очередь, пошутил Пит. - Светят ли еще
звезды? Можешь немного расслабиться и отпустить свои нервы, а то они у
тебя слишком сильно натянуты. Я даже здесь слышу их звон. Готовность
номер один сняли. И вы с дублирования переходите на основное
патрулирование. А предыдущая смена возвращается.
- Передай от меня привет этим парням! До встречи!
- Счастливо, - произнесло изображение Пита и медленно распалось.
Уилс откинулся в кресле и задумался: "Вот и готовность сняли и до конца
патрулирования осталось полторы недели, а ничего не произошло. Может,
кто-то со мною сыграл злую шутку, хотя кому это надо? Бред какой-то.
Кто же на меня давит, кто эти люди? Они, конечно, очень сильны и
могущественны, раз действуют на таком высоком уровне, затрагивая
космические интересы. Переедут и не заметят. И все-таки я встал им
поперек горла, выходит, что-то я значу". Уилсу стало немного приятно от
мысли, что в нем признают какую-то силу. "До чего же человеческая
натура себялюбива. И все же, кто это может быть? - рассуждал Колинз. -
На планете не так уж много способных на подобное организаций.
Главенствующую роль бесспорно занимает знакомая мне компания. Пожалуй,
это единственная корпорация, способная снарядить такие мощные
космические отряды. И как я раньше не подумал, ведь патрульные также
изготовляются на заводах этой корпорации. Неужели я один задумался над
этим?" И тут ему вспомнился разговор в портовом баре и предостережение
Стоуна. Уилс попытался восстановить все сказанное в тот вечер. Память
не подвела. В мозгу всплыли воспоминания: полумрак зала, тихая музыка,
обделанные под кирпич стены бара и высокий мужчина. Он говорил о Бруке,
о его убийцах, об их силе и мощи. А еще он говорил о том, что в
Космопорте у них наверняка есть свой человек, который имеет доступ к
совершенно секретной информации. "Интересно, если все это так, кто их
человек? Похоже, что Стоуну что-то известно, и он знает гораздо больше,
чем говорит. Но и то, что он сказал, поставило его жизнь под угрозу, он
очень рискует. Надо скорее с ним связаться, прямо сейчас. Благо есть
такая возможность". Он может, используя спутниковую связь, позвонить
любому по радиотелефону прямо домой.
Уилс порылся в справочнике и, отыскав нужный код, позвонил Стоуну.
Секунд через пятьдесят экран видеотелефона осветился, но изображение не
появилось. Уилс продолжал ждать. И через мгновение раздался щелчок, за
которым механический голос робота-секретаря произнес: "Эдвард Стоун,
северо-западный район, погиб 23 августа 2125 года в результате
автомобильной катастрофы. Похоронен на Сармодском кладбище". Затем
динамик, мягко загудев, отключился, вслед за ним потух и экран.
У Колинза на лбу выступили капельки пота, сердце билось, глухие удары
отдавались в висках. Руки до боли в пальцах сжали подлокотники кресла.
Уилс попытался взять себя в руки и успокоиться. Это удалось ему не
сразу. Волнение проходило медленно, мысли путались. "Ясно - Стоуна
убрали. Он много знал и слишком много рассказал. Теперь они наверняка
восстанавливают его связи, чтобы выяснить объем разглашенной
информации. Но откуда он мог знать об их планах? Ответ может быть до
ужаса прост - он был одним из них. И скорее всего участвовал в операции
прорыва, когда погиб Брук. Это чудовищно, но он был одним из его убийц.
Даже пускай не прямым, но это не уменьшает его вины. Так ли?" Что-то
подсказало ему: так!
Горькое разочарование настигло Уилса: "Не разбираюсь я в людях,
несмотря на то, что прожил немало, да и повидал много на своем, прямо
скажем, нелегком пути, а не смог отличить мерзавца от приятеля. Но если
не торопясь во всем разобраться, то можно понять: на месте Стоуна мог
оказаться любой. Может, Стоуна прижали к стенке и у него не было
выхода? И в то же время он смог перебороть себя, попытался открыть
глаза другим и мне в том числе. А я ничего не понял. Ведь я помню его
взгляд. Он больше всего надеялся на меня, на мой опыт и разум. Он ждал
от меня поддержки, я был для него последней надеждой. А я встал и ушел..."
От мрачных размышлений Уилса оторвал голос Джорджа:
- Как дела, мистер Колинз? Наступило время связи, а вы молчите. Я
подумал, не случилось ли что.
Уилс взглянул на экран и увидел молодого пилота, тот, по-видимому, был
в приподнятом настроении. Его улыбка, сверкая с экрана, заставила
Колинза забыть все невзгоды. Уилс устало улыбнулся и ответил:
- Да вот задумался. Вспомнил былое, а скорее ошибки... А в общем, все
хорошо. Хотя... - он замолчал, окунувшись в горькие воспоминания. Но
затем, решив что-то, продолжал: - Хотя нет, не все хорошо. Только что
узнал, Стоун погиб. Автомобильная катастрофа. Поэтому и на связь не вышел.
Улыбка медленно сползла с лица Смолла. Он как бы не сразу понял, что
сказал Уилс, и лишь спустя некоторое время ответил:
- А я его совсем не знал. Правда, в школе пилотов о нем много говорили
после той истории, когда он захватил сразу трех нарушителей.
- Как же, прекрасно помню. Ведь я с ним несколько лет в одной упряжке.
Хотя никогда очень близко не сходились, но уважали и очень доверяли
друг другу, - Колинз замолчал, но затем произнес, обращаясь скорее к
самому себе: - Ведь это он меня тогда нашел.
- Где нашел? - переспросил Джордж. Уилс посмотрел на экран, не видя Смолла.
- Расскажу как-нибудь, но только не сейчас, - и, переменив тему
разговора, сказал: - А где же Ред? Почему он молчит и не выходит на
связь, давно пора!
Уилс попытался вызвать третьего патрульного, но тот не отвечал. Колинз
повторил вызов второй, третий раз, но экран по-прежнему был пуст.
Такого не может быть. Даже если Ред погиб, то на других кораблях
патруля должен был быть получен сигнал бедствия - так устроены
патрульные ракеты. "Куда же он запропастился? - размышлял Уилс. -
Может..." - но додумать он не успел.
- В квадрате 17-08 обнаружена одиночная цель. Идет на пересечение
курса, - взволнованно произнес Смолл. - Может, это Ред?
- Исключено. Уже произведено опознавание, и цель классифицирована как
"чужая", - ответил Колинз и подумал: "Неужели прорыв? Вряд ли, скорее
всего какой-нибудь турист заблудился, ведь цель одиночная. А впрочем,
нечего голову ломать, вот сейчас все и выясним".
- Идем на перехват. В случае неповиновения разрешаю применить оружие.
Дюзы кораблей взревели, извергая струи пламени, и понесли корабли
патрульных к цели, отмеченной на экранах маленькой, быстро
перемещающейся точкой. Уилс уверенно вел свой корабль, не переставая
вызывать Реда. Но тут заметил, что точка на экране изменила курс и
начала медленно удаляться.
Колинз увеличил скорость, но расстояние продолжало увеличиваться. Когда
Уилс выжал все что смог из своей ракеты, он понял, что нарушитель
превосходит его в скорости. Колинз дал предупредительный залп,
приказывая нарушителю остановиться. Но тот совершенно не реагировал,
продолжая по-прежнему удаляться. "Ну это уже наглость", - решил пилот
и, обратившись к Смоллу, сказал:
- Сейчас мы тебя проверим. Возможно, будет небольшая потасовка, так что
у тебя есть возможность показать себя. Только смотри, не лезь на рожон
- это ни к чему.
Соблюдая инструкцию, Уилс дал еще один предупредительный залп, пустив
ракеты в непосредственной близости от цели. Но они ушли так же
безответно. Тогда, оставив в покое сигнальные ракеты, Уилс пустил в
дело ракеты средней дальности, дав залп двумя из них. Траектории их
полета, ярко высвечиваясь на экране, начали быстро приближаться к цели.
Эти ракеты не уничтожают корабль полностью, а лишь двигательную
установку, так как, настроенные на тепловой след, производят небольшие
разрушения в районе врага.
И когда нарушитель дал ответный залп заграждения, Уилс не удивился, тут
же поставив импульсы радиопомех. И вовремя. Но ракеты также не достигли
цели: одна была уничтожена ракетой заграждения, их траектории
пересеклись, а вторая была уничтожена огнем бортовых пушек противника.
И тут Колинз увидел, как откуда-то сбоку вынырнули еще четыре ракеты и
устремились к нарушителю. Но только одна из них прошла сквозь шквальный
огонь пушек и достигла цели. Этого было достаточно, и корабль
нарушителя сбавил ход.
- Молодец, Джордж, - крикнул в микрофон Уилс. Он в пылу атаки совсем
забыл про напарника. - Ты что ловко проделал, я в тебе не ошибся, если
бы не твоя пилюля, он бы ушел. Но теперь все в порядке, возьмем его
тепленьким.
Через несколько минут они были около нарушителя. На самом малом ходу
Колинз начал обходить застывший корабль. На экране внешнего обзора
появилась почерневшая, развороченная взрывом корма. Дальше начали
просматриваться знакомые обводы космического корабля. "Так и есть -
патрульный, - тут же определил Уилс. - Интересно, даже бортовой номер
есть". Колинз сделал максимальное увеличение, чтобы прочесть номер и...
схватился за голову. "Черг возьми, это же Ред! Так вот куда он исчез",
- подумал Уилс и понял, что окончательно запутался.
Мысли лихорадочно метались в мозгу, мешая друг другу. Но Уилсу
казалось, что он сейчас решает что-то очень важное. И от принятого
решения зависит судьба патруля, выполнение задания. "Так, старина, не
спеши и все хорошенько продумай", - сам себя успокаивал Колинз. Он
думал, а время неумолимо летело вперед, превращаясь из мгновений в
столетия, в стену, которая становилась все выше.
На экране появилось изображение Джорджа. Его губы шевелились - он
что-то говорил, но Уилс не слушал. Он думал: "Ну зачем, зачем Ред полез
на наши пушки, почему не отвечал, зачем он убегал, увлекая нас за
собой? Зачем? Стоп, а вот он и ответ. Он и уводил в сторону, да-да,
конечно же, уводил от чего-то или от кого-то. Значит, надо срочно
возвращаться обратно на маршрут".
Колинз, развернув корабль, дал полную тягу двигателям, да так, что
корабль весь завибрировал. Одновременно Уилс сказал, обращаясь к
немного опешившему Джорджу:
- Послушай, малыш, оставайся здесь, вызови Космопорт и доложи все как
было. Потом находись снаружи и ни в коем случае не входи внутрь корабля
Реда. Как понял?
- Все понял. А вы?
Уилс, не дослушав его и выключив связь, уводил свой звездолет прочь от
обгоревшего корабля предателя.
Когда он вернулся в район первого контакта с целью, то ничего не
обнаружил. Он, правда, и не надеялся на то, чтобы сразу обнаружить
нарушителей. Как говорится, вокруг была тишина и спокойствие. Но Уилс
не верил этому спокойствию. И тогда он начал искать следы, как гончая
делая круги, постепенно увеличивая радиус. Экран молчал, ничто не
выдавало недавнего присутствия врага. Все было тщетно.
Тогда Уилс решился на последнюю попытку. Он развернул корабль в
сторону, противоположную направлению на оставленные ракеты Джорджа и
Реда, и, не снижая скорости, помчался вперед.
Колинз открыл навигационные карты, желая выяснить, кудаприведет его
этот путь. Посмотрел и с сомнением присвистнул. Перед ним лежали
широкие просторы, заполненные отходами планеты. Это была огромная
свалка. Мусор доставляли сюда многие годы, и здесь он начинал свой
тысячелетний путь, падая на звезду, которая все сжигала на своей
поверхности, освобождая людей от лишних хлопот.
"Здесь будет неимоверно сложно что-нибудь найти, - решил Уилс. - Среди
этого хаоса разбросано множество астероидов и даже есть пара небольших
планеток. Так что спрятаться тут можно многим и без особых трудностей.
Остается надежда на то, что обнаружу их по следу, который оставляет
корабль. Но надо торопиться, так как и он скоро исчезнет".
И только Уилс подумал, как замерцал центральный экран, высвечивая еле
заметный след на голубой поверхности. Уилс тут же включил память
экрана, чтобы зафиксировать направление, и вовремя, след начал
пропадать. Колинз снял координаты точки, где обрывался след, и опять
обратился к карте. Полученное место оказалось около одной из двух
планет, не имевшей даже названия, а лишь кодовый номер. "Так вот где
они обитают", - обрадовался Уилс, почувствовав азарт охотника,
загнавшего зверя в логово и знавшего, что теперь его жертва никуда не
денется. Одновременно Уилс понимал, что одному лезть в это логово
слишком опасно. "Надо немедленно связаться с Космопортом и Джорджем", -
подумал Колинз и начал вызывать их. Но вместо милашки, обычно
отвечающей из Космопорта, на экране появилось изображение лица
неизвестного Колинзу мужчины. На Уилса смотрели холодные глаза, в
которых была леденящая душу усмешка. Белая и сухая кожа обтягивала
выступающие скулы, а узкие, почти отсутствующие губы были плотно сжаты.
Уилсу казалось, что этот человек смотрит сквозь него. Колинз собрал всю
силу воли и стал смотреть на незнакомца уверенно и спокойно.
Неожиданно для Уилса человек заговорил, и из динамика донесся мягкий
вежливый и в то же время пугающий голос: "Добрый вечер, мистер Колинз,
- и, не дав Уилсу ответить, закончил: - Вы сейчас умрете..."
Джордж сделал все, как сказал Колинз. Он дождался прибытия кораблей
спецслужб и теперь находился в томительном ожидании результатов осмотра
звездолета Реда. Спустя некоторое время с поисковой группы сообщили,
что на борту корабля нарушителя нет ничего заслуживающего особого
внимания, за исключением одного - Реда на корабле нет. Кораблем
управлял компьютер.
"Вот хитрец! - подумал о Реде Джордж. - Ну что же, теперь надо срочно
найти командира", - решил он и направил звездолет по следу корабля
Колинза, не переставая вызывать того на связь. Но Уилс почему-то молчал.
Время остановилось, секунды тянулись неимоверно долго. Капельки пота
застилали глаза, но Колинз не замечал этого. Он впился взглядом в
экран, стараясь найти выход из создавшегося положения. Он был в кольце
каких-то древних полуразвалившихся космических кораблей, хотя наверняка
это был всего лишь камуфляж. Уилс и не заметил, когда корабли-призраки
окружили его плотным кольцом. Теперь он понимал, что это хорошо
продуманная организация обороны таинственной планетки. Сопротивляться
было невозможно, вероятность того, что ему удастся вырваться, была
практически равна нулю. И все же он не терял надежды. Он верил, что
время его смерти еще не пришло.
И тут Уилс успокоился. Он неторопливо и уверенно начал готовить корабль
к последнему бою. Враги молчали, явно издеваясь. "Ну что ж, как хотите,
- решил Колинз, - тогда я начну первым". Он выбрал цель покрупнее,
тщательно прицелился и дал залп одновременно всеми пушками, сразу же за
этим выпустив ракеты.
И тут началось... Не успели ракеты достигнуть цели, как
корабли-призраки выпустили из своих орудий и аппаратов такое количество
снарядов и ракет, что их хватило бы на дюжину патрульных кораблей.
"Теперь пора", - решил Уилс и нажал кнопку "ОТДЕЛЕНИЕ". Перегрузка
вдавила его в кресло, но через мгновение он уже управлял космическим
катером, в который превратилась рубка его корабля. Чудом прорвавшись
сквозь рой ракет, Уило взял курс на планету, надеясь, что его не
заметят. Но ему не повезло, его засекли. Хотя до планеты остались
считанные секунды полета, вражеские ракеты достигли его катера раньше,
чем он успел опуститься на поверхность. И когда он уже входил в плотные
слои атмосферы, раздался грохот, катер потерял управление и начал
быстро падать. Осталось последнее средство - катапультироваться, и,
теряя сознание, Уилс воспользовался этой возможностью.
Он лежал на спине и смотрел вверх. Запекшаяся кровь твердой коркой
покрыла израненное лицо. Веяло вечерней прохладой, шумели деревья,
где-то пела неведомая птаха.
Уилс попытался встать, но это оказалось не так просто. Руку пронзила
острая боль, и он опять откинулся на спину, стараясь не застонать.
Немного отойдя, Колинз огляделся. Он лежал на склоне невысокого,
поросшего густой травой холма. У подножия зеркальной поверхностью
сверкало небольшое озеро. Далее были также холмы, поросшие кустарником,
и больше ничего.
Вид водной глади вызвал в нем нестерпимый прилив жажды. И тогда,
превозмогая боль в руке, Уилс перевернулся на живот и начал потихоньку
сползать вниз. Порядком измучившись и исцарапавшись о жесткие кусты, он
наконец добрался до воды и с жадностью прильнул к ее холодящей поверхности.
Он пил задыхаясь, давясь, как будто от этого зависела его жизнь, а эту
воду могли у него отнять. От судорожных глотков он подавился и
закашлялся. Собственный хриплый кашель отрезвил его, привел в себя, и
Уилс, успокоившись, отполз от воды.
Вода взбодрила его, придав немного силы. Он даже смог встать и
оглядеться еще раз. Но небесное светило почти скрылось за непривычно
близкой кромкой горизонта, поэтому в вечерних сумерках было трудно
что-то рассмотреть. Тогда Колинз присел и задумался: "Предпринять
сейчас что-либо нельзя, поэтому в первую очередь необходимо
позаботиться о ночлеге". И, воспользовавшись последним отблеском дня,
он направился к кустарнику, стараясь как можно дальше углубиться в его
заросли, чтобы найти какую-нибудь укромную полянку, скрытую от
посторонних глаз. И когда его поиски увенчались успехом и он с
наслаждением растянулся на мягкой и нежной траве, последний луч света,
на мгновение задержавшись, умчался за далекие горы.
Свет наступившего утра разбудил чутко спящего Колинза. Сбросив остатки
сна, Уилс почувствовал, как сильно он замерз. А надо было идти. Он с
трудом встал, все тело болело, но не так, как вчера. Отдых и крепкий
сон сделали свое дело. И он побрел к озеру, где утолил жажду прохладной
и чистой водой.
Решая, куда направиться, он осмотрелся и неожиданно увидел плотину. Да,
да, самую обыкновенную бетонную плотину, с одной стороны запирающую
озеро, вернее, пруд. Колинз подошел к бетонному заграждению и оглядел
его. Сооружение было вполне современным, с использованием автоматики.
Сейчас шлюз был приоткрыт, и вода,тихо журча,устремлялась вперед по
каналу, который белой лентой уходил вдаль, петляя и теряясь между холмами.
Уилс воспользовался каналом как путеводной нитью и побрел по его берегу.
Через некоторое время Колинз почувствовал какой-то знакомый и приятный
запах, усиливающийся с каждым шагом. Неожиданно Уилс почувствовал, как
этот запах начал дурманить его. Так и не разобравшись, что же это
такое, он не стал далее испытывать судьбу, а захлопнул гермошлем и
включил фильтр.
Вскоре холмы стали попадаться реже, а затем и вовсе пропали. Уилс вышел
на огромную равнину и остановился как вкопанный. Ярко-красное поле
простиралось до самого горизонта. Только за спиной Колинза да еще
кое-где виднелись зеленые островки холмов. "Что же это такое?" - сам
себя спрашивал Уилс, но по-прежнему не находил ответа. И, только
приглядевшись, понял, что перед ним маки. Все это бескрайнее поле было
покрыто маками. Они ровными рядами уходили вдаль, теряя форму и
очертания, кроваво-красной массой заполняя все вокруг. Было видно, что
маки росли не сами по себе, а кто-то ими засеял эту равнину.
И хотя источник запаха был найден, Колинз понял, что запутался еще
сильнее. "Интересно, кому это понадобилось столько цветов? - спрашивал
себя Уилс. - Что за странная прихоть - засеять планету цветами и именно
маками. Да и планета выбрана с явным расчетом - подальше от посторонних
глаз. Ведь и я сюда попал чисто случайно. Зачем все-таки на этой
планете все поля и равнины засеяны маками? Уж не собираются ли
неизвестные предприниматели продавать выращенные цветы на других
планетах. Это, конечно, глупейшая затея, ведь затраченные средства
никогда не окупятся. Может, конечно, на планете находится какое-нибудь
предприятие, перерабатывающее маки во что-либо... Скорее всего так оно
и есть. Эту задачу Уилс решил, долго не мучаясь, - а неизвестный
продукт - наркотики. Так оно и есть, на этой планете производят тонны
наркотических веществ... Час от часу не легче, - с горечью размышлял
Колинз. - Вырвался из лап смерти, чтобы влипнуть еще больше. Целая
планета негодяев и подлецов.."
Додумать он не успел, сзади послышался нарастающий шум.
"Вертолет, - определил Уилс, - а я здесь как на ладони. Куда бежать?
Как скрыться, ведь вокруг только маки..."
Внизу по-прежнему простиралось маковое поле. Красные участки сменялись
зелеными, на которых цветы были переработаны еще до цветения. Неполное
использование возможностей планетки объяснялось спросом на конечный
продукт и, конечно же, удерживанием высоких цен.
Кроул уверенно вел вертолет, стараясь, чтобы Дик как можно тщательней
просматривал все происходящее внизу. Перед вылетом они получили
несколько странный для их планеты приказ - найти человека "Интересно,
что это за тип? - рассуждал Кроул. - Как он сюда попал? Может, это
кто-нибудь из своих, вышедший из повиновения А впрочем, меня это не
касается. Просто надо меньше думать и выполнять приказ"
А под ними все было спокойно, ни человека, ни даже следов. Уже подходил
к концу третий час поисков, и вспыльчивый Дик начал нервничать:
- Да нет здесь никого! Какой идиот попрется в это сонное царство, - и,
немного успокоившись, спросил у Кроула: - Может, вернемся?
Кроул, чертовски флегматичный и вечно жующий парень, повернулся к нему
и, посмотрев безразличным взглядом, в котором была тоскливая пустота,
ответил:
- Еще завернем в оазис и пройдем над каналом. - И, отвернувшись с
полнейшим равнодушием, заложил крутой вираж. Да так, что машина прошла
над самой землей, а Дик чуть было не вывалился из кабины, чудом
удержавшись в кресле.
- Осторожней! - только и крикнул он, зная, что Кроулу глубоко наплевать
на его эмоции.
Оазис также оказался пуст. Но когда они пошли над каналом, то Дик сразу
увидел цепочку следов, идущих вдоль берега.
- Стой! - тотчас крикнул он Машина камнем устремилась вниз, но за метр
до земли резко остановилась и зависла. Кроул по-прежнему жевал и ждал
дальнейших распоряжений.
- Пошли вдоль них, - приказал Дик. - Только потише.
Вертолет, монотонно шлепая лопастями, не спеша летел над каналом,
повторяя его изгибы. Вот следы вышли на поле и свернули прочь от
канала. Дик усмехнулся и подумал. "Далеко не уйдешь, сейчас мы тебя и
схватим". И, взяв карабин, приготовился к встрече.
Неожиданно след оборвался. Кроул моментально среагировал, тут же
задержав вертолет. Дик от удивления не мог сказать ни слова, а Кроул
даже жевать перестал. Ничего подозрительного вокруг не было, след
просто оборвался, и все. Казалось, будто шедший вдруг взял и взлетел.
Кроул с некоторой опаской посадил машину. Дик, не дожидаясь, пока
вертолет коснется земли, выпрыгнул из кабины и, оглядевшись, подошел к
следу. Фильтрующая маска мешала и, чтобы получше рассмотреть отпечатки,
Дик опустился на колени. След был совсем свежий.
И тут Дик почувствовал, что на него кто-то смотрит. Не подавая виду,
стараясь как можно незаметнее, он положил ладонь на рукоять револьвера.
Продолжая делать вид, что рассматривает след, он досчитал до трех,
резко выпрямился и, отпрыгнув в сторону, выхватил оружие.
Но вокруг никого не оказалось. "Черт возьми, - выругался Дик. -
Нервишки пошаливают". Кроул только взглянул на него и опять углубился в
свои раздумия, вдобавок, надев наушники, начал слушать музыку.
Дик опять огляделся, вложил револьвер в кобуру и, подняв карабин,
направился по следу обратно к каналу.
Осторожно передвигаясь, держа оружие наготове, он вышел к воде. Следы
все так же тянулись вдоль канала. Не обнаружив ничего подозрительного,
Дик собрался было вернуться, но, вспомнив, что фляга пуста, решил
воспользоваться возможностью и наполнить ее водой. И когда, нагнувшись,
он собрался было набрать воды, то заметил на глубине какое-то темное
тело. "Откуда здесь рыба? - первой мелькнула мысль, но, спохватившись,
он все понял: - Так ведь это не рыба, это же..." Он схватился за
револьвер, но было поздно. Из воды как в кошмарном сне вылетела рука,
сжимавшая кольт, который тут же выплеснул в лицо Дику огненную струю и
свинцовую смерть. "Как все глупо получилось..." - было последнее, что
подумал Дик, и упал навзничь.
Вода канала взволновалась, и на ее поверхности показался Колинз. Он
быстро выбрался на берег и схватил карабин, лежащий здесь же у воды.
Затем, превозмогая приступ тошноты, взглянул на мертвого человека. Лицо
было изуродовано, но крови видно не было - маки ведь тоже красные.
Уилс видел, что в вертолете находилось двое, значит, второй все еще
там. Вот только почему он не прибежал на выстрел. Ничего не оставалось
делать, как пойти к вертолету и все выяснить. Так Колинз и сделал.
Пилот сидел в кабине вертолета, закрыв глаза, как ни в чем не бывало.
Уилсу не составило особого труда подойти к нему сзади и, взведя курок,
направить оружие на парня. Тот был в наушниках, поэтому ничего не
слышал и только постоянно что-то жевал. Колинз стоял, не зная, что
делать, стрелять в спину было не в его правилах, и тут он услышал:
- Не стреляйте.
От удивления у Колинза даже рука опустилась. Пилот обернулся и
посмотрел на него.
- Всегда можно договориться, - сказав это, он выпрыгнул из вертолета. -
Я слежу за вами от канала.
Колинз по-прежнему молчал, ожидая дальнейших действий пилота. И тот не
заставил себя долго ждать.
- Забирайте машину, - предложил он, - но с условием. Вы должны кое-что
передать туда, - закончил он и показал вверх.
- Хорошо, - не долго думая, согласился Уилс.
- Я так и думал, - ответил пилот и, достав из кабины небольшой пакет,
протянул его Колинзу. - Адрес там написан, обратного, конечно, нет, -
и, замолчав, задумался. Но потом продолжил: - Вот еще что. Вы скажите
дочке, что видели меня, что у меня все хорошо, что жив я и здоров. И
что скоро приеду домой... Хотя вряд ли я когда-нибудь отсюда вырвусь.
- А если вам попробовать бежать вместе со мной? - предложил Уилс.
- Ничего не выйдет, - покачал головой пилот, - я в полной их власти и
сам себе не хозяин, - и, показав Колинзу белый порошок, сказал: - Без
этого я никуда. Здесь мы все обречены. - Он на некоторое время
замолчал, окунувшись в невеселые размышления. Но, встряхнув головой,
продолжил: - Теперь о вас. Времени в вашем распоряжении очень мало,
поэтому слушайте внимательно. Надеюсь, управлять вертолетом умеете? -
Колинз утвердительно кивнул головой. - Это упрощает дело. Лететь надо
на юго-запад миль сорок. Там находится единственный планетный
Космопорт. И единственный способ покинуть планету - это незаметно
проникнуть на какой-нибудь готовый к вылету звездолет. Космопорт хорошо
охраняется, так что попасть туда нелегко, хотя и возможно. Вертолетная
площадка находится рядом с портом и отделена от него всего лишь стеной.
В стене между двенадцатой и тринадцатой вышками находится дверь. Она не
заперта. Дальше действуйте по своему усмотрению. Да вот еще что,
корабли также охраняются. Ну вот вроде и все.
- Спасибо, - Колинз искренне поблагодарил пилота, крепко пожав ему руку.
Тот усмехнулся и произнес:
- Не думайте, что я сделал это ради вас. Ничуть. В первую очередь я сам
заинтересован. И хватит об этом. - Сказав, он похлопал Уилса по плечу и
закончил: - Трогай!
Когда вертолет почти оторвался от земли, Уилс услышал сквозь шум винтов:
- Если будут вызывать по радио, то отвечайте, что все в порядке, либо
посылайте их ко всем чертям.
Шум усилился, вертолет завибрировал, взлетая, но Кроул крикнул еще громче:
- Мою дочку зовут Джорджия! Слышите, Джорджия!
Махнув в ответ рукой, Колинз развернул машину и взял курс на юго-запад,
затем оглянулся и увидел одинокого человека, который стоял и смотрел
ему вслед.
Поле внизу закончилось, и показалась дорога, идущая в ту же сторону,
куда направлялся и Уилс. Впереди по дороге, сильно пыля, мчался крытый
автофургон. Колинз быстро нагнал, а затем и оставил его позади.
Вдруг в кабине вертолета защелкал динамик, и затем послышалось:
- Кроул, с чем возвращаетесь?
Уилс понял, что говорили из машины, но отвечать не спешил. А динамик
бушевал вовсю, осыпая Кроула последними словами. Затем говоривший
принялся за Дика, не зная, что тот остался далеко отсюда на берегу канала.
Неожиданно спросил кто-то другой:
- Почему не отвечаете?
Колинзу показался знакомым этот спокойный и равнодушный голос. И Уилс
вспомнил - это был человек с экрана. Пилот немного растерялся, но затем
ответил:
- Все в порядке.
- Кто это говорит?
"Ну вот и все, - мелькнула мысль у Уилса. - Ну да ладно. Была не была".
И он назвал имя одного из подвергшихся столь нелестным обращениям:
- Кроул говорит.
- Пусть ответит Дик.
- Сейчас, - ответил Колинз и на полной скорости рванулся к
показавшемуся из-за холма поселку.
Он быстро нашел вертолетную площадку. На ней было все спокойно. "Может,
не сообщили? - успокаивая себя, подумал Колинз. - Хотя вряд ли. Скорее
всего ждут, когда я приземлюсь. Ну что же, придется рисковать". Он
аккуратно посадил вертолет и, не дожидаясь, когда полностью прекратится
вращение винтов, выпрыгнул из кабины и бросился к бетонной стене.
В это же время сзади послышался звук приближающегося автомобиля. Колинз
оглянулся и увидел мчащуюся на него машину. До стены он явно не
успевал. И тогда, больше не размышляя, Уилс бросился обратно в вертолет
и запустил двигатель. Но вертолет сразу взлететь не может, а каждая
секунда могла стоить ему жизни. И Колинз взялся за револьвер.
Рука дрожала, и машина прыгала в прорези прицела, неминуемо
приближаясь. Указательный палец все сильнее и сильнее давил на
спусковой крючок, а машина с каждым мгновением была все ближе и ближе.
И вот в прорезе обозначился силуэт водителя. Раздался выстрел.
Автомобиль резко свернул, но все-таки слегка задел взлетающий вертолет.
Уилс с трудом выровнял машину и направил ее к Космопорту. Снизу
послышались выстрелы. Две или три пули пробили днище и, неприятно
жужжа, прошли совсем рядом. Следом поднимались другие вертолеты. И в
завершение столь безрадостной картины сработала световая сигнализация,
показывающая, что топливо израсходовано. "Отлично!" - горько усмехнулся
Колинз.
Оставалось совсем немного - и двигатель начал давать перебои. Уилс
попытался посадить машину как можно ближе к стоящим на взлетном поле
космическим кораблям. Но вертолет, как раненый зверь, потерявший силы,
рухнул на землю. Стойки шасси спасли его, лопнув с жутким визгом. От
толчка Уилса выбросило на бетонные плиты космодрома. Но он, не
почувствовав боли, бросился к ближайшему звездолету, отметив про себя,
что это патрульный корабль.
Не ощущая веса, Колинз взлетел по трапу и в упор, выстрелив в грудь
растерявшемуся охраннику, захлопнул входной люк. Оказавшись в рубке, он
опустился в кресло и, проверив наличие топлива, запустил двигатели. К
счастью, баки были заполнены до отказа.
...Вырвавшись из лап зловещей планеты, Колинз направил корабль к Земле,
чтобы донести людям правду о надвигающейся опасности.
От преследователей он отделался быстро, уничтожив их при выходе из
плотных слоев атмосферы. Но некоторое время спустя Уилс обнаружил еще
одного, который быстро нагонял его. Колинз попробовал уклониться,
проделав сложный маневр, но противник повторил его с уверенностью аса.
"Это твердый орешек, - решил Уилс. - И еще неизвестно, кто выйдет
победителем из этой дуэли". Колинз верил в себя, в свой опыт и мастерство.
"Что же, чему быть, того не миновать", - подумал Уилс и развернул
корабль навстречу врагу. Тот несколько опешил от действий Колинза,
замешкался и на какую-то секунду опоздал со стартом боевых ракет. И это
стоило бы ему жизни, если бы не его мастерство... Второй раз выпустить
ракеты уже не успел никто. Но зато была использована бортовая артиллерия...
Корабль противника получил серьезные повреждения и теперь точно застыл
совсем недалеко от Колинза. Но и Уилс чудом остался жив, хотя его
звездолет стал как решето. И поэтому центральный пульт управления
светился различного рода предупреждениями: "Пожар в четвертом отсеке",
"Нарушена герметизация девятого отсека", "Отключена система
водоснабжения". Что-то предпринять было просто невозможно.
Уилс сильно устал. Непреодолимо хотелось спать, веки слипались, и он
чувствовал, что его все больше охватывает состояние безысходности.
Необходимо было действовать, а ему было на все наплевать. Он откинулся
в кресле и, закрыв глаза, на мгновение отключился.
Силы у него еще были. И когда взвыла сирена и загорелся ярко-красный
транспарант "Опасность взрыва", Уилс, долго не раздумывая, облачился в
скафандр, предназначенный для работ в открытом космосе, решив покинуть
корабль. Рубка не катапультировалась, поэтому осталось последнее
средство - выбраться наружу через шлюзкамеру. Так он и сделал,
предварительно прихватив с собой малогабаритный ракетный двигатель,
предназначенный для перемещений в открытом космосе. Когда же двигатель
заработал на полную мощность, унося его прочь от корабля, который мог
взорваться в любую секунду, Уилс, включив вмонтированный в скафандр
радиомаяк, подумал: "Вот и спасся, для того чтобы прожить еще несколько
часов..." Правда, была у него еще надежда на то, что кто-нибудь его
услышит, но надежда очень-очень слабая.
Хотя Колинз ждал взрыва, он произошел внезапно и был настолько сильным,
что, даже несмотря на большое расстояние, ударная волна, состоящая из
образовавшихся при взрыве обломков и газов, настигла его, оглушая, давя
и ломая его кости, резко увеличив скорость его полета. От перегрузки и
боли Колинз потерял сознание.
Ему снился чудесный сон. Вот они с Марго на берегу небольшого озерка.
Вокруг зеленый лес. Только кромка берега покрыта мягким желтым песком,
горячим от ослепительного солнца. А над ними голубое небо, чистота
которого не нарушена ни единым облачком. Но все-таки ярче всего
светилась, даже ослепляла улыбка Маргарет. Он смотрел на нее, был
счастлив, и больше ему ничего не надо...
Понемногу сон начал уходить, забирая с собой счастливую улыбку Маргарет.
Уилс открыл глаза и огляделся. Ему не составило большого труда
определить, где он находится. Это был медицинский бокс патрульного
корабля. Все вокруг было стерильно, и белизна каюты после сна больно
резала глаза. "Интересно, к кому это я попал, к своим или к врагам?" -
подумал Колинз.
Он попытался встать, но во всем теле была такая слабость, что у него
ничего не получилось, и он, тяжело дыша, откинулся на подушку. Рядом
была кнопка вызова. Немного подумав, Уилс нажал на нее и через
мгновение услышал приближающийся топот. "Из рубки бежит", - определил Уилс.
Дверь распахнулась, и в каюту влетел счастливо улыбающийся Джордж.
- Ну, наконец! - воскликнул он. - Сколько же можно спать?
- А сколько это я сплю? - поинтересовался Уилс.
- Почти сутки.
- Да, но теперь я не сплю. И мой аппетит так разгулялся, что я готов
съесть все, что еще осталось на этом корабле. Надеюсь, этими запасами я
смогу утолить голод и жажду.
- Конечно, сэр, - воскликнул Джордж. - Сию секунду, - и, перекинув
платок через руку, подражая стюардам, выскочил из бокса.
Через некоторое время Уилс, усердно работая челюстями, уже поглощал все
то, что принес молодой пилот. Сам Смолл, поставив управление кораблем
на автоматическое, сидел рядом с Уилсом в ожидании рассказа о его
приключениях и удивлялся:
- Ну, и здоровье у вас!..
Когда наконец с едой было покончено, Колинз, с удовлетворением вздохнув
и вытерев салфеткой губы, начал рассказ.
Смолл слушал внимательно и даже с некоторым напряжением. А когда, все
рассказав, Уилс замолчал, он спросил:
- Но как вы докажете, что все это дело рук Корпорации?
- Планета, где я был, - ответил Колинз, - лучшее доказательство.
- Но там можно все уничтожить, - возразил Смолл.
Уилс задумался, но вскоре произнес:
- Необходимо вернуться ко второму кораблю, я думаю, он все еще там.
Надо сейчас же вызвать дополнительный патруль. И проделать это надо как
можно быстрее.
"Неужели все? Боже, как глупо получилось. Зачем я погнался за Колинзом?
Надо же было подумать, я просто идиот, ведь он управляет кораблем не
хуже меня. Все, что произошло, - это расплата за самоуверенность. И
расплата самая высокая. Корабль недвижим, связи нет, да и сам я протяну
недолго, остались считанные минуты. Непонятно, как я до сих пор жив. Но
перед тем, как я умру, необходимо позаботиться о документах, благо в
чемоданчике есть самоликвидатор. Дело остается за малым - дотянуться до
чемоданчика и нажать на кнопку".
С трудом оглядевшись, он увидел, что искал. "Вот он, рядышком. Надо
лишь протянуть руку, но как это сделать? Я чувствую, что наступают
последние секунды... но я должен, - невероятным усилием он сдвинул
руку, - еще, еще, немного... лишь бы..."
Он лежал в неестественной позе; голова запрокинута вправо, выпученные
глаза вылезли из орбит, из уголка рта шла уже засохшая дорожка кровавой
пены. Но самое дикое зрелище представляла его рука, которая, невероятно
изогнувшись, тянулась, растопырив пальцы, к небольшому чемоданчику,
лежавшему совсем рядом с ним. Казалось, что даже сейчас рука тянется,
напряженно вибрируя, стараясь достичь цели.
Смолл при виде этого зрелища пошатнулся и выскочил из рубки. Уилсу тоже
стало не по себе. Какой-то неприятный комок подкатил к горлу. Он
осторожно обошел труп, остановился около чемоданчика и наклонился,
чтобы взять его. И тут он узнал человека, лежащего перед ним. Это был
Ред. Несмотря на окружающее, Уилс усмехнулся: "Ирония судьбы, мы опять
все вместе. Сейчас наш патруль в полном составе". И, взяв чемоданчик,
не оглядываясь, он вышел из рубки.
Через некоторое время звездолет Смолла отчалил от исковерканного
корабля Реда.
Оказавшись на своем корабле, Смолл и Колинз принялись за вскрытие
чемоданчика. Уилс был знаком с такими штучками, как самоликвидатор,
поэтому принял все меры предосторожности. Попотев полчаса, он вскрыл
чемоданчик и извлек из его внутренностей содержащиеся там документы.
Часть их была закодирована, но несколько бумаг было открытым текстом на
имя директора Корпорации - Брэка Роула.
Уилс усмехнулся и подумал: "До чего все-таки тесен мир. Ведь Роул и
есть муж Маргарет".
Положив документы на место, Уилс спросил у Смолла:
- Ты знаешь, для кого мы везем бомбу в этом саквояже?
- Конечно, нет.
- Для твоего будущего тестя, - произнес Колинз и взглянул в глаза юноше.
Смолл смутился и ничего не ответил.
Уилс продолжил:
- Ты, конечно, можешь отмалчиваться, это твое дело, но знай, что я
отношусь к тебе очень хорошо, ты мне дорог. К тому же ты меня спас. А
сейчас стоит вопрос: либо Лизи станет твоей женой, либо ты, разоблачив
Роула... Все зависит от твоего ответа. Одно лишь добавлю, что,
отказавшись от разглашения этих документов и всего того, что мне
известно, я предам память погибших друзей. Поэтому я скажу все.
Взволнованный Смолл смотрел на Уилса.
- Спасибо. Огромное спасибо. Я даже не знаю, что вам ответить. Ведь я с
малых лет хотел стать похожим на вас. В то время часто писали и
показывали орбитальные патрули, их лучшие смены и экипажи А особенно
часто капитана Колинза. И вы стали для меня кумиром, как, впрочем, и
для многих других мальчишек... Поэтому все то, что вы сказали, стало
для меня лучшей наградой. Но ради бога не думайте, что я поступлю во
вред вам. И несмотря ни на что, я буду с вами до конца, буду всегда
поддерживать вас и не допущу, чтобы память ваших друзей была бы осквернена.
Сказав это, он бросился к Колинзу и обнял его. У старого пилота
навернулась непрошеная слеза. Не зная, что и сказать, он только гладил
юношу по голове и повторял: "Все хорошо, Джордж, все хорошо".
Еще за сутки до посадки на родной планете Уилс, сняв фотокопии с
документов, разослал их по различным адресам. Теперь, когда за дело
возьмутся журналисты, поднимется такая шумиха, которую уже вряд ли
смогут замять. К тому же, кроме газетчиков, документы получили и
кое-кто из госаппарата и военного ведомства. За многие годы службы у
Колинза повсюду появились друзья и знакомые, и многие могли его поддержать.
Космопорт был запружен народом и войсками. Были и представители
правительства. Все ожидали прибытия патруля, который месяцы назад
покинул этот космодром.
Люк, тихо шурша, откатил в сторону. В коридор влетел луч солнца, а
вслед за ним хлынули запахи Земли. Уилс на мгновение закрыл глаза
рукой, Джордж зажмурился, и оба, вдыхая свежий утренний воздух,
счастливо улыбаясь, шагнули к трапу.
- Вот мы и дома, - произнес Уилс и, взглянув на ожидавших их людей,
добавил: - Никогда меня не встречали так. Вероятно, сегодня мы
пользуемся популярностью, как самые знаменитые кинозвезды.
У трапа уже ожидала машина, которая быстро доставила их к зданию
Космопорта.
Уилс и Джордж вышли из машины и огляделись. К ним бросились репортеры,
но плечистые полицейские сдержали их натиск. Несмотря на преграду,
журналисты осыпали их вопросами. Джордж смущенно молчал, а Уилс крикнул
сквозь шум:
- Все вопросы после, господа, нам необходимо немного отдохнуть. Извините.
И уже, не обращая внимания на вопросы, они двинулись по проходу,
образованному двумя шеренгами полицейских. Неожиданно они увидели, как
им навстречу бегут две женщины. Смолл сжал локоть Колинза, но Уилс
никак не мог разглядеть, кто это. Может, соринка попала в глаз, а
может, еще что.
Уилс увидел, что перед ними стоят Маргарет и Лизи.
Он растерялся и не нашел ничего лучшего, как спросить:
- Мои дорогие женщины, а как вы попали сюда?
Mаргарет, взглянув ему в глаза, как-то просто ответила:
- Я им сказала, что я твоя жена, - и вопросительно посмотрела на Уилса.
Колинз оглянулся на Смолла, как бы ища у него поддержки. Но тот не
отрываясь смотрел на Лизи. Тогда он повернул обратно и увидел Пита
Стредфорда, начальника Космопорта, который стоял недалеко, держа что-то
в руке. Он был сильно растрепан и мутными глазами смотрел на Уилса.
"Перебрал на радости", - подумал Колинз и улыбнулся ему.
В то же мгновение сверкнула молния и что-то сильно ударило Уилса в
грудь. Не веря своим глазам, Колинз смотрел на револьвер в руках Пита.
Раздался крик, но Уилс не слышал его. Он с тоской смотрел в глаза
Маргарет, которая бросилась к нему, еще не осознавая случившегося. Силы
покидали его, но он крепко держал ладони этой женщины и что-то пытался
сказать ей.
Ноги подкосились, и он опустился на колени. Красная дымка застилала все
вокруг, как будто он вернулся на планету маков, последнее, что он
увидел, - глаза Маргарет и слезы. "И все-таки я счастлив..." - подумал
Уилс.
"Фантастика для всех", 1991, ¦ 1.
Владимир Третьяков
ТО ЛИ ЕЩЕ БУДЕТ
Ну вот, - сказала Нина Дмитриевна, - сегодня опять сидим на повторении.
И все из-за вас. При том, что впереди столько нового, интересного, над
чем вы могли бы с удовольствием поломать головы. Где уж там, если
многие никакой ответственностью себя не утруждают. Вот ты, Федя, в
прошлый раз в дифференциалах дуги путался. А Маня на позапрошлом уроке
в трех кривизнах заблудилась, нормальную с гауссовой спутала... Вижу,
вижу твою модель поверхности, постаралась. Дай-ка я ее ребятам на
стереопроекторе покажу. Все видят, что кривизны заметно отличаются? Все
видят и понимают. Значит, можем повторяться дальше. Устрою я вам,
пожалуй, за хорошее поведение КВН по дифгеометрии.
...Второе звено - первое место, третье - второе, а первое - последнее.
Бронзовая медаль, так сказать. Все, моментально успокоились, сейчас
фокус будет... Ну, публика: как "фокус" услышали, сразу ушки
навострили! До чего ж вы еще молодые!.. Ладно, смотрите уж. Ну-ка,
Шурик, иди к экрану, вычислили простенький интеграл. Обратим внимание:
ни на верхнем, ни на нижнем пределах расходимостей нет, внутренность -
тоже без особенностей. Сам фокус нам Люся покажет. Сделай-ка нам такую
замену переменных: фи от тэ равняется... Теперь вычисляй... Так, что же
у тебя получилось? Ну, разве не фокус? Коля уже хочет что-то
объяснить... Так ты, значит, считаешь, что все дело в немонотонности
фи? А другие есть мнения? Надо же, какие вы бываете молодцы!
Это что, урок уже заканчивается? Хочу я вас... поагитировать, что ли.
Обидно ведь - сколько впереди всего интересного, а мы, как слоны, на
месте топчемся... Ну конечно, чтобы моя публика да на "слонов" не
отреагировала. Слонов-то вы замечаете, а то, что мы с опозданием на
сутки начинаем новую тему... И тема-то такая красивая - "Алгебраические
свойства наполеонов, как у настоя расслоенных пространств". А сделаем
мы давайте не урок, а коллоквиум, как у настоящих математиков:
докладчик, два содокладчика, три рецензента и четыре оппонента. Фамилии
выступающих вы знаете, списки вон висят. Остальные активно слушают,
задают вопросы и отвечают на них, если докладчики затрудняются. Эх, нам
бы сосредоточенности побольше, а отвлекаемости, наоборот, поменьше - мы
бы такие дела делали! Ведь у каждого уже четыре года за спиной, а то и
пять. А Коля - так совсем старичок: шесть лет человеку на днях
исполнится. Как с вашим отвлеченным мышлением бороться - прямо не знаю.
Маня, оказывается, под партой в куколки играет. А Петя - и вовсе
молодец: он ботинок шнурком к пуговице привязал. Как на переменке
бегать-то будешь?..
Звонок уже. С этими двадцатиминутными уроками ничего не успеваешь.
Сейчас кто хочет, подходите - интересную задачку покажу...
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Виталий Тюнников
ЦВЕТЕТ СИРЕНЬ
Иван Подкидной сел, цепляясь руками за голову. Каждую ночь одно и то
же. Не уснуть. Гадость.
Повизгивая суставами, по квартире слонялся робот. За окном, по
чернильному беззвездью неслись сверхлайнеры. За домом гремели арматурой
в кузове грузовики. Все это было громко. Но давно привычно. Другие
звуки, отвратительно-инородные, как безделье в несанкционированный
выходной, мешали заснуть. Иван знал, что это за звуки. Это шелестела
сирень. Пушистые ветви царапали стекло. Квартира Ивана занимала угловой
фасад первого этажа.
Начинался июнь и цвела сирень. В палисаднике перед подъездом ее ветви
пахучим фиолетовым шампанским били в разные стороны и вверх из-за
приземистого пластикового забора. Рядом на скамейке шептались
маленькие, как девочки, старушки. Днем они пугались роботов и выходили
только ночами. Шептались старушки и цвела сирень над ними. Инородные,
отвратительные, упрямые звуки. Каждую ночь одно и то же. Не уснуть.
Гадость.
Иван встал и дважды свистнул. Послушный зову, к нему тотчас заскрипел
робот. Когда он приблизился, его трехглазая цилиндрическая голова
оказалась на уровне груди. Иван ударил робота сверху вниз, кулаком по
полированной макушке. Удобно сообразили конструкторы. Робот нелепо
подпрыгнул и на узкой его груди фосфорно моргнул и зажегся ровным,
бледно-зеленым светом циферблат. Второй час - хребет ночи. Рассеянный
уличный свет отражался в выпуклой нержавейке робота. Казалось, будто
некий неумный остряк накинул на робота подвенечную паутинку.
- И-и-и! - закричал робот, счастливый от сознания отлично исполненного
долга. Он не произносил "х".
Пора, конечно. Зевая и покачиваясь, Иван начал одеваться. Он надел,
внимательно просовывая пуговицы: серые брюки, белую пахнущую крахмалом
рубашку, серый пиджак с наодеколоненным платком в верхнем кармане.
Затем он долго умывался и повязывал галстук, широкий и новый. Из
зеркального ванного кафеля прямо и честно смотрел широкоплечий, ничуть
не полнеющий мужчина, талантливый рабочий на крупном предприятии. Все у
него на местах. Вот только мешки под глазами от недосыпаний - это
лишнее. И щетина. Подумав. Иван свистнул робота, открутил у него
конечность до локтевого сгиба, достал оттуда бритвенные вещички и
отскоблил щеки. Потом Иван наскоро вычистил серые ботинки и покинул
квартиру.
Лестничная площадка была пуста. На грязном черенке провода болтался
синий, ядовитый плод лампочки. Синий свет походил на воскрешение давно
утерянного сна - неживого, ирреального. Три соседских двери таращились
любопытливыми линзами глазков. За четвертой, его собственной, продолжал
радостно хихикать робот. Ощупывая карманы, Иван понял что забыл...
необходимое. За необходимым он вернулся в квартиру.
Когда Иван вышел к палисаднику и перешагнул забор - он сразу попал в
иной, странный мир. Влажная росистая трава здесь ломалась под
ботинками. Здесь кто-то тонко верещал в траве. Непонятный мир... А в
шаге отсюда из растресканного асфальта росли привычные капюшонистые
плафоны.
Старушки сидели спиной к нему. Трое их было. Старушки тихо
разговаривали и покачивали седыми головками. Летняя теплынь уже
устоялась, старушки поснимали свои оренбургские. платки, и дары
разъехавшихся детей отправились по сундукам. Иван прислушался.
- Коровка, куры... скотинка всякая, была.
- И жить было... а щас жить...
- Зачем... зачем...
Иван потащил топор. Выползая, угол лезвия захватил отворот кармана.
Иван дернул сильно, карман лопнул. Но старушки не обернулись. И улица,
и дома остались безучастными. Лишь из-за дома доносился шум. Привычный
шум. Автопоток, кашляя, змеился там.
Иван махнул топором. Шапка сирени жарко, предсмертно дохнув ароматом,
упала, обнажая тонкую белую кость ствола. Старушки все три обернулись и
посмотрели на Ивана сухими nрозрачно-голубыми, глазами, какими-то
детскими. В глазах стояла удивленная боль. Шелестящими голосами они
забормотали, тяжело раскачиваясь на скамейке:
- Зачем... зачем.
Не реагируя, Иван замахал топором снова и снова. Кусты сирени с
нераспустившимися, еще скукоженными бутончиками, падали вокруг него -
слева, справа спереди, сзади. Он едва успевал уклоняться от их
неприятных прикосновений. Падая, кусты царапали ржавый подоконник его
окна на первом этаже, и Ивану приятно подумалось, что эти звуки -
последние. Не будут более они мешать ему спать. Старушки смотрели на
него. В их глазам уж не было боли, а только усталость, Возможно. теперь
они будут вести себя значительно тише? Иван улыбнулся и почувствовал на
себе взгляд. Пошарил глазами и увидел в раме собственного окна робота.
Робот смотрел на хозяина. Ивану почудилось, что безгубый цилиндрический
череп улыбается тоже. Иван медленно согнулся и зачем-то обтер лезвие
топора об сирень. И пошел в подъезд также медленно, слегка волоча
ботинки и незаметно сутулясь.
Ложиться уже не имело смысла, и Иван дождался утра, дымного и
многоэтажного - с фабричными гудками и нервными звонками трамваев.
Тогда Иван велел роботу пришить карман и пропылесосить ковры на стенах.
Он поправил галстук, широкий и новый, и пошел на работу.
С тех пор Иван Подкидной спал спокойно.
"Миры", 1993, ¦ 1 (Алма-Ата).
Михаил Вадимиров
Остров Пуа-ту-тахи
СКОЛЬКО НОГ У БАБОЧКИ?
Мы дышим парами бензина
И это для нас - о'кей.
Неба серая тина
Над ямами площадей,
Пыльный ветер в ущельях,
Пляска цветных реклам.
Трупы лежат в постелях.
Живые ушли по делам.
Вилли ПАТТЕРН
Плотные, низкие облака лежали над Уикфилдом. Верхние этажи небоскребов
плыли в утреннем тумане. А внизу, по сумеречным улицам уже текли
автомобили, вспыхивая красными и оранжевыми тормозными огнями.
Джонни Мелвин проснулся, встал и босиком подошел к окну. В комнате
стоял полумрак, смутно поблескивали стаканы с недопитым бурбоном. Лед в
них давно растаял.
Окно смотрело в стену дома напротив. Кое-где горел еще свет. Никаких
звуков не было слышно, кроме однообразного рычания голубей.
Как всегда, Джонни проснулся с ощущением неуверенности, неопределенного
беспокойства. Он знал, что позднее это пройдет. А сейчас стоял перед
окном и курил сигарету, стряхивая пепел на пол.
Бэсси ушла поздно, не захотела, чтобы он оделся и проводил ее. Он
выспался. В сущности все было хорошо. Откуда эта бессмысленная
рефлексия? Он здоров, молод, успешно подвизается на поприще репортера
"Уикфилдских Новостей". Нет никаких оснований для комплекса
неполноценности и прочей психоаналитической муры.
Он стоял здесь, как на необитаемом острове. Светало, гасли окна
напротив, монотонно рычали голуби. Если наклониться и посмотреть вверх,
можно увидеть геометрически выкроенный кусок серого неба. Он отчетливо
ощущал свирепую пустынность окружающего. И денег все-таки не хватает.
Для того чтобы жениться на Бэсси, нужен собственный дом - изящное
бунгало на краю города. Это дорого стоит.
Отличный город Уикфилд. Все в нем есть, и небоскребы, и подземка.
Конная статуя Теодора Рузвельта в городском саду, сработанная Пиччони -
скульптором-сюрреалистом. Розовая почтовая марка с изображением статуи,
достоинством в один доллар, ценится филателистами.
Куда пошлет его сегодня шеф? Убийство, похищение, приезд знаменитости?
Вечная гонка, некогда как следует обдумать статью, прочесть что-нибудь
толковое. Платят, правда, хорошо, но все равно недостаточно. А ведь он
когда-то мечтал стать писателем. Чтобы на всех углах продавали его
роман в глянцевой бумажной обложке, на которой красовалась бы
длинноногая блондинка с сияющей улыбкой. Чтобы издатели посылали ему
чеки со всех концов страны. И поездка в Европу - Париж, Париж!
А сейчас он совсем один в этой комнате. Один - с голубями. Остров.
Бэсси наверно уже сидит в конторе. Который час?
Зазвонил телефон.
- Хэлло, Мелвин, - сказал шеф, - я полагаю, вы читали книгу профессора
Хогланда?
Один из деловых принципов Джонни был - говорить, по возможности,
правду. Иначе можно влипнуть.
- Нет, сэр.
- Так прочтите. Об этой книге шумят. Затем возьмите у Хогланда
интервью. Мне нужна статья. Срочно.
- Как называется книга, сэр?
- Эс Эй Хогланд "Люди, звери, растения". Пока.
Джонни никогда не читал научных книг. Но эта была написана понятно. О
чем только ни пишут ученые! Никогда Джонни о таких вещах не задумывался.
Хогланд писал об оторванности человеческого существования от жизни
животных и растений. Люди и окружающая их живая природа находятся как
бы в раздельных плоскостях, удаляющихся друг от друга. Сейчас, во
второй половине двадцатого века, человек перестал понимать природу. Нам
нет дела до деревьев и птиц.
"Птицы! Действительно, на черта мне птицы. Ненавижу жирных голубей за
окном, их ворчание и любовные стоны. Они мне до смерти надоели. Только
тоску нагоняют. Я умею и люблю разговаривать с людьми. А не с
опоссумами. Как бы я стал общаться с опоссумом?"
Хогланд о нем и писал. О человеке, который если и попадет в лес, то
ничего не увидит и не услышит. Не заметит толстую бронированную куколку
бражника, на осеннем листе, не отличит дрозда от тангары (Pyranga
rubra). О современном городском человеке, о репортере "Уикфилдских
Новостей" Джонни Мелвине. О Джонни Мелвине, которому неуютно в этом
мире, но который пробьется, выдвинется, разбогатеет.
Хогланд считал, что даже биологи оторвались сейчас от природы. Они
знают что такое ДНК, как квант света работает в хлоропласте. А что
такое перипатус? Peripatus, тип Onychofora? Между тем, это существо
важное - без него не поймешь эволюции беспозвоночных. А люди, далекие
от биологии? ("Ваш покорный слуга - Джи Ар Мелвин"). Глубокое, дремучее
невежество.
"Я спрашивал у десятков знакомых и незнакомых людей, сколько ног у
бабочки? - писал Хогланд. - И получил самые разнообразные ответы - от
нуля до двенадцати. Некоторые называли даже нечетные числа".
"А я бы просто ответил - не знаю и знать не хочу", - подумал Джонни.
"Ноги лучшей половины человеческого рода интересуют меня гораздо больше".
Хогланд писал об уничтожении природы человеком. Об истреблении карибу
на севере Канады, умниц афалин в Черном море, об отравлении рек и озер,
о бессмысленной вырубке лесов. Почва подвергается эрозии, исчезает
рыба, редкими становятся меха и слоновая кость. Это мало кого смущает -
газеты шумят об искусственной пище. В Советском Союзе химики сделали
синтетическую икру - на радость вегетарианцам. А мех и кость с полным
успехом заменяются полимерами.
"У Бэсси отличная шубка из найлона. И обошлась она мне недорого.
Конечно, лестно было бы нарядить Бэсс в соболя".
Люди утрачивают возможность познания природы - научного и
эстетического. Они полагают в своем невежестве, что все уже позади - и
стегозавр, и латимерия. Между тем природа полна неожиданностей, может
быть грандиозных. И не только в глубинах океана. Есть еще необитаемые
острова на нашей планете. А сколько неизученных! В конце концов, на
любом пустыре можно наткнуться на новый мутант чертополоха со странными
свойствами. Природа продолжает развиваться, как бы ни терзал ее человек.
Слова о необитаемых островах задели Джонни. "Конечно. Мир полон
необитаемых островов. Мы все - Робинзоны. Моя квартира - необитаемый
остров, Бэсси отказывается в ней поселиться. Только вместо пальм в ней
растут телевизор и холодильник. Об этом можно было бы стихи написать.
По десять долларов строчка. Жаль, что я не умею".
"Нет, не назад к Жан Жаку Руссо я зову людей, - писал Хогланд. -
Развитие человечества происходит закономерно. Человек будущего не
оставит своего города. Но он неизбежно должен пойти на сближение с
природой и чем раньше, тем лучше. Он будет сотрудничать с животными и
растениями, он заговорит на их языках, он будет не истреблять, но
воссоздавать истребленное. Возникнет новое искусство, одухотворенное
шумом леса, полетом ласточки, свечением морских микроорганизмов. Дети
будут любить и понимать природу с первых лет жизни".
"Фу, как красиво, - подумал Джонни. - Не выношу романтики и
сентиментальности. Я не старая дева из ХАМЛ, чтобы слушать пенье птичек
и умиляться до слез, глядя на незабудки! О чем мне говорить с
Хогландом? И почему о его книжке шумят?"
Он позвонил шефу. Он сказал:
- Шеф, у меня к вам два вопроса.
- Выкладывайте.
- Сколько ног у бабочки?
- Вы что, выпили?
- Трезв, как стеклышко. Так сколько?
- Мелвин, я занят.
- Ну ладно. Второй вопрос - наличествуют ли у Хогланда железные бицепсы
и густая черная борода?
- С чего вы взяли?
- Просто я боюсь, что он похож на профессора Челленджера из романа
Конан-Дойла и спустит интервьюера с лестницы. Помяните меня в своих
молитвах, шеф.
- Не валяйте дурака. И давайте мне статью о Хогланде завтра вечером.
Толковую и с юмором.
Шеф повесил трубку.
Джонни считал, что этот разговор не бесполезен. Шеф слегка обозлился,
но наверняка отметит живость ума своего репортера. Впрочем, читал ли
шеф Конан-Дойла?
Джонни позвонил Хогланду. Тот согласился принять его завтра в девять.
Голос у Хогланда был приятный.
Вечером шел дождь. Джонни и Бэсси вышли из кино и тут же забыли
сногсшибательный вестерн, который им показывали. Черная улица грохотала
и блестела. Крутились огни реклам, мигали желтые подфарники. Бэсси спросила:
- О чем ты думаешь?
- О стеллеровой корове.
- Кто это - Стеллер?
- Понятия не имею. И корова его - не корова, а какое-то существо,
жившее в воде.
- Ну и что же?
- Ее истребили в восемнадцатом столетии. Поехали ко мне?
Но Бэсси не захотела. Он отвез ее домой, вернулся к себе. Съел два
сандвича с ветчиной и запил их пивом из жестянки. Лег спать. Он долго
не мог заснуть. Темнота и одиночество. "Собаку что ли завести? Не люблю
собак, их лая, их запаха. Блохи. А они ведь умные, собаки. С детства не
разговаривал с ними". Голуби за окном молчали. Они спали, спрятавшись
от дождя. Без пяти минут девять Джонни был у Хогланда. Тот оказался
спокойным человеком среднего роста, лет пятидесяти. Он приветливо
улыбнулся, налил Джонни бурбон с содовой, а сам стал потягивать
апельсиновый сок.
- Вы позволите начать интервью, профессор?
- А как это слово пишется?
Они рассмеялись.
- Какое у вас хобби, сэр?
- Обожаю строить летающие модели. Вот видите.
Хогланд показал на висящее под потолком сооружение из дощечек и
цветного щелка.
- Рыбная ловля, охота?
- Помилуйте, я городской житель, кабинетный ученый.
- Но вы так хорошо знаете природу.
- Из этого, кстати, не следует, что я должен убивать рыб или птиц. А
знать природу - моя специальность.
- Разрешите спросить - над чем вы работаете? Ведь эта книга -
популярный труд. А ваше основное дело?
- Вряд ли заинтересует читателей газеты. Я занимаюсь конвариантной
редупликацией ДНК в связи с синтезом белков митотического аппарата.
- Вы понимаете, сэр, что для меня это звучит по-голландски. Теперь я
вас спрошу - как эти слова пишутся?
- Си О Эн Ви Эй... Конвариантная.
Джонни стенографировал без особого интереса. Но тут ему пришел в голову
более содержательный вопрос:
- Вы упомянули про ДНК, сэр. Это ведь такая генетическая штука, верно?
Но в книге вы ругаете биологов за то, что они знают про ДНК, но не
знают сколько ног у бабочки. (Молодец Джонни! Толковый вопрос).
- Биологи, положим, знают. А вы?
- Четное число, профессор.
- Ответ правильный. Так вот, Мелвин, ДНК - это жизнь. Это - гены,
наследственность, изменчивость, эволюция. Но жизнь - это не только ДНК.
(Разговаривай с этими учеными!)
- Вы действительно считаете, профессор, что на Земле есть неизвестные
острова?
- Думаю, что неизвестных, не нанесенных на карту островов практически
нет. Но необитаемых и неизученных - достаточно.
- Где же?
- Преимущественно в Ледовитом океане. Но есть такие острова и в Полинезии.
На политические вопросы Хогланд отвечать отказался. А кино и
телевидение его не интересовали.
Джонни сдал свою статью вовремя. Он писал ее с увлечением, ему хотелось
опровергнуть слезливую болтовню этого скучного мечтателя.
"Мы готовы оплакивать благородных афалин и даже гораздо менее
симпатичного сумчатого волка, - писал Джонни. - Но это - бесполезные
слезы. Человек преодолел природу. Ничем она нас уже не удивит.
Пусть наши дети ходят в Зоо и пусть животные в Зоо хорошо себя
чувствуют. И если существуют музеи, то почему не быть заповедникам.
Полезно смотреть на зверей - мы тогда лучше понимаем добрых знакомых. Я
вспоминаю одного преподавателя нашего колледжа - ну сущий был бегемот.
Так мы его и звали.
Человек - в конце концов везде Робинзон - ив городе и на необитаемом
острове. Он всегда один - в глубоком смысле этого слова. И меня не
испугает необитаемый остров. Особенно если Пятница будет женского рода
- миленькая и веселая.
Но, конечно, запах бензина современному человеку приятнее благоухания
водорослей, гниющих на пляже".
СТРАННЫЙ ОСТРОВ
Он вставал из тумана навстречу бугшприту
Остров дикий и странный, безлюдный, забытый.
Мы смотрели вперед лениво и праздно,
Мы прошли над акулой сигарообразной,
Над подводным теченьем, стремящимся к норду,
Мы прошли как виденье, спокойно и гордо.
Остров плыл перед нами. Из радужной дали
Как органные трубы деревья звучали,
И цветы раскрывали горячие пасти,
Птицы громко орали о чуде и счастье.
За нормой он остался, как прежде неведом,
Пенный след потерялся меж нами и бредом.
Вилли ПАТТЕРН
Статья Джонни появилась через два дня. Гонорар был приличный, но
откликов она не вызвала.
Дальше все пошло своим чередом - редакция, выезд с шерифом для осмотра
трупа, интервью у кинозвезды Мэй Олдерсон, вечерами встречи с Бэсси,
кино, танцы в ресторане "Глория". Джонни забыл о Хогланде и его книге.
Шеф вызвал Джонни через неделю. Он сказал:
- Мелвин, вы парень способный. Я хочу дать вам возможность отличиться и
заработать.
- Благодарю вас, сэр.
- Газете нужна сенсация. Доброкачественная. Вне политики - читатели
устали от войны во Вьетнаме. Детективный роман с продолжениями тоже не
годится. Как это ни странно, современный читатель заинтересовался
наукой. Книга Хогланда за короткий срок выдержала шесть изданий. Вы
помните историю этого норвежца на плоту?
- Тура Хейердала, сэр?
- Что-то в этом роде. Так вот, Мелвин, я намерен послать вас на
необитаемый остров.
- Зачем?
- Вы сами подали мне идею вашей статьей. Современный человек среди
дикой природы. Может получиться отличная серия корреспонденций и даже книга.
- Где этот остров?
- В Полинезии. Вы поедете туда один, без Пятницы мужского или женского
пола, без продовольствия, без радио. Проживете на острове месяц. Газета
финансирует вашу поездку и гарантирует достойный гонорар.
- Сколько?
- По тысяче зелененьких за тысячу хорошо написанных строк. Жалованье
сохраняется.
- О'кэй.
- Хороший мальчик. Вы свободны, Мелвин - до четверга.
Сколько строк он напишет? Десять тысяч, не меньше. Уж тут он постарается!
Весь остаток дня Джонни думал об острове, но не мог вообразить ничего
кроме рекламных плакатов туристских фирм, приглашающих насладиться
красотами Таити и Самоа. Коричневые полуголые девицы в венках из
красных цветов гибикуса. Пальмы и попугаи. Лазурное море.
Вечером Джонни и Бэсси пошли в Варьете. На эстраде унылый клоун
разговаривал с сиамской кошкой.
- Кисанька, ты ведь из Индо-Китая. Не хочется ли тебе поехать на
родину? Кошка выгнула спину и страшно зашипела. Глаза ее загорелись
красными огоньками.
- Неужели не хочется?
Кошка мяукнула и покачала головой.
- Не любишь когда стреляют?
Кошка мяукнула снова.
- Вы видите, леди и джентльмены, что самая умная кошка много глупее
людей. Не любит когда стреляют, не хочет ехать во Вьетнам!
В зале захлопали, но раздалось и несколько свистков. Клоун исчез вместе
со своей кошкой.
Официант принес заказанный коньяк.
- За нового Робинзона! - сказала Бэсси.
Они выпили. Это была уже третья порция. Бэсси оживилась. А Джонни,
напротив, помрачнел.
- Чертов Хогланд. По его милости я должен тащиться на край света и
целый месяц жить под кокосовой пальмой. Сущий идиотизм.
- Милый, в этом есть глубокий смысл. Исчисляемый в долларах.
- Там крабы ползают. И купаться нельзя - акулы.
- И не купайся. Мне нужно чтобы ты вернулся целиком. А какой у тебя
будет загар!
- Хогланд прав в одном. Я действительно не понимаю зверья. Ты видела
как у этой паршивой кошки глаза загорелись красным? Может она и не
кошка вовсе. Может она - оборотень.
- Вряд ли. У всех сиамских кошек глаза светятся красным светом. А у
простых - зеленым. Из двух разных кошек можно соорудить светофор.
- Таинственный остров. Остров Хуан Фернандес. Остров Святой Пасхи.
Остров Сокровищ. А вдруг я найду в сундуке клад под тремя скелетами?
Интересно, какой вкус у черепашьих яиц?
До четверга Джонни удалось кое-что узнать о плацдарме, на котором ему
предстояло развернуться, и даже повидать человека, побывавшего там, -
спокойного и до удивления безалкогольного норвежца Кнута Бондесена. По
словам норвежца, остров этот, находящийся в Каролинском архипелаге, к
югу от острова Хок, туземцы зовут Пуа-ту-тахи, что означает - Одинокий
коралловый утес. Размеры острова невелики - примерно пять на пять
километров, но на нем имеется и пресная вода и богатая растительность.
Кокосы и еще какие-то желтые плоды, о которых Бондесен плохо помнил. Он
пробыл на берегу не более часа и ничего интересного не заметил.
Полинезийцы, однако, остров не посещают, побывали на нем японцы, но,
насколько Бондесену известно, вскоре смылись. Американцы тоже его
игнорируют.
Шеф связался с Вашингтоном, но особо ценной информации не получил. Было
подтверждено, что остров не заселен - и только.
Определить маршрут не составляло труда: рейсовым самолетом в Мельбурн
(наибольший расход), оттуда поездом до Тоунсвилла (некоторая экономия),
пароходом в Порт Морсби и дальше - на попутных судах.
Последним из этих попутных было "Торнадо" водоизмещением тысяча тонн,
приписанное к порту Дарвин. Оно шло со скоростью семнадцать узлов из
Папуа к Филиппинам. За небольшой крюк заплатила газета.
На восьмые сутки, в полдень капитан показал на облачко, стоявшее над
горизонтом и сказал:
- Вот ваш остров, мистер Мелвин.
- Как, на небе?
- Если угодно. Вы видите, у облака зеленоватый оттенок. Оно отражает
воду лагуны острова. Лагуна мелкая и вода в ней зеленее, чем вокруг.
Был ли он доволен поездкой? Несомненно. Появилось настоящее дело, хотя
и странное. Утренняя рефлексия почти исчезла. Похоже, что он наконец
дорвался до своего большого шанса. Теперь все в его руках. Суровая и
мужественная жизнь на острове в течение месяца - срока совсем
небольшого. Блестящие статьи, ударная книга. Соединение с Бэсси -
уютный дом с садом. Поездки в Европу. Он станет процветающим писателем,
получит премию Пулитцера.
К острову добрались только вечером. Судно вошло в лагуну и бросило
якорь. Темнеет вблизи экватора быстро. Высыпали звезды и мгновенно
включились на полный накал. На утро шлюпка с "Торнадо" доставила Джонни
на берег.
Остров был что надо!
Невысокая, не выше трехсот футов гора, покрытая густой растительностью,
омывалась прозрачными водами лагуны. Вход в нее был свободен, и
небольшое судно могло войти в бухту без затруднений.
Джонни поставил свою палатку у ручья, стекавшего со скалы, близко от
берега. Он честно выполнил условия - высадился на берег без всяких
продовольственных запасов, что было удостоверено письменно капитаном
"Торнадо". Поэтому о пище следовало позаботиться немедленно. Хлеб наш
насущный даждь нам днесь.
Сначала - плоды. Джонни вошел в лес. Он захватил тесак, предполагая,
что придется прорубаться сквозь заросли. Зарослей не оказалось. Прямые
стволы деревьев стояли не так уже часто. Солнечные лучи пробивались
сверху, в лесу было просторно и тихо. Лес подымался в гору не спеша.
Очень тихо. Птицы не поют. Они молча перелетают с ветки на ветку. Под
ногами мягкая трава необычного красноватого оттенка. Джонни видел уже
тропическую растительность в Папуа. Лианы, орхидеи, бананы, хлебное
дерево. Здесь ничего этого не было. Странный лес.
"Полезно было бы получше знать ботанику. Что за деревья? Интересная
кора - прямо как рыбья чешуя. А где же фрукты?"
Фрукты все же наличествовали. Пройдя еще сотню ярдов, Джонни наткнулся
на группу невысоких деревьев с желтыми плодами, похожими на груши.
"Можно ли их есть? Вот уж не хочу с места в карьер испортить себе желудок!"
Он сорвал несколько плодов. Плоды мягкие и клейкие. Один из них был
объеден, на рыжей мякоти виднелись следы мелких и острых зубов.
"Ну уж если какая-то белка их ест, то и мне можно".
Он содрал ножом кожуру и закусил плод. Вкус его был странен. Чуть-чуть
кисловатый. Как у жевательной резинки с лимонным соком, достаточно
долго пробывшей во рту.
"Неважный фрукт. Предпочел бы хороший ананас".
Но других плодов не оказалось. Джонни набил рюкзак клейкими грушами и
пошел дальше. Тишина действовала ему на нервы. Он остановился и стал
осматриваться.
"Все-таки лес какой-то особенный. Надо понять в чем дело. Краски
необыкновенные. Трава красноватая, а листья большинства деревьев и
кустарников почему-то с синим оттенком".
Он сорвал листок и подивился его форме. Лист попеременно сужался и
расширялся. Очень длинный, покрытый мелкими щетинками.
"И пьявок здесь нет. Как они падали за шиворот в Папуа! Ну и гадость. А
тамошние муравьи! А комары и мухи!"
Джонни вдруг понял, что его еще никто не укусил. Между тем мелкие
насекомые с еле слышным жужжанием кружили над головой. На ветку рядом
села бабочка совершенно черного цвета.
"Удивительная бабочка! Сколько у нее крыльев? Что-то много". Она
отличалась от обычной так же, как специально выведенный махровый цветок
отличается от своей дикой формы.
Джонни накрыл бабочку пробковым шлемом. Извлек ее и стал рассматривать.
Ничего подобного он никогда не видел. Тело у бабочки было жесткое, как
надкрылья жука. Довольно крупный экземпляр, размах крыльев - дюйма три.
Четыре ножки. А крыльев - шесть!
Насекомое вдруг сильно двинулось в его пальцах и Джонни почувствовал
болезненный укол. Он выпустил бабочку, она взлетела вверх и исчезла.
"Бабочка - и кусается! Надеюсь, она не ядовитая".
Джонни выругался и стал сосать укушенный палец. Боль прошла быстро.
Однако настроение его испортилось и он пошел назад.
На берегу царил покой. Дул ветерок с моря. Все здесь казалось привычным
и обыденным. Торчало несколько пальм, похожих на кокосовые. Только
орехи висели чертовски высоко.
"Отсутствие комаров и пиявок меня не огорчает. Но есть-то все-таки надо!"
Он закинул спиннинг с зеленой блесной и стал плавно накручивать катушку.
Леску сильно дернуло и удилище изогнулось. Первые две рыбы сорвались
еще в воде. Потом Джонни вытащил нечто основательного размера и веса.
Но рыба ли это? Голубая, как бирюза. Длиною фута в два. Узкое тело, а
вместо плавников странные выросты, похожие на конечности животных. По
три сверху и снизу. Они заканчивались почти прозрачными перепонками,
натянутыми между тонкими отростками.
"Ну и ну. Чего только не увидишь в тропических водах!"
Существо было лишено чешуи. Просто тонкая кожа, мягкая как у лягушки.
Он решил попробовать и выпотрошить голубого монстра - кости мало
отличались от обычных рыбьих костей мясо оказалось розовым, как у форели.
Джонни развел костер и сварил суп. Он был очень голоден.
Суп получился неважный. Напоминал скорее овощной, чем рыбный. Он
проглотил кусок рыбы - совершенно безвкусный.
"Меню прескверное. Ничего, не пропадем. Найду что-нибудь поинтереснее".
Джонни почувствовал усталость и решил прилечь ненадолго в палатке. Жара
и мерный плеск прибоя быстро усыпили его. Когда он проснулся, было уже
совсем темно.
"Вот первый день и прошел. Через двадцать девять дней за мной приедут.
Зверски есть хочется. Придется потерпеть до завтра".
Ночь безлунная, звезды отражаются в спокойной воде лагуны. Коралловый
песок на берегу светится зеленоватыми бледными пятнами.
"Это еще что такое?"
"Это" оказалось множеством длинных белых червей, медленно ползавших по
берегу. Они ползали и светились как гнилушки.
Джонни стало не по себе. Черное небо, черная вода, черная
растительность. Беззвучная вода, беззвучная растительность. И
светящиеся черви.
Там, на другом конце света, огни реклам, шум моторов. И зажигательный
грохот джаза. А он здесь один, совсем один - с червями. Вот что такое
необитаемый остров! Он дорого бы дал за то, чтобы услышать своих
голубей за окном.
И в воде тоже проплыло какое-то светящееся существо. Фосфоресцирующий
след держался несколько секунд, потом рассеялся.
На следующий день ему удалось найти несколько орехов под пальмой и
выудить какую-то рыбину более привычной формы. Но и эта снедь оказалась
начисто лишенной каких-либо вкусовых качеств. Как будто он бумагу
жевал. Никаких крабов, никаких съедобных моллюсков. Джонни непрерывно
ощущал голод.
Зато вода в ручье была холодная и вкусная. И, как выяснилось, купанье в
лагуне лишено риска. Акул в лагуне не было. Противные черви исчезли при
свете солнца.
Второй поход в лес принес мало нового. Джонни нашел какие-то синие
ягоды, чуть горьковатые, вроде бы съедобные. Летали черные бабочки, а
вместо жуков ползали четырехногие существа с мягким телом, покрытым
волосками. И опять никто его не укусил - ни комар, ни муха.
Укусила его змея. Он наступил на нее и она вонзила ему в ногу выше
щиколотки острые зубы. Змея была короткая и толстая, серая, с круглыми
фиолетовыми пятнами. Укусила и скрылась с непостижимой скоростью.
Холодный пот выступил у Джонни на лбу. Он смертельно испугался. У змеи
была большая трехугольная голова - несомненно, ядовитая змея.
Джонни разодрал рубашку и наложил на ногу жгут - ниже колена. Скрипя
зубами от боли и ругаясь, исполосовал ранку ножом - кровь потекла стру¬й.
Через несколько минут ему стало совсем худо, в глазах помутилось. Он
опустился на траву и стал ждать конца. В его сознании калейдоскопически
закрутились Бэсси, шеф, капитан "Торнадо", профессор Хогланд. "Сколько
ног у бабочки?" Теперь он знал - четыре. А зачем это знать? Он умрет,
он был идиотом, он поддался на провокацию! О, будь все проклято! Он
стал кричать, звать на помощь, несколько раз выстрелил из двухстволки.
Между тем дурнота прошла так же быстро, как началась. Нога болела
здоровой, нормальной болью - от порезов. Кровь почти остановилась.
"Неужели спасен?"
Действительно, яд не подействовал. Еще не веря своему счастью. Джонни
почувствовал прилив гордости. Он не растерялся, сделал все что надо,
спасся сам, без чьей-либо помощи. Будет о чем написать! Хорошего
настроения ему хватило до конца дня. Несмотря на голод.
Ночью шел дождь, и утром гора и лес как бы дымились. Джонни подстрелил
птицу. С черным оперением, отдаленно напоминавшую обычную галку. Но
клюв у птицы был розовый с синими пятнышками. И в клюве - зубы. Острые
и мелкие.
Птица была не такая. И растительность, и рыбы, и насекомые, и черви -
все было не такое.
СУДЬБА МАРТИНА УИНДГЕМА
Лежит скелет без мыслей и чувств
Обтянутый жесткой кожей,
На человека, на зверя, на куст
Совсем уже не похожий.
Над ним планеты идут в спираль,
И крутится мирозданье.
Ему чужды и смех и печаль -
Истлело его сознанье.
Желтый череп торчит, как пень,
Среди большой вселенной.
Ему безразличны и ночь и день -
В нем стало все неизменно.
Что он делал и был он кем,
Не имеет значенья.
Теперь он слеп и глух и нем,
Как до рожденья.
Вилли ПАТТЕРН
Джонни внезапно ощутил зловещее значение красной травы, зубастой птицы,
не кусающихся насекомых. Все было предельно чужим.
Но хуже всего с пищей. И плоды, и рыба, и птица неизменно оказывались
безвкусными, похожими на резину, бумагу, опилки.
Он был непрерывно голоден. Болел живот, стучало в висках. Он много спал
и во сне к нему являлись странные существа - полинезийские боги с
мягкими телами, покрытыми волосами.
На шестой день чувство голода притупилось. Джонни пошел в лес, решив
пересечь остров. Ранее он уже обошел его вокруг.
Он шел медленно, опираясь на палку. Чувствовал слабость. Но нога совсем
поправилась, ранка зажила на удивление быстро.
Он прошел через просторный лес. Наткнулся на скальные обнажения. Потом
путь ему преградил густой кустарник. Он попытался его обойти, и
действительно, это удалось сделать: невзирая на слабость, Джонни
поднялся по довольно пологой скале футов на тридцать и оказался у
гребня. Он перелез через него и услышал шум ручья внизу. Спустился к
ручью и очутился на небольшом плато, окруженном кустарниками. Что-то
белело под навесом, образованным скалой.
Это была палатка. Брезент совершенно выцвел, но не сгнил. Джонни был
осторожен. Он осмотрелся вокруг. На камнях под кустами лежали
заржавевшие пустые консервные банки и серые комки, похожие на
папье-маше. Очевидно, остатки бумажных мешков. Палатка была беззвучна.
Джонни отогнул полог и вошел. На складной кровати лежал мертвец.
Высохший, пожелтевший труп белого человека. Одежда на нем тоже выцвела,
но осталась целой. Труп, а не скелет. Собственно говоря, сухая мумия.
Мумия скалила белые зубы в болезненной улыбке. Глаза ее были закрыты.
Ссохшееся лицо покрывала рыжая щетина.
В палатке стаял складной стол, рядом чурбак, заменявший стул. В углу
целая батарея стеклянных банек с притертыми пробками. В банках лежали
засохшие насекомые - и черные бабочки, и мягкотелые жуки, и еще
какие-то уродцы.
Были в палатке и другие предметы, но Джонни не стал их разглядывать. Он
бросился к столу.
На столе лежало несколько книг, тетрадь в синей клеенчатой обложке,
старомодные большие карманные часы с цепочкой. Джонни схватил тетрадь.
Это был дневник. Написанный, казалось, совсем недавно. Бумага не
пожелтела и не слиплась.
"18 апреля 1914 г. Этот остров - рай для зоолога! Я не встретил здесь
ни одного знакомого вида, повторяю - ни одного. И целый ряд новых
видов, и не только видов, но весьма вероятно - типов. Названия придумаю
после. Насколько могу судить, то же относится к растениям. Здешние
фауна и флора не похожи ни на какие до сих пор известные. Ни
современные, ни ископаемые. На мою долю выпало великое открытие. В
жизни ученого такое бывает редко. Я счастлив. И хотя мне чуждо
тщеславие, приятно все-таки думать о том, какое впечатление произведут
в Лондоне мой доклад и коллекции.
20 апреля 1914 г. На берегу я нашел несколько раковин, похожих на
Rissoa costata, но более мелких и закрученных в противоположную сторону.
21 апреля 1914 г. Зубастые птицы не имеют ничего общего с
археоптериксом. Это - новый класс. Новым классом следует считать и
четырехногих насекомых - Insecta quadrupeda.
25 апреля 1914 г. Акулы не заходят в лагуну Пуа-ту-тахи, так как они не
едят этих рыб".
Джонни листал дневник дальше. Репортерским своим нюхом он чувствовал,
что найдет разгадку смерти незнакомца.
"20 августа 1914 г. Две недели назад за мной должны были приехать. Не
понимаю, что случилось. Похоже, что я попал в трудное положение. Запасы
мои кончаются. Между тем плоды, рыбы, птицы, моллюски на острове
безвкусны и мало питательны. Необходимо растянуть рацион. Ну, что же.
Приходилось бывать и не в таких переделках. Приедут же за мной в конце
концов.
13 сентября 1914 г. Провизия кончилась. Сегодня выскреб до крошки муку
и еще раз вычистил пустые консервные банки. Слава богу, есть вода.
Перехожу целиком на подножный корм. Самочувствие скверное, я сильно
похудел. Удивительно, что здесь ничто не загнивает, не скисает, не
портится. Даже во время дождей. Поразительное отсутствие гнилостных
микроорганизмов! Я решил систематически разжигать костры на берегу и на
вершине. Может быть их заметят полинезийцы или немцы. Как бы мне
пригодилось это новое изобретение - беспроволочный телеграф!
20 сентября 1914 г. Чувствую, что слабею от голода. Голодаю уже неделю,
недоедаю - много дольше. Здесь фактически нет пищи - плоды и рыбы
совершенно не питательны. Светящиеся круглые черви выходят на берег в
период спаривания. Я нашел их кладки - под камнями в приливной зоне".
И - последняя запись:
"8 октября 1914 г. Сегодня я, очевидно, умру. Не могу шевельнуться.
Прошу передать мои коллекции и записи Королевскому обществу в Лондоне.
Прошу сообщить о случившемся моей жене миссис Анне Уиндгем, Эдинбург,
Чэнсери род, 21. Прошу Королевское общество позаботиться о моей семье.
Прощайте все. Я ни о чем не жалею.
Мартин Уиндгем"
И еще - неоконченное письмо:
"Дорогая Анни, прости меня за то, что я причинил тебе столько горя.
Смерть моя не напрасна; думаю, что в последние месяцы мне удалось
обогатить науку. Я всегда любил тебя и нашего мальчика. Пусть он
вырастет..."
На этом письмо обрывалось.
Мозг Джонни заработал лихорадочно. Как всегда при встрече с настоящей
сенсацией.
"Все ясно. Уиндгем - англичанин. Каролинские острова принадлежали в
1914 году Германии. За ним не приехали, потому что началась война.
Судно вышло за ним, но его, вероятно, потопили немцы. В Англии решили,
что судно погибло после того, как Уиндгем был взят на борт.
Но это же действительно сенсация! И коллекции его целы, и дневник. И
труп его цел - здесь же нет гнилостных микроорганизмов!
Браво, Джи Ар Мелвин! Эта малоприятная находка оправдывает всю затею.
Ну, тут уж шеф не отделается долларом за строчку!"
Джонни совершенно забыл о своей слабости. Он наклонился над трупом, и
стал обыскивать карманы. Ничего кроме ржавого перочинного ножа не нашел.
Вдруг Джонни резко выпрямился и застыл с широко раскрытыми глазами. Он
почувствовал, что челюсть его отвисает. Его охватил безумный ужас - как
после укуса змеи. Ведь его положение нисколько не лучше положения
Уиндгема в сентябре 1914 года. Он умрет с голоду! А потом найдут его
труп - не подвергшийся гниению. Змеиный яд не подействовал на него не
потому, что он вовремя принял меры. А потому, что на этом адском
острове все не так - ядовитые змеи безвредны, трупы не гниют, рыба и
плоды несъедобны.
О господи, он же умрет, умрет через несколько дней - неминуемо! И
Джонни упал ничком, закрыв лицо руками. Он плакал как ребенок, лежа
рядом с улыбающейся мумией.
Человек может просуществовать без пищи более месяца - если есть вода.
Люди, ставшие жертвами кораблекрушения или заблудившиеся в тайге,
погибают гораздо быстрее, но не от голода, а от страха. И вряд ли
Джонни Мелвин протянул бы на острове Пуа-ту-тахи более двух недель, так
как был совершенно деморализован. Все наполняло его ужасом - желтая
мумия там, наверху, зубастые птицы, светящиеся черви. Он лежал целыми
днями в палатке, вставал только затем, чтобы выпить воды, засыпал
тяжелым сном и просыпался в полном отчаянии.
В одну из ночей ему приснился город. Это был Уикфилд - и не Уикфилд -
странный город, абсолютно пустынный. Слепые окна домов, нигде нет
света. Он шел один по черной улице и завернул за угол. Впереди
загорелись два красных огонька, они становились все ярче и больше, по
мере того, как он к ним приближался. И он увидел, что это глаза
сиамской кошки. Кошка улыбалась в болезненном оскале и смотрела на
него, выгнув спину. Он подошел к ней и хотел ее погладить. Кошка
повернулась и бросилась бежать. Он побежал за ней и вдруг почувствовал,
что за ним тоже гонятся. Раздались голоса, звучавшие гортанно и
неразборчиво. Он не понимал ни единого слова, ему было очень страшно,
он бежал и бежал, а голоса приближались. Он понял, что погибает и проснулся.
Был день и были слышны приближающиеся голоса. Он не поверил. Но кто-то
откинул полог палатки. Так явилось спасение.
Матросы небольшого индонезийского судна, зашедшего за пресной водой,
обласкали Джонни, накормили его.
Насытившись, Джонни приободрился, голова его вновь стала работать. До
конца месяца оставалось еще девятнадцать дней, но не могло быть и речи
о выполнении условия. Он уговорил капитана погрузить на судно мумию
Уиндгема и его коллекции. Дневник Уиидгема Джонни запрятал в свой
чемодан - это был его главный козырь. И у него хватило
предусмотрительности взять с собой образцы несъедобных плодов и голубых
рыб. На судне было мало спирта и некоторые из них остались
незаконсервированными. Однако, как ни странно, они не испортились во
время многодневного плавания в экваториальных водах, а только высохли.
Джонни не просчитался. Шеф понял его с полуслова. Корреспондент
"Уикфилдских Новостей" нашел нечто особенное, чрезвычайно важное для
науки. Поэтому он, следуя высокому долгу американского журналиста,
решил отказаться от крупного гонорара и нарушил условие,
воспользовавшись первой же возможностью. Какое право имел он, скромный
и серьезный Джонни Мелвин, задерживать развитие естествознания еще
более чем на две недели?
А на пресс-конференции Джонни превзошел самого себя. Рассказав все, что
он считал нужным и остроумно парировав ехидные вопросы корреспондентов
конкурирующих газет, Джонни закончил свою речь так:
- Благодарю вас, леди и джентльмены. Я хочу, в заключение, еще раз
подчеркнуть, что я - простой американский парень, работник газеты - не
сделал никакого открытия. Я буду счастлив, если окажется, что некоторые
мои наблюдения представляют хотя бы небольшую научную ценность.
Открытия в науке делают ученые. Особенности флоры и фауны острова
Пуа-ту-тахи впервые наблюдал доктор Уиндгем - героическая жертва
кайзеровской Германии. Я горжусь тем, что детальное изучение острова
позволило мне вернуть миру труды этого замечательного человека. Через
два дня в Уикфилд прилетает его сын - преподобный Фредерик Уиндгем -
чтобы увезти священный прах в Англию, где он будет предан земле.
Поэтому, леди и джентльмены, поспешите отдать последний долг усопшему -
тело его пока что покоится в стеклянном гробу на двенадцатом этаже
нашего здания.
Что же касается дневника доктора Уиндгема, то газета считает своим
долгом сделать его достоянием широкой публики. Дневник будет выпущен в
факсимильном издании, а также в дешевом массовом, которое каждый сможет
приобрести за пятьдесят центов. Мое скромное участие в этих изданиях
будет состоять в подробном и обстоятельном рассказе обо всем, что я
видел на острове, о том, как я напоролся на старину Уиндгема. Клянусь,
ребята, это будет такой бестселлер, что небу станет жарко! Еще раз
благодарю вас.
Бэсси горячо поцеловала Джонни под одобрительные аплодисменты
коллег-репортеров.
Здесь история Джонни Мелвина кончается - судьба его устроена и
беспокоиться больше не о чем.
Правда, среди читателей "Уикфилдских Новостей" нашлись и такие, которых
заинтересовали не столько приключения выдающегося репортера, сколько
тайны Пуа-ту-тахи.
Почему на острове особые фауна и флора?
Почему там нет ничего съедобного - ни для людей, ни для акул?
Почему на острове отсутствуют гнилостные микроорганизмы?
Почему змея оказалась неядовитой?
Почему комары не кусаются?
Почему привезенные с острова плоды и рыбы не испортились, а только высохли?
Ответа на эти вопросы следовало ожидать от профессора Хогланда,
которому газета передала все привезенные Мелвином материалы.
АМИНОКИСЛОТЫ В ЗЕРКАЛЕ
Там жизнь идет наоборот,
Вверх дном и наизнанку,
Над крышами летает крот,
А джем не лезет в банку.
Там больше Солнца электрон,
Хоть и лишен заряда,
И вместо яблока - Ньютон
С зеленой ветки падал.
Как я хочу попасть туда,
Где счастье, а не горе,
Туда, где вверх течет вода,
Где небом стало море.
Вилли ПАТТЕРН
Как это ни странно, публичная лекция профессора Хогланда, прочитанная
два месяца спустя после триумфальной пресс-конференции Джонни Мелвина,
собрала не более двухсот слушателей. Быть может, малочисленность
аудитории объяснялась категорическим отказом профессора Хогланда от
звучного названия "Тайна острова Пуа-ту-тахи", предложенного
устроителями. Лекция называлась "Жизнь на основе аминокислот правого ряда".
Хогланд сказал:
"Совершенно особая, эндемичная фауна и флора присуща многим островам,
достаточно давно отделившимся от континентов. Дарвин, путешествуя на
корабле "Бигль", впервые обратил на это внимание. Он подробно описал
фауну Галапагосских островов, принадлежащих Эквадору. Дарвин открыл на
них ряд специфических видов вьюрковых птиц - так они сейчас и
называются - Дарвиновы вьюрки. На Галапагосских островах живет и
гигантская черепаха, которую вы не увидите нигде больше. И особые виды
игуан.
Хорошо изучены другие примеры. Австралия с ее фауной сумчатых животных,
с ее утконосом и ехидной. Новая Зеландия с бескрылой птицей киви и
реликтовым пресмыкающимся - гаттерией.
Но эндемичные виды острова Пуа-ту-тахи резко отличаются от ранее
известных. Во-первых, здесь эндемичны не только виды, но и классы и
даже типы. Очевидно, эволюция на острове шла особенным путем.
Во-вторых, эти виды растений и животных, начиная с микроорганизмов и
кончая змеями и птицами, несовместимы с остальной жизнью на Земле.
Поясню это утверждение. Бактерии, живущие на острове, не размножаются в
тканях внеостровных организмов. Насекомые не кусаются, змеиный яд не
опасен для человека. Труп Уиндгема не разложился, а высох. В то же
время внеостровные организмы не могут питаться растениями и животными
острова. Человек умирает с голоду, акулы не едят рыб в лагуне острова,
наши обычные микроорганизмы не атакуют представителей его фауны и флоры.
Что ж все это значит? Ответить нам может только химия.
Основа жизни - белки. Это длинноцепочечные молекулы, состоящие из
аминокислотных звеньев. Все белки на Земле построены из двадцати типов
аминокислот. Вот их формулы".
Хогланд показал на большую таблицу.
"Поразительной особенностью аминокислот, входящих в состав белков,
является их асимметрия. Девятнадцать из двадцати канонических
аминокислот - асимметричные молекулы. Это значит, что каждая из них
может существовать в двух формах - в правой и левой, относящихся друг к
другу как правая и левая рука.
Но в живых организмах аминокислоты только левые. Жизнь асимметрична,
начиная с ее молекулярных основ. Организмы способны усваивать только
левые аминокислоты - правые антиподы в состав белков не включаются.
Исследование асимметрии живого связано, прежде всего, с именем великого
Пастера. Глубокие мысли по этому поводу высказывал Вернадский. В 1940
году советский ученый Гаузе опубликовал очень интересную книгу
"Асимметрия протоплазмы".
Почему жизнь асимметрична?
Сейчас мы уверены в том, что первичные живые организмы произошли от
неживого вещества. Эта теория, общепринятая в современном
естествознании, была развита биохимиком Опариным.
Но при абиогенном возникновении жизни появление правых и левых
аминокислот равновероятно. Почему, все-таки, в организмах фигурируют
только левые аминокислоты, а не смесь равных количеств левых и правых?
Надо думать потому, что жизнь возникала в местах случайных скоплений
левых молекул. Дальше она эволюционировала, отбирая левые молекулы от
правых со все возрастающей точностью. Можно привести аргументы в пользу
большей биологической приспособленности асимметричных организмов по
сравнению с симметричными.
Если организм асимметричен, состоит из "левых" молекул, то он может
усваивать только "левые" молекулы.
"Можно ли пить зеркальное молоко?" - спрашивает Алиса в чудесной
повести Льюиса Кэррола. Может быть, и можно - отвечает наука, - но без
всякой пользы. Такое молоко не питательно.
Обратимся теперь к нашему загадочному острову. Как показало
исследование, белки растений и животных острова Пуа-ту-тахи состоят не
из левых, а из правых аминокислот! Это - зеркальные отражения обычных
аминокислот остальной части биосферы.
Допустим, что очень давно зарождалась и "правая" жизнь. Везде, кроме
нашего острова (а может быть и других мест, нам еще неизвестных),
"левая" жизнь осилила "правую". Но на острове жизнь развивалась
независимо. И с того момента, когда возникли достаточно разнообразные
организмы "правого" типа, они оказались в безопасности. Единственным
условием существования "правой" жизни была многочисленность этих
организмов. Чтобы они могли питаться друг другом. Естественно, что в
такой ситуации эволюция пошла особым путем и привела, например, к
появлению четырехногих насекомых.
Мир острова Пуа-ту-тахи - своего рода антимир. Но он не аннигилируется
при встрече с существами остального мира, а напротив, отделен от него
невидимым барьером. Он никого не трогает и сам находится в безопасности
- относительной. Человек может запросто его уничтожить.
Открытие прекрасного зоолога Уиндгема - великое открытие. Оно позволяет
по-новому подойти к проблемам биохимической эволюции, решить ряд
вопросов, стоящих перед биологией и химией.
Это открытие многозначительно. Мы убедились, на примере предельно
ярком, что в живой природе происходят поразительные события. Мы знаем о
них еще так мало! Жизнь растений и животных на Земле продолжается, она
кипит вокруг нас, мы должны любить и изучать ее.
Наш долг - долг людей двадцатого века - позитивно участвовать в
развитии жизни растений и животных. С тем, чтобы улучшать нашу жизнь.
Слишком немногому научилась пока наша наука и техника у живой природы..."
В заключение Хогланд сказал, горько усмехнувшись:
"История острова, конечно, похожа на фантастическую. Если бы ее
описывал Жюль Верн, то он уничтожил бы остров извержением вулкана или
иным способом. И роман на этом закончился бы. Но сейчас настали другие
времена. Остров стал для нас недоступен по сугубо актуальным причинам.
Мы не сможем в ближайшее время провести на Пуа-ту-тахи дальнейшие
исследования, столь важные для науки. Военное ведомство запретило его
посещение.
Остается только надеяться, что морская пехота, или как она там еще
называется, не истребит фауну и флору острова. Может быть потому, что
нельзя есть эти плоды, этих рыб и птиц.
Трудно приходится науке в наше время. Но я верю, что так будет не
всегда. Я оптимист и полагаю, что ученый может и должен быть только
оптимистом!"
Некто Джефф Пикси взял на заметку последние слова Хогланда и то, что он
говорил о советских ученых. На всякий случай.
А остров Пуа-ту-тахи действительно оказался плотно закрытым. Теперь
ученые всего мира ждут, когда занавес поднимется. И все те, кто любит
науку, кому дорога жизнь, ждут тоже. Но это - не пассивное ожидание.
"Химия и жизнь", 1966, ¦ 3 -4.
В. Варламов, С. Старикович
ОБЛЫ
Траги-фантастическая повесть в трех частях с эпилогом
Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лайяй...
В. К. Тредиаковский
1. ЧЕЛОВЕК И МАШИНА
Вконец расстроенный, я выбежал из клиники. Дежурный орнитолет отделился
от стайки своих собратьев, паривших над площадью в жарких потоках
нагретого солнцем воздуха. Зафиксировав мое состояние, он нерешительно
прикоснулся носовой антенной к руке, подрагивая легким серебристым
телом, а я рассеянно погладил его силиконовое оперение, снова и снова
до боли отчетливо вспоминая только что отзвучавшие горькие слова.
Это был приговор - неумолимый приговор мне, моим друзьям, миллионам
людей настоящего и будущего - всем, кто болен и будет болен страшной Облы.
Откровенно говоря, спешить теперь было некуда. Определив это по форме
моих биотоков, умная машина тактично переключилась на самоуправление и
взяла курс к ближайшему Месту Размышлений. Люди моего времени любят
иногда посидеть и подумать в одиночестве. Так рождаются новые идеи,
вдохновенные строки стихов и музыка, от которой взволнованно сжимается
сердце.
Сообразуясь с моим настроением, машина выбрала Океан. Стремительной
тенью прочертила она верхушки волн и замерла, аккуратно сложив
белоснежные крылья. Тысячелетний покой царил вокруг. Разумеется, это
ощущение было обманчиво. Я знал, что глубоко подо мной, на океанском
дне, монотонно гудят заводы биогенных руд, водную толщу неустанно
прочесывают культиваторы водорослевых плантаций и дети, визжа от
восторга, гоняют на самопрограммирующихся кибердельфинах.
Детство... Счастливая и невозвратная пора! В детстве я еще не был болен...
Пытаясь отвлечься, я вскользь подумал о тонофоне, и тотчас призрачный,
меняющийся цвет и величественные звуки "Симфонии переменных функций"
наполнили пространство. Я узнал исполнение самодеятельного оркестра
домовых роботов сектора Х-15. Слаженность тоновой и фональной партии у
них прекрасна. Одна беда: роботы никак не могут избавиться от
чрезмерной сухости переходов. Помню, как долго мой друг композитор
работал над программированием оранжево-басовой группы, добиваясь
теплоты светозвучания.
...Что такое? Ну, это уж слишком непростительная ошибка - расхождение
параллельных тактов не менее чем на двадцатую терции!
Возмущенно послав импульс протеста, я перешел в режим Познания.
Привычно жужжали депопуляризаторы. Тысяча двести восемь станций
Познания передавали лекцию о третьем позвонке ископаемой рептилии,
обнаруженной на астероиде 101/215. Миллиарды моих современников жадно
впитывали Истину. Миллиарды. А сколько из них неизлечимо больных!
Нет, мне не уйти от этой тягостной мысли. Я отключился от Мира.
Дремотная тишина вновь подступила к борту орнитолета.
...Облы!!! Древнее проклятие человечества!
2. "НЕ ТА ВСЕЛЕННАЯ..."
Облы!!! Коварное чудовище, ненасытно поглощающее все новые жертвы!..
Мы всемогущи.
Планеты покорно изменяют свои орбиты. Седьмое состояние вещества -
вершина овладения тайнами природы - подвластно нашей воле. Мы научились
управлять живой материей и навсегда искоренили болезни, вплоть до
страшных вирусов желтой энтропии, найденных на планете Отчаяния. Все,
кроме одной.
...Медленно и неотвратимо овладевала она человеком, калечила физически
и доставляла неописуемые страдания - сознание своей неполноценности и
бессилия в противоборстве с жестоким врагом.
Матери, любуясь новорожденным, с тревогой думали о его будущем.
Юные девушки еще и еще раз проверяли глубину своих чувств: а что, если
с ее возлюбленным случится Это, хватит ли у нее сил перенести удар, не
сломится ли ее любовь под тяжестью неодолимой беды?
Отважнейшие из звездных капитанов уходили за пределы метагалактики в
поисках целебного средства. Но неумолимая болезнь настигала их и там.
Многочисленные эксперименты были тщетны. Ни биотронное изменение обмена
веществ, ни подсадка клеток с магнитной нивелировкой, ни иммерсионная
трансплантация ядер нитчатых водорослей не дали эффекта.
И тогда два лучших специалиста по теории Облы - эриданец SQ и
гениальный землянин Лапп - удалились в добровольное заточение на
искусственную планету.
"Интеллекта" - так было названо это величайшее творение разумных
существ всей галактики - была целиком выполнена в виде гигантского
электронного мозга. Двенадцать спутников - по числу рас Космического
сообщества, принимавших участие в ее создании, - кружили возле, ожидая
ученых.
Но спутники пустовали. Вся планета была предоставлена в распоряжение
отважных борцов с Облы. Интеллекта держала экзамен. Четыре периода
длилась ее работа. Четыре долгих периода Человечество ждало сообщения
ученых. И вот сегодня, в начале второй децимы, прозвучал сигнал
Всеобщей связи. Трижды промчался он над Миром, пока из глубин Вселенной
на наших экранах не материализовался наконец образ великого Лаппа.
- Друзья мои, - начал ученый, и Мир ахнул, увидев неизгладимые следы
поразившей его болезни, - друзья мои, несчастный мой соратник и брат
отказался материализоваться: столь ужасны последствия обезобразившего
нас недуга. Я должен сообщить вам горькую весть. Интеллекта больше не
существует. Покойная работала, не щадя своих сил. Уже к концу первого
периода она констатировала нашу беспомощность, тормозящую ее
рассуждения, и замуровала нас в спутнике до окончания работы над
проблемой. Во втором периоде планета сбросила атмосферу для лучшего
охлаждения. Сегодня приемно-переговорное устройство зарегистрировало в
качестве результата исследований несколько разрозненных ругательств и
крайне странную фразу: "Не та Вселенная...", после чего запись
прекратилась. Автоматы-разведчики сообщили, что планета перешла в
жидкое состояние. Она расплавила себя! Этот поступок в сочетании со
странным заявлением о Вселенной заставляет предположить, что
электронный мозг сошел с ума. Несчастная Интеллекта покончила с собой в
припадке безумия! Проблема осталась нерешенной. Мне трудно говорить
это, но, кажется, человечество бессильно!..
Лапп со стоном закрыл лицо руками и медленно дематериализовался.
"Человечество бессильно!"... Какую бездну отчаяния надо было испытать,
чтобы решиться сказать это!
Прикосновение струи всеобщей связи прервало мои мысли. Второй раз за
этот день Мир замер у экранов струевидения.
- Всем, всем, всем! - гремел голос Генерального диспетчера. - В
метагалактике НК-У-126 решена проблема лечения Облы. Председателю Лиги
больных немедленно прибыть на ионодром для трансформации в Пространстве.
Орнитолет, не ожидая моего приказания, круто взмыл в воздух.
3. ПРЕКРАСНАЯ ВАКУОЛЯНКА
Сознание возвращалось медленно - как и всегда после анабио-сна.
Уютно, по-домашнему ревела плазма в тормозных дюзах. Корабль
встряхивало на приводных магнитных полях.
Что-то звякнуло, заставив меня открыть глаза. Я повернул голову.
Пожарное ведро, сорванное толчком, дребезжало на рычаге
альфа-дезинтегратора. Через минуту нудно затараторил кибер-штурман:
- Вышли из нуль-пространства в заданном районе. Прямо по курсу -
Вакуола, седьмая планета в системе Голубой звезды. Тяжесть - две
тридцать пять земной. Атмосфера - альдегиды и кетоны с примесью
меркаптана. Температура поверхности - четыреста. Радиация в норме.
Кремниевая жизнь. Разумные существа на пятом этапе технической эры.
Агрессивность минус единица.
- Эй, на Вакуоле, прими формулу! - рявкнул он, переключаясь на
планетного диспетчера, и быстро затараторил формулу корабля по единому
коду: метагалактика приписки, планета старта, цель появления и т. д.
Внезапно осветился экран ближней связи. Тяжелое предчувствие сжало мое
сердце - обычно посадкой занимались роботы.
Жительница Вакуолы, отмахиваясь от шаровых молний, заглянула в кабину.
- Мужайся, доблестный землянин, - голос ее звучал взволнованно и
печально, - тяжелая обязанность выпала на мою долю. Узнай же, что и мы
тоже не можем помочь вам. Да, Облы излечима, но только с помощью
дельта-фактора, присутствующего в сжимающихся метагалактиках. В вашей
расширяющейся Вселенной, увы, его нет. По закону Допплера
Она закрыла все глаза и густо посинела.
- Сочувствует! - растрогался кибер-штурман. - Надо же, а? Пузырь -
пузырем, а ведь с душой!
И он с завистью вздохнул газообменником.
- Мужайся и верь в грядущее, землянин, - продолжала вакуолянка. Рыдания
душили ее. - Не вечно же ваша Вселенная будет расширяться!..
Экран погас. Больше она не могла продолжать.
Силы оставили меня. Мудрая Интеллекта была права. Не та Вселенная!
Надежды на исцеление не оставалось.
И вдруг мысль, простая и ясная, как математическое обоснование единой
теории поля, пронизала все мое существо. Мы заставим Вселенную
сжаться!... Конечно, это будет нелегко. Но цель величественна и прекрасна!
И перед тем как уйти в нуль-пространство, я громко бросил вызов
жестокому врагу, безбоязненно назвав его полным именем, древним и грозным.
- Мы победим тебя, ОБЛЫСЕНИЕ!!!
Сжатие Вселенной идет полным ходом. Неуклонно нарастает синее смещение
- благодетельный дельта-фактор, надежное оружие в борьбе с последней
болезнью.
"Химия и жизнь", 1968, ¦ 5.
В. ВЕСТОВ
Смит-Смит ловит шпиона
ПОЧТИ ПО УЭЛЛСУ
Я попытаюсь изложить события еще одного четверга, события, про которые
по некоторым соображениям не говорил в ранее опубликованных мной
воспоминаниях о путешественнике по времени. Все, о чем я хочу сообщить,
случилось накануне его исчезновения.
В тот день мы собрались, как всегда, на обед у путешественника. Нас
было четверо - доктор, психолог, редактор и я. Мы сели за стол, не
дожидаясь хозяина. Он, как и в прошлый раз, оставил записку с просьбой
начинать без него. Мы обедали, обмениваясь впечатлениями о
приключениях, рассказанных нам в прошлый четверг. Редактор считал, что
все это эффектный вымысел, Доктор поддержал его. Психолог предполагал,
что путешественник просто оказался во власти своей фантазии. Вообразив,
что создал машину времени, он мысленно на ней путешествовал. Один я
безусловно верил всему тому, что мы услышали от нашего друга. Завязался
длинный спор. Обед уже подходил к концу, а хозяина все еще не было.
Вдруг мы услышали неясный шум, который, нарастая, доносился из
лаборатории. Грохот, словно опрокинулось что-то тяжелое, резкий
неприятный звон бьющегося стекла заставили нас вскочить. Мы с минуту
стояли, изумленно переглядываясь, но крики и выстрелы, срывающийся
голос путешественника заставили нас броситься в лабораторию. В коридоре
мы столкнулись с поваром, камердинером и домоправительницей. Они тоже
бежали ему на помощь.
В лаборатории был мрак. Кто-то зажег спичку. В неярких отблесках
пламени на полу, среди обломков и осколков посуды, катался клубок
человеческих тел. Столы были опрокинуты, шкафы перевернуты.
Помню нелепо торчащий рычаг у сломанной машины времени, колышащаяся
тень которого на стене в виде указательного пальца судорожно
покачивалась, как бы грозя нам всем. Помню далекие зарницы и тревожное
метание голых ветвей в окне.
-Осторожнее, у него револьвер, - послышался сдавленный голос
путешественника.
Доктору удалось схватить руку, державшую оружие. Впрочем, хотя
незнакомец и продолжал судорожно нажимать гашетку, выстрелов не было,
заряды кончились.
Он оказался довольно сильным, этот человек, и мы с трудом оттащили его
от хозяина. Путешественник встал. Вид его был ужасен. Костюм
превратился в лохмотья, лицо в синяках, из носа шла кровь. Кровь капала
и с левой руки, которую он придерживал правой.
- Благодарю вас, друзья мои, - сказал он слабым, срывающимся голосом.
Домоправительница с трудом зажгла лампу. Доктор бросился к
путешественнику и стал ощупывать его раненую руку.
- Кость не задета, все в порядке. Но вас надо перевязать, - сказал он.
- Да, доктор, - ответил путешественник, - сегодня я нуждаюсь в вашей
помощи. Пойдемте в спальню. Кстати, мне следует переодеться. Эти
путешествия, если так будет продолжаться, сделают непоправимую брешь в
моем гардеробе. И оставьте мне кусок мяса, я опять голоден, - с улыбкой
добавил он, вероятно, вспомнив свое возвращение в прошлый четверг.
Он ушел вместе с доктором, а мы остались стоять в лаборатории,
совершенно изумленные, не зная что подумать. Редактор и повар все еще
держали незнакомца, хотя он, по-видимому, понял бесполезность
сопротивления и стоял спокойно, Я заметил, что путешественник
совершенно игнорировал присутствие незнакомца: ни разу не посмотрел на
него, говорил с нами так, будто незнакомца не было. Только проходя
мимо, посторонился, и в глазах его можно было прочесть отвращение,
словно он проходил мимо крысы. Я потом вспомнил эти подробности, потому
что мы все скоро испытали подобное же чувство.
- Не стоять же нам здесь вечно! - почему-то раздражаясь, сказал психолог.
- Вы правы, пойдемте в столовую. Там осталось вино, - сказал редактор.
- Но что делать с ним? - добавил он, глядя на неизвестного.
- Ба, - сказал я, - возьмемте и его с собой. По крайней мере рассмотрим
как следует, а то здесь темно.
- Конечно, и поговорим с ним, - согласился психолог.
- Если он понимает существующие языки, - сказал редактор.
Мы двинулись в обратный путь. Впереди психолог, затем неизвестный, за
ним редактор и я. Редактор что-то бормотал про себя. Я расслышал:
"...необычайное происшествие в доме знаменитого ученого, драка в
лаборатории... - он подбирал заголовок для завтрашней статьи.
Уютный вид столовой, яркий свет, хорошо накрытый стол - все это
выглядело резким контрастом. Казалось, случившееся в лаборатории -
просто страшный сон. Но незнакомец был тут, и когда мы сели за стол, он
тоже сел, не дожидаясь приглашения. Как он попал в лабораторию? Кто он?
Эти вопросы мучали нас. Почему он напал на путешественника?
Это был довольно крупный человек, скорее жирный, чем мускулистый. Одет
он был в какую-то неизвестную форму, видимо, военную, светлого
коричневато-серого цвета, на плечах виднелись погоны, один из них был
оторван и свисал с плеча. На вид ему можно было дать около тридцати
лет. Гладко прилизанная прическа, которая не растрепалась в драке,
тонкие, стрелочкой, усики, свежевыбритое лицо делали на первый взгляд
его наружность довольно привлекательной. Однако стоило вглядеться в
длинные тонкие губы, приплюснутый нос, маленькие бегающие глазки, в
которых растерянность смешивалась с нахальством, как первое впечатление
исчезало. Покатый лоб и оттопыренные уши окончательно портили его лицо.
Внимательный взгляд угадывал классический тип мелкого плута.
- Вы говорите по-английски? - спросил его после длительного молчания
редактор.
- Да, - ответил незнакомец, наливая себе вина.
Мы задвигали стульями, стараясь поудобнее усесться.
- Кто вы? - спросил редактор.
Незнакомец одним духом выпил вино и, прежде чем ответить, налил себе
вновь. Его глазки обежали нас и, видя написанный на наших лицах интерес
к своей особе, они засветились наглостью и торжеством.
- Я - помощник начальника разведывательного управления пятого
американского воздушнодесантного корпуса капитан Смит-Смит, - сказал
он, постепенно повышая голос.
Дальнейшие слова он выкрикнул:
- Вы! Вы все являетесь подрывными элементами, шпионами, коммунистами,
пособниками шпионов и коммунистов! Вас будут судить в военном трибунале
нашего корпуса и накажут так, так... - он не мог сразу подобрать слова
и запнулся. - Вам покажут, где раки зимуют... Вы осмелились напасть на
Смит-Смита, когда он уже приканчивал шпиона и коммуниста, вы помогли
ему скрыться от нашей разведки... Вы жестоко поплатитесь!
Он говорил, вернее кричал на очень плохом английском языке, почти
жаргоне, с сильным американским акцентом. Понять его можно было только
внимательно слушая.
- Вам надо пойти почиститься, - сказал психолог и позвонил. Смит
опешил, не ожидая подобной реакции. Он обмяк, посмотрел на свой
испачканный мундир, покорно встал и вышел из комнаты в сопровождении
вошедшей на звонок домоправительницы.
- Это сумасшедший, - сказал психолог. - Мания величия и мания
преследования...
- На кой черт было нашему другу привозить сумасшедшего? - удивился редактор.
- А почему вы думаете, что путешественник привез его? - спросил я.
- Действительно, - сказал психолог, - проще предположить, что
Смит-Смит, как он себя называет, просто ворвался в комнату, где был наш
хозяин, и напал на него.
- Это, действительно, разумная версия, - согласился редактор,
раскуривая потухшую сигару.
Вдруг дверь в столовую распахнулась, и в комнату влетела всегда обычно
чопорная и медлительная миссис Уотчет, домоправительница.
- Он давал мне деньги, он требовал, чтобы я помогла ему задержать
вас... он посылал меня в полицию, - отрывисто и громко шептала она, -
Вот... - домоправительница, протянув какую-то бумажку, застыла в
безмолвном негодовании.
Редактор взял бумажку:
- Сто долларов, но какой-то странный банкнот, я не видел таких.
- Он немного не в себе, - сказал психолог и прищелкнул пальцами у лба.
- Так что ничему не удивляйтесь и, пожалуйста, не противоречьте ему. А
за полицией, пожалуй, пошлите.
Миссис Уотчет хотела что-то сказать, но губы ее двигались беззвучно.
Она пожала плечами (при этом лицо ее выразило негодование, смешанное со
страхом), повернулась и уже своей обычной медленной походкой вышла из
комнаты.
Не успели мы вымолвить слово по поводу новой выходки Смит-Смита, как в
комнату, потирая руки, вошел доктор.
- Наш дорогой хозяин, - сказал он, - отделался благополучно.
Прострелена мякоть левой руки и несколько синяков. Он сейчас
переоденется и выйдет к нам. А где этот тип, который так отделал его?
- Он приводит себя в порядок и тоже сейчас придет, - сказал я.
- Кто он? - спросил доктор.
- По-видимому, сумасшедший, - повторил свою версию психолог и в двух
словах передал доктору наш разговор.
Тут вошел сам Смит-Смит. Он почистился и умылся, даже погончик пристегнул.
- Садитесь, Смит-Смит, - сказал редактор, указывая на пустой стул возле
противоположного конца стола, - и разрешите задать вам несколько вопросов.
- Скоро я вам буду задавать вопросы, и тогда вы у меня повертитесь, как
черти на сковороде, - сумрачно ответил тот.
- Скажите, Смит-Смит, где вы находитесь? - спросил редактор.
- Это я хотел бы сам знать! - воскликнул Смит-Смит, ударив кулаком по
столу. - Полчаса назад я находился у себя в штабе пятого американского
корпуса.
- А где находился ваш штаб? - спросил редактор.
- В Ричмонде, - ответил Смит-Смит.
- То есть в Англии, если не ошибаюсь? - спросил психолог.
-Ну да, в Англии!
- Значит, пятый американский корпус вместе с войсками и штабом
находится в Англии? - иронически спросил редактор.
- И не только пятый, а и базы подводных лодок и... Черта с два вы от
меня услышите, какие еще американские части находятся в этой проклятой
стране! - закричал Смит-Смит и опрокинул в рот содержимое бокала.
-Нам это неинтересно. Нам важен самый факт, что американские войска
находятся в Англии, - сказал редактор. - Как же они попали сюда?
-Не прикидывайтесь дурачком, - громко засмеялся Смит-Смит. - Все знают,
что вы у нас слезно клянчили войска.
- Да, такое может выдумать только сумасшедший! - прошептал доктор.
Редактор с увлечением продолжал допрос:
- Вы сказали, что нас будет судить американский суд, если я не ослышался?
- Конечно, американский. Черт меня побери, не быть мне Смит-Смитом,
если вы не проклянете тот час, когда родились!
- Значит в Англии подданных его величества судит американский суд? Так
я вас понял? - спросил редактор.
- Я все время хочу вдолбить вам это в башку, - сказал Смит-Смит. - Что
вы, с Луны упали, что ли?
- Итак, - успокоительно сказал психолог, - у нас, в Англии, находятся
американские войска...
- Разумеется, и не только американские, но и немецкие, вы же сами не
можете защититься!
- От кого же? - поинтересовался доктор, отодвигая бутылку, за которой
было потянулся Смит-Смит. Тот помолчал, потом взорвался:
- Хватит строить из меня дурака! Вы хорошо знаете, что мы здесь
находимся, чтобы защитить вас от коммунистической России.
- Вы хотите сказать, что в России правят коммунисты? - педантично
продолжал допрос психолог.
- Уже более сорока лет.
- Ну, допустим. Вы хотите сказать, что Россия объявила нам войну? -
спросил я. - Но, насколько я знаю, войны не входят в программу коммунистов.
- Нет, - пробормотал Смит-Смит, - она предложила заключить пакт мира и
полностью разоружиться.
- Позвольте, - возразил я, - ничего не понимаю! Пакт мира и... - Тут
психолог дернул меня под столом за руку.
- Оставьте, - прошептал он, - не мешайте ему, он явно ненормальный.
Смит-Смит опять вспылил:
- А я вам говорю, что мировой коммунизм наступает, и вы его агенты,
подрывные элементы, шпионы!
- Тише, тише, - умиротворяюще сказал психолог. - Ответьте еще на один
вопрос. Какой теперь год?
-Как какой?! Вы что, спятили? Тысяча девятьсот шестьдесят первый, Вы
лучше помогите мне задержать преступника, и я устрою вас в одну школу.
Будете получать большие деньги и вести веселую жизнь.
Нелепая болтовня сумасшедшего начала нас раздражать. Ее прервал
путешественник, который вошел в комнату бодрым шагом и, видимо, почти
совсем успокоившийся.
Он пододвинул стул и с наслаждением занялся едой.
- Послушайте, кто такой этот Смит-Смит? - не выдержал доктор. - Откуда
он здесь появился? Он же сумасшедший!
- Я в этом не уверен, - ответил путешественник. Тут появились два
полисмена в сопровождении торжествующей миссис Уотчет. Смит-Смит
бросился к полисменам и вскричал:
- Я американский офицер. Арестуйте этих людей. Они шпионы, они напали
на меня в расположении нашей части!
- Это сумасшедший, - сказал доктор полисменам. - По национальности он
американец.
-Это не имеет значения, сэр, - сказал полисмен. - У нас найдется место
и для американца. Эй ты, пошли.
- Вы ответите за свои действия! - завизжал Смит-Смит.
- Ну разумеется, - равнодушно сказал полисмен. - Пойдем, голубчик.
- Вы окончательно спятили! - кричал Смит-Смит. - Вы все здесь заодно...
Полисмены увели его.
- Ну-с, что вы скажете? - произнес психолог, обращаясь к путешественнику.
-Скажу, что вы, пожалуй, поступили с ним правильно.
- Но как он очутился в вашей лаборатории? Почему он напал на вас? -
спросил я.
- Об этом я как раз и намереваюсь рассказать, но не здесь, а в
курительной...
В курительной догорал камин. Слабый огонь бросал на стены красноватые
блики. Доктор поставил на столик бокалы, путешественник вытащил из
буфета вино и сигары. Мы расселись вокруг камина и приготовились слушать.
- Вряд ли сегодня я все смогу подробно вам рассказать, уже поздно, и я
очень устал, - начал путешественник. - На этот раз я был не в очень
далеком будущем, всего лишь в 1961 году. Обо всем этом я вам дам отчет
в другой раз. Сегодня же весьма коротко поделюсь только некоторыми
своими приключениями.
"Сегодня утром, - продолжал свой рассказ наш хозяин, - я исправил
незначительные повреждения в машине, которые она получила во время
прошлого путешествия. Переделал я и тормозящие устройства - для более
плавной остановки во времени, и рычаги управления - так, чтобы они
могли сразу сниматься и надеваться, а не навинчиваться. Ведь из-за
этого досадного навинчивания мне, как вы помните, пришлось выдержать
битву с морлоками. Когда я закончил свои дела, до обеда оставалось еще
шесть часов. Я знал, что вы соберетесь к обеду, и мне хотелось достать
какие-то вещественные доказательства, ибо предыдущий рассказ вызвал у
некоторых из вас чувство недоверия. Искушение было велико. Я решил, что
до обеда успею все сделать. И вот, прихватив с собой фотоаппарат,
револьвер, сумку, фонарь и кое-какие другие принадлежности, я сел на
машину времени и отправился в путь. Я попытался сразу развить большую
скорость - и был наказан. Резкое ускорение движения во времени привело
к тому, что я стал терять сознание. Боясь умчаться в вечность, я собрал
всю оставшуюся волю и нажал на тормоз.
Очнувшись, я взглянул на циферблат и увидел, что нахожусь в 1961 году.
Год этот, признаться, меня не очень интересовал. Мне казалось, что это
очень близко от нас, и я поднес руку к пусковому рычагу, чтобы
двигаться дальше. Однако нажать я не успел.
- Как вы сюда попали? - услышал я над самым ухом чей-то гневный окрик.
Инстинктивно я снял рычаг с машины и оглянулся. Я был в той самой
комнате, из которой отправился в путешествие. Однако обстановка
разительно переменилась. Большой письменный стол, кресла, ковер
свидетельствовали о том, что это служебный кабинет. Хозяин его,
немолодой человек в форме, сидел поблизости от меня. Признаться я
смутился: как мне было объяснить свое неожиданное появление в этом кабинете?
С минуту мы молча удивленно разглядывали друг друга, потом он вскочил и
снова крикнул:
-Я вас спрашиваю, как вы сюда попали?!
И тут, я совершил ошибку. Вместо того, чтобы нажать рычаг и отправиться
дальше, я встал с седла и начал невразумительно извиняться. Человек в
форме слушал меня не перебивая, потом нажал одну из многочисленных
кнопок на своем столе, и когда я повернулся, чтобы сесть на машину,
слова застряли у меня в горле. Прямо в живот мне смотрело дуло
пистолета. Его держал в руках уже известный вам Смит-Смит, видимо,
только что вошедший в кабинет.
- Не двигайтесь, - сказал он дрожащим голосом.
- Как он сюда попал?! - хрипло заревел хозяин кабинета. - Отвечайте,
Смит-Смит. Это коммунистический агент!
- Обыскать! - выдавил из себя Смит-Смит вошедшим вслед за ним солдатам.
В одну минуту мои карманы были вывернуты и содержимое их - револьвер,
фотоаппарат, фонарь и несколько монет - оказалось на столе. Рычаг,
снятый мной с машины, они, к счастью, не обнаружили, мне удалось его
спрятать за подкладку сюртука во время обыска.
- Вы принимаете меня за грабителя или вора, - начал я, - и жестоко
заблуждаетесь. Я путешественник. Доказательством этому служит
фотоаппарат, который совершенно не нужен бандиту, но необходим
путешественнику.
Они с любопытством посмотрели на меня.
- Нет, - ответил Смит-Смит, - мы не столь наивны! Что делать вору в
кабинете начальника разведывательного управления американского
воздушнодесантного корпуса?
Несмотря на всю нелепость моего положения, я заинтересовался его словами.
- Американского? - переспросил я удивленно.
- Именно, - сказал хозяин. - А теперь выкладывайте, какое поручение вам
дали и сколько вам платят?
- И зачем вам понадобился этот маскарад? - подхватил Смит-Смит,
указывая на мой костюм.
- Я не понимаю, за кого вы меня принимаете, - взволнованно сказал я.
- Не ломайте комедию, - закричал хозяин, - мы великолепно знаем, что вы
агент коммунистов и русский шпион.
Я совершенно растерялся. Голова моя пошла кругом.
- Ага, вы молчите, вам же будет хуже! - сказал Смит-Смит угрожающе.
В это время в кабинете появилась молодая женщина, странно
загримированная, с ярко фиолетовыми губами и одетая в ту же форму, что
и мужчины. Она, прищурившись, взглянула на меня через густо
напомаженные ресницы, затем обернулась к хозяину:
- Машина подана, господин полковник.
-Что с ним делать, сэр? - спросил Смит-Смит.
-Да уж, конечно, не отдавать этим идиотам из полиции, - сказал
полковник. - Мы сами разберемся, это кажется интересный экземпляр.
Отведите его. Когда я приеду, мы им займемся. А машиной пусть
поинтересуются наши инженеры.
Кровь бросилась мне в голову.
-Никто не может арестовать подданных Ее Величества! - крикнул я. - Я
требую свидания с английскими властями!
Мысль о том, что меня принимают за шпиона, что меня арестовывают, да
еще почему-то американцы, хотя я, безусловно, нахожусь в Англии,
причиняли мне физическое страдание. Я попытался вырваться и бросился к
машине. Но меня схватили и потащили из кабинета. Как в тумане,
проплывали мимо с детства знакомые комнаты моего дома. В коридоре
стояла охрана, а в столовой, видимо, находилась канцелярия. Меня вывели
во двор и втолкнули в сарайчик, стоявший в глубине двора. Я услышал,
как щелкнул замок на дверях.
Мрачное отчаяние охватило меня. Что делать? Как пробраться к машине?
К тревогам о моей судьбе примешивалось беспокойство за Англию: что
случилось с моей страной? Какую катастрофу пережила она, если
американские войска находятся в моем родном городе и распоряжаются в
моем доме?
Так просидел я довольно долго.
Вдруг часовой, ходивший около сарая, остановился. Было слышно, как к
нему кто-то подошел.
- Хелло, Джек, - раздалось под самой стенкой, - кого посадили на губу?
Маленький скандальчик в каком-нибудь местном баре? Эти туземцы
почему-то не любят, когда мы гуляем и обязательно из-за всяких пустяков
лезут с жалобами.
- Нет, Джон. Говорят, в кабинете полковника поймали русского шпиона, -
ответил часовой. - Впрочем, нашему полковнику везде снятся русские и
обязательно шпионы. Он уже перетрусил - срочно вызвал электронную
машину, чтобы она нашла дефекты в охране. Достанется нам по первое число.
- Ну а он?
- Что он? Приедет полковник - допросит, а там в Америку - и на
электрический стул...
Они отошли, и я уже не мог разобрать их слов. Да мне было и не до
этого. Часовой прав. Шпионов казнят. А доказать, что я не шпион, можно
только, открыв секрет машины времени. Это было бы безумием и
предательством. Значит, надо что-то предпринять. Лихорадочное
возбуждение завладело мной. Надо бежать, бежать во что бы то ни стало.
Я оглянулся и понял, что нахожусь в сарайчике, который стоял в мое
время в глубине двора. Он мне был хорошо знаком. Я складывал туда
разные части машин. Я вспомнил, что он должен иметь заднюю дверь,
выходящую прямо на улицу, которую я приказал в свое время заделать.
Сохранилась ли она? С волнением бросился к стене и принялся осторожно
отламывать потрескавшуюся от времени штукатурку. Мне повезло, я с
радостью увидел, что дверь сохранилась. Мои движения стали еще более
осторожными. Едва дыша от нетерпения и страха быть замеченным, я удвоил
свои усилия. Наконец дверь освободилась совсем. Правда, она была
заперта, но я помнил, что ключ от входной двери дома подходил и к этой,
заделанной. Опустив руку за подкладку сюртука, где я по старой привычке
имел обыкновение носить ключ, я нащупал его. И вот дверь со скрипом
открылась. Я стремительно выбежал на улицу.
Окраина Ричмонда, по первому впечатлению, мало изменилась за шестьдесят
лет. Если бы не только что пережитое, я бы решил, что вышел погулять из
дому. Это подействовало на меня успокаивающе. Однако вскоре мое
внимание привлекли колючая проволока, перегораживающая огромное
пространство, американский флаг над воротами, марширующие солдаты. И
тут меня осенило: видимо, Англия проиграла войну с Америкой! Стало
больно и обидно. Неужели всего за шесть десятилетий моя родина
проделала бесславный путь к разгрому и поражению. Американские войска
оккупируют страну так же, как в семьдесят первом году немцы
оккупировали Францию! Я почти бежал, не отдавая себе отчета - куда.
Мной руководило инстинктивное желание быть подальше от собственного
дома, оскверненного оккупантами. Редкие прохожие с удивлением
оглядывали меня. Я посмотрел на свой измазанный костюм, совсем не
похожий на одежду встречающихся мне людей, и понял что представляю
собой в их глазах странную, карикатурную фигуру. Я приостановился было,
желая привести себя в порядок, как вдруг сзади послышались возгласы и
топот. Оглянувшись, я увидел американцев и снова бросился бежать.
Мелькнула мысль - успеть добраться до перекрестка, где шестьдесят лет
назад стоял полисмен. Неразумная, нелепая надежда...
Однако на перекрестке я действительно увидел человека в форме
полисмена. Я из последних сил добежал до него, схватил его за плечи и,
задыхаясь, прокричал:
- Меня преследуют какие-то неизвестные люди, оградите меня от нападения
негодяев!
Полисмен удивленно оглядел меня. Его взгляд остановился на золотой
заколке галстука и кольце с бриллиантом, которое было у меня на руке.
- Можете быть спокойны, - сказал он.
Вокруг стала собираться толпа.
- Где же ваши преследователи? - продолжал он, поднося свисток ко рту.
- Вот они, - показал я на подбежавших американцев, к которым полисмен
стоял спиной.
Он обернулся и застыл от неожиданности, потом вытянулся, отдал честь и
подобострастно сказал остановившемуся перед ним Смит-Смиту:
- Это ваш человек, сэр?
- Да! Он задержан нами и бежал, - небрежно ответил Смит-Смит.
Невнятный ропот пробежал по окружившей нас толпе.
- Немедленно передайте его нам, - добавил Смит-Смит.
И что бы вы думали! Полисмен поспешно сказал:
- Конечно, берите его, сэр.
Мне показалось, что рушится мир.
Меня посадили в самодвижущийся экипаж, которых было, кстати говоря,
много вокруг (их называли автомобилями) и повезли обратно".
Путешественник налил себе шампанского и раскурил потухшую сигару.
- Меня немного лихорадит и я очень устал, поэтому я буду краток, -
сказал он.
"Возили меня по всяким военным инстанциям и всюду допрашивали. Какое
мне было дано задание, что я должен был выяснить? Зачем я так странно
оделся? Какие у русских ракеты, откуда они могут их посылать?
Оказывается, были изобретены огромные ракеты, которые можно было
посылать в любую точку земного шара, и эти ракеты имели заряд огромной
разрушительной силы - сметающий с лица земли целые города. Что это было
за вещество, я так и не понял. Предлагали мне деньги, чтобы я все
рассказал, грозили мне. Так продолжалось три дня. Это был какой-то
дурной сон, тупик, из которого я никак не мог найти выхода. Я требовал
одного: свидания с англичанином, с представителем британских властей,
ибо, судя по некоторым репликам американцев, какое-то подобие
национального управления в стране все же было.
В конце концов я добился своего. Скрепя сердце, американцы согласились
выполнить это требование.
Моя встреча с английским офицером произошла в одном из зданий военного
министерства. Надо сказать, что наши военные во всем, что касается
мебели, оказались консервативны. Комната, в которую меня провели,
выглядела так, как будто был не 1961, а 1895 год. Знакомая обстановка
придала мне силы, и я быстро составил план разговора.
Начал с того, что я немного оригинал и люблю одеваться старомодно,
потом заявил, что я отрешенный от мира ученый, много лет работавший над
своей машиной, не читавший газет и потому не знавший, что американская
военная база находится под Ричмондом.
- Вы чересчур большой оригинал, - сухо сказал офицер. - Одеваться вы
вправе как угодно, но почему вы очутились на военной базе в кабинете ее
начальника? Это вам придется объяснить. Почему вы отказываетесь назвать
свое имя? Почему у вас в кармане нашли золотые соверены? Зачем вам
нужны были фотоаппарат и револьвер? Опять плоды оригинальничания? Не
полагаете ли вы, что напрашивается более подходящее, но менее приятное
для слуха слово - шпионаж?
- Самое смешное в том, что я действительно ученый и изобретатель, -
ответил я.
- Что же вы изобрели? Уж не машину ли времени? Или, может быть, вечный
двигатель? - насмешливо спросил офицер. Я похолодел от ужаса - неужели
они догадались!?
- Нет, - сказал я, - мое изобретение более скромное. Я сконструировал
машину, которая делает человека, сидящего на ней, невидимым. И к тому
же она свободно передвигается по земле и воздуху.
- Вот как! - офицер иронически смотрел на меня.
- Да, - продолжал я более уверенным тоном, - она построена на
совершенно новом, неизвестном до сих пор науке принципе. Поедемте к
машине, и я вам все объясню. Мое появление в распоряжении американской
базы - только способ привлечь внимание к моей машине, - продолжал
выдумывать я.
- Хорошо, - сказал офицер, - я сейчас вызову автомобиль, и, если вы
лжете, а по всей вероятности это так, тогда пеняйте на себя.
"Только бы мне добраться до своей машины, подумал я. А там увидим, кто
на кого будет пенять!"
Офицер вызвал самодвижущийся экипаж и я, немного успокоившись, решил
все-таки выяснить, что, в конце концов, происходит в Англии.
- Скажите, - спросил я, неужели вам нравится иметь дело с такими
людьми, как Смит-Смит?
Офицер поморщился:
- Что делать, это неприятная необходимость.
- А почему пребывание в стране американских войск так необходимо? -
продолжал я осторожно. - Разве мы проиграли войну с Америкой?
Сейчас узнаю, с трепетом подумал я, верны ли мои невеселые предположения.
- Вы напрасно наводите туман и задаете вопросы, - сказал, закуривая,
офицер. - Каждому мальчишке известно, что американские войска находятся
здесь, чтобы защитить нас от агрессии коммунистической России.
Из допросов американцев я уже знал, что в России восторжествовал
коммунистический строй, и меня, много думавшего о путях развития
общества, этот факт радостно взволновал.
- Но, позвольте, - заметил я, - коммунисты принципиальные противники
войны. Разве можно всерьез думать, что они попытаются силой навязать
Англии свой строй? Это же глупость!
- Я вижу, вы еще и агитатор, - с неприятной улыбкой сказал офицер. -
Нам пора ехать.
Мы сели в автомобиль. Был ясный солнечный день. Пестрая толпа быстро
идущих людей, огромное количество автомобилей - все это преобразило
знакомые улицы. Ритм жизни, по-видимому, резко повысился.
-Ну, а в Америке есть английские базы? - с невинным видом спросил я.
- Не говорите чепухи! - раздражаясь, буркнул офицер.
Но я упрямо продолжал свой допрос:
- А где еще есть американские базы?
- О, во всех странах, окружающих Россию.
-Так кто же на кого собирается нападать? - спросил я.
Офицер молчал. Ему был явно неприятен этот разговор. Наш автомобиль
остановился. Шла демонстрация. Люди несли плакаты. На них было
написано: "Янки убирайтесь домой! Не хотим американских баз в Англии!
За мир и всеобщее разоружение!".
Ого, да я оказывается не один так думаю! Еще остался в Англии разум.
Значит не все потеряно. Верно, недалеко время, когда моя страна сбросит
с себя эту мглу нелепого страха и плохо замаскированных воинственных
устремлений. Мне очень захотелось заглянуть еще на два-три десятилетия
вперед, и я с тревогой думал, удастся ли мне вернуть машину времени.
Цела ли она?
Когда мы приехали на американскую базу, события развернулись так. Мы
прошли в кабинет полковника. Машина стояла все там же, около нее
хлопотало несколько человек и, конечно, Смит-Смит.
- Они никак не могут понять, что это за штука, - сказал полковник,
кивнув на людей у машины.
- Он обещал все рассказать, - ответил английский офицер.
Я подошел к машине и быстро сел на седло.
- Э, тут дело нечисто! - вскричал Смит-Смит.
Он бросился ко мне, вскочил на машину и пытался стащить меня с нее. Но
было уже поздно. Я нажал рычаг, и мы отправились в путь. Везти такого
типа, как Смит-Смит, в будущее было, конечно, невозможно. Поэтому я
направил машину в прошлое, в наш сегодняшний день. Смит-Смит ужасно
кричал и не давал мне управлять машиной. Он хватал меня за горло,
грозил револьвером, Я едва не проскочил свое время. С большим трудом
удалось остановить машину. Остальное вы знаете".
Путешественник замолчал. Молчали и мы. Первым пришел в себя редактор.
- Вы очень здорово нас мистифицируете, - сказал он, потягиваясь. - Вы
хорошо все придумали, воспользовавшись появлением этого сумасшедшего
Смит-Смита. Вам бы романы писать. Я только не понимаю, зачем все это?
Кто может поверить во все эти глупости с американскими войсками в
Англии, шпионажем!? Вы уже разыграли нас в прошлый четверг с морлоками...
- В прошлый раз у меня не было доказательств, а теперь есть живой
свидетель, - устало возразил путешественник.
- Вам надо отдохнуть, - сказал доктор, взяв его за руку.
- Если бы не было в моей машине Смит-Смита, - упрямо продолжал
путешественник, - я и сам бы подумал, что это всего лишь страшный сон.
Но вот... - и он поднял раненую руку.
- Вам надо отдохнуть, - повторил доктор.
- Да, уже поздно, - сказал психолог.
Мы разошлись.
На другой день я пошел снова к путешественнику, чтобы подробнее
расспросить его. Но он опять уехал в свое путешествие по векам и
тысячелетиям, из которого, как вы уже знаете, не вернулся.
Мне остается досказать немногое. Смит-Смит все-таки добился свидания с
американским консулом. Не знаю, какой у них был разговор. Но уходя,
консул сказал:
- Держите его покрепче. Это сумасшедший. Он может испортить наши
отношения с Англией!
"Знание - сила", 1961, ¦11.
Е.ВОЙСКУНСКИЙ, И.ЛУКОДЬЯНОВ
Формула невозможного
ЗЛОПОЛУЧНАЯ ПРОГУЛКА
В нежно-зеленом небе пылало чужое красноватое солнце, недвижно стоял
лес, на горизонте громоздились зубчатые рыжие холмы. Велик был соблазн
заняться исследованием этой планеты. Здесь хорошо дышалось. Здесь легко
ходилось: планета была поменьше Земли. Но "Юрий Гагарин" требовал
серьезного ремонта, а экипаж его состоял всего из шести человек, и
Прошин, командир, не счел возможным высылать разведку.
На исходе вторых суток (сутки здесь составляли семнадцать с четвертью
земных часов) из фиолетовых зарослей высунулась отвратительная жующая
морда на длинной чешуйчатой шее.
- Привет, - негромко сказал кибернетист Новиков, первым заметивший
гостя. - Посмотрите, ребята, на этого красавца.
Биофизик Резницкий кинулся за фотоаппаратом, но "красавец", видимо, не
искал популярности. Продолжая жевать, он попятился и исчез в зарослях.
Послышался треск ломаемых деревьев, потом все стихло.
- Командир, - взмолился Новиков, - не будьте жестокосердны, разрешите
прогуляться по планете.
- У нас другая задача, - сказал Прошин. - Нам нужно спешить.
Резницкий кивнул, подтверждая слова командира. Затем он произнес ломким
голосом, похожим на голос обиженного ребенка:
- Трехчасовую вылазку, полагаю, можно бы сделать.
Прошин вопросительно взглянул на бортинженера, тот коротко махнул
рукой; пусть, мол, идут, управимся.
- Хорошо, - сказал Прошин. - Отправляйтесь, Сергей Сергеевич, и вы,
Алексей. Ровно через три часа прошу быть на месте. До наступления темноты.
Так вот и получилось, что Резницкий и Новиков отправились в свой
злополучный поход.
Вездеход, покачиваясь на неровностях почвы, описал большую дугу вдоль
лесной опушки и вышел к рыжим холмам, затем углубился в лес. Дважды
Новиков останавливал машину, и Резницкий брал пробы грунта и образцы
растительности. Лес поредел, расступился, открылась поляна.
Разведчики откинули люк и собрались было вылезти наружу, как вдруг
услышали тяжелый топот и треск. На поляну, ломая заросли, выбегало
зверье, словно сошедшее со страниц учебника палеонтологии. В смотровых
стеклах замелькали чешуйчатые бока, пилообразные хребты и длинные шеи
со страшными мордами. Целое стадо ящеров, волоча тяжелые хвосты,
торопливо прошло мимо вездехода, - и тут появились теннисные ракетки.
Их было несколько штук. Они были ростом метра в три, но формой
напоминали именно теннисные ракетки. Подняв над черными массивными
рукоятями решетчатые лопасти, они летели, почти задевая траву.
Новиков коротко свистнул, переглянулся с Резницким. Затем он захлопнул
люк и включил двигатель. ИПДП - инструкция по поведению на других
планетах - предписывала в случае встречи с неизвестными беспилотными
устройствами немедленно выйти из зоны возможного столкновения и
удалиться на расстояние, соответствующее скорости и направлению
упомянутых беспилотных устройств.
Вездеход помчался назад, но на втором десятке метров резко остановился.
Разведчиков тряхнуло, заскрипели предохранительные ремни, благодаря
которым они избежали удара о пульт управления. Двигатель продолжал
работать, гусеницы рвали почву, но вездеход стоял, словно упершись в
невидимую стену. В смотровых стеклах мелькнули две-три ракетки.
- Вот я вас! - зло сказал Новиков и повернул машину влево.
Но и влево путь был закрыт. И вправо тоже. Лишь в одном направлении
вездеход мог двигаться свободно - в ту сторону, куда шли ящеры.
Новиков остановил машину. И тотчас страшная сила прижала разведчиков к
сиденьям. Тело налилось такой тяжестью, будто кровь превратилась в
ртуть. Космонавтам не впервой было испытывать подобные перегрузки, но
меньше всего они ожидали столкнуться с ними здесь.
- Двенадцать "же", - прохрипел Новиков.
Он потянулся к рычагу и, мыча от пронзительной боли в костях, включил
сцепление. Вездеход двинулся, ощущение тяжести исчезло. Но оно
возникало каждый раз, как разведчики пробовали изменить курс. Тяжесть
гнала машину вперед и вперед, в одном направлении, вслед за зверями.
- Влипли, - сказал Новиков. - Гравитационная ловушка.
- ИПДП позволяет применять оружие только в случае прямого нападения.
Прямого нападения нет. Будем выжидать.
Всю ночь вездеход шел, освещая фарами чешуйчатые туловища зверей. Долго
тянулось слева, отсвечивая розовым, не то озеро, не то стеклянная
равнина, потом местность стала холмистой. Ящеры, видно, устали, они
плелись еле-еле, и вездеход шел на малой скорости в середине стада, и
свернуть по-прежнему мешала невидимая стена.
Утро наступило сразу, без рассветных сумерек. Впереди в рыжем склоне
холма зияло полукруглое отверстие, и в это отверстие начали втягиваться
звери.
Новиков взглянул воспаленными глазами на Резницкого.
- Хватит. Надо вылезать из машины. Я в этот чертов туннель не поеду.
- Да, пожалуй, - отозвался Резницкий.
Он перекинул через плечо ремешок кинокамеры и взял футляр с бортовым
журналом. Новиков взвалил на спину портативную рацию и выключил
двигатель. Затем, преодолевая навалившуюся тяжесть, затянул тормоза и
вылез из машины. За ним выполз Резницкий. Перегрузка сразу исчезла.
Разведчики смотрели, как несколько роботов повисло вокруг вездехода.
Новиков криво усмехнулся:
- Стараются сдвинуть - да не выходит... Дайте-ка кинокамеру.
Прилетела целая стая роботов. Они окружили машину, выпустили
крючковатые манипуляторы. Зарываясь заторможенными гусеницами в землю,
подымая клубы пыли, вездеход сдвинулся с места и медленно скрылся в
черной дыре туннеля, уже поглотившей зверей.
На разведчиков роботы не обратили ни малейшего внимания.
СЕРЫЕ СУЩЕСТВА
Новиков поставил рацию на мягкую фиолетовую траву и связался с "Юрием
Гагариным". Слышимость была скверная. Новиков охрип, пока прокричал
Прошину о случившемся, каждую фразу приходилось повторять. Прошин
запеленговал место, где находились разведчики, и обещал через час
вылететь за ними на вертолете.
Новиков повеселел.
- Сергей Сергеевич, - сказал он, - я проголодался. Нет ли у вас в
кармане баклажанной икры?
Они подкрепились шоколадной пастой и решили немного прогуляться, не
отходя, впрочем, далеко от того места, которое запеленговал Прошин.
Вдруг они разом остановились. Знакомое ощущение тяжести навалилось,
пригнуло их к земле. С трудом передвигая ноги, они сделали еще
несколько шагов - перегрузка стала нестерпимой. Разведчики отступили.
Они пошли вдоль невидимой преграды, нащупывая ее вытянутыми руками.
- Гравитационная стена, - сказал Новиков. - Кто-то определенно хочет
познакомиться с нами... Интересно, высока ли она?
Он подобрал камень и швырнул его вверх, в сторону преграды. Сначала
камень летел по привычной для глаза баллистической кривой, потом
отскочил, будто встретившись с твердым препятствием. Разведчики
принялись метать камни. Вскоре они поняли, что гравитационная стена
была не вертикальной, а искривлялась внутрь.
- Привет, - сказал Новиков, шумно отдуваясь. - Мы под сплошным колпаком.
- Вызывайте Прошина, - сказал Резницкий. - Лететь сюда нельзя. Вертолет
не пройдет сквозь купол.
Прошин встревожился, выслушав сообщение разведчиков.
- Ищите проход! - закричал он. - Не теряйте времени, идите вдоль этой
дурацкой стены и ищите проход. Слышите, Алексей? Будьте осторожны!
Будьте осторожны! Связывайтесь со мной каждый час! Вы слышите?
И разведчики пошли вдоль невидимой стены. Новиков остановился, схватил
Резницкого за руку.
- Ущипните меня, Сергей Сергеич... Я брежу...
Резницкий посмотрел в направлении взгляда Новикова. Справа, в глубине
рощи, что-то мелькало. Было похоже, что крутится огромное вертикальное
колесо, вроде тех, что издавна ставят на Земле в местах массовых гуляний.
Разведчики переглянулись и быстро направились в глубь рощи.
- Там люди сидят, - сдавленным шепотом сказал Новиков. - Как у нас в
парках... Бред какой-то...
Они вышли на большую поляну и остановились, пораженные. Крутилось
аттракционное колесо с подвесными креслами, в креслах сидели
бледно-серые существа, похожие на людей... И в то же время непохожие.
Вокруг колеса бродили и лежали на траве такие же существа - видно,
ждали своей очереди. Они не носили одежды, У них были непропорционально
маленькие головы, длинная шея переходила в туловище, лишенное плеч,
расширяющееся книзу, руки-коротышки едва доходили до живота, а ноги
были толстые, массивные, как тумбы. Чем-то эти существа напоминали кенгуру.
Они молчали. Ни выкрика, ни смеха, ни обрывка разговора. В полной
тишине существа крутились на колесе, то взмывая на пятидесятиметровую
высоту, то проносясь над густой травой, а другие молча ждали своей очереди.
Так вот они, разумные существа чужого мира!
Воодушевление победило естественную осторожность. Разведчики кинулись к
хозяевам планеты.
- Дорогие товарищи! - закричал Новиков, сияя от счастья. - Дорогие
друзья! Вы не понимаете нашего языка, но это ничего! Мы обязательно
поймем друг друга...
Братья по разуму вели себя странно. Они не обратили на разведчиков
никакого внимания. Кое-кто из них, правда, оглянулся на голос, но тут
же, скользнув взглядом, отвернулся. Улыбки погасли на лицах
разведчиков. Новиков встал на пути одного существа, которое брело
вокруг колеса, и знаками показал, что хотел бы с ним поговорить.
Существо равнодушно взглянуло ускользающими узкими глазами и медленно
свернуло в сторону. Оторопь взяла Новикова: таким холодным взглядом
могла бы посмотреть лягушка.
- Не забывайте ИПДП, - проворчал Резницкий, - держитесь от них подальше.
И тут же присел возле существа, лежащего в траве, и принялся
внимательно его разглядывать.
- Алеша, - позвал он негромко. -Очень интересно: у них на черепе третий
глаз.
- Что-то они мне не особенно нравятся, эти здешние, - сказал Новиков. -
Непохоже, что они управляют роботами. Может, наоборот?
- Ну, бросьте.
Между тем колесо крутилось все быстрее. Кресла с серыми существами
взмывали к небу и падали вниз, и снова взмывали.
- А кожа у него мелкочешуйчатая, - сообщил Резницкий. - Пальцы на руках
очень слабо развиты... Интересно было бы взглянуть на зубы...
- Только не кладите ему палец в рот, - рассеянно сказал Новиков, глядя
на колесо. - Ничего себе раскрутили. Тихие, а любят острые ощущения...
Ох! - вырвалось у него.
Серое тело вылетело из подвесного кресла. Подброшенное центробежной
силой, оно взвилось в зеленое небо, перекувырнулось и с глухим стуком
упало на землю.
- Остановите колесо! - заорал Новиков и бросился к упавшему телу.
Резницкий побежал за ним. Помощи никакой не требовалось: серое существо
разбилось насмерть. Обитатели рощи не спеша сходились к месту
происшествия, молча смотрели на труп сородича, молча брели дальше на
своих тумбообразных ногах.
Вдруг, откуда ни возьмись, появилась теннисная ракетка. Она выпустила
манипуляторы, подхватила труп и умчалась куда-то, скользя над травой и
ловко огибая деревья.
А колесо все крутилось, правда, уже медленнее.
- Ф-фу! - выдохнул Новиков, обращая к Резницкому расстроенное лицо. -
Духотища какая... - он отер пот со лба и шеи. - Что скажете, Сергей Сергеич?
- Пойдемте-ка, Алеша, к стене. Надо искать проход.
- Пойдемте...
Их внимание привлекли небольшие усеченные пирамидки, стоявшие тут и там
на поляне. Они были из черного стекла, и на каждой был желтый круг, а
внутри круга - черный квадратик.
Подавленные, молчаливые, разведчики вернулись к невидимой стене и пошли
вдоль нее. Среди деревьев то и дело мелькали серые тела обитателей
рощи, но разведчикам уже расхотелось устанавливать с ними контакт.
- Сдается мне, - сказал Новиков, - что мы попали на планету непуганых
идиотов.
РЕЗНИЦКИЙ НАРУШАЕТ ИПДП
Прохода не было. Разведчики убедились в этом, когда к концу дня
вернулись к тому месту возле рыжих холмов, где в загадочном тоннеле
исчез вездеход. Гравитационный колпак накрывал добрую сотню квадратных
километров.
- Неужели эта мощная силовая защита существует лишь для того, чтобы
оградить этих "кенгуру" от зверья и других неприятностей? - сказал
Новиков. - Чтобы они тут ходили голышом и катались на колесе? Они ведь
ничем не заняты, Сергей Сергеич. Бродят по роще, валяются в траве, жрут
из автоматических кормушек... Чем не райская жизнь?
...Разведчики сильно проголодались. Вездеход, в котором был
пятисуточный запас провианта, исчез, тюбик шоколадной пасты,
обнаруженный Резницким в кармане комбинезона, давно опустел. Два часа
назад они видели, как серые существа потянулись к черным пирамидкам,
стали извлекать из них какие-то желтые диски и меланхолично жевать эти
диски, рассевшись на траве вокруг кормушек.
- Давайте попробуем, что за еда, - предложил Новиков, глотая горячую слюну.
- Нельзя, - сказал Резницкий.
- Знаю, что нельзя. - Новиков тяжко вздохнул. - Полжизни отдал бы за
цистерну газированной воды.
Положение было просто отчаянное. Прошин, с которым они несколько раз
связывались, очень тревожился.
- В самом крайнем случае, - сказал он, узнав, что прохода в стене не
обнаружено, - в крайнем случае мы взорвем стену фотонной бомбой.
- Вряд ли это поможет, - с сомнением ответил Новиков. - Павел Иванович,
мы тут обнаружили какой-то автоматический центр управления. Мы
попробуем разгадать его устройство и...
- Хорошо, - крикнул Прошин. - Только поскорее. И будьте осторожны!
Разведчики возвратились к месту, где они около часа тому назад,
завершая обход зоны, приметили решетчатый купол, окруженный кольцевым
рвом. Кроме купола на острове возвышалась большая башня, стояли башенки
поменьше, мачты, похожие на весла, воткнутые в землю, лопастью вверх,
еще какие-то сооружения - все из того же черного стекла.
Ров был широк, метров в двадцать, и заполнен водой. Разведчики постояли
на берегу, вглядываясь в сооружения по ту сторону рва.
- Явно центр управления, - сказал Новиков. - А ров, должно быть, для
того, чтобы эти слабоумные не могли прийти и что-нибудь испортить. Они,
конечно, боятся воды.
Резницкий хмыкнул.
- А мы воды не боимся, но...
- ИПДП не предусматривает запрещения форсирования водных преград, -
быстро сказал Новиков.
- Ладно. - Ввиду чрезвычайных обстоятельств Реэницкий сделался
покладистым. Кроме того, он был очень, очень голоден.
Разведчики разделись и повесили комбинезоны на ветки дерева, чтобы
низкорослые обитатели зоны не смогли до них дотянуться. Потом переплыли
ров и с некоторой опаской ступили на внутренний берег.
- Так. - Новиков ладонями согнал воду с тела. - Мы здесь, и мы живы.
Центр управления нас не уничтожил. Нам не угрожает опасность. Мы
переплыли ров, и мы живы...
- Помолчите, Алеша, - тихо сказал Резницкий. - А то я подумаю, что вы
трусите.
- Я? Трушу? - Новиков храбро зашагал к куполу. - Тоже мне, психолог, -
проворчал он себе под нос.
Они осторожно пролезли под широкими клетками решетки. Здесь, под
куполом, стояло несколько установок, похожих на химические аппараты.
Они соединялись причудливо изогнутыми магистралями. В прозрачных
голубоватых трубах пульсировала пузырчатая жидкость. На черных корпусах
аппаратов были нанесены разноцветными красками сложные комбинации
спиралей, прямых и кривых линий.
- Ишь, разрисовали, - сказал Новиков, разглядывая установку. -
Напоминает наши печатные схемы...
Он представил себе неведомого конструктора, который с набором кистей и
проводящих красок вдохновенно переносил на корпуса аппаратов то, что
рождалось в его напряженном мозгу. Неужели он тоже был из породы этих
слабоумных серых существ?..
В полной тишине рисованные схемы непрерывно меняли свои цвета. Центр
работал.
- Ну что ж, - бодрым голосом сказал Новиков. - В конце концов, это
кибернетическое устройство. Очень совершенная и хорошо защищенная
счетно-решающая машина. А раз так, то мы с вами, Сергей Сергеич...
- Алеша, - прервал его Резницкий, - наклонитесь ко мне. - И он
прошептал Новикову в ухо: - Не надо здесь разговаривать. Оно может
слушать и анализировать наши разговоры. Оно наверняка наблюдает.
- Гм... Верно.
- И не трогайте ничего руками. Мало ли что, сработает какое-то защитное
устройство...
Разведчики тщательно осмотрели установки под куполом. Затем, обойдя
трубы, поднимавшиеся из скважин, пролезли под решеткой в большую башню.
Здесь помещалось странное устройство, больше всего напоминающее
какую-то игру-головоломку. Палочки и одетые на них кружки, все время
переходящие с одной палочки на другую. У Новикова загорелись глаза.
- Товарищи родители, - сказал он. - В наш универмаг поступила очень
интересная игрушка.
С этими словами он вытащил из пластмассового футляра, висевшего у него
на ремешке, бортовой журнал и карандаш и принялся зарисовывать схему
"игрушки".
- Дети будут визжать от восторга, - приговаривал он. - Ничто так не
развивает здоровую любознательность ребенка, как настольные игры... а
также игры на свежем воздухе... Вот так... - карандаш быстро бегал по
бумаге.
Начало темнеть. Зеленое небо померкло - и вдруг вспыхнул неяркий
приятный свет. Казалось, светился сам воздух. Разведчики изумленно
огляделись. Тишина. Бегущие, меняющиеся краски на панелях. И на том
берегу - мягко освещенная роща, по которой бродят тихие бесполезные
существа...
Новиков долго и старательно рисовал. Затем разведчики вышли из башни и
осмотрели маленькие, совершено одинаковые башенки-шкафчики, стоявшие
вокруг. Их было двенадцать.
- Пошли обратно, - сказал Резницкий.
Они переплыли ров. Вода была теплой, и воздух был теплым, - видно,
работала установка искусственного климата. От голода кружилась голова.
Разведчики побрели на поляну с кормушками и без сил опустились на траву.
Был как раз час очередной кормежки. Вдруг Реэницкий поднялся и
решительно пошел к ближайшей кормушке. Он чуть помедлил, потом тронул
пальцем черный квадратик в центре желтого круга. Подоспевший Новиков
увидел, как круг подался назад, и из отверстия вывалился на ладонь
Резницкого желтый диск.
- Сергей Сергеич... - пробормотал Новиков, но было уже поздно; биофизик
впился в диск зубами.
"ИНСПЕКТОР УКУСИЛ МУХУ..."
Резницкого разбудил шум шагов. Кто-то ходил вокруг да около, шуршала
трава. Сергей Сергеевич поднял голову и увидел серое существо. Оно то
одной ногой, то другой медленно подталкивало футляр с кинокамерой.
Резницкий тронул за плечо Новикова, спавшего рядом. Тот сразу сел,
русые волосы его были спутаны, к небритой щеке прилепились травинки.
- Что случилось?
Биофизик указал на серое существо.
-Xa! - воскликнул Новиков и направился было к существу, чтобы отнять
кинокамеру, но Резницкий схватил его за руку.
- Подождите, Алеша, давайте понаблюдаем.
- Но этот футболист раздавит камеру! Посмотрите на его ножищу!
-Лучше взгляните на его зад. Видите? Хвостик. - Резницкий нацелился
фотоаппаратом и несколько раз щелкнул затвором. - Очень интересно, -
продолжал он. - Проявление любопытства к незнакомому предмету... Это
какой-то проблеск, Алеша... Стойте! - воскликнул он.
Новиков кинулся к существу и выхватил кинокамеру из-под его занесенной ноги.
- Игрушку нашел? - грубо спросил он. - Давай-ка проваливай! Катайся на
колесе, а сюда не лезь.
Существо безропотно пошло прочь. Резницкий поспешил за ним, встал у
него на дороге и протянул карандаш. Существо скользнуло передними
глазами по ладони Резницкого, а теменным глазом - по его лицу. Затем
оно медленно протянуло четырехпалую руку и взяло неуклюжими
пальцами-обрубками карандаш. На миг Резницкий испытал неприятное
прикосновение холодного и шершавого. Он вынул из кармана другой
карандаш и блокнот и показал, как надо писать. Но существо уже не
смотрело на Резницкого. Зажав карандаш в кулачке, оно повернулось и
побрело в сторону. Резницкому показалось, будто оно издало легкое, чуть
слышное повизгиванье.
- Пора придумать им имена, - сказал он. - Пусть будет хоть Севастьяном.
Новиков вызвал командира.
- Их пища годится для еды? - переспросил Прошин, выслушав доклад. Голос
командира звучал недоверчиво. - Вы уверены, Алексей?
- Вполне, Павел Иванович. Вкусно даже. Утоляет не только голод, но и жажду.
- Все-таки вы очень неосторожны. Удивляюсь, как Сергей Сергеич не
удержал вас от такого риска. Передайте, пожалуйста, ему трубку.
Новиков, хитро прищурясь, протянул трубку Резницкому.
- Да, Павел Иванович. Видите ли... - Резницкий смущенно кашлянул. -
Конечно, я помню ИПДП. Но... Он, конечно, горяч, но, Павел Иванович, я,
как биолог, решил первым попробовать... Да, я... Это синтетическая
пища, она вполне пригодна, подтверждаю...
- Умыться бы, - сказал Новиков после окончания радиосеанса.
- Умоемся, когда будем переплывать ров.
- Гениальная мысль, Сергей Сергеич!
Между тем настал час утренней пищи. Медлительные серые фигуры
потянулись к кормушкам.
- Они знают время кормежки, - сказал Новиков. - Чем нас угостит сегодня
Центр?
Желтые диски оказались совсем другого вкуса, чем вчера. В них была
приятная освежающая кислинка, а вчерашние напоминали скорее сладковатую
сдобу. Диски легко таяли во рту.
- Ну, Сергей Сергеич, - пойдемте работать.
- Моя работа здесь, Алеша... Хотя, лучше я пойду с вами. В кибернетике
я не очень силен, но за вами надо присматривать.
Новиков ухмыльнулся;
- Вчера вечером я убедился, что присматривать надо не столько за мной,
сколько...
Резницкий поджал губы и промолчал.
Они пошли к Центру, выверяя по дороге план действий. Прежде всего
следовало изучить блок программирования, схему которого Новиков уже
зарисовал. Принципиально в блоке, как утверждал Новиков, не было ничего
резко отличного от земных счетно-решающих устройств. Но некоторые
различия, разумеется, имелись, их-то и требовалось разгадать. Затем
надо было найти участок электронного мозга, управляющий силовой защитой
зоны, - службу безопасности, так сказать, - и заставить его принять
команду о снятии силовой защиты. Или, по крайней мере, заставить
открыть проход в гравитационной стене. Ведь был же сделан проход для
загона животных - значит, в программе Центра имелась такая задача.
- Хотел бы я знать, - сказал Новиков, - кто создал этот автоматический
рай...
- Могу сказать одно: создатели были живыми и мыслящими.
- А если так, - подхватил Новиков, - то и они подходят под древнюю
земную поговорку - человеку свойственно ошибаться. Иными словами - на
всякую старуху бывает проруха. Верно, Сергей Сергеич? При всей своей
мудрости они уже допустили один просчет: не учли, что мы с вами умеем
плавать, и ров для нас не преграда...
Резницкий предостерегающе приложил палец к губам.
Они переплыли ров.
Как и вчера, на черных панелях аппаратов менялись цвета рисованных
схем. В башне блок программирования вел нескончаемую игру с палочками и
кружками. Разведчики несколько часов подряд наблюдали за работой
электронного мозга. Новиков исписывал тетрадь рядами математических значков.
В черном куполе, возвышавшемся над блоком программирования, светился
зеленоватый кружок. Куда бы ни переходили разведчики, зеленый глаз все
время был устремлен на них. Умная машина явно вела наблюдения, от этого
было как-то не по себе.
- Петух схватил мокрую тряпку и повесил ее на балконе, - говорил Новиков.
- Слон бэ-семь, шах! - отвечал Резницкий.
Они нарочно несли чепуху, чтобы сбить машину с толку.
- Инспектор укусил муху за левую ногу...
Обмениваясь подобными замечаниями, они внимательно изучали систему
перестановок и систему включений, а зеленый глаз испытующе смотрел на
них, и они вдруг ощутили непреодолимое желание поскорее уйти из башни.
Разведчики постояли возле скважин, над одной из них курился желтоватый
дымок. Осмотрели высокие мачты, похожие на весла, - это были,
несомненно, локаторы-приемники информации. Потом зарисовали схемы
аппаратов под решетчатым куполом. Усталые, они покинули Центр и
возвратились на лужайку с кормушками.
Вдали - они ясно видели - гнулись деревья под порывами ветра, клубились
тучи, быстро растекаясь по зеленому небу. А в роще по-прежнему было
тихо, не колыхался ни один лист на деревьях, и серые существа бродили
тут и там, валялись на траве, и, когда настал час ужина, потянулись к
кормушкам.
Разведчики тоже подкрепились, а потом принялись за вычисления.
- Ничего себе, схемочка, - проговорил Новиков. - Аж затылок трещит...
- Вот что, Алеша. Мы вручную не справимся. Вызывайте корабль и сообщите
наши данные, пусть их дадут вычислительной станции.
- И то верно. - Новиков озабоченно осмотрел передатчик. - Питание на
исходе, Сергей Сергеич.
- Надо экономить.
"А то я не знаю", - неодобрительно подумал Новиков и вызвал корабль.
- Как там у вас? - услышал он далекий голос Прошина. - У нас сильнейшая
буря. Тепловая буря! Пришлось прекратить работы.
- У нас все тихо, - ответил Новиков. - Живем под колпаком... Под
колпаком, говорю! Павел Иванович, примите данные для вычислительной
станции, нам тут самим не справиться, очень сложная комбинаторика. - И
он продиктовал командиру данные и договорился об утреннем сеансе связи.
В роще зажглось вечернее освещение. Новиков лег на траву, закинув руки
за голову, и задремал. А Резницкий подсел к трехглазому существу,
валявшемуся поблизости, и осторожно коснулся пальцами его запястья,
отыскивая пульс. "Подопытный" даже не взглянул на Резницкого - видно,
лень было шевельнуть веками. Он медленно перевалился на другой бок, и
тогда неугомонный Реэницкий занялся его хвостом.
Тут над рощей пронесся долгий печальный звук, он забирался все выше,
выше и сделался нестерпимым для слуха. У Резницкого заныли зубы.
Новиков сел и, скривившись, зажал уши ладонями. По всей роще подымались
серые существа, а те, что бродили, останавливались, задирая морды кверху.
Высокий звук оборвался, возникла странная музыка: медленное трезвучие
повторялось в разных тонах. Серые существа принялись раскачиваться из
стороны в сторону. Нельзя сказать, чтобы они поспевали за ритмом, но,
видимо, им нравилось раскачиваться.
- Идиоты танцуют! - Новиков изумленно смотрел вокруг. - Их развлекают.
- Посмотрите на Севастьяна, - сказал Резницкий.
- Где он? Как вы его отличаете?
- Вон тот, с карандашом в руке.
- А! - Новиков засмеялся. - Танцует с научным видом. Ну, умора!
Он застрекотал кинокамерой.
Танцы продолжались около получаса, затем последовало длинное воющее
"вл-вл-вл-вл-вл-вл", и вдруг голос Резницкого отчетливо произнес:
- Инспектор укусил муху за левую ногу.
Разведчики ошалело переглянулись. А над рощей неслось:
- Слон бэ-семь, шах!
- Петух схватил мокрую тряпку...
Машина в строгом порядке - от конца к началу - повторила все, что
разведчики говорили во время двух посещений Центра. Все, включая шепот
Резницкого: "Не надо здесь разговаривать, оно может слушать..." Все,
вплоть до первой фразы Новикова: "Ишь, разрисовали..." Затем машина в
быстром темпе прогнала запись в обратном порядке и занялась вариантами.
-Петух укусил... слон на балконе... Визжать от восторга будут инспектор...
Центр громоздил фразы, усложнял их, отбирал слова с одинаковыми
окончаниями: "визжать - слушать - анализировать..."
- Ловко работает, собака, - прошептал Новиков, ему было и интересно, и
страшновато. - Изучает язык...
- Ногу - муху - тряпку, - деловито группировала машина.
- Хорошо еще, что мы не выболтали там своих намерений, - тихо сказал
Резницкий. Лицо у него было бледное, в крупных каплях пота.
Кррак! Все стихло. И после короткой паузы - смена пластинки. Теперь
роща наполнилась неприятными звуками - будто пустые консервные банки
перекатывали на деревянном полу.
- Посмотрите на Севастьяна, - шепнул Резницкий.
Серые существа после окончания танцев почти все улеглись спать, лишь
несколько фигур бродили среди деревьев. А Севастьян стоял возле
разведчиков в напряженной позе, вытянув длинную шею, будто
прислушивался к перезвону банок, и безгубый рот его слегка шевелился.
Реэницкий не сводил с него глаз.
Но вот неприятные звуки смолки. "Вл-вл-вл", - провыла машина - и
воцарилась глубокая тишина.
- Концерт окончен, - проговорил Новиков и утомленно опустился на траву.
- Такие-то дела, брат Севастьян.
ЦЕНТР НЕ ПРИНИМАЕТ ЗАДАЧУ
В семь утра по местному времени разведчики связались с кораблем и
получили свои данные, обработанные вычислительной станцией.
- Вы уверены, что сможете спрограммировать задачу о снятии защитного
поля? - спросил Прошин.
- Уверен, Павел Иванович, - без колебаний ответил Новиков, но голос у
него был тусклый. - Если, конечно, Центр не будет активно
противодействовать...
- Поторопитесь.
- У нас на исходе питание передатчика. Придется ограничиться двумя
сеансами - утренним и вечерним. В девять вечера мы сообщим следующие данные.
- Хорошо. - Прошин говорил очень спокойно. - Но вы поторопитесь.
Позавтракав, Новиков отправился в Центр продолжать работу. Резницкий
напутствовал его подробными предостережениями и остался в роще: он тоже
торопился закончить свои исследования.
Когда Новиков около трех часов дня возвратился в рощу - "к обеденному
прянику", как они говорили, - он застал Резницкого в сильном возбуждении.
- Они катались на колесе... Да, они катались, и колесо очень сильно
раскрутилось. Двое вылетели из кресел, понимаете, двое, один за другим,
и расшиблись насмерть...
- Да вы успокойтесь, Сергей Сергеич, это у них...
-Понимаете, что-то щелкнуло - раз, раз! - и двое вылетели. Потом, когда
колесо остановилось, я посмотрел - в двух креслах были раскрыты
шарниры. Там есть устройство для раскрывания шарниров на ходу. С
довольно сложным приводом. Но ведь они не могли сами включить его, вы
понимаете?..
- Сергей Сергеич...
- И эта рабская покорность судьбе - ужасно, Алеша! Какое страшное
вырождение! Поразительно: совершенная техника, выверенное на века
управление - как могут при всем при том происходить несчастные случаи?..
- Да послушайте, - прикрикнул Новиков. - Чего вы разволновались? Я
разобрался в пищевом блоке и в устройстве, которое ведает
развлечениями. И вот что я вам скажу: несчастные случаи запрограммированы.
- То есть как? - Резницкий уставился на кибернетиста. - Вы хотите сказать...
- Они запрограммированы так же строго, как выдача пищи. Для того чтобы
точно регулировать количество населения. Учет ведется по счетчикам
кормушек, и если появляются лишние рты...
- Но, Алеша, если так, то мы...
- Да, Сергей Сергеич, очень возможно. Очень возможно, что наше
появление стоило жизни двум идиотам. Вы сказали - вырождение. Что это
значит? Вы думаете, их предки были развитее?
Резницкий не ответил. Он был подавлен настолько, что не захотел
обедать, и Новиков с трудом уговорил его подкрепиться "пряником".
- У них великолепные синтезаторы, - рассказывал Новиков, энергично
расправляясь с обеденным диском. - Они из воды, воздуха и подземного
газа - видели, скважины там? - ну вот, они приготовляют из этого добра
синтетическую пищу. Программирующее устройство обеспечивает
колоссальное количество практически неповторяющихся комбинаций, поэтому
еда всегда разная. Здорово, правда? Ну, я пошел, Сергей Сергеич.
Новиков работал в Центре до позднего вечера и вернулся усталый и
мрачный, бросился на траву.
- Она выживает меня из башни, - сказал он негромко. - Проклятая машина.
Работаю и все время чувствую: надо уйти. Так и тянет за душу: уйди,
уйди. На психику давит...
- Ну и? - Резницкий тревожно смотрел на него. - Пришлось уйти?
- Нет... Выдержал кое-как... Уф-ф!.. Сергей Сергеич, что-то я здорово
устал, вызовите, пожалуйста, корабль и продиктуйте эти ряды. - Новиков
протянул сумку с журналом. - Если я не ошибся, завтра можно будет
программировать.
- Это самопрограммирующаяся машина, Алеша. Примет ли она задачу извне?
- Она может принимать, - уклончиво ответил Новиков. - Там есть
устройство для приема программ в виде перфокарт. Более того: я
обнаружил там бланки для перфокарт с намеченной сеткой. Похожи на
наши... Видимо, кто-то когда-то... - Он замолчал, задумался.
- Значит, все в порядке. - Резницкий удовлетворенно кивнул и откинул
крышку передатчика.
Рано утром Прошин передал результаты вычислений. Он диктовал долго и
старательно и напоследок сказал: "Желаю успеха. До скорой встречи, ребята".
Резницкий хотел пойти в Центр вместе с Новиковым, но тот резковато
отказался от помощи.
- Не надо. Справлюсь сам.
И ушел. Резницкий огорченно посмотрел вслед его прямой удаляющейся
фигуре, потом призвал себя к самодисциплине и занялся обитателями рая.
К "обеденному прянику" Новиков не пришел. Резницкий подождал еще
немного, а потом решительно направился в Центр. Он переплыл ров и пошел
к башне.
Новиков лежал под решеткой, ограждавшей башню с электронным мозгом.
Лежал ничком, головой наружу, ногами внутрь. Рядом валялась сумка с
журналом.
Резницкий кинулся к нему, вытянул из-под решетки, затормошил.
- Алеша, Алеша... Алеша!
Новиков открыл глаза и посмотрел на биофизика тусклым взглядом.
- Что с тобой? - крикнул Резницкий.
- Ничего, - ровным голосом сказал Новиков. - Очень устал. Хочу спать.
Сергей Сергеевич помог ему подняться и повел к рву. В воде Новиков
немного отошел. Он освободился от поддерживающей руки Резницкого и сам
поплыл к противоположному берегу.
Алексей сел на траву, обхватив руками голые коленки, взгляд его стал
сосредоточенным. Резницкий, сидя против него, терпеливо ждал.
- Значит так, - сказал Новиков. - Ошибки не было... Я все проверил и
наколол перфокарту. Я правильно запрограммировал и закодировал, ошибки
быть не могло... - Он замолчал.
- Дальше, Алеша.
-Я спрограммировал задачу: снять силовую защиту зоны. Я заложил
перфокарту. Что-то в машине крякнуло, и она выбросила перфокарту
обратно. Она не приняла задачи. - Новиков опять помолчал немного. - Она
затарахтела банками, а потом сказала мне, чтобы я ничего не трогал руками...
- Она сказала?!
- Она это сказала вашим голосом. Но я рассчитал и наколол новую
перфокарту - с другой задачей: сделать проход в защитном поле. Очень
трудно было. Она выживала меня из башни... Очень хотелось спать... Я
дал ей новую перфокарту, но она и ее выплюнула... Дальше я что-то не
помню... Помню только, что дьявольски устал, и спать хотелось...
- Алеша, надо попытаться снова.
Новиков покачал головой:
- Нет смысла. Она не примет.
- Вы отдохнули? Пойдемте. - Резницкий встал. - Это наша единственная
возможность. Вы же сильный программист, Алеша.
Новиков понуро молчал.
- Давайте, давайте, - понукал его Резницкий. - Спрограммируйте так: не
просто проход в защитном поле, а проход для загона зверей. Так будет
естественней, такую задачу она должна принять.
Новиков пожал плечами:
- Попробуем.
Он вытащил из сумки свои таблицы и пачку бланков из плотной бумаги с
нанесенной сеткой. Сверяясь с таблицами, тщательно проколол на бланке
группы отверстий.
Затем они переплыли ров и пролезли под решеткой в башню. Зеленый глаз
тотчас вспыхнул и уставился на них. Резницкий ощутил тяжесть в голове.
Сонно моргая, он смотрел, как Новиков подошел к устройству, похожему на
челюсти тисков, и вложил в него перфокарту. Раздался звук, будто
переломили кость, - и перфокарта вылетела обратно, она была смята и
слегка дымилась. Задребезжали перекатываемые банки, а потом...
- Это хорошо защищенная машина, - отчетливо произнес голос Новикова, и
голос Резницкого, усиленный микрофоном, прошептал: - Не трогайте ничего
руками.
Новиков сел, безвольно раскинув руки и прислонившись спиной к решетке
ограждения. Резницкий, с невероятным трудом превозмогая желание
повалиться и заснуть, растормошил Новикова, и они вылезли из башни.
Стало немного легче, сонливость прошла.
- Вызывает торможение, - тихо сказал Резницкий по-английски. - Да,
сильная защита...
Они побрели к берегу.
- Видите эти башенки? - сказал Новиков тоже по-английски. - Двенадцать
штук. Это автоматы усиления гравитационного поля. Не пробить нам такую
защиту...
- Может быть, испортить ее? Разбить блок...
- Ну, если вам надоела жизнь...
- Что же делать?
- Не знаю.
Отчаяние охватило разведчиков.
КАК ПОГИБЛА ЦИВИЛИЗАЦИЯ?
Они снова обошли всю зону вдоль невидимой стены. Их тренированные тела
умели выносить большие перегрузки, и они попытались прорваться на волю.
Десяток шагов, полметра на четвереньках, чуть-чуть ползком... Нет, не
одолеть... Расплющит насмерть... Пришлось вернуться.
Новиков в бешенстве кинул камень, и камень отскочил от невидимой стены.
Вон, совсем рядом, колышатся на ветру деревья, там свобода, корабль,
товарищи...
Выхода не было.
- Остается одно - фотонная бомба, - сказал Прошин на очередном сеансе
связи. - Давайте обдумаем, ребята...
- Павел Иванович, подождем еще немного, - прервал его Резницкий. -
Бомба вызовет страшные разрушения...
-Но другого выхода нет!
- Но гарантии, что бомба пробьет поле сверхгравитации, тоже нет.
Подождем еще день, Павел Иванович. Завтра утром мы свяжемся с вами.
Резницкий выключил рацию. Питание в передатчике подходило к концу.
Сергей Сергеевич тоскливо оглядел райскую рощу.
- Давайте пойдем к тому туннелю, куда загнали вездеход, - предложил
Резницкий.
Новиков не ответил. Он лежал на траве, закинув руки за голову.
- Алеша, что за апатия? Так нельзя... Почему вы молчите? Алеша! -
крикнул Резницкий.
- Что вам надо?
- Возьмите себя а руки! Пойдемте поищем вездеход. Попробуем разогнать
его и на большой скорости...
- Чушь.
Все же Резницкий заставил его подняться. Они отыскали холм с зияющей
дырой туннеля, но вход в туннель был заперт силовым полем. Разведчики
побрели обратно, в рощу. Вдруг Резницкий присел: в шелковистой траве
лежали два круглых серых булыжника. Биофизик осторожно поднял один из
них, потряс на ладони. Худое небритое лицо его оживилось.
- Так-так, - сказал он, любовно разглядывая кругляш. - Они откладывают
яйца. Так я и думал. Они такие же ящеры, как прочее местное зверье,
только повыше организованные.
Новиков безучастно стоял рядом. Резницкий сунул кругляш в карман, и
разведчики пошли к поляне с кормушками.
- А что, - сказал вдруг Новиков, съев "обеденный пряник". - Пропитание,
во всяком случае, здесь есть.
Резницкий пристально посмотрел на него.
- Может быть вы пойдете кататься на колесе?
Язвительный вопрос остался без ответа.
- Послушайте, Алеша, что я думаю о здешних порядках, - сказал Резницкий
немного погодя. - Конечно, у меня еще не вполне достаточно информации,
но в первом приближении... Словом, некогда на этой планете существовала
высокоразвитая цивилизация. Думаю, много тысячелетий тому назад. Предки
этих идиотов были деятельными и разумными существами. Но, видимо,
бурное развитие техники пришло в столкновение с социальными формами
жизни и приняло уродливый характер. Самоуверенная правящая верхушка
решила, что настало время обеспечить сытую и беззаботную жизнь для
избранных. Лишние, ненужные производители были истреблены. Да,
истреблены каким-то мощным оружием. И заменены роботами. Тогда-то и был
построен Центр, на который полностью возложили все заботы о жизни и
развлечениях. В огороженной жилой зоне с мягким искусственным климатом,
с гарантированной синтетической пищей пошла праздная жизнь. Возможно,
первое время за "мозгом" следили программисты, от них остался запас
бланков перфокарт. Но машина была совершенной, она непрерывно
самосовершенствовалась, и программисты от безделья выродились... может,
немного позже остальных... Поколения сменялись поколениями и, в конце
концов, лишенные радости труда и творчества, стали вырождаться. Их
постройки за пределами зоны разрушились и были поглощены джунглями. Ну
вот... Вы слушаете или спите, Алеша?
- Слушаю.
- Вырождение шло полным ходом. Верхние конечности, не знакомые с
орудиями труда, стали слабенькими, а нижние от малоподвижной жизни
превратились в тумбы. Неупражняемый мозг сохранил лишь элементарные
животные инстинкты.
...Теперь о колесе. Это дьявольский замысел, Алеша, просто
дьявольский... Вы сами видели, они откладывают яйца. Роботы подбирают
их и, видимо, уносят в какой-то инкубатор. Когда юное поколение
подрастает и начинает пользоваться кормушками, тогда появляются лишние
рты - и учащаются несчастные случаи на колесе. Вы правы, это
запрограммировано... Центр ведет точный учет населения и уничтожает
лишних... И все же они каждый день лезут кататься. Создатели колеса
позаботились о минимуме острых ощущений, чтобы эти жалкие существа не
теряли интереса к жизни. Элемент опасности, риска - как некий
стимулятор жизни. Понимаете?..
- Довольно! - заорал Новиков на всю рощу. Лицо его было страшно. - Вы
понимаете, черт вас возьми, что нам не выйти отсюда?!
Резницкий изумленно уставился на него.
- Перестаньте, прошу вас... Нас не оставят в беде...
НА АРЕНЕ - ДИНОЗАВРЫ
И еще сутки прошли. Утром Резницкий вызвал "Юрия Гагарина".
- Не знаю, что делать, Павел Иванович, - кричал он в микрофон. - Мы не
видим выхода... Что? Не слышу!.. - Он не различал ответных слов.
бесконечно далекий голос Прошина затухал. - Павел Иваныч! - надрывался
Резницкий, отчаянно цепляясь за последнюю ниточку надежды, - Павел
Иваныч!.. Товарищи! Товарищи, не слышу...
Он швырнул трубку и пнул ногой теперь уже бесполезный ящик рации.
- Вот что, Алексей. - Он пытался говорить бодро. - Надо идти в Центр.
- Не пойду. - Новиков даже глаз не раскрыл.
- Нет, пойдете. Вы кибернетист! Противно на вас смотреть. Спасовали
перед простой электронной машиной.
- Уйдите.
- Сейчас же вставайте! - крикнул Сергей Сергеевич, и голос его дал
петуха на высокой ноте. - Я не верю, что нельзя справиться с этой
проклятой машиной. Мы - люди!
- Мы - люди! - откликнулось четкое эхо.
Тишина...
Резницкий напряженно размышлял, стоя над Новиковым: "Схватить его под
мышки и рывком поднять... Нет, он сильнее меня. Да и нельзя так...
Нельзя... Мы люди, вот именно. Надо его убедить...".
Тут его внимание отвлекло какое-то движение в роще. Между деревьями
летели роботы, все в одном направлении, их полет сопровождался долгим
свистящим звуком. Серые существа поплелись вслед за роботами. Они шли
гурьбой, тяжко и медленно передвигая ноги-тумбы, и Севастьян тоже
направился в ту сторону.
- Алеша, - сказал Резницкий, - что-то происходит. Пойдемте посмотрим, в
чем дело. Я очень прошу.
Новиков открыл глаза. Приподнялся на локтях. Да, творится что-то
необычное. Он молча встал, откинул нечесаные волосы со лба.
"Как у него запали щеки, - подумал Резницкий, - и под глазами круги...
Да, и я, наверное, выгляжу не лучше..."
Разведчики пошли за стадом серых существ, пытаясь на ходу подсчитать
число обитателей райской рощи.
Через три четверти часа они, обогнув рыжий холм, вышли к каменистому
обрыву. Здесь, под обрывом, простиралась ровная площадка, разведчики
уже видели ее во время первого обхода зоны, тогда она не показалась им
примечательной. Теперь по площадке прохаживались, ковыляя на
манипуляторах, восемь роботов. Серые существа расположились на краю
обрыва, и разведчики тоже сели - рядом с Севастьяном. Судя по всему,
предстояло какое-то развлечение. Центр исправно выполнял свою программу.
- Гляньте-ка, - Резницкий показал на склон холма, замыкавший площадку с
противоположной стороны.
В склоне чернела дыра - не второй ли вход в тот самый туннель, куда
роботы загнали зверей и вездеход?..
Это предположение вскоре подтвердилось. Роботы выстроились в две
шеренги возле туннеля, ни дать ни взять как служители в цирке, и тут из
туннеля на площадку полезло зверье. Опираясь на толстые конические
хвосты, динозавры медленно разбрелись по площадке. Маленькие головы
беспокойно крутились на длинных шеях, не головы, а сплошные многозубые
пасти.
- Здорово! - восхитился Резницкий. - Они выдерживали ящеров в туннеле,
чтобы те изголодались, а теперь устроят бойню! На потеху райским жителям...
Он застрекотал кинокамерой.
У входа в туннель произошла заминка. Целая стая ракеток слетелась туда.
И вот, окруженный роботами, из туннеля выполз вездеход разведчиков. Он
зарывался неподвижными траками гусениц в песок, он как бы
сопротивлялся, бронированный упрямец, и было похоже, что роботам
приходилось нелегко. Они оставили вездеход метрах в трех от туннеля, а
сами отошли в сторонку и замерли, будто отдыхая.
- Он вроде бы, в порядке, - сказал Резницкий, любовно глядя на
вездеход. - А что, если мы спрыгнем вниз и заберемся в него? И на
большой скорости, а Алеша?..
- Смотрите! - Новиков подался вперед.
Один из роботов вышел на арену и остановился между двумя динозаврами.
Он замешкался, решетчатая лопасть ракетки повернулась налево,
направо... Затем робот направился к тому динозавру, что сидел слева.
Животное попятилось, оскалило жуткую пасть. Робот подошел к нему
вплотную и вдруг выбросил вперед руку-манипулятор. Динозавр повалился
на бок. Несколько судорожных ударов хвостом по песку - и все было кончено.
Подлетело еще несколько роботов, они быстро разрезали огромную тушу на
куски. Затем все роботы покинули арену, замерли у входа в туннель.
Стрекотала короткими очередями кинокамера Резницкого. Динозавры
зашевелились, их шеи тянулись туда, где в коричневой луже крови лежали
куски мяса. Сосед растерзанного зверя, бороздя тяжелым хвостом песок и
вертя головой, подошел и начал торопливо жрать, придерживая короткими
передними лапами мясо. Тогда и другие звери поспешили принять участие в
кровавом пиршестве, и те, кто опоздал, стали выхватывать куски у
жующих, и произошло неизбежное.
- Ну и ну! - выдохнул Новиков, глядя, как голодные чудовища молча рвали
и пожирали друг друга. - Ликует буйный Рим... Пойдемте отсюда.
- А вездеход? - спросил Резницкий. - Может быть, попробуем...
- А, какой там вездеход! - Новиков схватил биофизика за руку и потащил
прочь. - Появилась идея! Вы видели, кал робот остановился между двумя
динозаврами? Он не знал, какого зверя выбрать.
- Ну и что? - Резницкий посмотрел на возбужденное лицо Новикова. -
Робот остановился, потому что его счетно-решающее устройство выбирало:
до какого зверя ближе, какой зверь крупнее, тут каждый миллиметр играет
роль. Он ожидал, пока...
- Вот именно - ожидал! - вскричал Новиков. - Математическое ожидание!
Ну, а если бы робот оказался идеально посредине? А если бы оба зверя
оказались идеально одинаковы? Что тогда?
- Вы хотите сказать...
- Да! Да! Вспомните задачу Буридана!
ЗАДАЧА БУРИДАНА
В далеком XIV веке французский философ-схоласт Иоанн Буридан, ректор
Парижского университета, сформулировал философское положение, известное
под названием "Буриданов осел". Задача проста: голодный осел стоит
между двумя одинаковыми копнами сена - стоит точно посредине. Так вот:
из какой копны он начнет есть? Если осел будет мыслить логично, он
неизбежно погибнет от голода, так как не сможет выбрать. Это очень
трудная штука - выбор из двух равных. Если бы хоть маленькая разница...
Осел останется живым только потому, что он живое существо, а
следовательно, способен на нелогичные поступки. Вопреки логике он жрет
сено из одной копны, хотя она ничем не лучше другой. Только перед тем,
как осуществить выбор, осел испытает некоторое колебание.
Но электронно-вычислительная машина умеет принимать только логические
решения. Она неспособна к нелогичным поступкам...
Новиков снова был полон энергии.
- Помните, там двенадцать башенок? Двенадцать аварийных систем усиления
защитного поля. - Он понизил голос. - Давайте заставим Центр выбрать
одну из них, понимаете?
- Да, но Центр не принимает никаких задач...
-Он не принимает задач, связанных с ослаблением защиты - это так. Но мы
ему подкинем другую задачку... Хорошую задачку, дорогой Сергей Сергеич!
Надо только сформулировать...
И вскоре задача была сформулирована по всем правилам формальной логики
- науки средневековых схоластов, воскрешенной в новом качестве
кибернетикой. На зону надвигается некая опасность. Чтобы предотвратить
ее, Центру необходимо включить одну из двенадцати аварийных систем. Вот
и все.
Новиков разложил на траве таблицы и, закусив губу, принялся переводить
задачу на язык программирования. Он аккуратно разметил, а потом
проколол на бланке перфокарты группы отверстий. Он не спешил, но пальцы
его слегка вздрагивали.
- Так. - Новиков полюбовался своей работой и еще раз проверил, все ли
правильно сделано. - Так. Пусть попробует не принять! Не имеет права не
принять: его основная программа требует защиты от опасностей. Ну что,
пойдем?
Когда они пробрались в башню, на них уставился зеленый глаз, словно
вопрошая: зачем пришли? Что вам надо?..
Не мешкая, Новиков вложил в приемное устройство перфокарту. Навалилось
знакомое ощущение сонливости, отяжелели руки и ноги. Разведчики
смотрели на щель, поглотившую перфокарту. Минута прошла, а машина не
выплевывает задачу... Только бы не свалиться, ужасно хочется лечь. Еще
минута...
Новиков усилием воли стряхивает с себя сонное оцепенение.
- Скушала? На здоровье, - говорит он тихонько и улыбается Резницкому.
Они выбираются из башни и проходят под купол, где размещена
исполнительная часть Центра. Они видят, как линии рисованых схем меняют
цвета - все быстрее и быстрее.
- Давай, давай, работай, - весело говорит Новиков. - Работай, Буриданов
ишачок.
Собственно, задача очень проста. Анализаторам не нужно определять
свойств опасности и искать способа ее предотвращения, так как вместе с
информацией о наличии опасности поступила программа готового решения:
включить одну из аварийных систем. Обычно эти системы включались все
одновременно - на случай, если какая-нибудь из них не сработает. Но
программа предписала включить только одну. Какую? Безразлично, они же
все одинаковы. А все-таки какую? Задача для малого ребенка: ткни
пальцем в любую башенку - и вся недолга. Но для мощного электронного
мозга такая задача может оказаться формулой невозможного. Ведь
логичного решения нет! Только бы не было предусмотрено возможности
случайного выбора...
Машина напряженно работала. Вспыхивали разноцветными огоньками
рисованые схемы. Панель за панелью, блок за блоком включались в решение
задачи: какую из двенадцати выбрать? До сих пор машина "знала" только
два случая: включать все башенки - или ни одной. Да или нет. Наличие
импульса во всех двенадцати системах, или его отсутствие. Единица или
ноль на двоичном языке программы. Но одну из двенадцати...
Определила ли машина, что решение лежит вне логики? Может быть. Но
отказаться от работы она не могла: не позволял сигнал опасности.
- Нам тут больше делать нечего, - с торжеством сказал Новиков.
Разведчики переплыли ров и возвратились в рощу.
Надвигался вечер, светло-зеленое небо быстро темнело, его, как
гигантскую перфокарту, прокололи первые звезды.
Резницкий лежал на спине и отыскивал среди звездной россыпи маленькую
звездочку на периферии Галактики. Звездочку под милым сердцу названием
- Солнце. Вот она! Над самым горизонтом... А вокруг нее, невидимый
отсюда, мчится в черной бездне голубой шар Земли. Чудесная зеленая
планета! Ее населяют разумные и веселые люди, способные не только на
логичные, но и на нелогичные поступки, способные пожертвовать жизнью
ради общего блага, во имя Знания. Они не нуждаются в искусственном
колпаке. Они дружат с животными, и ласковые собаки, закрутив бубликом
рудиментарные хвосты, дожидаются у калиток своих обожаемых владельцев.
Там, к величайшему счастью для человечества, большинство не дало
меньшинству поработить себя и заменить покорными роботами. Там машины
разумно служат людям, а не властвуют над ними...
- Сергей Сергеич, - негромко окликнул его Новиков. - Я очень хочу,
чтобы вы... Ну, забудьте о моем вчерашнем...
Резницкий не дал ему договорить.
- Конечно, Алеша. Уже забыл, - быстро ответил он. - И, помолчав,
добавил: - Надо пойти к вездеходу.
- Подождем немного. - Новиков принялся ходить взад и вперед, размышляя
вслух: - Решить задачу Центр не может. Отказаться от нее тоже не может.
Значит, он будет наращивать мощность мышления за счет резервов. Это
логично... Энергетическая база у него огромная, но не безграничная.
Значит - резервы иссякнут. И тогда... Что ж, другого выхода у него нет:
он начнет подключать энергию с других участков. Да, только так...
- А вдруг питание защитного поля неприкосновенно? - спросил Резницкий.
- Насколько я понял схему, неприкосновенен только источник мощности,
предназначенной для синтезаторов пищи. Кстати, не мешает нам поужинать.
Кормушки исправно выдали им по желтому диску. Вообще, ничего пока не
переменилось. Светился ночной воздух, пролетели по своим делам роботы.
Обитатели рощи укладывались спать на мягкую траву, не знакомую с
утренней росой. Но машина, оберегающая их никчемное существование,
работала на полную мощность, решая формулу невозможного, работала,
чтобы уберечь эти жалкие существа от выдуманной опасности, и тем самым
приближая опасность подлинную...
Разведчики пошли к границе защитного поля. Невидимая стена оказалась на
месте.
- Давайте поспим, - предложил Резницкий. - Видимо, еще не скоро.
- Ну, что ж,- согласился Новиков.
Но сон не шел. Сомнения снова начали одолевать разведчиков. Резницкий,
чтобы отвлечься от беспокойных мыслей раскрыл блокнот, стал приводить в
порядок записи. Новиков ворочался с боку на бок, поглядывал на часы.
- Сергей Сергеич, - позвал он вдруг. - Вы не замечаете? По-моему, стало
прохладней.
- Н-не замечаю.
- Значит, показалось...
Резницкий снова углубился в записи. "Какой у них цикл дыхания во время
сна, - подумал он. - Надо, пожалуй, уточнить..."
Он встал и направился к ближайшему обитателю рощи. Что это? Серые
существа, оказывается, не спали. Они, жалобно повизгивая, собирались в
кучки, жались друг к другу. А ведь верно, заметно похолодало...
- Алеша! - крикнул Резницкий. - Вставайте! Климатическая установка не
работает!
Радостно взволнованные, разведчики побежали к защитной зоне. Стена была
на месте.
Они возвратились в рощу.
- Теперь у них жизнь пойдет похуже, - сказал Новиков. - Без нянек
придется пожить.
- Мне их жаль, - признался Резницкий.
- А мне ничуть. Пища для них гарантирована, а в остальном - ну, что ж,
пусть снова начинают привыкать к труду...
- Посмотрите-ка на этого деятеля.
Одно из серых существ стояло у дерева с крупными широкими листьями и
пыталось спрятаться от прохлады под лист. Но лист рос слишком высоко.
Тогда оно потянуло лист к себе.
- Видите? Хочет оторвать. Ничего-ничего, дело пойдет. Просто они ужасно
обленились, а теперь придется поработать. Ба, да это Севастьян, у него
карандаш в лапе.
Утро застало разведчиков у стены. Бледные от волнения и бессоницы, они
то и дело пробовали выйти из зоны, но гнетущая сила тяжести отбрасывала
их назад, и тревога камнем лежала на сердце.
- Пошли к вездеходу, свяжемся с кораблем, - сказал Резницкий.
Новиков не ответил. В тысячный раз он, протянув руки вперед, вошел в
защитное поле. Тяжесть заставила его пригнуться. Он хотел было
отступить, но вдруг почувствовал, что нагрузка ослабевает. Шагнул
вперед - ничего... еще шаг, еще...
- Ур-ра! - заорал Новиков и, вскинув руки, побежал сквозь защитную
зону, которой больше не существовало.
Вертолет был готов к полету. Прошин озабоченно возился у автопилота,
настраивая его на заданный курс. Хорошо еще, что он успел запеленговать
место, откуда разведчики вызывали его в последний раз. Сейчас он
полетит туда и посмотрит сам, что можно сделать.
Двое быстро шли по склону рыжего холма.
- Минуточку, Алеша, - сказал Резницкий и полез наверх.
С вершины холма он оглядел фиолетовую рощу. Утренний ветерок колыхал
ветви деревьев, среди которых бродили серые существа. Отсюда, с холма,
они казались особенно маленькими и беззащитными.
Новиков тронул Сергея Сергеевича за локоть:
- Будет вам.
-Они вымрут, Алеша.
- Приспособятся. Планета, в общем, теплая, они привыкнут. Ну, конечно,
те, кто послабее, погибнут. А за этого парня, Севастьяна, я спокоен.
Накидал на себя листьев и ничего, не замерз. Он и шалаш сделает. Голова
у него варит.
- Да, - сказал Резницкий. - Севастьян не дурак.
- Ну, вот видите... Придется им второй раз пройти путь эволюции...
Вначале поможет инстинкт самосохранения, а там и мышление появится...
Разведчики стали спускаться к площадке, на которой стоял вездеход.
Вдруг они разом остановились. С неба донесся ровный гул, он нарастал,
нарастал... Разведчики кинулись обратно на вершину холма. Они прыгали,
кричали и размахивали руками. Вертолет сделал над ними круг и пошел на
снижение.
"Знание - сила", 1963, ¦ 1.
Андрей Балабуха
Усть-уртское диво
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
Чем больше времени проходит со дня, когда явилось нам "усть-уртское
диво", тем чаще я вспоминаю я думаю о нем. Интересно, происходит ли то
же с остальными? Как-нибудь, когда все мы соберемся вместе, я спрошу об
этом. Впрочем, все мы не соберемся никогда. Потому что... Мне кажется,
что это я должен был пойти туда, но тогда у меня просто не хватило
смелости. Да и сейчас - хватило бы? Не знаю. К тому же это неразумно,
нерационально, наконец, просто глупо - в чем я был уверен еще тогда,
остаюсь убежден и сейчас. И все же...
"Усть-уртское диво..." О нем говорили и писали не много. Была статья в
"Технике - молодежи", в разделе "Антология таинственных случаев", с
более чем скептическим послесловием; небольшую заметку поместил "Вокруг
света"; "Вечерний Усть-Урт" опубликовал взятое у нас интервью, которое
с разнообразными комментариями перепечатали несколько молодежных
газет... Вот и я хочу об этом написать.
Зачем? Может быть, в надежде, что, описанное, оно отстранится от меня,
отделится, уйдет, и не будет больше смутного и тоскливого предутреннего
беспокойства. Может быть, чтобы еще раз вспомнить - обо всем, во всех
деталях и подробностях, потому что, вспомнив, я, наверное, что-то
пойму, найду не замеченный раньше ключ. Может быть, ради оправдания,
ибо порой мне кажется, что все мы так и остались на подозрении.
Впрочем, не это важно. Я хочу, а должен написать...
Как всегда, разбудил нас в то утро Володька. Хотя "всегда" - это
слишком громко сказано. Просто за пять дней похода мы привыкли уже, что
он первым вылезает из палатки - этакий полуобнаженный юный бог - и,
звучно шлепая по тугим крышам наших надувных микродомов, орет во всю мочь:
- Вставайте, дьяволы! День пламенеет!
И мы, ворча, что вот не спится ему - и без того, мол, вечно не
высыпаешься, так нет же, и в отпуске не дают, находятся тут всякие
джеклондоновсхие сверхчеловеки! - выбирались в колючую прохладу рассвета.
Но на этот раз нашему возмущению не было предела. Потому что день еще в
не собирался пламенеть, и деревья черными тенями падали в звездную
глубину неба.
- Ты что, совсем ополоумел? - не слишком вежливо осведомился Лешка и
согнулся, чтобы залезть обратно в палатку.
Я промолчал: не то чтобы мне нечего было сказать - просто я еще не
проснулся до конца, что вполне понятно после вчерашней болтовни у
костра, затянувшейся часов до трех. Промолчали и Толя с Наташей -
думаю, по той же причине. Все-таки будить через два часа - это садизм.
- Сам сейчас ополоумеешь, - нагло пообещал Вододька. - А ну-ка пошли,
ребята!
Хотя Володька был самым младшим из нас, двадцатилетний студент,
мальчишка супротив солидных двадцатисемилетиих дядей и тетей, но
командовать он умел здорово. Было в его голосе что-то, заставившее нас
пойти за ним без особого сопротивления. К счастью, идти пришлось
недалеко - каких-нибудь метров сто.
- Это что за фокусы? - холодно поинтересовался Лешка и пообещал: - Ох и
заработаешь ты у меня когда-нибудь, супермен, сердцем чую...
- А хороший проектор! - причмокнул Толя.- Где ты его раздобыл?
Действительно, первое, что пришло нам в голову, - это мысль о
проекторе. И естественно. Между двумя соснами был натянут экран, а на
нем замер фантастический пейзаж в стиле Андрея Соколова. Четкость и
глубина изображения вызывали восхищение. Казалось, между
соснами-косяками открылась волшебная дверь, ведущая в чужой мир.
Багровое солнце заливало густым, словно сжиженным светом темный песок,
волнами уходивший вдаль - туда, где вычертились в изумрудно-зеленом
небе горы, внизу неопределенно темные, не то исчерна-синие, не то
иссиня-зеленые, увенчанные алыми снежными шапками. Оправа высилась
густо-фиолетовая скала, отбрасывавшая ломаную, какую-то даже изорванную
тень. Формой она походила на морского конька, стилизованного под
новомодные детские игрушки, изображающие зверей, и в этой тени едва
ощутимо чувствовалось что-то - не то куст, не то щупальца какого-то
животного.
- Замечательно красиво! - Наташа передернула плечами. - Молодец,
Володька, днем не рассмотреть было бы!
- Да при чем здесь я! - обиделся Володька. - Я из палатки вылез, отошел
сюда, увидел - и побежал вас, чертей, будить!
- А проектор сюда господь бог принес? - невинно полюбопытствовал Лешка.
- В самом деле, Володька, хватит, - поддержал я. - Поиграли - и будет.
Мы не в обиде, картинка великолепная...
- Дался вам проектор! Да где он? Где? И где его луч?
Луча и впрямь не было - сразу это как-то не дошло.
Мы переглянулись.
- Может, голограмма? - неуверенно спросила Наташа.
Никто ей не ответил: представления о голографии у вас были одинаково
смутные. Кто его знает!..
- Или мираж?.. - предположил я.
- Мираж? - переспросил Толя с убийственным презрением.- Где ты видел
мираж ночью? Да еще с таким неземным пейзажем?
- Неземным? - настороженно повторил Володька. - Ты сказал - неземным?
Верно ведь! А если это...
- ...мир иной? - съязвил Лешка.- Вогнуто-выпуклые пространства? Тоже
мне Гектор Сервадак! Робинзон космоса!
- А я верю, - тихо проговорила Наташа. Наверное, женщины больше нас
подготовлены к восприятию чуда. - Это действительно - мир иной. Только
- какой?
- Бред,- бросил Лешка, помолчал, потом развернул свою мысль более
пространно: - Поймите вы, я сам фантастику читаю и почитаю. Но всерьез
новая гипотеза может привлекаться лишь тогда, когда ранее известное не
объясняет факта. Это - азы корректности. Зачем звать пришельцев из
космоса, когда загадки земной истории можно объяснить земными же
причинами? Зачем говорить об иных мирах, когда мы еще не выяснили - не
галлюцинация ли это? Не мираж ли? Не какое-нибудь наведенное
искусственное изображение? Мы не видим луча проектора? Но ведь есть и
иные способы создания изображения. Мираж ночью? А вы точно знаете, что
ночных миражей не бывает? Можете за это поручиться? Ты? Ты? Ты? - Он
поочередно тыкал пальцем в каждого из нас.- Так зачем же зря
фантазировать? Это всегда успеется.
Возразить было трудно. Мы стояли, молча вглядываясь в картину.
- Стоп! - сказал вдруг Володька. - Сейчас мы все проверим. Я мигом,
ребята! - И он убежал к палаткам.
- А ведь это... диво появилось недавно, - сказал Толя. Так родилось это
слово - "диво": усть-уртское диво. - Часа три назад. От силы - четыре.
Когда сушняк для костра собирали, я как раз между этими соснами прошел
- тут еще куст есть, я об него ободрался, о можжевельник чертов...
- Любопытно. - Лешка закурил, огонек отразился в стеклах очков. -
Знаете, чего мы не сообразили? Проектор, проектор... А экран? Мы ведь
его только вообразили: есть проектор - должен быть в экран. Ведь эта
штуковина болтается в воздухе. Правда, сейчас умеют создавать
изображения и в воздухе, насколько я знаю.
- Возможно. - Толя похлопал себя по карманам. - Дай-ка сигарету, я свои
в палатке оставил. Спасибо. Как вы думаете, почему оно не светит? Ведь
там - день, а сюда свет не попадает... Слушайте, а что Володька задумал, а?
- Увидим, - коротко сказала Наташа. Лешка тем временем обошел сосну,
ограничивающую "диво" справа, и сразу же исчез.
- А отсюда ничего не видно. Только сгущение какое-то в воздухе. Сейчас
я его ощупаю.
- Давай вместе, - сказал я и пошел к нему. Уже начинало светать, и мы
ориентировались свободнее. Сразу же за деревом начиналось, как сказал
Лешка, "сгущение". Воздух быстро, на протяжении каких-нибудь двадцати
сантиметров, уплотнялся, превратившись в конце концов в твердую,
идеально гладкую, прохладную на ощупь стенку, полукругом идущую от
дерева к дереву. Дотянуться до ее верха мы не сумели, даже когда Лешка
взобрался ко мне на плечи.
Вернулся Володька в сопровождении Чошки. Чошка - полугодовалый кобелек,
если верить Володьке - карельская лайка. Их два брата - одного помета:
Чок и Получок. Это охотничьи термины, значения коих я никогда не
понимал. Чок - интеллектуал. При любой возможности он садится и
предается размышлениям, уставясь в одну точку, сосредоточенно морща лоб
и нос. Наташка утверждает, что это у него "наружные извилины".
Володька притащил свою гордость я предмет всеобщей зависти усть-уртских
охотников: скорострельный охотничий "манюфранс" - изящный, легкий, с
полупрозрачным прикладом из какого-то пластика. В день
восемнадцатилетия его подарил Володьке Трумин, сам заядлый охотник,
купивший ружье во время не то конгресса, не то симпозиума в Лионе и
потом два года сберегавший для этого случая.
- Смотрите! - Володька показал пальцем на какую-то точку в зеленом небе
"дива". - Видите, птица не птица - летает что-то такое, птеродактиль
тамошний?
Приглядевшись, мы убедились, что это не просто точка, а крохотный
черный треугольник, по-орлиному пишущий в небе круги. Володька вскинул
ружье, прицелился. Грохнуло. Полет треугольничка словно сломался, на
мгновенье он замер, а потом наискось скользнул вниз. Володька опустил
ружье.
- Ну что, Лешенька? Мираж? Галлюцинация? Диапозитив?
Лешка смолчал.
- Н-да, диво!.. - раздраженно проворчал Толя. И вдруг мы вздрогнули от
Наташиного истошного:
- Чок! Чок!
То ли, пошевелив наружными извилинами, Чок решил принести добычу
хозяину, то ли ему просто захотелось рассмотреть поближе, что там
такое, - трудно сказать. По словам Наташи, он легко, одним прыжком
проскочил между соснами - туда, в экран, в картину, в "диво", на миг
остановился обалдело и помчался вперед, оставляя на песке ямки следов.
- Чок! - заорал Володька. - Чок! - Он пронзительно засвистел, но Чок
игнорировал все наши призывы. Характерец у него всегда был более чем
самостоятельный...
В какой момент Володька ринулся вслед за ним, я не заметил - только
услышал сдавленное Лешкино: "Стой, кретин!", а потом меня сшибло, и мы
оказались на земле - все трое: Лешка, Володька и я.
- Держи его! - скомандовал Лешка, и я рефлекторно вцепился во что-то -
не то в руку, не то в ногу, успев предварительно получить хороший удар
по скуле.
- Вот теперь вы и в самом деле ополоумели! - Над нами стояла Наташа.
Она сказала это так отчужденно, что мы сразу остыли.
- Где мои очки? - спросил Лешка, поднимаясь на ноги, вид у него был
сконфуженный, - никто их не видел?
- На. - И Наташа отвернулась, глядя в "диво". Мы тоже посмотрели туда.
Багровое солнце поднялось выше. А из песка фантастически быстро, как в
замедленной киносъемке, прорастали какие-то черные стебельки. Вблизи
они еще только высовывались на поверхность, по мере удаления
становились крупнее и на глазах раскрывались навстречу солнцу,
напоминая выгнутые стрекозиные крылья. Чок потерялся в этих проросших
зарослях.
Володька вскочил, протянул мне руку. Я тоже поднялся и отряхнул брюки и
рубашку от хвои.
- В герои-первопроходцы захотел? - спросил Лешка зло.- А как вернуться,
ты подумал? А если там воздух ядовитый?
- Чошка-то там дышал! - возразил Володька.
- Допустим. Но про всякие местные вирусы и прочую мелочь мы понятия не
имеем... И вообще, пора кончать эту самодеятельность. Хватит. Так
знаете до чего доиграться можно?
- До чего? - наивно спросил Володька.
Лешка промолчал.
- Что ты предлагаешь, Лекс? - поинтересовался я.
- Для начала - пойти позавтракать. И посоветоваться. А там видно будет.
Поминутно оглядываясь, мы молча пошли к палаткам.
За завтраком было решено, что Толя с Наташей отправятся в город.
Напрямик отсюда до Греминки километров тридцать, так что, идя налегке,
к последней электричке на Усть-Урт успеть можно. Вот только как
притащить сюда "научную общественность"? Лешке пришла мысль обратиться
к Трумину: он знает нас и должен поверить, а там уже поверят ему -
как-никак доктор исторических наук, профессор...
И мы остались втроем.
Володька весь день просидел перед "дивом", хотя кидаться в него очертя
голову уже не порывался. Чок не появлялся, даже не вернулся по
собственному следу. Что с ним?
Настроение у нас было смутное: и подавленное, и одновременно
приподнятое, ибо мы соприкоснулись с чудом, и тревожное, потому что
неизвестность всегда порождает тревогу...
Солнце "дива" закатилось около шести часов вечера. Теперь между
деревьями повис провал почти абсолютной тьмы, кое-где пронзенной
тончайшими жалами мелких и редких звезд. Но чернота этого провала
казалась... Как бы это сказать? Живой, пожалуй. Да, другого слова,
кажется, не подобрать.
- Ноктовизор бы сюда, - вздохнул Лешка. - В инфракрасном бы посмотреть...
Ноктовизора у нас, увы, не было, и мы пошли ужинать. Темнело.
Напряжение наше чуть-чуть спало, и мы понемногу разговорились, потому
что надо же было в конце концов - не обменяться мнениями, как утром, а
просто поговорить. Лешка выудил из недр своей "абалаковки" плоскую
четвертинку коньяка.
- Черт с вами, поглощайте НЗ. Как раз к случаю... Настоящий. Армянский
ереванского розлива.
Мы развели растворимый кофе, причем не в обычных кофейных дозах, а в
поллитровых эмалированных кружках. Володька обвел это хозяйство глазами
и вдруг задумчиво спросил:
- Между прочим, мне только кажется, что мы сегодня не обедали, или это
в самом деле так?
Вот что значит остаться без женской заботы! Мы сразу же почувствовали
зверский голод, который едва утолили тремя банками тушенки с хлебом.
- Вот теперь и выпить не грех, - изрек Володька, бросив опустошенную
банку в костер. Бумажная обертка вспыхнула, искристо затрещали остатки
жира.
Мы по очереди приложились к бутылке. Коньяк и впрямь был хорош.
Володька, слава богу, совсем отошел. Он растянулся на спине, заложив
руки за голову и попыхивая зажатой в губах сигаретой.
- А знаете, братцы, что меня больше всего беспокоит? Появилось диво
нежданно-негаданно, вдруг, уже при нас. Значит, и исчезнуть может
аналогично. Найди мы его уже существующим, было бы спокойнее...
- Логично, - согласился Лешка. - Хотя и не обязательно.
- А я ничего, между прочим, не утверждаю. Я только высказываю свое
мнение. Вотум сепаратум, так сказать. Есть у нас свобода слова или нет?
- Есть, - подтвердил я, - есть, Володечка, только ты на всякий случай
сплюнь через левое плечо. Троекратно. А то накаркаешь еще...
Володька поплевал.
- И все же что оно такое - наше диво? - вздохнул я. - Неужели
действительно выход в какой-то мир, пресловутая нуль-транспортировка?
- Похоже. Во всяком случае мне ничто другое в голову не приходит, -
сказал Володька. - Меня другое интересует: где те, кто этот самый
переход создал?
- А ты уверен, что его кто-то создавал? - спросил Лешка. - Представь:
прилетел на Землю какой-нибудь шестиногий и жукоглазый марсианин,
увидел шаровую молнию и спросил: "А где те, что создали эту
великолепную магнитную бутылку с плазмой?.."
- Спонтанное образование? - удивился я.
- А почему бы и нет? Сам посуди: если бы проход кто-то создал, то
воспользовался бы им. Логично?
Я кивнул.
- А может, он им уже воспользовался, только мы не заметили? Или - до
того, как мы нашли диво. Или мы его и не можем увидеть? - возразил
Володька.
- Цивилизация человеков-невидимок? - В Лешкином голосе опять зазвучало
ехидство. - Романы бы тебе писать, дружок!
- Но ведь и обратного утверждать нельзя, - вступился я. - Зря ты
язвишь, Лекс.
- Что гадать! Теоретически тут все равно ни до чего не додумаешься. -
Володька сел, бросил окурок в костер. - Да и не важно это. Не по нашим
зубам орешек. Паче того: самая сверхкомпетентная комиссия сразу не
разберется, если вообще разберется. А главное - и так ясно. Нам
открылся выход в чужой мир. Не земной. И мы - на пороге. Шагнул - и
там. Этакое окно в Европу...
- Только где она, Европа твоя? Астрономы радиоисточник с оптическим
объектом и то не всегда идентифицировать могут. А тут как?
- Спроси что-нибудь попроще, а? - Володька потянулся, зевнул. -
Все-таки недоспали мы сегодня крепко, ребята... Лишь бы окошко раньше
времени не захлопнулось! Кстати, я там поснимал кое-что. Жаль, что
кинокамеры нет, так что в динамике не получится. Но на худой конец
сгодится. Две пленки нащелкал, а больше нету - не взял с собой...
- Ты гений! - возгласил Лешка. - Преклоняюсь перед твоим величием!
- А вам не кажется, что мы не о том говорим? - Я встал, прислонился
спиной к дереву. Рельефная кора вдавилась в кожу. Говорить было трудно,
каждое слово приходилось напряженно подбирать.- Мы идем по пути
наименьшего сопротивления. Конечно, рассуждать о физической природе
явления проще - это область категорий рациональных. Но ведь мы с вами в
этом некомпетентны, и вряд ли наши суждения будут иметь значение для
кого-то, кроме нас самих.
- А кто компетентен? - спросил Лешка. - Ты знаешь такого?
- Не знаю. И ты не знаешь. Но когда соберут здесь роту ученых -
надеюсь, в сумме одна компетентная единица получится. И вообще - не
перебивай, Лешка, сбиться я и сам могу. По-моему, сейчас главное -
область категорий эмоциональных. Мы соприкоснулись с чудом. Перед нами
открылась волшебная дверь в...
- Куда? - Лешка порой бывает попросту невыносим.
- Почем я знаю, куда?! А мы сидим тут и спокойненько рассуждаем, как
будто решаем, сколько десятков тысяч ангелов может разместиться на
острие швейной иглы. Разве это не парадоксально?
- Что, и тебя заело, Дим? Это похоже на... Черт, забыл, как оно
называется! Ну да ладно! Знаете, в музеях есть такие ящики со стеклом,
а внутри - фигурки... Какое-нибудь там Ледовое побоище или охота
питекантропов на мамонта... В детстве я их ужасно любил. И мне всегда
хотелось самому стать таким маленьким-маленьким... Как мальчик с
пальчик... Чтобы войти в жизнь этого закрытого мира. Смотреть на нее
через стекло - не интересно. Вернее, нет - интересно, но извне видишь
всегда не то, что изнутри. Конечно, это я теперь так формулирую. А
тогда просто чувствовал - смутно, нутром, как говорится.
Я кивнул. Мне было знакомо подобное ощущение.
- Сантиментщики несчастные, - буркнул Лешка.- Знаю я, к чему ты,
Володька, подбиваешься. Не выйдет! Если нужно, я тебя свяжу и сторожить
буду, дурня, понял? Я сказал: никакой самодеятельности! Чок вот не
вернулся, а с его чутьем это легче, заметь. Может, диво только с вашей
стороны видно, какое-нибудь оно одностороннее. Туда можно только хорошо
оснащенной, продуманно организованной экспедицией идти. Гусары-одиночки
нынче ни к чему. Сам посуди, чего ты добьешься? Ведь если это чужой мир
- его же исследовать надо, изучать! А что ты можешь один? С твоими
возможностями, знаниями? Колумб-третьекурсник... Даже если сумеешь
благополучно вернуться, ты не принесешь никакой ценной информации, а
лезть туда ради самовыражения - не слишком ли эгоистично! Предположим
даже, что ты что-то узнаешь, поймешь. Кому и что это даст, даже если ты
вернешься? А это не только не гарантировано, но просто-напросто почти
невероятно.
- Можешь не сторожить! - великодушно разрешил Володька. - Не сбегу.
Чошку вот жалко...
- Жалко, - согласился Лешка. - Хороший был щен. Почему собаки вечно
должны за людей страдать?..
Мы помолчали. Еще по разу приложились к бутылке, потом Лешка
размахнулся и бросил ее в темноту - она с треском упала.
- Зря, - сказал я. - Зачем лес загаживать, Лекс?
Лешка не прореагировал.
- Ну, я спать пошел, - сказал он после паузы. - Вы еще долго?
- Нет, - отозвался Володька. - Поболтаем еще чуть-чуть - и тоже на боковую.
Проходя мимо меня, Лешка шепнул:
- Ложись сегодня с ним, Димыч. На всякий случай...
Я кивнул. Володька вытащил из костра ветку, прикурил.
- Знаешь, Дим, меня это порой пугает...
- Что?
- Рассудочность наша. Это - неразумно, то - нерационально. И верно,
неразумно и нерационально. Только вот попалось мне, помнится, такое
определение... Не то у Веркора, не то еще где-то: человек - существо,
способное на алогичные поступка. Скажи, ты никогда Армстронгу не завидовал?
- Терпеть не могу джаз.
- Дурак, я про Нейла! Я вот часто думаю: каково ему было, впервые
ступившему на Луну? Впервые в чужом мире - и он вокруг тебя, под
ногами...Как я ему завидовал, Дим! Я тогда еще совсем мальчишкой был.
Да и сейчас завидую, что греха таить. И Крымову со Скоттом - на Марсе.
- Никогда им не завидовал. Понимаешь, они к этому готовились - долго,
тщательно. Без малого всю жизнь. Это мы отсюда им завидуем: ах,
сверкающая почва Луны!.. А для них это работа. Тяжелая. И, конечно,
интересная. Вот чему можно позавидовать: они место свое нашли, дело
свое. А это все - романтика, которая, как известно, уволена за выслугой
лет.
- Шиш тебе! - Избытком вежливости Володька, увы, не страдал.
Мы опять помолчали. Кофе совсем остыл, и я допил его одним глотком.
- Ну, пошли спать, что ли?
- Иди. Я сейчас, только взгляну еще раз на диво. Эх. Дим, до чего Чошку
жалко!.. Может, вместе сходим?
- Сейчас там все равно ничего не видно - темь одна. Попозже надо, когда
там рассветет.
- Ладно, иди спи, медведь. Спокойной ночи! И не бойся, не сбегу.
Володька ушел. Я забрался в их палатку - она была просторная,
четырехместная, не то что наша с Лешкой "ночлежка". Через открытый вход
был виден костер - тлеющие угли, по которым изредка пробегали робкие
язычки умирающего огня. От вида гаснущего костра всегда становится
неуютно и грустно... Уже засыпая, я услышал, как вернулся Володька. Он
проворчал что-то насчет бдительности и опеки и улегся. Через пару минут
он уже спал, посапывая и изредка всхрапывая. Тогда и я уснул окончательно.
Когда я проснулся, было еще совсем темно. Я взглянул на часы - четыре.
Но спать почему-то уже не хотелось. Я встал и тихонько, чтобы не
разбудить Володьку, выбрался из палатки.
"Диво", слава богу, никуда не делось. Рассвет там еще не наступил, и
оно сгустком тьмы висело на фоне темного леса. Я долго всматривался в
эту черную бездну - так долго, что под конец мне стало мерещиться,
будто там, в глубине, движется робкая светящаяся точка, словно кто-то
идет с фонарем... Я протер глаза. Точка исчезла.
Вернувшись к палаткам, я постоял в раздумье, покурил. Будить их или
нет? Я представил себе сердитую Лешкину физиономию и рассмеялся. Набрав
в грудь побольше воздуху, я заорал во всю мочь:
- Вставайте, дьяволы! День пламенеет!
Володька вылетел из палатки, как чертик из табакерки.
- Что случилось?
- Ничего, Володечка, просто я хотел пожелать тебе доброго утра.
Володька аж задохнулся:
- Ну, Димка!..
- Что-то Лешка не просыпается, - сказал я. - Пошли, вытащим его из берлоги!
Лешки в палатке не было. Мы удивленно посмотрели друг на друга:
- Куда его унесло?
- Может, прогуляться решил? С ним бывает. Ничего, скоро вернется.
Через час Лешка еще не вернулся. Мы наскоро позавтракали, потом я
обнаружил, что у меня кончились сигареты, и полез за ними в палатку.
Тогда-то я и обнаружил записку, прижатую "Спидолой".
"Ребята! Я ухожу. Это неразумно, знаю. Но не могу иначе. Чудо
происходит лишь один раз, а не то - какое ж оно чудо? И нельзя
пропустить его, чтобы потом не каяться всю жизнь Это эгоистично - я иду
для себя, а не для других. Но идти должен.
Я взял твое ружье, Володя, кое-что из продуктов и почти все ваши
сигареты - не серчайте.
И не думайте, что я собираюсь жертвовать собой,- уходя, всегда думаешь
о возвращении. Я вернусь.
Постарайтесь понять и не осудить.
Ваш Лешка".
Впрочем, записку мы дочитали уже потом. А тогда, переглянувшись, мы
ринулись напролом, обдираясь о ветви елей и колючие кусты
можжевельника. И - с разгона проскочили между соснами, ограничивавшими
"диво". "Диво", которого уже не было.
- Леша! - заорал я, понимая, что это бессмысленно, что он не услышит,
что его уже нет нигде в нашем мире. - Лешка! - Я ругался, что-то кричал
- не помню уже что, но что-то бессмысленное и громкое, а в мыслях
билось одно: "Что ты наделал, дурак, что ты наделал?!"
Володька тряс меня за плечо. Лицо у него было совершенно мертвое, глаза
сразу ввалились, губы вытянулись в ниточку.
- Это я, - сказал он механическим, странно спокойным и ровным голосом.
- Это я должен был пойти, а не он. Он мое место занял. Я болтал, а он
пошел. Понимаешь, это я должен был пойти...
Вот, собственно, и все.
К вечеру приехали на мотоцикле Толя с Наташей в привезли в коляске
Трумина. Он нам поверил, но...
Началось следствие. Боюсь, следователь до сих пор пребывает в
уверенности, что мы злодейски расправились с Лешкой, а потом для отвода
глаз придумали всю историю с "дивом". И не судили нас только за полным
отсутствием улик.
Еще была академическая комиссия. Работала она долго: снимки, сделанные
Володькой, изучались и так и этак; нам устраивали перекрестные допросы
почище, чем во время следствия... К единому мнению, как я понимаю,
комиссия так и не пришла. Некоторые считали нас мистификаторами или,
наоборот, жертвами мистификации; другие утверждали, что "диво" -
галлюцинация, непонятным образом за фиксированная на пленке, третьи...
Пожалуй, один лишь Бармин принял нас в вашу версию всерьез. Но тогда он
был одинок в этом мнении. Почти одинок.
С тех пор прошло более двадцати лет.
Иногда, когда я попадаю в Усть-Урт, я заезжаю на это место. Четыре года
назад, по предложению Бармина, уже академика, ученого мирового
масштаба, нобелевского лауреата, там была поставлена автоматическая
станция слежения и огорожена охранная зона. Я смотрю на сосны - теперь
из них осталась лишь одна, вторую повалило ветром лет семь назад...
И уезжаю.
Я знаю, ты неправ, Лекс. Знал тогда, уверен в этом в теперь. И все же...
И все же где-то в глубине души, там, на самом дне, шевелится странное
чувство, похожее на зависть.
Иногда я вижу его во сне. Обросший, истощенный, бредет он, по щиколотку
увязая в темном, рыхлом песке, раздвигая руками похожие на выгнутые
стрекозиные крылья растения. И тогда мне кажется, что он должен,
непременно должен вернуться. Я чувствую это. Может, он уже - вот
сейчас, только что - вернулся? Или - сегодня? Завтра?
Ты должен вернуться, Лекс!
"Аврора", 1977, ¦ 7
Р.Яров
Вторая Стадия
Строители уехали, и жильцы нового дома остались один на один со своими
заботами.
Конечно, выбрать люстру или вколотить гвоздик под дедушкин портрет -
дело глубоко личное. Но существовала задача, решить которую можно было
только сплоченными усилиями.
Последний дом на последней улице города, громадный, белый, похожий на
океанский корабль, - он принимал на себя все суховеи и песчаные бури,
несшиеся с отвратительного пустыря, который простирался так далеко, что
даже с десятого этажа края его не было видно. Кроме того, вблизи от
дома пустырь был весь испещрен холмиками, оставшимися от строителей.
Даже самые лучшие археологи мира не нашли бы при раскопках этих куч
ничего, кроме битых кирпичей, ржавой проволоки, в лучшем случае -
подошвы. Но все это могло вызвать восторг не раньше чем через пять
тысяч лет. А пока эстетическое чувство жильцов подвергалось
беспрерывному оскорблению.
Только лес, который закрыл бы путь ветрам, который радовал бы глаз
своей первозданной, непреходящей - несмотря на все веяния абстрактного
искусства - красотой, мог довести чувство душевной гармонии новоселов
до ста и более процентов. Мысль о посадке леса носилась в воздухе, ее
обсуждали во всех шести подъездах и на тротуаре перед домом всю зиму и
всю весну. Даже собрание одно прошло, но протокол не вели, и решения
никто не помнил.
Наступило лето. И тогда немолодая учительница истории Лидия
Петровна-общественница и хлопотунья - вспомнила, что на четвертом этаже
живет научный работник Хромосомов. Как будто бы он даже профессор и
работает в каком-то ботаническом питомнике. Раз уж поздно сажать
тополь, клен или акацию, - то, вполне вероятно, он знает, что все же
можно посадить.
Лидия Петровна немедля поднялась со своего первого этажа на четвертый.
Разговор длился недолго, а на другой день к дверям всех подъездов были
приклеены объявления: "Завтра посадка леса. Просьба к 10 часам утра
выйти с лопатами".
Легковая машина проехала по тротуару несколько метров.
- Прибыли, - сказал Хромосомов шоферу. Оба вылезли. Шофер открыл
багажник, достал мешок. На тротуар посыпались тоненькие нежные прутики.
- Спасибо, - сказал Хромосомов, - вы свободны.
Шофер уехал, а Хромосомов присел и стал перебирать прутики. Собравшиеся
глядели на них с недоумением. Они ожидали по крайней мере двух
грузовиков с большими деревьями, растопыренные корни которых покрыты
землей и обернуты тряпками. Их надо бережно снимать с машины, копать
ямы - в общем, дело известное. А это... Даже маленькие дети, вышедшие
со своими лопаточками помогать взрослым, искренне удивлялись.
Хромосомов распрямился и обычной ученической линейкой, которой мерил
прутья, громко похлопал себя по ладони. Все примолкли.
- Это растение, - Хромосомов линейкой показал на прутики, - появилось
несколько лет назад в джунглях Южной Америки. Помните гигантскую
вспышку на Солнце?
- Было такое дело, - подтвердил громко человек лет сорока пяти,
стоявший возле профессора. Сероглазый, с прямыми волосами и крепкой -
орехи разгрызать - нижней челюстью, он единственный из всех не держал
лопаты в руках.
- Поток частиц колоссальной энергии пробился через атмосферу, и либо он
в одном месте оказался почему-то интенсивнее, чем в других, либо
несколько растений оказались наиболее подготовленными к мутации, - но
только вдруг появились деревья с совершенно поразительными свойствами.
Вы вступаете под такое дерево в полном душевном смятении: день был
трудный, вы взволнованы, озабочены, раздражены. Проходит несколько
минут, - и в ваших расстроенных мыслях наступает порядок, вы чувствуете
спокойствие, умиротворенность, всеобщее благорасположение. Зачем такая
особенность, в чем ее механизм-пока не ясно. "Внушающими радость"
назвали эти деревья. Нам прислали несколько образцов, с которыми мы
работаем. А это — остатки. Они растут быстро, время посадки пока еще
подходящее, умеренный климат для них годится - через месяц роща будет
шуметь. Но требуются очень глубокие ямы. Чем глубже, тем выше и мощней
дерево.
И под нажимом его каблука лопата вонзилась в землю.
Работа началась в десять часов утра, а к двенадцати люди, для которых
копанье ям было таким же непривычным занятием, как добывание огня
трением, выдохлись. Лидия Петровна пошла по квартирам за подкреплением.
Когда обход был закончен, она обвела взглядом пустырь и возле
маленького деревянного гаража увидела автомобиль и вызывающе торчащие
из-под него ноги. Лидия Петровна немедленно подошла к машине. Под ней
лежал тот, кто столь авторитетно подтвердил высказывание Хромосомова о
солнечной вспышке. Кажется, из 86-й квартиры, кажется, инженер,
фамилия, кажется, Махоркин.
- Вы здесь? - сказала она приветливо - Почему же вы ушли?
Он ничего не ответил, слышно было только, как постукивает, срываясь,
гаечный ключ.
- Ну что же вы? Все так устали.
- Большой научный эксперимент провожу, - сдерживая от натуги дыхание,
сказал инженер Махоркин.
- Воскресенье же...
- Познание истины перерывов не терпит.
- Но ведь Хромосомов копает. А он как будто даже профессор.
- Он может быть даже академиком, - голос из-под машины звучал сурово, -
это ничего не меняет и не доказывает. Он проводит свой эксперимент -
вот нашел себе сотню добровольных помощников. У меня же своя научная
тропа, и в лаборантах я ни у кого ходить не буду.
Инженер Махоркин вылез из-под машины. Лидия Петровна молча глядела на
него, не зная, что сказать, потом взяла лопату, прутик и вернулась к
гаражу Вот здесь она посадит "внушающее радость". Пусть мысли будут
только хорошие, и тогда научные открытия потекут сами собой.
Все, что говорил Хромосомов, подтвердилось очень быстро. Брошенные на
трехметровую глубину - дальше копать сил не хватило - саженцы в две
недели прошли весь слой земли и показались на поверхности С каждым днем
все больше и больше становились их размеры Вскоре "внушающие радость"
догнали в росте несколько молодых топольков, чудом сохранившихся после
беспощадного вспарывания земли строительными машинами. К середине лета
перед домом появилась роща.
Никогда и нигде не чувствовал себя человек таким безмятежно счастливым
и умудренно-проницательным, как под сенью "внушающих радость". Никогда
не бывало у каждого более беспристрастного судьи, чем он сам в тот
момент, когда садился под деревом на траву. Будущее не представлялось в
этот момент цепочкой из триумфов; никаких новых иллюзий не возникало и
даже исчезали старые, но в них и нужды не было. Обычные, блаженно
расползающиеся мысли вечерней прогулки сменялись вдруг анализом
собственной жизни с осознанием истинной ее цели.
Не только из одного - из всех домов улицы стали ходить по вечерам в
молодую рощу. И по вечерам там становилось иногда даже тесно.
Однажды вечером инженер Махоркин загнал машину в гараж. Солнце
просвечивало сквозь щели в досках - но некоторые щели были темны. Их
загораживало дерево, выросшее в стороне от остальных- след нежной
заботы Лидии Петровны. Инженер Махоркин долго возился, запирая сначала
все дверцы автомобиля, потом багажника, потом дверь гаража. Упругой
походкой, глядя прямо перед собой, он шел к дому. Лидия Петровна шла
навстречу.
- Здравствуйте, - почтительно сказала она. - Отчего вы не погуляете в
рощице? Быть может, стесняетесь, что вам не удалось покопать? Но ведь
все понимают вашу занятость...
- Инженер Махоркин никогда и ничего не стесняется, - твердо и громко
произнес инженер Махоркин. - Все, что он требует, он требует
справедливо, а в справедливом деле стесняться нечего. А если он чего-то
не требует, то не потому, что стесняется, а потому, что осознает
твердо: пока не заслужил...
- Простите, пожалуйста, - сказала несколько ошеломленная этими
аргументами Лидия Петровна, - я просто хотела, чтобы вы погуляли по
нашей рощице. Это внушает такие добрые чувства!
- А я не хочу их, - отчеканил инженер Махоркин. - Я научный работник;
мне озлобление нужно, чтоб идею преследовать, трясти ее беспощадно, не
жалеть никого. А вы со своей рощицей так называемой что наделали! Типы
всякие шатаются и под окнами и возле гаража, где машина стоит
экспериментальная с такими деталями, о которых я даже говорить не имею
права. Хоть бы гуляли те, кто сажал, - я их в лицо знаю. А то вся улица
ходит, и со всех концов города ходят, и скоро из других городов начнут
валить!
И он продолжил свой путь к дому. Очень скоро в рощицу начали водить на
прогулку детей из ближайшего детского сада. "Насколько больше станет на
свете хороших людей! - мечтала заведующая садом. - Чудесное дерево
помогает взрослому избавиться от зла, а детям поможет стать ко злу
невосприимчивыми". Так оно и вышло. Маленькие люди менялись
молниеносно. Если на территории детского сада ребята дрались, то здесь
они становились образцом благонравия, сохраняя, впрочем, всю свою
живость. Вновь приобретаемые свойства не исчезали, когда дети уходили
из рощи.
- Этих детей уже ничто не испортит, - говорила с гордостью заведующая.
И проекты один грандиознее другого рождались в ее голове. Но реализация
их натолкнулась на трудности...
Инженер Махоркин частенько встречался у подъезда с Хромосомовым.
- Вы, конечно, размышляете, - говорил инженер Махоркин. - Я тоже, на
ходу. Нам, научным работникам, некогда терять дорогие секунды. Гипотезы
не знают нормированного рабочего дня.
- Какой областью науки занимаетесь?-интересовался уважительно Хромосомов.
- Проблемами малой энергетики, - важно отвечал Махоркин. - Но вот,
представьте себе, что бесконечное мелькание перед окнами, - самый лютый
враг гипотез. Людей бескрылых это, возможно, не трогало бы, но я не
могу. А вы...
- Я что ж, я ничего... -как бы оправдывался Хромосомов. Но инженер
Махоркин не боялся говорить с Хромосомовым на равных.
- Для науки все одинаковы, - говорил он, - и лаборант не хуже
академика. Волею обстоятельств я вынужден был сделать своей
экспериментальной базой районный автомобильный клуб. Но, сами
понимаете, частные и мелкие страстишки автолюбителей ничего общего не
имеют с теми задачами всемирного масштаба, которые я хотел решить. Увы,
нужны деньги...
- Но ведь и вы тоже, кажется, владеете машиной, - робко вставлял
Хромосомов.
- Экспериментальная, - рубил инженер Махоркин. - Больше разглашать не
имею права. Денег меня лишили, работу пришлось прервать. Сейчас я
обдумываю новую гипотезу - и некоторую проверку уже осуществляю. Но
страшная помеха - эта роща... Глядеть не могу на людей, которые ни о
чем не думают. Мысль моя устремляется в заоблачный полет - и вдруг
фигура обывателя. Вся душевная устремленность, конечно, вдребезги...
Давайте рощу под корень, а? Чтоб не шлялись...
- Но ведь она людям нужна... - содрогался Хромосомов.
Особенно остро воспринял инженер Махоркин появление в роще детей.
"Внушающие радость" избавляли их от злости, которая, зарождаясь в
мелких стычках, развиваясь постепенно во взрослом человеке, становится
матерью всех пороков, - но озорство детей осталось неизменным. Они
бегали, прыгали, гонялись друг за другом. И, конечно, сарай, где стоял
экспериментальный автомобиль, подвергался их бешеному натиску.
Однажды инженер Махоркин не выдержал. Четким строевым шагом он пересек
пространство между домом и рощей.
- Я, как друг детей, - сказал инженер Махоркин заведующей детским
садом, - настаиваю категорически, чтоб они покинули эту рощу и не
приходили больше сюда до тех пор, пока вопрос о возможности
искусственной обработки их нервных центров, а также
ретикуло-диэнцефалической и ринэнцефалической систем и эмоций не будет
решен положительно Академией педагогических наук и по соответствующим
каналам не будет спущен документ, официально разрешающий посещение
этого питомника - кстати сказать, экспериментального, - детьми в
возрасте до семи лет. Иначе вашему непосредственному начальству будет
доложено о фактах вопиющего нарушения.
Детей не надо было собирать, испуганные, они обступили свою
воспитательницу Их увели.
Неизмеримо сложнее было решить другую задачу - не дать возможности
бесцельно шатающимся обывателям, под видом которых могли появиться и
враги, приближаться к сараю с экспериментальной машиной, быть может,
изгнать их всех из рощи, а если понадобится, и рощу срубить Но
энергичный человек перед препятствиями не останавливается. Инженер
Махоркин разработал несколько вариантов плана изгнания.
Как-то вечером, сидя за столом, инженер Махоркин работал над своим
изобретением - набрасывал схему приемника солнечных лучей,
преобразователя этих лучей в кинетическую энергию и трансмиссии от
преобразователя к ведущим колесам автомобиля, шпинделю станка или
вообще рабочим органам любой другой машины Был вечер, солнечные лучи
диагонально разрезали комнату, и мысли инженера Махоркина, скользя по
этой диагонали, достигали самого Солнца. Неожиданно он услышал с улицы
скрип отдираемых досок Инженер Махоркин встал и подошел к окну.
Мальчишка лет семи, вцепившись в плохо державшуюся доску обшивки
гаража, старался отломать ее. Быть может, ему была нужна сабля, а
может, он просто хотел посмотреть машину, лакированные бока которой
видны были сквозь щели.
У инженера Махоркина хватило благоразумия не выскочить в окно, но он
оказался внизу так быстро, как будто в самом деле спрыгнул с третьего
этажа. Мальчишка отскочил от гаража. Инженер Махоркин крепко дал ему по
затылку, а потом сильно толкнул. Мальчишка, плача, помчался в
неизвестном направлении. Инженер Махоркин отряхнул руки и пошел домой.
Навстречу ему из подъезда выступил Хромосомов. Он сорвал с глаз очки и
храбро размахивал ими.
- Что вы сделали с ребенком? - спросил он решительно.
- Я этих сорванцов, которые лезут куда не надо, учил и буду учить, - с
еще большим напором ответил инженер Махоркин - А родителей надо
привлекать к административной ответственности...
- Посмотрите, - грозно сказал Хромосомов.
С дерева, под которым инженер Махоркин только что лупил мальчишку,
слетали листья, а остающиеся желтели на глазах. Ствол дерева темнел, и
вздрагивали ветви...
- Оно вянет! - вскричал Хромосомов - Сгорает, как перегруженный мотор.
Оно преодолевает своим излучением злые чувства в человеке. А в вас их
столько, что оно не смогло их преодолеть...
- Запишите это в свой журнал экспериментов, - сказал холодно инженер
Махоркин - Вы ведь их для того здесь и посадили, чтоб опыты над людьми
устраивать.
- Какой вы нехороший человек, - сказал тихо Хромосомов, надел очки,
повернулся и пошел прочь. Инженер Махоркин двинулся вперед твердым
шагом. Лидия Петровна остановилась перед ним.
- Нет, вы нехороший человек, - сказала она, покраснев.
Инженер Махоркин не обратил на этот выпад ни малейшего внимания. Он
взошел на крыльцо, повернулся ко всем и заявил:
- Завянет это дерево или не завянет - его дело. Но предупреждаю, что
расти возле лаборатории, где находится объект ценнейшего научного
значения, к тому же секретный, оно не будет.
Прошло несколько дней. Запас жизненных сил в дереве был, очевидно,
огромен. Желтые листья не облетели, а позеленели вновь, ствол из серого
опять превратился в белый. Гуляющие появлялись под ним, как и раньше, и
многие даже, проходя, трогали рукой стенку гаража. Инженер Махоркин не
реагировал. Общественность пришла к выводу, что намерение свое он
осуществлять не станет.
Прогноз погоды обещал грозу. К вечеру тяжелые, как дорожные катки,
постукивая, вздрагивая, стали наползать тучи. Они ползли, закрывая
просвет, и вот уже столкнулись тяжелыми боками. Высеченная от
столкновения искра разнесла вдребезги полнеба и полземли. Подул сильный
ветер, листья заспорили друг с другом. В доме захлопнулись окна. Сперва
слышно было, как стучат отдельные капли по отдельным листьям, а потом
небо опрокинулось, шум водопада заглушил все.
Крики раздались перед рассветом. Лидия Петровна проснулась раньше всех,
накинула поверх халата плащ и побежала на улицу, готовая решимостью
своей отпугнуть злодеев. Воздух был влажен. Погасшие фонари дремали на
вершинах столбов, светились пустые подъезды. Крики неслись от гаража
инженера Махоркина. Под "внушающим радость", тем, что Лидия Петровна
посадила возле его стенки, виден был силуэт человека. Инженер Махоркин
стоял во весь рост, плотно обхватив ствол правой рукой.
- Что с вами? - спросила в изумлении учительница. - Это вы кричали? Вам
плохо? Отпустите дерево, обопритесь на меня - я помогу вам дойти до дома.
- Соображать надо, - инженер Махоркин дернулся. - Если бы я мог
отпустить дерево, я бы и сам ушел. О, как больно, - закричал он вдруг,
содрагаясь, - будто током ударило...
Учительница направила луч фонарика на его руку. Она как будто слилась с
деревом - ствол переходил в нее плавно, как в ветку.
- Вы... не можете оторваться? - спросила она, остолбенев.
- А как по-вашему, почему бы я стал кричать? - огрызнулся инженер Махоркин.
В растерянности учительница побежала будить Хромосомова. Едва он
увидел, что случилось с инженером Махоркиным, сонливость его как рукой
сняло. Он внимательно осмотрел ствол, ища какую-нибудь необычайную
смолу, вдруг прихватившую инженера Махоркина. Ствол был где гладок, где
шершав, но совсем не липок. Открылся новый природный феномен, и
Хромосомов, сочувствуя инженеру Махоркину, в глубине души радовался
такому интересному факту. Ему было ясно, что необходимо все оставить
как есть и всесторонне исследовать и дерево, и инженера Махоркина.
Очень робко, отчасти намеками, напирая на то, что для настоящего
научного работника не имеет значения обстановка, в которую он попадает,
а важна лишь возможность неустанного поиска истины, Хромосомов
предложил этот вариант.
- Если бы со мной произошел этот случай... - добавил он.
- Вот и прилипайте сами. А меня отпустите. Не то я такое устрою! - с
необычной для него грубостью перебил инженер Махоркин. - Все за
решеткой очутитесь! Злостное хулиганство! Травля творца передового!..
Тут какие-то волны пошли по его телу, и он начал корчиться от боли.
Пристыженный профессор побежал за топором. Учительница посветила
фонариком, Хромосомов размахнулся и ударил топором под самый корень
дерева. И сейчас же раздался такой крик, будто удар пришелся инженеру
Махоркину по ноге. Рубить было нельзя.
- Зачем вы сюда пришли ночью? Зачем схватились за дерево? - спросил
Хромосомов.
- Показалось в темноте - кто-то к машине лезет. Выскочил - пусто. Ну я
со злости, что под дождем бежать пришлось, схватил дерево и давай
трясти. Вырвать хотел. Как оно появилось, так все мне мерещиться стало,
что машине опасность угрожает. А она экспериме... О, боже, за что такое
наказание!..
Его опять затрясло. Успокоившись, он сказал:
- Привезите врача! Я вам дам ключ от машины.
- Но она же экспериментальная...
- Это только я один знаю, где там экспериментальные детали. А вы
обращайтесь, как с самым обычным автомобилем.
Врач походил кругом, сказал: "Случай беспрецедентный, возможно,
потребуется хирургическое вмешательство". И отбыл. Хромосомов уехал
организовывать - по просьбе инженера Махоркина - охрану объекта от
посторонних взглядов. Рано утром к дому подкатила полуторка, груженная
свеженькими досками. Два плотника принялись сооружать вокруг инженера
Махоркина забор. Их направил отдел капитального строительства
питомника, поднятый на ноги Хромосомовым. К середине дня прибыл
милиционер и занял свое место у вновь воздвигнутого забора. А вечером
весь дом знал, что там, под строжайшей охраной, засекреченный инженер
Махоркин проводит очень важный, смертельно опасный эксперимент. Так он,
превозмогая болевые импульсы, шедшие в тот момент через его тело,
просил объяснять Лидию Петровну.
Прошел месяц. Жильцы дома привыкли к забору, но близко не подходят -
боятся. Каждый вечер в калитку входит профессор Хромосомов. Под
деревом, облокотив приросшую руку на построенный теми же плотниками
стол, сидит инженер Махоркин. Перед ним лежит журнал - толстая книга с
синими линоваными страницами. Левой рукой инженер Махоркин записывает в
него свои наблюдения. Хромосомов берет журнал, приближает его к глазам
и начинает читать.
"... 18 июля. Пролетела стая птиц. Листья начали вздрагивать и дрожали
до тех пор, пока стая не улетела. Быть может, на птиц подействовало
излучение. Но я не смог установить, является ли оно направленным..."
- Хорошо, но недостаточно, - вздыхает Хромосомов, кладет журнал на
стол. - Это наблюдение мог бы провести любой человек, не связанный
непосредственно с объектом. Я, например. А вы - вы должны использовать
все особенности своего положения. Прислушивайтесь к своему внутреннему
миру, фиксируйте свои ощущения. Может быть, анализ крови сделать,
желудочного сока?
Инженер Махоркин молчит, улыбается, и улыбка у него какая-то странная,
нездешняя, как у слепого, погруженного в свои мысли. И Хромосомов тут
же корит себя за нечуткость.
- Вы не волнуйтесь, - бормочет он, - пятидесяти ботаническим институтам
мира разосланы запросы. Не может быть, чтобы не нашлось выхода. Не
беспокойтесь, мы скоро освободим вас. Лидия Петровна за вами ухаживает?
- Следит, кормит, - говорит инженер Махоркин - Рубашку специальную
сшила, чтоб надевать, не просовывая руку в рукав...
- Мы, конечно, о вас позаботимся, не волнуйтесь. До завтра... - и
Хромосомов отходит, пятясь.
Но инженер Махоркин с каждым днем все больше и больше осознавал, почему
он попал в эту странную ситуацию. Знал он также, что разошли Хромосомов
письма не в пятьдесят, а в пятьсот институтов мира, ему, Махоркину, это
не поможет. До осени, до листопада, до холодных дождей он будет сидеть
здесь, а потом вдруг встанет, потянется, вздохнет сладко и глубоко,
воздев к небу обе руки, и выйдет за калитку, испугав милиционера. Вся
жизненная сила дерева уйдет тогда глубоко в сердцевину ствола, быть
может, в корни. Знает Махоркин то, что неизвестно никому во всех
пятидесяти институтах мира, - если там нет второго такого, как он...
Каждое живое существо на Земле должно бороться с врагами. Деревья
возникли задолго до человека. Они жили, не боясь никого - что им самые
острые клыки или самый могучий хобот? - и умирали естественной смертью.
Но как спастись от дисковой пилы?
Где-то в глубинах клеток зарождались новые свойства, лучевой поток
закрепил их, вызвал давно уже подготовленный мутационный скачок.
Каждому, кто входит в лес, должны быть внушены добрые чувства! Пусть
человек ощутит в себе сострадание ко всему сущему, осознает себя частью
всего живого, проникнется душевной гармонией...
- Ну и пусть себе лесорубы сострадают! - едва ли не крик вырывался у
инженера Махоркина в то первое время, когда он только-только начинал
смутно еще осознавать, что произошло. - Но я, дипломированный инженер,
- какие у деревьев могут быть ко мне претензии?
Шли дни; медленно, как бы с течением древесных соков, бесспорно
проходящих через инженера Махоркина, являлись новые ощущения, которые
он переводил в мысли.
"Не затаишься, теперь ты весь открыт. Ты ходил озлобленный - и еще
более озлоблялся от того, что это надо было скрывать. Поток излучений
не смог преобразовать твою злобу в доброту. Дерево едва не погибло. Кто
ты - инженер или клоун - неважно. Ты вошел в рощу с недобрыми чувствами
и с ними же вышел. На том кончилась первая стадия..."
Снова идут дни, снова каким-то непонятным, редкостным воспринимает мир
инженер Махоркин и чувства свои переводит в человечьи мысли...
"А когда не помогает первая стадия, начинается вторая. Враг должен
слиться с деревом в живущий одной жизнью организм. Пусть мокнет под тем
же дождем, дышит тем же ветром, укрывается тем же небом. Бьют по дереву
- больно обоим; лживая или злая мысль врага вызывает, как сигнал
крайней опасности, боль у дерева, - и у врага тоже".
"Но за что я так отмечен? - думает иногда инженер Махоркин, когда
пролетает большая стая птиц, дерево настораживается, и связь с ним
слабеет. - Я обычный гражданин, ничего особенного не сделал. Рвался,
правда, расталкивал других, кричал о несуществующих изобретениях. Но
ведь за это не сажают. Суд не осудит, моралист не придирется особо -
много таких. А я сижу..."
Пролетают птицы, уходят спать дети, добродушные взрослые кончают свои
прогулки. Дерево спокойно. Спит и инженер Махоркин. Но снов он не
видит. Дерево бодрствует, и вместо снов приходят к человеку его ощущения.
Это вторая стадия.
Осенью, когда опадут листья, жизнедеятельность дерева ослабеет,
энергетических ресурсов будет хватать только на свой организм. Тогда
человек окажется непосильной нагрузкой и сможет уйти. Если до той поры
не настанет третья стадия. Если при какой-то очень его недоброй мысли
болевой импульс не станет настолько сильным, что вся нервная система
человека окажется подавленной, и он превратится в дерево...
Но нет, он не допустит третьей стадии. Человек может перестроить все,
даже самое трудное - себя; может преобразиться. С прошлой жизнью покончено.
Но он не скажет Хромосомову о том, что узнал. И не только потому, что
он пока во власти дерева. Не в страхе главное.
Всю жизнь инженер Махоркин мечтал сделать научное открытие, а если не
получится, то все что угодно за него выдать. Но вот открытие сделано -
большое, настоящее - а сообщить о нем инженер Махоркин не торопится и
не мечтает о месте в президиуме. Он думает о том, что рано, пожалуй,
разглашать военные тайны природы. А то найдутся такие, которые
придумают что-нибудь вроде противогаза от излучения, внушающего доброту.
Пусть лучше эти деревья сажают везде, где живут люди, пусть ученые
исследуют их обычными методами. Ни черта они не откроют...
Инженер Махоркин сидит за своим деревянным высоким забором из
постепенно темнеющих досок и левой рукой записывает в журнал сообщения
о всяких малозначительных событиях. Дерево как будто бы доверяет ему -
во всяком случае, он не чувствует уже постоянных то слабых, то сильных
уколов. Изредка только старый инженер Махоркин шевелится в новом,
поднимает голову, хохочет. Он злорадствует, довольный, что инженер
Махоркин опять оказался умнее всех. Сидит себе спокойно, сможет
поставить свою подпись под сообщением о крупнейшем научном
эксперименте, да еще и по бюллетеню получит. Но дольше трех минут эта
радость не длится. Дерево настороже - синусоида боли проходит через
тело инженера Махоркина. Он вздрагивает и немедленно переключается на
мысли о гастролях Бостонского филармонического оркестра.
"Химия и жизнь", 1967, ¦ 9.
Р. ЯРОВ
ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ
По обеим сторонам длинного коридора тянулись двери. Мимо них, навстречу
технику без диплома Пете Хватову, шел плотный, осанистый, уверенный в
себе человек. В его новых ботинках отражались розовые плафоны. Костюм
из переливающейся ткани менял цвет при каждом шаге, и булавка,
поддерживающая темный галстук, тоже была, как маленький светильник. Он
не посторонился при встрече, и Петя вынужден был отступить в сторону,
но из гордости сделал это в последний момент. Человек, явившийся из
далекой дали управленческого коридора, задел его слегка локтем, буркнул
что-то и, не оборачиваясь, проследовал дальше. Петя поглядел ему в
спину. Ни одна дверь не открылась, и свидетелей невежливого поступка не
оказалось.
Петю прислал сюда начальник для того, чтобы он подписал одну очень
важную бумагу. А здесь толкаются. Петин взгляд стал мрачен и
испепеляющ. В последнем номере научно-популярного журнала "Химия и
религия" он читал сообщение о том, что путем тончайших экспериментов
выявлена наконец природа дурного глаза, который является одной из форм
телепатии, а в основе ее лежит нейтринно-кварковый
репродукционно-поляризационный эффект, и каждый человек несет в своем
взгляде определенный заряд гипнотической силы, у некоторых людей
достигающий немалых значений. Пользуясь приложенной номограммой, Петя,
смеха ради, измерил этот заряд у себя. Оказалось, довольно большой.
Теперь он глядел вслед прошедшему, изнемогая от желания что-нибудь с
ним сотворить. Но тот шел, не торопясь, и уже почти достиг выхода на
лестницу. И вдруг... Из рукавов у него потекла вода, исчезли сперва
кисти рук, потом сами рукава и весь пиджак, брюки, ботинки, галстук.
Через мгновенье лишь небольшая лужа воды стояла у порога.
Петя остолбенел. Так далеко его намерения не простирались. Ну,
зацепился бы ногой за незаметно выступившую паркетную дощечку,
поскользнулся бы, испачкал костюм. Но так! Он побежал к луже. Вода как
вода-будто нес кто-то графин и расплескал слегка у порога.
- Засудят, - мгновенно сообразил Петя. - Раз научно доказали, что можно
человека сглазить, значит срок наказания за это предусмотрен и в
уголовный кодекс внесен. Бежать бесполезно - собаку вызовут, найдут.
Что делать?
В портфеле у Пети среди бумаг была стеклянная банка - на случай, если
жена прикажет купить что-нибудь для хозяйства. Он торопливо раскрыл
портфель, выхватил банку, вынул из кармана носовой платок и стал
вытирать лужу, отжимая платок над банкой. Насухо вытирать не стал,
боясь, что вот-вот кто-нибудь выйдет. Немедленно домой - там он решит,
что делать дальше. Держа банку в руке, Петя бросился поскорей от этого
ужасного места, где так неожиданно и жестоко проявили себя таинственные
явления человеческой психики.
Дома он поставил банку на стол и отошел к платяному шкафу поглядеть на
себя в зеркало. Все то же лицо - ничего не изменилось в нем: широкий и
твердый подбородок, прямые волосы, прямой нос, серые глаза. Вот где
отгадка! В их глубине что-то загоралось и гасло, какие-то отражения
виднелись, закрываемые на мгновения тенями, цепочки каких-то следов
возникали и исчезали, и надо всем этим, в самой недоступности нависло
что-то грозное. Петя тяжело задышал. Никогда еще с таким трепетом не
глядел он на самого себя, никогда еще сам себя так не уважал.
Он отошел от зеркала, присел к столу и стал думать. Жаль, конечно,
беднягу, превратившегося в вjду, но в общем-то он сам виноват. Толкнул
и не извинился. А тому, кто так себя ведет, нечего, конечно,
рассчитывать на снисхождение. Еще мало! И с другими так будет! Петя
стал думать, кто его враги. Прежде всего, конечно, начальник. Правда,
он считается безобидным старичком и даже распоряжения отдает, как бы
робея. Но это все ширма! На прошлой неделе замечание за опоздание
сделал, месяц назад тоже что-то было, не вспомнишь теперь. Сегодня
унизил - послал визу добывать. Через экспедицию не мог. Срочно,
говорит. Да разве можно перечислить все обиды! Теперь все! Пусть
посидит в банке. Пусть тоже попробует жить, как живут рядовые
сотрудники. Ближе к народу надо быть. Хорошую зарплату все мы любим
получать! Петя стукнул кулаком по столу, так что банка вздрогнула, и
написал: ¦ 1 - начальник, ¦ 2... Он стал перебирать всех своих знакомых
и нечаянно вспомнил, что жена велела купить мяса к ебеду. Ага! Вот кто
враг номер два. Чего-то велит все время, чего-то запрещает, требует,
пристает то с глупостями, то с нежностями...
Он сходил на кухню, открыл шкаф. Там было полно пустых банок -
приближался сезон варений и солений. Вот-вот.
Всем места хватит. Прямо сейчас на работу, и начальника - того... Нет.
Подождать надо/ Предоставим из великодушия последний шанс/ Надо
работать как всегда - до поры, до времени, - давая ему понять, что
возмездие неотвратимо/
Он поставил банку на шкаф - чтоб жена, если придет пораньше, не вылила
невзначай, - сходил в управление и получил нужную визу. Когда он
вернулся домой, осколки банки валялись возле шкафа, а на шкафу сидел
человек - тот самый, что растаял в коридоре. Он был несколько помят, в
одном ботинке и без галстука.
- Вы? - крикнул Петя.
- А кто ж еще, - сказал человек. - Помогите спуститься.
Человек спрыгнул со шкафа.
- Надо же, - бормотал он, оглядывая себя, - приступ в каком месте захватил.
- Приступ? Разве это болезнь? - воскликнул Петя.
- А вы думали? Новая, неизученная. Человек ведь на семьдесят пять
процентов состоит из воды. Вдруг неожиданно все в ней растворяется, и
он превращается в лужу. Потом все затвердевает, как было. Третий раз
такой припадок со мной. В первый раз на улице случилось. Прохожий
сообразительный мимо шел. Всю воду до капли собрал с асфальта, в бидон
- и в поликлинику. Хорошо, рядом была. Ни одна вещь не исчезла. А в
учреждении у себя, как рассказал я, так промокашек наготовили. И верно,
пригодились. Несколько капель всего не добрали - без пуговиц на рубашке
остался. Ну, это ерунда. А сейчас кто-то неаккуратно постарался.
Ботинок, видите, пропал и галстук.
- Неужели одежда растворяется тоже? - спросил Петя.
- А как же! Органические соединения. Пиджак, брюки - шерсть; белье -
лен или хлопок; ботинки - кожа. Тоже все вода. Постойте, где я вас видел?
- Я вам найду пару ботинок, - отворачиваясь и ища глазами по углам,
сказал Петя. - Люди должны помогать друг другу.
Он достал пару развалившихся ботинок и, пока больной с трудом натягивал
их, спросил:
- И много вас таких, с приступами?
- Есть, конечно, не я один. На учете состоим в диспансере.
- А долго приступ длится?
- У кого как. У меня, как видите, нет. А вот у одного из наших две
недели продолжался. Он в ванне растворился. Воду выливать нельзя - как
разберешь, где та вода, где эта? День проходит, два, соседи шум подняли
- ни помыться, ни побриться. Родные с заявлениями - редкая болезнь,
требуют отдельной квартиры. Дали, а что сделаешь? Для перевозки
поливальную машину наняли, в цистерне везли. В копеечку обошлось.
- И откуда пакость такая берется? - спросил Петя.
- Из Азии. Передается через контакт с больным. На меня какой-то тип в
метро дохнул. Ну, желаю. Спасибо за помощь.
Он вышел - в отличном новом костюме, хоть и без галстука, и в разбитых,
рваных, испачканных глиной и известкой ботинках. Петя выскочил на
лестничную площадку.
- А как предохраняться? - крикнул он вниз.
- Плакат скоро выпустят! - донеслось в ответ.
Петя вернулся в комнату, постоял, размышляя, несколько минут и увидел
вдруг, что рукава его расплываются и возле ног бурлят маленькими
водоворотами. Последним, сверхчеловеческим усилием он рванул из-под
кровати таз и встал в него обеими ногами. Если вода уйдет под половицы,
не то что ботинка - головы не досчитаешься! И тут же сообразил, что
последнее усилие надо было употребить на то, чтобы написать "Не
выливай!!!" Потому что сейчас придет жена и, из-за своего вечного
стремления к чистоте, выплеснет этот таз куда попало. Погибло все! Ему
захотелось крикнуть напоследок что-нибудь жизнеутверждающее,
романтическое и в то же время роковое.
- Если ты болен, то надо с бюллетенем дома сидеть, а не шляться по
общественным местам заразу распространять!
Этого последнего напутствия человечеству не услышал никто. Из Петиных
глаз выкатились две слезы - сожаление о погибшей молодости, о
загубленной злыми людьми прекрасной жизни, - и тут же стали незаметны в
воде, заполнившей тазик .
"Химия и жизнь", 1968, ¦ 3.
А Закгейм
Афраллер
Пальмы сгибались под ветром. Стекла в заведении Родриго угрожающе
звенели. Но теперь это не страшно: сезон ураганов кончился, кончился
очень рано, и наступило время, которое Кшиштоф Ковальски любил больше
всего. Уже можно нормально ходить по улицам, а нашествие туристов еще
не началось. Слава Богу, ему уже не надо кидаться за любым грошом, и в
этот недолгий период затишья можно позволить себе чуточку расслабиться.
Правда, вот уже несколько лет в такое время на него нападал зуд
подведения жизненных итогов - занятия заведомо бессмысленного и
порождающего не так уж много счастливых воспоминаний. Да, он лишен даже
того, что есть у большинства: сладостных воспоминаний детства. Родился
в трюме парохода, который увозил его родителей из Польши, раздавленной
Гитлером и Сталиным. Непонятно почему родители поселились в глухом углу
Новой Англии, где их католическое вероисповедание вызывало нескрываемую
неприязнь соседей-протестантов и злую агрессивность соседских детей.
Несмотря на это (а может быть, именно поэтому), он вырос поляком и
католиком; хотя для всех окружающих он был Крисом, но для себя - только
Кшиштофом. А в Польше удалось побывать только в сорок семь, и слишком
многое там оказалось не таким, как виделось в мечтах...
Детство окончилось в двенадцать лет. Мать умерла, и совершенно
неожиданно для всех отец, шумный жуир, впал в глубокую депрессию и
покончил с собой. Пришлось оставить школу и зарабатывать на жизнь. В
пятьдесят восьмом году оказалось, что у него довольно бойкое перо
(правду сказать, не перо, а машинка), и с тех пор его удел - несладкая
доля провинциального журналиста. Где он только не побывал - во Вьетнаме
и Иране, Судане и Нигерии, Парагвае и Гаити, Гренландии и Антарктиде...
Сотрудничал в сорока газетах двадцати семи штатов, а изредка - и в
зарубежных. И вот, наконец, после четверти века такой жизни, обрел
тихое пристанище.
"Сан Фелипе - государство на одноименном острове. 27 тыс. жителей.
Языки: испанский, английский. Сельское хозяйство (тропич. фрукты),
туризм". Вот и все, что знал Кшиштоф, когда крохотный самолетик высадил
его и еще трех пассажиров на столичном аэродроме - лужайке сто на
пятьсот ярдов. Владелец очередной газеты, в которой Ковальски числился
уже обозревателем, пару раз отдыхал здесь, после чего поручил сделать
рекламу острову. Реклама, видимо, удалась. Босс, купивший на острове
два отеля, был доволен. А Кшиштоф решил осесть здесь. Хороший климат,
если не считать сезона ураганов. Большинство жителей - католики.
Нашлась и работа: в редакции "Сан Фелипе миррор" он стал вторым
человеком, в здешней глуши оказалось нетрудно блеснуть опытом. А
главное - покой. Очень спокойный остров, особенно когда туристов не
слишком много. Последние же пять лет он почти обрел семью. Почти...
Размышления Кшиштофа прервал папаша Родриго.
- Крис, вас хочет видеть молодой человек.
Молодой человек оказался невысокого роста негром лет тридцати.
- Сэр, мне сказали, что вы - лучший на острове журналист. Я - Джим
Свази, корреспондент "Ист Лондон пост" из Южной Африки. Не могли бы вы
немного помочь мне?
- Если можно, зовите меня Крис. Не знаю, лучший ли я журналист, но во
всяком случае тертый. У меня как раз затишье, так что я - к вашим услугам.
- Спасибо, Крис. Если позволите, сразу перейду к делу. Моих читателей
очень интересуют взаимоотношения европейцев и африканцев в вашей
стране. Ходят слухи, что здесь у вас все в порядке.
- Не думаю. Впрочем, давайте расскажу, как я эти отношения вижу. А вы
уж решайте, насколько они хороши. По мне, так не очень, хотя и далеко
не плохи. Пожалуй, я сказал бы так: у нас - добровольный, традиционный
апартеид. Белые и африканцы легко общаются; как правило,
доброжелательны друг к другу. Расистов лично я не встречал. Но живут
почти все раздельно. Это сложилось издавна - белые и черные кварталы;
никто не препятствует африканцу поселиться на Принс Уильям Сквер, но
там он будет чувствовать себя не так удобно, как на Секонд Стрит. Даже
любовь... Достаточно часто можно увидеть белого парня с африканской
девушкой. Редко, но бывает и наоборот: девушка - белая, ее друг -
африканец. Если у таких пар рождаются дети, почти никто не считает это
чем-то страшным.
Но в официальный брак вступают свои со своими. Исключений почти нет.
(Почему ты не женишься на Марии? Боишься связать себя? Или дух
разделения рас все же пустил росточек в твоей душе? Но об этом ты не
расскажешь. Стыдишься? Или еще не додумал до конца?)
- А мулаты?
- За малыми исключениями они чувствуют себя африканцами. И живут
соответственно.
- А школы?
- Здесь закон тверд. Полное равноправие и никакой сегрегации. Все
учатся вместе.
- А как дела с высшим образованием?
- Я не знаю точно, как с теми, кто едет в заграничные университеты. В
нашем университете Сан Фелипе семьсот студентов. Африканцев около двух
третей - так же, как во всей стране. Из ста преподавателей шестьдесят -
африканцы.
- А аспиранты?
- Я как раз собирался завтра утром навестить профессора Кокрена. Это
наше светило; не исключено, что одна из ближайших Нобелевских премий по
химии - его. Он человек общительный и мой приятель. Поедемте со мной,
посмотрите, как работают его аспиранты. Сейчас их семеро, трое -
темнокожие.
ИЗ ДНЕВНИКА КШИШТОФА КОВАЛЬСКИ
11 марта
Эйб Кокрен поморщился, когда я рассказал суть дела. Для него этой
проблемы попросту нет, ему-то абсолютно безразличен цвет кожи и
неприятны разговоры на эту тему. Но он, конечно, понял, что Джима это
волнует.
- Видите ли, мистер Свази, я допускаю, что в каких-то деталях
способности европейца и африканца могут различаться. Например, люди
вашего континента замечательно бегают, это знает каждый, кто
интересуется спортом. Удивительно, но я не могу назвать ни одной
области, где по природным данным так же выделяются европейцы.
Преимущества цивилизации, больше возможностей проявиться - это да.
Врожденных же преимуществ я не знаю, хотя почему бы им и не быть?
Впрочем, все это - отдельные детали. В целом мы все разные, но место
рождения, ни ваше, ни ваших предков, главного не определяет. Что же
касается научных способностей, здесь нужен целый букет задатков, из
которых один сильнее у англичанина, другой - у готтентота, третий - у
еврея, а четвертый - у бирманца, поэтому всякие подобные рассуждения
абсолютно бессмысленны. У меня в позапрошлом году защитил диссертацию
Питер Браун, ирландец. Скоро его имя прогремит в мировой науке. А
сейчас заканчивает работу Антуан Рифо, гаитянин. Когда приехал, химии
почти не знал. Теперь же обогнал всех - талантлив поразительно. Провел
такое исследование... Впрочем, вряд ли вам интересны химические
подробности.
- Профессор Кокрен, мне очень интересно. Постараюсь понять: в колледже
я был третьим по химии.
- Прекрасно. Извините, если я вас обидел. Дело вот в чем. Антуан взялся
изучать биологически активные вещества одного здешнего кустарника,
Pseudorosa robusta. Выяснил, что их очень много и они
высокоэффективные. А главное, не знаю даже, как он догадался,
обнаружилось странное единообразие. Одна и та же реакция
бензоилирования, которая живому растению, по-видимому, чужда, резко
усиливает действие многих из этих соединений, причем химически
совершенно непохожих. Каков здесь смысл, он пытается сейчас понять. В
любом случае это прекрасная и перспективная работа.
- Спасибо, профессор. Я очень...
Закончить Джим не успел. Распахнулась дверь, и из соседней лаборатории
вывалился Антуан Рифо. Секунду мы ошарашенно глядели, как он корчится
на полу, потом кинулись к нему. Лицо Антуана было страшно. Оно
раздулось до такой степени, что, казалось, сейчас лопнет кожа. Цвет
лица был ярко-коричневый. Никогда не думал, что негр может так
покраснеть. Огромные глаза Антуана изчезли под разбухшими веками.
Сиплое дыхание прерывалось стонами.
- Свази, помогите вынести его на воздух! А вы, Крис, звоните в
"скорую". Быстро! Я успел только назвать адрес девушке из "скорой", как
услышал крик Эйба:
- Крис! Без вас я не справлюсь!
Я подбежал. Джим выпустил Антуана и сел на пол. Его лицо на глазах
краснело и отекало. Пришлось тащить двоих. Хорошо, что "скорая"
приехала сразу.
20 апреля
Эйб позвонил мне утром и попросил зайти в два часа. В кабинете, где я
не был с того суматошного мартовского дня, сидели все аспиранты и Джим
Свази. Эйб выглядел торжественно, как всегда, когда он волнуется.
- Джентльмены, совершенно случайно обнаружен любопытный факт. Мистер
Ковальски, вы были здесь тогда, 11 марта. Не показалось ли вам, что
произошло нечто странное?
- Показалось. Антуан и Джим сильно отравились, а мы с вами - почему-то нет.
- Совершенно верно. Антуан получил вещество, которое обладает
удивительными свойствами. Оно практически не действует на европейцев, а
для африканцев - сильнейший аллерген. Несколько слов для вас,
Ковальски. Наука знает вещества, по-разному действующие на разных
людей. Есть такие, которые примерно для шестидесяти процентов
человечества безвкусны, а для остальных сорока - страшно горьки.
Собственно, любой аллерген действует лишь на некоторых, а для остальных
безразличен. Сверхчувствительность к разным веществам может
передаваться по наследству. Но столь мощное действие и такой тип
генетической обусловленности, пожалуй, обнаружен впервые. Антуан, -
повернулся он к Рифо, - нужно готовить статью для "Нейчур". Продукт я
бы назвал афраллер - аллерген для африканцев.
В этот момент поднял руку Свази.
- Извините меня, профессор, я не должен вмешиваться в научное
обсуждение. Но мой печальный опыт, которого, к счастью, нет у вас,
подсказывает: в ваши руки попало страшное оружие. И лучше, если о нем
никто не узнает. Слишком большой соблазн для тех, кому унизить,
ударить, замучить негра - удовольствие.
- Мистер Свази, я понимаю ваши чувства и уважаю их, но думаю, вы
неправы. Понять работу Рифо сможет лишь высокообразованный человек, а
такой человек не станет использовать ее во зло. К тому же в нашей
стране нет расовых конфликтов.
- Профессор Кокрен, - ввязался я в разговор, - вы на дюжину голов выше
нас в науке. Но вы недостаточно хорошо представляете, какими подлецами
могут быть люди. В этом, пожалуй, мы со Свази разбираемся лучше. Я
очень жалею, что Рифо получил этот проклятый афраллер. Более того, я
жалею, что об этом знают по меньшей мере десять человек - все, кто
здесь сидит. Вы кому-нибудь еще говорили?
- Больше никому. Но не слишком ли...
- Не слишком, - перебил я профессора не очень вежливо. - В руках тех,
кто здесь находится, - бомба, Свази прав. И взорваться она может от
любой неосторожности. Мы все должны поклясться, что никому никогда ни
при каких обстоятельствах не проболтаемся.
- Ковальски, я привык доверять вашей житейской мудрости. Но боюсь, что
все не так просто. Нельзя безнаказанно противостоять развитию науки. Ее
цель - истина. Быть может, именно здесь - ключ к победе над аллергией,
к раскрытию механизмов иммунитета. Имеем ли мы право прятать этот ключ?
- Профессор, есть истины, которым сегодня не время появляться в этом
страшном мире. Вспомните об атомной бомбе. Поверьте, речь идет о
смертельной опасности.
Эйб молчал несколько минут. Мы ждали. Наконец он заговорил:
- Ладно, я подумаю. Пока прошу всех строго соблюдать тайну.
Ожидать большего было невозможно. Эйб - человек до крайности упрямый.
Но я надеялся, что он в конце концов поймет, а остальные ему подчинятся.
7 мая
Я всегда недолюбливал Арта Бентли. Мне казалось, что подобный образ
мыслей остался в далеком прошлом: презирать всех окружающих только
потому, что твой папаша стоит двадцать миллионов, хотя ты сам не стоишь
ни гроша. Для Арта же это - главный принцип жизни. Но он труслив и до
поры до времени не очень высовывался. Поэтому то, что сказал мне
инспектор Редфорд, было не только страшно, но и неожиданно.
- Крис, я хочу посоветоваться с вами, но нужно, чтобы газеты пока
молчали. Дело неприятное и темное. Это молодой Бентли. Часов пять назад
у папаши Родриго какой-то парень не очень почтительно с ним заговорил.
Тогда Бентли что-то вытащил из кармана и бросил в его сторону. Что -
никто не заметил, и мы ничего не нашли. После этого парню стало плохо,
его всего раздуло, и он еле дышал. Другие негры тоже стали задыхаться.
А сам молодчик - хоть бы хны. Медицина сбилась с ног. Но доктор со
"скорой" припомнил похожий случай двухмесячной давности, к которому вы
имели какое-то отношение. Еще врачи сказали, что это острая аллергия,
тяжелых последствий быть не должно.
- Тони, все это скверно до крайности. Не дай Бог, если это
действительно то, о чем вспомнил док. Но я не могу сразу ответить вам.
Дайте мне час времени. И чтобы этот час за мной никто не следил. На
ваше слово я положусь.
- Хорошо. Час я подожду. Но лучше полчаса.
Я побежал к Эйбу и рассказал ему все. Жалко было смотреть на него. Он
сразу же помчался в полицию, так что Редфорд не ждал и получаса. А я
провел мерзейший вечер и бессонную ночь.
10 мая
Второй случай нападения с афраллером. Сара Сидни, мулатка, сумела сама
дотащиться до больницы. Кто ее отравил, не знает. Пьяный парень
привязался и уговаривал ехать к нему. Когда она отказалась, сунул ей
под нос тряпочку.
Арт Бентли заявил, что он в ресторане ничего не бросал. Адвокаты у него
лихие, и Редфорд сомневается, хватит ли доказательств для передачи дела
в суд. Мы с инспектором и Эйбом решили, что скрывать больше нечего, и я
написал первую статью.
Эиба больше всего мучает мысль, что во всем этом виноват кто-то из его
аспирантов. А выяснить кто - он не может. Да и не стал бы, даже если бы
и мог. Таков Эйб.
12 мая
Часов в девять вечера компания забулдыг, из тех, кто в прихвостнях у
Арта Бентли, отправилась на Секонд Стрит "травить негров". Я примчался
минут через десять. Пьяны они были, как свиньи. Поэтому мне без труда
удалось начистить рожи шести или семи, заработав лишь царапину на щеке
перочинным ножом. Орали они гнусно, грозили мне, "защитнику ниггеров",
смертью. Ну, этих-то я не боюсь. Они слишком трусливы и слишком глупы.
Но какая гадость этот афраллер! Мерзавцы получили возможность мучить
людей, зная, что те не могут ответить. Хорошо, хоть полиция действовала
как надо, и очень скоро семнадцать негодяев оказались в кутузке. А
сорок отравленных - в больнице.
13 мая
На сей раз установить, какой подонок применил афраллер, не удалось.
Рано утром на одной из пальм в конце Авенида Сервантес он укрепил
довольно остроумно склеенное бумажное устройство, из которого порошок
афраллера потихоньку высыпался и разносился ветром. Двадцать шесть
человек поражены.
Клара Санчес (ее отравили вчера) умерла: очень слабое сердце.
17 мая
Антонио Лопес, мулат с Секонд Стрит, застрелил некоего Алека
Макферсона, когда тот напал с афраллером на группу прогуливавшихся
негров. Потом сам заявил в полицию.
18 мая
Партия Латина внесла в парламент законопроект "Об особой мере
ответственности за применение средств, отравляющее действие которых
связано с расой". Увы, дохлый номер. По конституции этого
благословенного государства решения в парламенте принимаются только
большинством в 75 процентов - как нигде в мире. Очень демократично и
благородно. Простое большинство не может навязать свою волю
меньшинству. Но в серьезных случаях это полностью парализует парламент.
А в данном наверняка: партия Джосии Бентли имеет почти 30 процентов
голосов. Предстоит множество пустопорожних речей - и все.
24 мая
Дебаты в парламенте продолжаются.
За неделю - восемь нападений с афраллером, сто три пострадавших. Вчера
снова была стрельба, на этот раз - с двух сторон. Убитых нет, раненых
пятеро.
25 мая
Епископ обратился ко всем гражданам с призывом к миру. Господи, хоть бы
подействовало!
31 мая
Неделя прошла спокойно. Боюсь надеяться.
4 июня
Пока - спокойно.
10 июня
Неужели пронесет? Боже мой. Матерь Божья, пошлите им мудрость и
спокойствие!
13 июня
Все рухнуло.
Сегодня - день святого Антония Падуанского, любимый праздник на
острове. Мы с Марией пошли в собор.
Кошмар начался в разгар литургии. Кто, какой негодяй решился на такое?
Или он не верует? Или душа его погублена настолько безнадежно, что он
не боится уже никакого кощунства?
В соборе было много негров. Обезумев от удушья, они метались, ломая
мебель и давя других. В дверях образовалась такая свалка, что я понял -
там не пробиться. Мария с огромным трудом выдавливала из себя сиплый шепот:
- Ничего, ничего, Кшиштоф. Я - ничего, потерплю.
Я потащил ее к окну, да еще левой рукой прихватил какого-то мальчика
лет трех. Его совсем ослепшая мать уцепилась за полу моего пиджака и
брела, пошатываясь, сзади. Счастье, что один из витражей оказался
достаточно низко. Я вышиб его кулаком, здорово порезавшись. Мария
спрыгнула вниз удачно и сумела поймать мальчика. Его мать, видимо,
вывихнула ногу. Так что до госпиталя мне пришлось тащить ее и сына на
руках, а Мария шла сама. Позже, вечером, я стоял перед Марией на
коленях и целовал стопы ее ног.
- Прости меня, окаянного. Мария, Мария, позволь мне назвать тебя женой.
20 июня
Сегодня мы обвенчались.
22 июня
В редакцию пришло письмо: "Организация "Черная оборона" сообщает, что
ею задержан в качестве заложника Артур Бентли. Если белые негодяи
продолжат нападения с афраллером, Бентли будет казнен". Мы дали
экстренный выпуск.
Джосия рвет и мечет. Я твердо знаю, что ему наплевать на своего
отпрыска, они друг друга терпеть не могут. Но здесь задето то, что этот
старый содомит называет своими принципами. Вдобавок он еще и глуп:
предъявил иск газете.
26 июня
Люди Бентли похитили епископа. Предлагают обменять на Арта.
28 июня
В редакцию пришел Диего Мендоса с объявлением: "Готов субсидировать
производство афраллера". И это Мендоса, автор закона о равенстве рас,
билля о равноправном образовании! Негры острова считали его святым.
И вот вчера нашлась среди них мразь, для которой святость - пустое
слово. Они зверски убили внука Мендосы - якобы в отместку за похищение
епископа.
Смотреть на беднягу было невыносимо. Он поистине обезумел от горя. Весь
опухший, красный, глаза вылезли из орбит и налились кровью, волосы
растрепались - что осталось от образцового аристократа! С маниакальной
настойчивостью он твердил:
- Сеньор Ковальски, я не буду обсуждать причины, по которым вы - за
негров. Но вы заблуждаетесь. Они не люди. Я знаю, что говорю, я это
выстрадал. И во имя человеколюбия вы обязаны, обязаны, обязаны помочь
мне. Отныне и вовеки у меня не будет иной цели в жизни, как мстить им.
Несчастный!
30 июня
Идиотски-романтическая история как жалкая пародия на то, что я когда-то
читал в романах. Среди отравленных в день святого Антония оказался сын
Стивена Хатчинсона. Хатчинсон решил, что жена изменяла ему с
темнокожим. Вчера вечером он с горя напился, разрядил в нее пистолет и
кинулся сводить счеты с неграми. Не знаю, где ему продали афраллер, но
у него сразу же начался тяжелейший приступ. Оказывается, это он передал
гены своему отпрыску, видно, кто-то из его предков был африканцем. К
счастью, жену удалось спасти. У Хатчинсона острый психоз.
1 июля
Шеф срочно вызвал меня.
- Крис, беда. Эйб Кокрен покончил с собой. У меня потемнело в глазах.
- Крис, я понимаю, как тебе скверно. Но нужно делать дело. И дело
неприятное. Президент Льюис очень просил меня, чтобы в сообщении о
смерти Эйба не упоминался афраллер. Льюис сейчас в труднейшем
положении. Он пытается как-то сгладить ситуацию. Мы все понимаем, что
именно эта страшная история подкосила Эйба, но Льюис боится, как бы
разговоры об этом не оказались последней горошиной, переворачивающей
накренившийся корабль.
Голова моя шла кругом. Эйб... В последнее время у него не было никого
ближе меня. И я видел, как он мучается. Неужели я упустил его потому,
что в эти дни слишком был занят Марией? Долг мой, наверное, состоял в
том, чтобы быть с ним неотлучно?
И что делать сейчас? Вправе ли я ради политики президента (хоть и
отношусь к нему неплохо) скрывать тяжкую тайну моего друга?
Будь что будет.
- Ладно, шеф, я постараюсь.
Доктор Бустаманте принял меня сразу.
- Док, скажу откровенно. Мне необходимо найти мотив самоубийства
Кокрена, не связанный с этой мерзостью - афраллером.
Я объяснил ему все: Бустаманте - человек умный и порядочный. Он думал
минуты две, я напряженно ждал.
- Хорошо. У профессора Кокрена могла быть еще одна причина покончить с
собой, хотя он вряд ли знал о ней. У него - тяжелейший рак легких. Но
форма такая, что он вряд ли что-нибудь чувствовал. В любом случае жить
ему оставалось месяцев пять.
- Спасибо, доктор. Для нашей газеты сойдет. Как спокойно лицо Эйба!
24 августа
Мария беременна.
6 октября
Бустаманте отыскал меня в редакции.
- Мистер Ковальски, странные и тревожные обстоятельства. Пока это не
для печати, но вам надо бы знать. За последний месяц обнаружено
двенадцать случаев рака легких в такой же форме, какая была у Кокрена.
- А почему это нужно знать мне?
- Мне кажется, что здесь - какая-то связь с афраллером. Вы причастны к
этой истории с самого начала. К тому же вы из тех, кто не проболтается
и не станет паниковать. Очень прошу вас пройти в нашем госпитале
обследование. И сеньору Ковальски.
8 октября
В наших легких чисто. Но доктор настоятельно просил повторить
обследование через два месяца. Мы согласились.
Какое несчастье! Стоило одному мерзавцу выпустить злого духа, и все
благополучие Сан Фелипе рухнуло. Я давно уже не пишу здесь о каждом
преступлении, связанном с афраллером: хватает того, что пишу в газете.
А статистика такова. За пять месяцев, с 7 мая, было 107 нападений с
афраллером. Поражено приблизительно 1500 человек. Двадцать семь умерли,
из них девять затоптаны в соборе. Человек сорок тяжело болеют. В
перестрелках и при террористических актах убиты семеро, ранены двадцать
два человека. Образовалось не менее дюжины террористических групп.
Захвачено семнадцать заложников.
Сегодня освободили епископа. Арта Бентли две недели назад обменяли на
двух негритянских девушек. Арт, похоже, повредился в уме. А обе девушки
изнасилованы. Сейчас в заложниках осталось одиннадцать человек.
Четыре драки между школьниками с причинением увечий - выправятся ли
когда-нибудь души этих детей? По оценкам, экономический ущерб за пять
месяцев - тринадцать миллионов: полный срыв туристического сезона,
сожженные дома, взорваны два моста и главное нефтехранилище. 5 декабря
Бустаманте снова пригласил меня и Марию на обследование.
12 декабря
Пальмы сгибаются под ветром. В этом году сезон ураганов начинается
очень рано. Похоже, последний раз я сижу в заведении папаши Родриго.
Через день-другой сюда не доберешься. А через пару месяцев я отправлюсь
на кладбище. Боже мой! Справедлива кара Твоя. Чего еще можно было
ожидать? Не спрашивай, по ком звонит колокол. Если дьявольское
измышление тяжко поражает одну часть рода человеческого, оно губит и
остальных. Иначе быть не может.
Афраллер, вызывающий у африканцев аллергию, - сильнейший канцероген для
тех, кто аллергии не подвержен.
Господи Иисусе! Матерь Божья! Святой Антоний! Спасибо вам за утешение:
род Ковальских не пресечется на Земле. В тайне чрева Марии - мое
продолжение, защищенное ее темной кожей, защищенное муками, которые она
перенесла в Антониев день. Спасибо и доктору Бустаманте: я даже знаю,
что там - двойня и что оба - мальчики.
Я не успею увидеть их в этой жизни! Боже! Еще и еще повторяю:
справедлива кара Твоя. Быть может, тяжесть ее искупит мой грех: то, что
я принадлежу к подлому роду белых, посмевших измываться над людьми
только потому, что те на них не похожи, измываться, думая, что это
останется безнаказанным.
"Химия и жизнь", 1991, ¦ 8.
С. Занин
Бокал теттенже
И вот однажды так страшно стало жить, так страшно, что он наконец
отбросил колебания и окончательно решил "Уйду".
Три года Дмитрий Васильевич Панаев готовился к бегству. И хотя
давным-давно все было подсчитано, взвешено, измерено, хотя оставаться
здесь было неразумно и опасно, три года он это бегство откладывал.
Откладывал в бессмысленной надежде, что как-нибудь обойдется, что он
привыкнет к своему времени, как привыкают люди даже к переполненной
жильцами и ненавистью коммуналке, или того лучше - само время смягчится
и подобреет.
Но нет: время если и менялось, то явно к худшему.
Было больно и тошно, теснило грудь и, казалось, близок, близок конец -
швырнешь надорвавшийся мозг в лестничный пролет и настанет блаженство.
А чтобы не сорваться, надо было уйти. Уйти, более не откладывая.
Ненавидеть Дмитрий Васильевич начинал с самого утра. Его будил
захлебывающийся вой электродрели - соседи приступали к трудовому дню.
За воем следовали гулкие удары молотком - по бетонной стене и его
бедной голове. Панаев вынужденно вставал, подходил к еще темному окну
и, вдавив лицо в хлодное стекло, бессильно думал: неужели, о, неужели
сверлить дыры необходимо именно в семь часов утра - когда так хочется
спать после вчерашней работы, затянувшейся до полуночи?
А потом был автобус. Стыдясь себя, Дмитрий Васильевич протискивался в
душное нутро. За ним лезли другие соискатели, вбивали его в слипшуюся
людскую массу, и он, радуясь, что не остался снаружи, крепко хватался
за поручни - чтобы не унесло в безнадежную середину.
И озлобившись от утренней толкотни, заранее устав от наступившего
бесконечного дня и возненавидев его, как ненавидел он говоривших ему
"ты" автобусных и уличных юнцов, чье образование исчерпывалось - Панаев
был убежден в этом - лишь четырьмя арифметическими действиями, причем
умножение и деление они знали нетвердо, он, измотанный, вспотевший, в
истоптанных туфлях входил наконец в двери своей редакции.
Он был обязан служить, то есть иметь казенный стул и казенный стол -
один из пяти одинаковых столов в отделе писем, а также ходить два раза
в месяц к тюремному окошку кассы. Он понимал - это понимание ужасало
его, - что еще много, очень много лет (семнадцать, если принимать выход
на пенсию как освобождение) его жизнь будет заключена между девятью
утра и шестью вечера с часовой увольнительной на обед.
Человек чувствует себя более или менее счастливым, если его мечты
исполняются, еще не перестав быть мечтами. Душа же Панаева превратилась
в склад отложенных надежд, где мечты и желания валялись бесформенными
грудами - слежавшиеся, остывшие, покрытые пылью, поеденные молью и ржой
А если какие-то из них и становились реальностью, то это происходило
лишь после того, как они тускнели и теряли свою первоначальную
привлекательность.
Халва хороша в детстве. Ехать в Париж надо до тридцати. Панаев купил
два килограмма халвы на первую зарплату, но выкинул ее, поняв, что
разлюбил халву, так и не успев насладиться обилием ранее почти
недоступного лакомства. Париж светил не ранее, чем в равнодушные
шестьдесят. Все прочее было столь же безнадежным.
В очередной раз подумав об этом, Дмитрий Васильевич взглянул на часы,
возвещающие, что можно сбросить с себя бремя трудов и предаться
вечерней праздности, потом на стол, на котором, как и вчера, как и год
назад корчились, рыдали, выли сотни писем от несчастных читателей его
газеты, и спросил себя, ощутив, как обмерло сердце "А почему бы не
сегодня? Да, да, сегодня! Непременно сегодня!"
Подумал - и обрадовался, и испугался разом, но вовремя одернул себя.
Главное сейчас - чтобы никто ничего не заподозрил, не задержал, не
начал завидовать и хватать за полы пиджака...
Панаев немного посидел, возвращая на лицо обычное выражение скуки.
Потом медленно встал, вышел из комнаты и подчеркнуто неспешно
направился к выходу.
И все же, встречая по пути сослуживцев, он не мог удержаться от
предательских - прощальных, сожалеющих, радостных мстительных,
торжествующих - взглядов. "Ах, бедные вы мои. Я уйду, а вы останетесь -
со своими надоевшими из-за их нескончаемости бедами, с никому не
нужными жизнями, с детьми, будущее которых окажется еще страшнее вашего
постылого настоящего. Но кто вам мешает перестаньте стонать и уходите
тоже! - Вздор, вы никуда не уйдете. И даже желания такого не возникнет.
Потому что вы глупо убеждены кроме этого, другого времени нет. Спорить
не стану. Прощайте!"
И показав напоследок язык золотой на черном надписи "Главный редактор",
Панаев с облегчением выскочил на вечернюю улицу.
В двух шагах от дверей редакции покачивалась пьяная женщина и, ни к
кому персонально не обращаясь, уныло ругалась матом.
Увидев Панаева, она с трудом выговорила:
- Эй, иди сюда! Ну иди, что скажу. Выручи, ты... Что? Ах, ты жмот! Выручи!.
Панаев содрогнулся, внутри все опять затрястось, заорало - "Бежать!
Сегодня, сегодня, непременно сегодня!" и, провожаемый лютой руганью,
ускорил шаги.
А дальше через квартал стоял, опершись на стену и поливая ее рвотой,
майор с выпученными в муке глазами, а еще дальше кого-то били - Панаев
шагал все быстрее, быстрее, потом побежал, обгоняя напуганных темнотой
прохожих, и бежал уже до самого дома.
На его счастье в квартире никого не было: ни хозяйки Варвары Петровны,
которую обижала судьба и неблагодарные взрослые дети, ни других
квартирантов - веселого слесаря Коли и его молодой, на удивление
большегрудой жены Лены.
Он наскоро поел и закрылся в своей комнате. Оттягивая решительный
момент, повел расслабленным взглядом по книжным полкам. После недолгого
раздумья достал "Вестник Европы" за июль 1890 года, лег на диван и
погрузился в медлительные, многословные рассуждения о
земско-статистических работах, в споры по поводу крестьянского
налогообложения, а затем перешел к иностранному отделу, где были
приведены официальные мотивы уступки Гельголанда и обсуждались
последствия англогерманского соглашения.
Отступило всегдашнее напряжение души. Сложности столетней давности
представлялись пустячными в сравнении с современными. Дискуссии о
классицизме в гимназиях забавляли, и даже хлебный недород в нескольких
губерниях не пугал - Панаев знал, что после случались вещи и похуже.
А когда устали глаза, он потянулся за альбомом со странными открытками
(других у него теперь не было, равно как и книг, изданных после
революции) и в тысячный раз принялся разглядывать впоследствии
изрубленную на дрова обстановку имений, в которых еще собирались к
завтраку живые люди, а не ходили торопливые посетители краеведческих
музеев, перелистал виды Нижегородской ярмарки, еще раз всмотрелся в
лица обитателей неспешного, крепкого, казалось, на веки сколоченного мира.
Дневная ненависть исчезла. Но, как всегда, стало до слез обидно, что
этой далекой цивилизации, более далекой, чем молодость пирамид, нет -
остались только эти жалкие пожелтевшие копии.
Дмитрий Васильевич понимал, что идеализирует, приукрашивает полузабытое
время. Но все равно идеализировал и приукрашивал - лишь в нем он мог
укрыться от кошмара реальности, от мира, который перекрещивался
пулеметными лентами очередей, мира, взрывающегося вспышками звериного
насилия, после которых убийцы с недоумением смотрят на изуродованные
трупы их случайных жертв, мира мутного невежества тех, кого из ничего
когда-то решили сделать всем.
"Но хватит, хватит об этом! - встрепенулся Панаев. - Если опять начну
ненавидеть, ничего не выйдет. Да и сколько можно тянуть, что за
малодушие. Пора, пора!"
Он поставил книги на место, надел костюм, одолженный у знакомого
актера, без сожаления оглядел свою комнату (десять квадратов,
продавленный хозяйский диван, стол из комиссионки), присел на дорожку -
и ушел в тринацатый год... ...Дмитрий Васильевич сидел на скамейке в
городском парке. За ажурной чугунной оградой ходили чистые мужики. Они
ласково улыбались друг другу и детям в матроссках, которых вывели на
прогулку толстенькие и тоже ласковые бонны. Цокали копытами лошади.
Непривычно пахло навозом. Панаев поморщился - неприятный и ненужный
здесь запах исчез.
Скрытый деревьями, играл духовой оркестр, и невидимый капельмейстер
старательно распределял его звуки - так, чтобы ни один уголок обширного
парка не остался без музыки.
Панаев сидел на скамейке и читал роман Золя. Впрочем, не столько читал,
сколько водил по сторонам радостно-удивленными глазами.
По аллеям гуляли дамы в белых и бледно-желтых платьях и заслонялись от
неяркого солнца маленькими зонтиками. Руки их были в тюлевых перчатках
без пальцев, черепаховые заколки на прическах сверкали огромными,
наверное, поддельными бриллиантами.
Дамы гуляли не одни. Их сопровождали усатые мужчины в котелках и с
тростями. Глаза фланирующих были спокойны, безразличны к встречным
парам и музыке. Но и котелки, и огромные, по старинной моде, дамские
шляпы чуть покачивались в такт вальсу "На сопках Маньчжурии".
"Интересно, - некстати подумал Панаев, - а ведь никто не написал вальс
или, скажем, марш "В Мозырских болотах". Не хватило времени? Или не
было желания?
Но подумалось о скорой войне отстраненно, как и подобает думать об
исторических событиях, и ненужная в этот блаженный час мысль пропала,
не успев тяжестью лечь на душу.
Высокая тонкая девушка в светло-зеленом платье искала взглядом
свободную скамейку. Поколебавшись, она приблизилась к нему:
- Я не помешаю вам?
Он молча покачал головой.
Девушка села, вынула из ридикюля небольшой томик и, казалось,
углубилась в чтение. А Панаев, наслаждаясь своей волшебной властью над
временем, подумал: "Почему она выбрала именно эту скамейку? Вон, через
две свободная. Или я этого захотел?"
Забытый Золя скользнул под ноги, в траву, а он, не скрываясь, смотрел
на ее красивое, значительное, несмотря на молодость, лицо, такое
похожее на лица женщин его времени, и жалел ее, вспоминая, что
последует за этим вялым, томным летом.
Она, наверное, бывала в Париже - какие сомнения, конечно, бывала, - и
видела там беззаботных женщин, безупречных веселых мужчин - ах, как они
будут грубы через пять лет! И кто знает, не придется ли ей снова
вернуться туда. Но уже не праздной вояжеркой, а измученной,
изверившейся в поисках убежища и спокойствия консьержкой в забытом доме
забытого квартала.
- Сударь, вам нездоровится? - девушка с некоторой тревогой смотрела на него.
- Почему вы так решили? - попытался улыбнуться Панаев.
- У вас глаза больные... И лицо. Глаза у него не были больными, но
Панаев понимал, что в этом никуда не торопящемся мире его врожденное
беспокойство кажется уже болезнью.
- Нет... сударыня, - с трудом произнес он книжное слово. - Я совершенно
здоров. Просто устал.
- Устали? У вас тяжелая служба? - полюбопытствовала соседка.
- Я литератор. Человек свободный и неслуживый, - отвечал Панаев,
счастливый оттого, что она разговаривает с ним.
- Правда? Я никогда не видела живого писателя! - воскликнула она. -
Вернее, видела, но издалека - Сергея Городецкого. Вот, - она показала
Панаеву название своей книжки - "Ива".
Он улыбался. Все было прекрасно.
- А вы тоже поэт?
- Не дал бог таланта. Я пишу прозу. Совсем не поэтическую прозу, а
скучную, сухую, как и вся наша жизнь.
- Вы наговариваете и на себя, и на жизнь! - засмеялась девушка. - Хотя
насчет жизни - это иногда бывает. Я, например, сейчас просто взяла и
сбежала из дома. К отцу пришли, и во всех комнатах одно и то же:
албанский вопрос, Дума, балканские союзники, Шидловский, всеобщее
избирательное право... - и как им не скучит!
Она махнула рукой, а потом, чуть порозовев, спросила:
- Простите, можно ли узнать ваше имя?
- Да, конечно, - привстал он - Дмитрий Васильевич Панаев.
- Уж не потомок ли вы тех самых Панаевых?
- Увы, нет. Однофамилец, - сказал он, вспомнив портрет фатоватого, с
вычурной бородкой Ивана Ивановича.
- А где вас можно прочитать? - продолжала допытываться девушка.
Панаев снова напряг память.
- В "Ниве". Еще в "Русской мысли".
- В "Ниве"? - она улыбнулась. - Это там, где "Ревматизм побежден! Вас
спасет уродонал Шателена!"
Панаев немного обиделся.
- Я имел в виду литературное приложение, сударыня, - с достоинством
заявил он.
- Простите, бога ради. Я вовсе не хотела вас обидеть. Никуда не деться
от этого дурацкого объявления, оно слетает с языка само собой. - И
добавила со вздохом сожаления:- Но, признаться, я не встречала ваших
произведений. Это потому, что я слишком мало читаю.
- Здесь не ваша вина, - нашелся Панаев. - Я только-только начал
печататься в столицах, буквально полгода назад.
- Ну, в таком случае желаю вам прославиться! Да, совсем забыла. Ольга
Ивановна Латышева. Учусь на курсах.
Она выжидательно посмотрела на Панаева. Он молчал. Тогда Ольга Ивановна
добавила:
- Да, мой отец - тот самый Латышев.
Лицо Дмитрия Васильевича выразило непонимание.
- Как, разве вы не слышали об адвокате Латышеве? - уже возмущенно
спросила Ольга Ивановна. - А последние газеты... Вы читали его речь "Бирже"?
Он смущенно развел руками.
- Я всего лишь месяц в столице... И газет давно не читаю. Роман
отнимает все время.
Она прощающе улыбнулась.
- Вы странный. И говорите со странным акцентом. У вас такой вид, словно
вы что-то позабыли и никак не можете вспомнить.
- Вы правы! - удивился Панаев - Я и правда постоянно вспоминаю.
- Что, если это не тайна?
- Видите ли, Ольга Ивановна, - лихорадочно соображая, что ответить,
начал Дмитрий Васильевич.
- ...Сколько раз я говорила: закрывайте стол! И не оставляйте крошек -
хватит разводить тараканов! - близко завопила хозяйка.
Дверь в комнату распахнулась, в нос ударили кухонные запахи. Панаев с
жалобным стоном кинулся к исчезающей Ольге Ивановне, но дорогу
преградила яростно вопрошающая Варвара Петровна:
- Ну сколько, сколько раз говорить: не держите холодильник открытым! Он
ведь разморозится, а у меня там мясо. Понимаете? Мясо!
И так было ужасно возвращение в мир, с которым он расстался навеки, что
Панаев вытолкал оторопевшую хозяйку из комнаты, захлопнул дверь, а
потом лег на диван лицом вниз и заплакал.
И плакал всю ночь.
Назавтра Дмитрий Васильевич, сославшись на нездоровье, отпросился со
службы. Заведующий отделом сурово глянул на него, кивнул на завалы
писем, но все же отпустил.
...Было четыре часа пополудни. Панаев направлялся домой, зная, что его
квартира находится на четвертом этаже дома Кокорева, что ровно в шесть
придет прислуга Глаша и начнет готовить ужин. А он пока ляжет на диван
в гостиной - хороший кожаный диван, купленный им всего месяц назад у
Берга и не потерявший потому еще прелести новизны - и будет обдумывать
сюжет повести, которую он обещал "Синему журналу".
Навстречу шел офицер в парадной форме. Ярче золотых погон пылала на
солнце его рыжая бородка - "Наверное, конногвардеец, - решил Панаев -
Граф Игнатьев писал, что бородки носили все офицеры этого полка".
Приблизившись, гвардеец с веселым превосходством посмотрел на Дмитрия
Васильевича и произнес молодым звонким голосом:
- Здравствуйте, господин сочинитель! Давненько вас не было видно. Вы не
захворали?
Бог миловал, - легко отвечал Панаев - Были дела в провинции.
-А, ну-ну, - удовлетворился ответом гвардеец. - Так вы не пропадайте.
Полина Андреевна уже спрашивала о вас. Честь имею.
Панаев приподнял шляпу. Офицер прикоснулся пальцами к фуражке и ушел,
насвистывая "Марсельезу".
" ..В выгоревшем мундире, в полный рост на австрийские пулеметы " -
Вздор! Что за глупость лезет в голову!
Через мгновение опять все стало замечательным. Панаев глубоко,
прочувствованно вздохнул и с улыбкой счастливого человека оглядел
могучую фигуру городового, башней возвышающегося на углу.
Тот, обнаружив, что его бесцеремонно разглядывают, сначала смутился,
потом хотел оскорбиться, но поняв, что над ним не собираются смеяться,
сам заулыбался в ответ.
Тут, за широкими плечами городового, на другой стороне улицы мелькнула
знакомая шляпка.
- Ольга Ивановна! - крикнул он через стук экипажей - Подождите!
Она остановилась, в недоумении начала оглядываться. Панаев крикнул еще
раз, она заметила его, приветственно взмахнула рукой и...
...И тут Панаева толкнули.
- Куда прешь, мужик, глаза протри!- дружелюбно пробасил ему атлетически
сложенный молодой человек в футболке "Адидас" с невыспавшимся и
небритым лицом.
- Извините, - поспешно сказал Панаев и заторопился домой - на пятый
этаж панельного скворечника, населенного жильцами и тараканами.
Хозяйка и квартиранты должны были прийти с минуты на минуту. Поэтому он
не стал ужинать, а сразу закрылся в своей комнате.
И вовремя. Ольга Ивановна уже сидела на прежнем месте.
- Я ведь говорила, что вы странный, - улыбнулась она ему, как старому
знакомому. - Постоянно куда-то исчезаете.
- Я не виноват. Обстоятельства, - развел руками Панаев. - Что до меня,
то я век бы отсюда не уходил.
- Не получится. Видите, какие тучи? Надо подумать об укрытии. - Она
засмеялась. - Давайте, сходим в синема? Однако я не знаю, удобно ли с
моей стороны - Вы так заняты.
- Чепуха, - сказал Дмитрий Васильевич. - Сегодня у меня бездна
свободного времени. Только я предлагаю оставить кино на следующий раз.
Надеюсь, он будет, следующий раз?
- Что вы предлагаете? - с ноткой удивления спросила она.
- А! - Панаев покраснел. - Поужинаем где-нибудь, хорошо? Я зверски голоден.
Они вышли из парка под быстро темнеющее небо. Немного робея, он
подозвал извозчика. Молодой парень с жидкой бородкой чмокнул губами,
притопнул сапогом "бутылочкой" (" ...лошадь ногу поднимет одну,
поставит на землю опять..."), и лошадь нехотя пошла, втащив пролетку в
густой поток конных и механических экипажей.
Мимо проехал равнодушно глядящий перед собой Блок. По тротуару,
расталкивая прохожих, быстро шел Маяковский - в желтой кофте и со злым
надменным лицом.
Невский пестрил рекламными вывесками "Шоколад Сюшарь", "Требуйте мыло
"Конекъ" из молока лилии!" "Лучший подарок къ праздникамъ "БЕЗРУПОРНЫЙ
ГРАММОФОН", "Коньяк Шустова". Это было так необычно для него, что
Панаев перестал слышать что-то говорившую ему Ольгу Ивановну.
Засветились электрические огни магазинов. Витрины дразнили изобилием -
мощными пирамидами ананасов и португальских апельсинов, изнывающими в
жирной истоме балыками, яркими конфетными бонбоньерками.
- Господин, купите газету! - невесть откуда вынырнул мальчишка, и
побежал рядом, ежесекундно рискуя попасть под колеса пролетки. -
Пауанкаре победил! Франция приняла закон о трехлетней военной службе!
Депутат Хвостов выступил против нефтяных капиталистов! Сенсация! Левые
и центристы поддерживают правых!
- Хорошо, хорошо, - Панаев протянул деньги. - Только прошу тебя. беги
на тротуар. Неровен час...
- Сами с усами! - заорал мальчишка и кинулся к другому экипажу.
В ресторане было малолюдно и тихо. Официант с кинематографическим
пробором принес заказ. За окном разом почернело - и хлынул ливень.
Они выпили по бокалу "Теттенже" . Освобождаясь от скованности, Панаев
стал смелее озираться по сторонам и разглядывал дам в боа из страусиных
перьев и восточных тюрбанах.
- Вам нравятся эти фальшивые шехерезады? - недовольно спросила Ольга
Ивановна.
- Мне нравитесь вы! - неожиданно для себя выпалил Панаев. И. чтобы
скрыть свое смущение, добавил: - Любопытство провинциала. Я никогда не
видел аристократок.
Ольга Ивановна рассмеялась.
- Где вы увидели аристократок? Боже, да вы в самом деле провинциал! Это
заурядные буржуа, притом безвкусно одетые. Аристократия собирается не
здесь, и не в такой ранний час. Кстати, и мы не станем засиживаться. Я
приглашаю вас на благотворительный вечер. Там будут все наши с курсов.
Сбор пойдет в пользу социал-демократов.
- Зачем это вам?
- Зачем? - удивилась Ольга Ивановна - Вы еще спрашиваете! Будет петь
Надя Ильина - голос красоты необыкновенной! И скажу по секрету - может
быть, приедет сам Северянин!
- Вы меня не поняли. Зачем в пользу социал-демократов?
Ольга Ивановна пожала плечами.
- Я не знаю. Все так решили. Да разве это важно?
На небольшую сцену вышел высокий худой человек с набеленным лицом, в
костюме Пьеро. Публика зааплодировала. "Безноженьку!" - раздалось сразу
несколько голосов.
Пианист опустил руки на клавиатуру. Пьеро невидящим взором обвел зал и
тихо заговорил - запел. Когда он дошел до "Боженька, ласковый
боженька...", публика зашмыгала носами, а полная дама в чалме
истерически зарыдала.
Панаев взглянул на Ольгу Ивановну В ее глазах тоже блестели слезы.
- Завидую вам, - сказал Дмитрий Васильевич. Вы даже не представляете,
какая вы счастливая. Верьте мне. И еще. Скажите вы были когда-нибудь в
Париже?
- В прошлом году, - ответила Ольга Ивановна. - Он мне не понравился.
Слишком шумный, слишком бестолковый. Что до меня, то я предпочитаю
небольшие немецкие городки.
Да-да, конечно, - вздохнул Панаев. - А я вот никогда...
- Так что за беда, поезжайте! - легко произнесла Ольга Ивановна.
- Если бы это было так просто, - он опустил голову. - Но лучше не будем
об этом...
...А о другом поговорить не удалось. Ухо вдруг просверлил ехидный голос
Варвары Петровны "К вам пришли! Неужели не слышите?"
В дверь коротко стукнули, она открылась, и в комнату влетела Ольга - но
совсем не та, другая Ольга! - поцеловала его в нос, заохала при виде
пыли на столе и засохшего цветка, замельтешила, вызывая у Панаева
легкую тошноту и традиционно тягостное рассуждение о том, что все его
женщины, даже те, у кого были ум и красота, и зачатки здравого смысла,
радующие при первой встрече, - вздорны, вульгарны и невежественны
настолько, что им и в голову не приходило, что они могут быть
вздорными, вульгарными и невежественными.
Отмельтишив, смахнув пыль (зачем?), запихав в него принесенные
бутерброды и откупорив бутылку чего-то приторно-сладкого, она уложила
его в постель, улеглась сама, и последней его мыслью перед тем, как
закрыть глаза и не видеть ее пьяное от страсти и выпитого вина лицо,
перед тем как приступить к тому, ради чего она пришла, была "Боже, как
же я рад, что расстаюсь с нею!".
Так оно и случилось. На следующий день он снова встретился с Ольгой
Ивановной и послезавтра тоже. И с каждым днем их встречи становились
все продолжительнее, а темы разговоров все разнообразнее. Он быстро
осваивался в ее мире и превращался в его временную, но все-таки часть.
Однако, хотя все меньше оставалось выдуманного, воображаемого, стоило
чуть разгладиться напряженным морщинам на лбу, как он, внезапно
выброшенный из чистого воздуха городского сада, судорожно кашлял,
задохнувшись дизельным дымом, а уши вновь наполнялись раздраженными
криками и нервным дыханием проносящихся мимо прохожих, а глаза с тоской
смотрели на полузабытую нищету своей комнаты.
И чтобы покрепче связать себя с ее временем, Дмитрий Васильевич завел
многочисленные знакомства в редакциях ("Ну-с, когда соблаговолите
одарить новой вещью? - Ленитесь, ленитесь, милостивый государь!"),
ходил на бега, обсуждал с адвокатом Латышевым гнусное поведение фракции
октябристов.
На прощание Латышев всегда спрашивал, подмигивая "Так как, Дмитрий
Васильевич, будем делать революцию?" и довольно смеялся, когда Панаев,
по обыкновению встревоженно, отвечал. "Хорошо бы без нее. Только вот
зачем Дума разъехалась на каникулы? Неужели они не понимают, что
времени практически не осталось, что надо торопиться!"
Он посещал публичные лекции Павлова, раз в неделю ездил к цыганам, не
пропускал театральных премьер, с удовольствием ощущая, как обрастает
приятелями, коллегами по перу, необременительными привычками хорошо
обеспеченного человека - но все же понимал, ох, как понимал! - что
только одна на свете связь сможет удержать его здесь, сможет навсегда
захлопнуть дверь в ужасное будущее.
Опять играла духовая музыка, опять прогуливались воздушные барышни в
воздушных платьях, проплывали котелки, шляпы, постукивали трости. С
одной лишь разницей, что все это теперь казалось привычным и не
вызывающим удивления.
Они катались на лодке - большой и неуклюжей. Он греб, молчал, слушал,
как она рассказывает о своих последних неприятностях на курсах.
Впрочем, о чем бы она ни говорила, от нее всегда исходило чувство покоя
- ни с чем не сравнимое наслаждение.
Он слушал, смотрел на ее обнаженные загорелые руки, а потом вдруг
бросил весла и сказал с отчая нием в голосе:
- Ольга, послушайте! Ольга, я предлагаю вам руку и сердце. Нет, нет, вы
не можете отказать мне! - испугался он, увидев, как переменилось ее
лицо. - В вас единственное мое спасение и счастье! Если вы отвергните
меня, это будет настоящая катастрофа. Я больше не смогу остаться здесь,
я больше не увижу этого города!
- Скажите, Дмитрии! Я давно думала, полностью доверьтесь мне - вы
нелегальный? - с восторженным страхом спросила вдруг Ольга. - Революционер?
Панаев от неожиданности расхохотался.
Вот уж бы никогда... ха-ха-ха! Ей-ей, поразили в самое сердце!.. Нет,
нет и еще раз нет. Я человек сугубо мирный, к тому же занятой. Мне не
до глупостей.
- Вот как, протянула она с некоторым разочарованием - Так вы хотите,
чтобы я пошла за вас?
- Ну да, конечно! - снова начал пугаться Панаев.
Лицо Ольги стало озабоченным.
- Папа, думаю, возражать не станет. Он вас уважает, сама слышала...
Мама? Мама, пожалуй тоже...
- А вы? Вы сами?
Ольга растерялась.
- Я? А вы разве... Вы ведь знаете, что я люблю вас, странный вы
человек! Ой, как страшно такое говорить! Ну все, сказала!
Ошалевший Панаев перегнулся через борт, ополоснул лицо, потом схватил
Ольгу в охапку и, не обращая внимания на ее предостерегающие крики,
громко зашептал "Теперь я твой, я здешний! Мы уедем за границу, в
Швейцарию - будущим летом, не позже августа, нет, лучше в июне!.. -
Зачем же в Швейцарию, мой сумасшедший сочинитель? Давай поедем в
Германию, в Баден... А может быть, и уезжать никуда не надо. Поживем в
России... Нет, нет, обязательно надо уехать! Но только не в Германию.
Уедем в Швейцарию - и все, все будет прекрасно!.."
.. Они не уехали в Швейцарию. Помешало рождение ребенка, неотложные
дела, а потом началась война.
Дмитрий Васильевич не вернулся обратно. Не вернулся, потому что
накатила осень семнадцатого года и он, зная, что приближается
неотвратимое, гибельное для него, для его семьи, для всего прошлого, в
ноябрьское московское утро поднял взвод юнкеров в уже безнадежную атаку.
Атака захлебнулась, и Панаев долго лежал на мокрой мостовой, пока в
городе окончательно не стихла стрельба и не начали убирать мертвых.
А Ольга Ивановна Панаева навсегда осталась вдовой. И закончила жизнь
консьержкой в забытом доме забытого квартала Парижа.
"Чудеса и диковины", 1992, ¦ 1 (Алма-Ата).
Борис Зеленский
Иск из мезозоя
"Так как люди относятся к высшим приматам, им несвойственно
использовать направленную телепатию для разговоров на расстоянии. Для
этой цели человечество изобрело телефон, устройство, которое
преобразует звуки в электромагнитные колебания и обратно. Когда человек
разговаривает по телефону, поневоле вместо диалога получается монолог,
время от времени разбавляемый паузами.
- Нет, это невозможно! Не уговаривай! Я не могу допустить, чтобы ты
присутствовала на эксперименте!
(Пауза).
- Да, Джой, повторяю еще раз, никто не может поручиться за
безопасность. Теория пока не отработана на практике...
(Пауза).
- Буду осторожен, обещаю. Очень осторожен...
(Пауза).
- Ну как же ты не понимаешь?! Я обязан испытать свое изобретение. Сам.
Да, да, сам, иначе я перестану себя уважать!
(Пауза).
- Нет, судьба Кристофера не повлияла на мое решение...
(Пауза).
- Нет!
(Пауза).
- Да!
(Пауза).
- Слушай внимательно, сейчас самое главное. Если со мной что-нибудь
произойдет непредвиденное и я не позвоню тебе до завтрашнего утра,
запомни, все бумаги, связанные с изобретением, - в сейфе нашего банка.
Доверенность на твое имя. Шифр "Эврика-62". Завтра же заберешь бумаги и
передашь чертежи профессору Найкриджу. Длинный, унылый такой, похож на
дядю Эванса из Соммерсетшира. Ты видела нас вместе на ипподроме в
воскресенье.
(Пауза).
- Да, да, когда Принцесса умудрилась проиграть заезд! Повторяю, передай
чертежи Найкриджу! Это очень важно. Он сумеет построить дубликат. И,
пожалуйста, не рыдай раньше времени, я пока жив и здоров. Целую,
дорогая. До утра!
Ральф Уолдсмит положил трубку на рычаг. Связь с внешним миром
оборвалась. По крайней мере, до тех пор, пока не завершатся испытания.
Причиной, по которой он не хотел присутствия любимой в своем доме, была
теория равномерности удачи. Ральф Уолдсмит, высший примат, верил в эту
теорию. Если человеку положительно во всем везет, то это кому-то там,
наверху, не нравится. Нет, Уолдсмит, физик по образованию, не верил во
Всевышнего. Но что-то над людьми, безусловно, есть. Рок, судьба или
межгалактический компьютер. Не в названии дело. И когда лимит везения,
отпущенный тому или иному живому существу, превышался, удача
превращалась в свою противоположность, обрушиваясь всеми мыслимыми и
немыслимыми бедами на просроченного счастливчика. Следуя одному из
основных постулатов теории, необходимо себе самому сделать какую-нибудь
неприятность, иначе неприятность произойдет все равно, и последствия ее
трудно представить. А что может быть более неприятным, нежели разлука с
любимой накануне основополагающего эксперимента!
Решающее подтверждение своей теории Ральф получил в прошедший
понедельник, когда на охоте в результате несчастного случая трагически
погиб его двоюродный брат Кристофер. Кристоферу везло всегда. Как
говорится, он родился с серебряной ложечкой во рту. Он выигрывал любое
пари, даже самое абсурдное. Он был везуч в любви и в картах. Если
кому-нибудь из партнеров по игре в покер приходило на руки четыре
короля, можно было с уверенностью утверждать - у Кристофера наготове
четыре туза. Друзья прозвали его Крис-Джокер. Всем был наделен кузен: и
обаятельной внешностью, и спортивной фигурой, и приятным характером, и
даже неизлечимой болезнью ближайшего родственника, чьим наследником
являлся, но после того, как чудесный малый отбил самую очаровательную
девушку на Британских островах у заезжего арабского шейха, да еще
играючи при этом, Ральф почувствовал, что развязка близка. На следующий
после церемонии венчания день Крис в компании ближайших друзей
отправился на скачки по совету Ральфа, чтобы отвести от себя немилость
судьбы, поставил в последнем заезде крупную сумму на Аутсайдера, а не
на Принцессу, которая не без оснований считалась фаворитом. Принцесса,
которая весь заезд лидировала, споткнулась перед самым финишем,
остальные лошади на мгновение замедлили бег, и Аутсайдер пришел первым.
"Крис - конченый человек!" - подумал тогда Уолдсмит, глядя, как
безоблачно радуется успеху своего супруга самая очаровательная леди на
Британских островах. А еще через день Кристофера не стало. Видимо,
сработал механизм всемирной компенсации, и бедняге пришлось уплатить по
последнему счету. Надо сказать, Ральфу тоже везло. Конечно, не так, как
Кристоферу. Вместо четырех тузов он набирал в лучшем случае четыре
двойки, но все же! И талантом его Господь не обидел. В двадцать пять
лет иметь докторский диплом в кармане, шестнадцать опубликованных работ
в специальных журналах и сердечную привязанность Джой - это чего-нибудь
стоило! Кроме того, даже смерть двоюродного брата, которого Ральф
искренне любил, не в состоянии была омрачить приподнятое настроение
физика. Как-никак, а Машина сделана и теперь ждет не дождется своего
творца.
Ральф вышел из комнаты и через люк в прихожей спустился по винтовой
лестнице в подземный гараж. С тех пор, как физик обосновался в
Стаффхаузе, в его бетонном чреве ни разу не заурчал двигатель
внутреннего сгорания - автомобилям вход был заказан! В гараже рождалось
иное средство передвижения. Передвижения по времени.
Одинокая электрическая лампочка, свисавшая на витом шнуре с потолка,
освещала непривычные контуры воплощенной фантазии Уэллса - человека,
который первым рассказал о возможности путешествовать во временном
континууме. Сверкали пучки световодов, причудливо изогнутых над
раструбом стабилизатора, тускло блестела сфера хронопреобразователя,
мигали разноцветные панели управления в тесной кабине. Все это
веретенообразное сооружение было окружено жгутами силовых кабелей,
которые покрывал густой слой пыли. По каким-то, пока неустановленным,
причинам Машина вбирала в себя пыль, казалось, со всего помещения.
Ровно два часа назад Ральф закончил паять последнюю монтажную плату и,
как полагается аккуратному экспериментатору, протер влажной тряпкой все
поверхности. И вот, пожалуйста! Впечатление складывалось такое, что к
Машине три года никто не подходил для уборки. "Что ж, - подумал
изобретатель, - если она не сможет переместить меня в прошлое,
запатентую ее в качестве новой модели пылесоса!"
Великий миг настал. Изобретатель включил рубильник. Машина низко
загудела. Следовало подождать еще с полчаса, чтобы зарядились
аккумуляторные батареи. Энергию для путешествий во времени Машина
потребляла непосредственно из сети, а вот для возврата в настоящее ей
требовался запас. До печального происшествия с двоюродным братом Ральф
избрал первым конечным пунктом переноса начало шестидесятых годов,
когда на ливерпульской сцене только-только появилась четверка "Битлз".
Уолдсмит не разделял приверженности нынешней молодежи к "тяжелому
металлу", оставаясь верным поклонником старомодных и чуточку наивных
"жуков-ударников". Музыка занимала в душе Ральфа третье место после
хронофизики и Джой. Вы скажете, тоже мне мечта?! Но что из того, что в
спальной комнате над гаражом почетное место занимает квадрофоническая
аппаратура и коллекция самых последних шлягеров современной рок-музыки?
Ведь побывать на первом публичном концерте своих кумиров за год до
собственного рождения! Ради такого события стоило заниматься хронофизикой!
Но реализацию великой мечты придется отложить для более лучших времен -
теперь целью хронофизика-меломана становился вечер прошедшего
воскресенья, сразу же после сенсационного заезда, в котором победил
Аутсайдер. Ральф твердо решил посрамить собственную теорию
равномерности удачи! Надо было лишь уговорить Кристофера не ходить на
злополучную охоту! Глядишь, после этого Крис или проспорит пари, или
разведется на худой конец. А вдруг, может быть, доктора ошиблись и ему
ой как долго придется ждать наследства!
Да, участь кузена в руках Ральфа, и он сделает все, чтобы везение
отвернулось от Кристофера, а для этого нужно сделать всего один
малюсенький шажок назад, в прошлое. Как сказал Армстронг двадцать лет
назад, высадившись на лунную твердь: "Один маленький шаг - и громадный
прыжок человечества!" Приятно, черт побери, чувствовать себя
первооткрывателем!
Задумавшись о собственной роли в истории человечества, Уолдсмит не
сразу обратил внимание, что в углу, у верстака, на котором он держал
разный столярный и слесарный инструментарий, сгустилась темнота. Когда
физик заметил это странное явление, темнота уже приобрела устойчивые
очертания. Она переливалась, словно состояла из чернильной жидкости, из
одной формы в другую, и все это сопровождалось отблескиванием
мельчайших искорок, вспыхивающих по их контурам то тут, то там.
Изобретатель поневоле попятился, вспомнив, что в мыслях помянул
дьявола. Конечно, Ральф был ученым и оставался им, но в глубине души
признавал, что не все было подвластно научным методам и что-то такое
ирреальное вполне могло иметь место даже в центре Британских островов!
С другой стороны, занимаясь столько лет хронофизикой, он отдавал себе
отчет, что при опытах со временем возможны всякие флуктуации временных
потоков и наблюдаемое явление - из их числа. На всякий случай он поднял
увесистый гаечный ключ из комплекта, который собирался взять с собой в
путешествие, и почувствовал себя значительно уверенней.
Между тем движение чернильного пятна замедлилось и через несколько
секунд прекратилось вовсе, открыв взору хронофизика предмет, более
всего похожий на мусорный ящик с прозрачными стенками. Монотонное
жужжание зарядки на мгновение заглушил ошеломительный треск. Мусорный
ящик лопнул по стыкам и раскрылся, как цветочный бутон под лучами
солнца. Наружу выбралось существо необычного вида.
Двуногое, двурукое, прямоходящее, но сразу становилось ясно, что
предками его не могли быть приматы. Голова морщинистая, как у черепахи,
без единого волоска на черепе, без носа, без ресниц и без бровей. Рот,
правда, наличествовал и, судя по обилию в нем зубов, существо явно не
довольствовалось одной вегетарианской пищей. Глаза, лупатые и
немигающие, в упор уставились на человека. "Жукоглазый монстр!" -
подумал Уолдсмит и похолодел. В юности он отдал должное чтению
третьесортной фантастики, где подобные твари гуляли чуть ли не на
каждой странице.
В трехпалой руке тварь сжимала что-то похожее на узкий граненый
карандаш. Чуть позднее физик разглядел, несмотря на то, что свет резал
глаза, ибо лампа оказалась между ним и таинственным посетителем, что
монстр одет в нечто вроде передника с оттопыренными карманами.
- Чем обязан? - спросил Уолдсмит с самообладанием настоящего
джентльмена. Прежде, чем пустить в ход гаечный ключ, по правилам
хорошего тона следовало узнать о цели визита.
- Кххх... Хрррр! - произнес гость не очень понятно и наставил торец
"карандаша" на хозяина Стаффхауза. - Джаглей не опоздал, признайся?
- Мне не в чем признаваться, - ответил Уолдсмит со всей холодностью, на
которую был способен. Ему очень не нравился "карандаш", особенно
потому, что был нацелен прямо в лоб.
- Человек еще не летал? - с надеждой в голосе полюбопытствовало
чудовище и показало свободной рукой в сторону Машины.
- Собираюсь, - простодушно признался хронофизик. - Сегодня пробное
путешествие!
Чудовище явно позволило себе расслабиться. Оно погладило себя по
голове, раз или два хлопнуло мигательными перепонками, но "карандаш"
продолжало твердо нацеливать на человека.
- Джаглей - молодец! - заявило оно после этого. - Джаглей всегда
поспевает вовремя! Джаглей спасет двоюродный народ!
- Простите, сэр, - примиряюще сказал Ральф. - При первом испытании моей
Машины возможны непредвиденные искажения пространства-времени. Это
чрезвычайно опасно, и потому прошу вас покинуть помещение. Скорее
всего, вы не существуете, ибо являетесь плодом моего возбужденного
перед экспериментом воображения, однако... настоятельно рекомендую
удалиться...
- Это я не существую?! - монстр издал оглушительный скрежет при помощи
своих челюстей. Будто провели шестидюймовым гвоздем по ветровому стеклу
джипа. И до человека дошло, что так выглядит хохот незваного визитера.
А монстр радовался от всей души, даже одной нижней конечностью
пристукивал об пол. - Хррр! Джаглей-то существует! Джаглей очень сильно
существует! Это человек скоро не будет существовать! И опасная игрушка
человека не будет существовать! Тррр...
- Моя Машина не игрушка и работает прекрасно! - отчеканил хронофизик. -
У меня нет причин сомневаться в благополучном исходе опыта...
- Никакого опыта не будет! - перебила Ральфа агрессивная тварь. - Я,
Джаглей из параллельного потока реальности, не допущу! Проклятый убийца!
- Видимо, сэр, вы не отдаете отчета своим словам! Ральф Уолдсмит
никогда никого не убивал! - заявил изобретатель и повернулся к существу
спиной, тем самым давая понять, что разговор окончен.
Но существо не было джентльменом. Затылок физика ожег мимолетный жар, а
в бетонной стене за Машиной появилась дыра с детский кулачок - Джаглей
шарахнул из своего "карандаша".
- Стой! - завизжал монстр. - Джаглей не все успел высказать человеку!
Ты слушай и не пытайся улизнуть! Иначе "огненная трубка" сделает из
человека пусто!
Внутри Ральфа все кипело. Мало того, что незваный гость откровенно
угрожает диковинным оружием в его собственном доме, так еще и испытание
Машины откладывается на неопределенный срок. Похоже на то, что Джаглей
способен пустить в дело свою "огненную трубку", если не выслушать его
претензий.
- Я вас слушаю, сэр, - с язвительностью настоящего выпускника
Тринити-колледжа произнес Ральф, вновь поворачиваясь лицом к опасности.
- Я все-таки скажу человеку! Но не пытайся перебивать Джаглея! Джаглей
долго ждал этого часа. Как ни обидны эти сравнения, Джаглей и человек -
коллеги, хотя средство передвижения Джаглея не похоже на Машину
человека. Но Джаглей прибыл сюда не из "КОГДА", а из "ГДЕ". Мир устроен
гораздо сложнее, нежели представляет себе человек. И планета наша одна
и та же, но со сдвигом во времени. Между секундами бытия умещаются
совсем другие отрезки времени, в которых существуют иные реальности. На
наших, как и на твоей Машине, можно путешествовать не только в своем
времени, но и перескакивать на параллельные витки. Джаглей построил
свою Машину раньше человека и успел побывать на множестве чужих миров,
и в каждом из них - одна и та же Земля. Но, странное дело, в каждом из
них главенствующая раса - потомки мерзких млекопитающих. Люди. Только в
одной реальности, моей, реальности Джаглея, планета в распоряжении
разумных динозавров. Никто из наших ученых не мог понять, почему
мерзкие теплокровные повсюду вытеснили братских Джаглею рептилий.
Джаглей долго выяснял причины и наконец обнаружил, что все произошло
из-за человека по фамилии Уолдсмит в вашей реальности. Из-за твоего
дьявольского изобретения, Ральф Уолдсмит, во всех параллельных витках
мироздания погибли мои двоюродные родственники, так и не достигнув
стадии разума!
- Помилуйте, - нервически хохотнул физик. - Какое отношение к эволюции
могу иметь я и моя Машина?
- Джаглей не волен миловать! - отрезало существо из параллельного мира,
и человек понял, что время шуток прошло. - Проанализировав тенденции
развития цивилизаций, Джаглей обнаружил, что расцвет теплокровных
приходится на период непонятного вымирания предков моих двоюродных
родичей. Но непонятным это явление было для Джаглея недолго: машины
времени - вот где таилась разгадка! Успешно уничтожив естественную
среду обитания в каждом из параллельных миров, люди встанут перед
призраком чудовищного голода. Перенаселенность городов, усиливающееся
загрязнение атмосферы и Мирового океана, постоянная нехватка сырьевых
ресурсов и энергии приведут к тому, что предприимчивые наследники
млекопитающих ринутся на изобретенных тобою машинах в прошлое, чтобы
воспользоваться чужими плодами с мирных пастбищ мезозоя! Джаглей так и
видит жуткие картины, встающие перед глазами в параллельных мирах:
колоссальные гекатомбы из останков диплодоков и бронтозавров,
освежеванных на автоматических бойнях, уничтожение флоры и закладка
плантаций под ваши так называемые "культурные растения", избиение
хищных тираннозавров, которые могут помешать человечеству развиться в
далеком прошлом, пиршество на костях разной рептильей мелочи, которая и
жить-то осталась потому, что не удостоилась человеческого взгляда!
Конечно, проще завалить из гранатомета сразу сто тонн динозаврового
мяса, чем совершенствовать технологию в собственном времени! А в вашем
времени в каждом ресторане, в каждой закусочной, в каждой забегаловке
станут подавать на стол фрикасе из мезозоя!
- Не может быть! - Картина, нарисованная Джагеем, была похожа на
правду, но Ральф Уолдсмит, человек XX века, не мог принять такой
правды. И Ральф, и Джой были исправно платящими членские взносы в
Обществе Экологического Спасения. Хоть газеты постоянно писали и о
нарушении естественной среды обитания, и о том, что на Земле голодает
половина населения, но все это было где-то далеко, там, в экзотических
странах третьего мира...
- Может! - Джаглей вывернул карманы и вытащил несколько консервных
банок с красочными этикетками. Уолдсмит наклонился и прочел надписи:
"Трицератопс в собственном соку", "Аллозавр в ломтиках", "Филе
игуанодона в винном уксусе"... На каждой этикетке щерился во весь рот
белозубый малый в стетсоне, держа в отставленной руке многозарядную
винтовку на крупную дичь - фирменный знак корпорации "Аппетит вне времени"!
- Если бы Машина не была изобретена, никто не посягнул бы на
безмятежную жизнь динозавров в прошлом и они, постепенно прогрессируя,
как предки Джаглея, стали бы разумными! Машину изобрел Ральф Уолдсмит
либо его параллельные аналоги, следовательно, Ральф Уолдсмит должен
исчезнуть! Но сперва должно исчезнуть его дьявольское изобретение!
Джаглей провел "огненной трубкой" крест-накрест, словно навсегда
зачеркивал самое идею путешествия по времени. Машина беззвучно
принялась таять в ярком сиянии, словно была сделана не из металла,
стекла и пластмассы, а из пчелиного воска.
Физик зачарованно наблюдал, как его мечта дематериализуется,
превращаясь в лужицу расплавленного вещества.
- А сейчас за Машиной отправится человек, а вместе с ним и эти
консервированные останки! - хрипло рявкнул Джаглей, бросая банки на
пол. - Неужели Джаглей дождался торжественного момента и последствия
несуществующего отныне изобретения сгинут без следа?! Джаглей привез их
из вашего будущего, которого теперь нет! Исчезнет Ральф Уолдсмит,
исчезнут и консервные банки! Все исчезнет, ибо будущее всех миров и
вашего, в том числе, - за разумными рептилиями!
Уолдсмит бросился врукопашную на мстителя из параллельного мира, но
излучение "огненной трубки" без видимых усилий со стороны Джаглея
перечеркнуло его жизнь и превратило в ничто. Несколько мгновений - и
все было кончено. От двух лужиц дематериализованного субстрата
поднимался пар.
Джаглей опустил оружие и позволил себе расслабиться. Столько усилий
затрачено на это деяние, столько средств пришлось вложить в хроноход!
Но все оправдано высшей целью, ради которой не жалко и целой жизни...
Но что это?!
На полу сиротливо сгрудились консервные банки. Они и не думали
исчезать!!! С глянцевых этикеток продолжал утверждающе улыбаться
молодец в стетсоне.
- Нет! - выдохнул Джаглей с трудом. Ему не хватало воздуха. - Этого не
может быть, я все просчитал, все возможные варианты последствий!
"Огненная трубка" развеяла в пепел улыбку джентльмена с многозарядной
винтовкой.
- Нет! Нет! - Джаглей направил "карандаш" на себя и чиркнул энерголучом
по животу.
Покончив с хозяином, "огненная трубка" упала на пол и растворилась в
собственном пламени...
Несчастный спасатель разумных динозавров не знал и даже не догадывался,
что на следующее утро заплаканная, но верная слову Джой Макфарленд
отнесет чертежи Машины профессору Найкриджу, который по достоинству
оценит вклад ее жениха в хронофизику и приложит максимум усилий, чтобы
погрузиться в пучины пространственно-временного континуума. А еще через
несколько лет благодарное и сытое человечество поставит на
Трафальгарской площади памятник Ральфу Уолдсмиту как первопроходцу, так
и не вернувшемуся из первого путешествия по времени..."
- Отец! Взгляни, какую гадость читает наш младший! Фантастика самого
низшего пошиба, да еще с разными заумностями! - Мать протянула главе
семейства книжку из пальмовых листьев, прошитых по корешку тонкой
лиановой нитью. На титульном листе были изображены прогулочный двор с
араукариями на переднем плане и фабрикой принудительного потепления на
горизонте. Все было изображено, как в реальной жизни, за исключением
одной-единственной детали - за стволом араукарии то ли прячется, то ли
подглядывает за детишками на лужайке омерзительное существо в странном
одеянии. Существо было без хвоста!
Отец рассеянно полистал трехпалой лапой книжонку, постучал хвостом об
пол, что выдавало крайнюю степень раздражения, и наконец изрек:
- Похоже, Мать, малышу не дотянуть до очередной линьки, я
собственноручно спущу с него шкуру, когда он вернется с Полуденной
отмели! Подобная дребедень, - книжонка полетела в угол, - не
способствует нормальному восприятию реальности. Теперь мне становится
понятно, зачем он завел в доме клетку с такой дрянью, - и он
немигающими глазами с вертикальным зрачком неприязненно посмотрел в
сторону детской пещеры, где у самого порога, отгороженное примитивными
прутьями, на подстилке из прелых листьев, часто дыша, дремала
теплокровная дрянь, покрытая густой шерстью... Если бы дрянь была
способна принимать направленную телепатию отца, на ней бы давно вся
шерсть стала дыбом.
"Фантакрим-MEGA", 1991, ¦ 1.
Подборка рассказов из журнала "Техника молодежи
АЛЕКСАНДР ЗИВЕРОВ. Хлопковое дерево
Ист. Техника-молодежи (N 11, год неизвестен)
OCR / spellechecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
Фантастическая юмореска
АЛЕКСАНДР ЗИВЕРОВ, г. Душанбе
Разобиделся старый Рахим-бобо, и весьма сильно. Мимо нас проходит и
слова не молвит, только обидчиво сжимает губы. А что мы ему такого
сказали? Намекнули на его настырность. Пенсионер, мог бы дома
отдыхать, но все в поле ходит: советует, учит, словно малых детей. Вот
бригадир Сайд и сказал, что мы используем современную технологию,
генетику, селекцию, биоэнергетику, а он нам предлагает дедовские
методы. Примитив!
Вот и обиделся Рахим-бобо. Грознее тучи ходит. Пристал к
председателю: дай, мол, участок земли, тогда и поглядим, у кого
"дедовские методы". А тот ему показал на заброшенный пустырь, который
вовсе не использовался. "Вот на нем, - говорит, - и делай, что душе
твоей угодно".
С того дня Рахим-бобо там и пропадает. И до чего усерден! Пригнал
быка и омачом вспахал участок, кетменем взрыхлил вдобавок, а потом
навоза привез и еще что-то. Затем посеял хлопок.
Через неделю прибегает ошарашенный Джамшед и говорит, что на поле
Рахима-бобо уже есть всходы. Мы пошли поглядеть, а там посередине
участка растет куст, всего один, но уже нам по пояс вымахал.
Удивились, а после нам пришлось чуть ли не каждый день удивляться. Рос
он с необыкновенной быстротой. Через несколько дней стал деревом, а
затем и того выше. Чтобы поглядеть на него, приходилось голову
задирать.
О нем газеты написали, ученые приезжали, все пытали Рахима-бобо:
как ему это удалось? А он, предовольный, скосил глаза на нас и с
улыбочкой произнес:
- Как, как... Дедовскими методами...
Не только ехидным, но и злопамятным оказался.
К лету хлопковое дерево верхушкой доставало облака, а чтобы обойти
его ствол, не менее часа требовалось. Но оно все росло и росло. Скоро
все окрестные кишлаки оказались в тени. Все радовались, ведь солнце в
наших краях жгучее, а так прохладно.
Ребятишки повадились лазить на хлопковое дерево и целыми сутками
бродили там. Мы на это сквозь пальцы смотрели, пока не заблудился
маленький Алишер, сын тракториста Азиза. До самого вечера его искали,
организовали специальные отряды, вызвали на подмогу милицию, потом
наконец нашли. Стали вниз спускаться - не можем. Дерево за день так
выросло, что мы оказались высоко над землей. Кишлак еле видно, а людей
и не разглядеть.
Сидим, ждем. А дерево растет. Верхушку его уже снега покрыли и не
тают, несмотря на жаркое июльское лето. У нас стало дыхание спирать -
воздуха не хватает. Высота же! Боимся, что дерево до космоса дорастет.
Тут смотрим: самолеты, вертолеты меж ветвей летают. Несомненно, нас
ищут. Мы костер разожгли, только тогда нас заметили и сняли.
В народе это дерево прозвали "шайтан-дерево". Действительно,
необыкновенное! Полностью его и не разглядеть, даже не пытайтесь.
Хорошо, если ветку какую полностью видно. И теперь, чтобы ствол вокруг
объехать на машине, целый день требуется.
В конце августа раскрылись коробочки, а хлопка в них!.. Словами не
описать: преогромная ватная гора. Сдай одну такую - весь район план
выполнит, полностью дерево обери - республика несколько годовых планов
перевыполнит. Но как это сделать?!
Принялись мы обсуждать: как вести уборку? Кто-то предложил
использовать альпинистов, другие - местную авиацию, а для этого на
каком-нибудь листе соорудить аэродром с поселком для хлопкосборщиков.
А Азиз и того более - говорит: надо построить там
хлопкоперерабатывающий комбинат да заодно и текстильную фабрику. Ему
возражают: построить можно, но сколько времени на это уйдет, а хлопок
на днях нужно убирать. Горячие головы о будущем мечтают: о
высокогорных курортах, горнолыжных базах с канатной дорогой и всем
прочим.
...Сегодня мы сидим всей бригадой в сельской чайхане и размышляем:
как собрать хлопок, не дать ему пропасть? Как?
Вместе с нами и Рахим-бобо. Вот он отхлебнул из пиалы терпкий
кок-чай, огладил седую бороду и задрал голову вверх. Долго смотрел на
свое шайтан-дерево. Вздохнул, а после тихо произнес:
- Да, перестарался... Учил же меня дед Мирзо: "Полегче, внучек, с
этими гиббереллинами..."
АНДРЕЙ МИХАЛОВСКИЙ. Давным-давно
Ист. Техника-молодежи (N 5, год неизвестен)
OCR / spellechecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
(Научно - фантастическии рассказ)
АНДРЕЙ МИХАЛОВСКИЙ, г. Москва
- Ильма Кир, готов?
- Готов, - отозвался историк.- Уже целых пятнадцать минут.
- Не язви! - возмутился Стью Холл, дежурный. - Напоминаю второй и
третий параграфы инструкции "К исследованиям во времени".
Ильма усмехнулся, он смог бы, наверное, пересказать инструкцию по
памяти даже задом наперед.
- Параграф второй. Ни при каких обстоятельствах не открывать своей
личности обитателям временного отрезка, являющегося объектом
исследования.
Параграф третий. Ни при каких обстоятельствах не снимать с головы
обруча с энергетической спиралью. При малейшей неисправности
немедленно возвращаться в нулевое время. Примечание: при утере
контакта с энергетической спиралью возможна полная или частичная
амнезия. Чаще всего забывается будущее - по отношению ко времени, в
котором находится человек. Ильма Кир, ты готов?
- Готов.
Легкий щелчок и секундное жужжание аппарата.
Струйки серой мглы скользнули по извилинам мозга. "Время", - успел
подумать историк, и чувства канули в темный колодец.
Бездна мрака и гулкий хаос во мраке. Поблескивающие слюдяные мушки
вьются вокруг, кружатся в танце. На губах горький привкус пыли. Мрак
колышется, свивается в жгуты, отползает; на зыбких границах белесого
света вздрагивают угрожающие иглы голубых огней. Ослепительная
вспышка. С окаменелых век срывается завеса.
- Контакт!
Ильма ощутил резкий запах снега и с усилием открыл плаза.
Вокруг вздымается к звездному небу черный ночной лес; тьма в упор
смотрит на человека.
- Не двигайся! - ясно услышал он предостерегающий голос Стью. -
Сейчас выровняю статус.
Ильма поднял руку и увидел на ладони меняющиеся красноватые блики.
Голова светилась, как ночник у кровати.
- Скорее! - раздраженно прошипел он, услышав отдаленный хруст
ветки: - Сюда идут.
- Все в порядке. Желаю удачи.
Ильма зябко, со свистом втянул в себя воздух и встряхнулся; о
кольчугу звякнул наплечный плат.
Ночь. Три часа ноль-ноль минут. Пятое апреля тысяча двести сорок
второго года. Окрестности восточного побережья Чудского озера.
Историк рассчитывал захватить и вчерашний день; в планы его входило
проследить ход событий с самого начала: глубокая разведка отрядов
Домаша и Кербета, столкновение их с передовыми силами Ливонского
ордена, смерть Домаша, отход русского войска на боевые позиции -
восточный берег узмени Чудского озера...
Но ему отказали: немного отличались от нормы показатели его
психодинамического баланса. Этого оказалось достаточно, чтобы
ограничить срок его пребывания во времени. Историк подумал, что в
конце концов он сможет провести добавочную экспедицию, и покорился.
Сейчас, стоя в темноте, он еще раз проверил снаряжение: поправил на
голове помятый остроконечный шлем, оглядел старую иссеченную кольчугу,
вытащил и засунул обратно в ножны длинный меч с простой крепкой
рукоятью; щитом он не пользовался, щит только мешал ему, как, впрочем,
многим опытным бойцам древности, в руках которых меч становился и
лучшим из щитов.
Ильма Кир придал лицу угрюмое и усталое выражение и, не прячась,
пошел в ту сторону, где слышал звук сломавшейся ветки. Черные
безлистые скелеты деревьев торчали из белеющего рыхлого снега, и среди
них порой гулко разносилось карканье одинокого бессонного ворона.
Дыхание еле заметным вьющимся облачком вырывалось изо рта.
Впереди внезапно раздалось удивленное "эй!", и молодой голос громко
окликнул:
- Кто? Остановися!
Ильма замер и вытянул шею, оглядывая лес. Меж стволов мелькнул
колеблющийся свет.
- Я! - крикнул он охрипшим от быстрой смены температур голосом. -
Хто тамо?
Из тьмы появились две настороженные фигуры, одна из них поднимала
над головой пылающий факел.
Перед Ильма стояли русские воины, снаряженные так же, как он сам, с
той разницей, что доспехи младшего из них, юноши лет восемнадцати,
выглядели новее, были лучше и дороже. Его спутник, огромный бородач с
факелом в руке, остановился немного позади.
Юноша, не снимая ладони с рукояти меча, надменно оглядел историка с
головы до ног.
- Што зде дееши? Кой еси? - властно и резко спросил он. Ильма
удовлетворенно хмыкнул про себя: контакт состоялся.
- Савва есмь воин, с Копорья, - свободно ответил он. - К князю иду,
ко Ярославичу, на сечу. А ты кто есь?
Ноздри юноши гневно вздрогнули.
- Дерзко речешь! - сказал он, угрожающее приблизив лицо. - На сечу,
глаголеши? Еда ведаю про то, может, лазутник и послух Бирьеров?
"Сын какого-нибудь воеводы, - мелькнуло в голове у историка. -
Нужно оскорбиться".
Лицо Ильма исказилось, он отступил на шаг и потянулся к ножнам.
- Лазутник! - крикнул он. - Ой, зрю я, высок ты под князем,
голощекий, счастье тобе!
Юноша побелел от ярости и, шагнув вперед, выхватил свистнувший меч.
"Вот повезло, - с раздражением подумал Ильма. - Как бы не пришлось
возвращаться".
Историк пригнулся и вытащил свой меч.
Бородатый великан, до того момента спокойно наблюдавший сцену,
неподвижно стоя с факелом в стороне, внезапно ожил.
- Не по нраву то придет князю, - не меняя позы, проронил он. И от
одних этих слов утих гнев юноши.
Он зло сверкнул в полутьме глазами и обернулся.
- Зри, Кербет, - сказал он. - Негодный сей брань мене речет дерзку!
"Кербет!" - с удовольствием отметил историк и еще раз оглядел
воеводу, решив позднее, когда встанет солнце, рассмотреть его получше.
- Негоже, братия, биться соплеменникам, егда вороги домы наша
топчут. Супротив супостата мечи подымайте, - проговорил тот,
нахмурившись. - Идем, княже, пора.
Историку захотелось сесть на снег и расхохотаться.
Князь! Князь Андрей, брат самого Невского... Можно было раньше
догадаться; хотя кто бы мог подумать - бродящий по ночному лесу, с
одним только спутником...
Так или иначе, оказал себе Ильма, в первом контакте ты наткнулся на
двух высших военачальников - редкая удача.
- Прощай мене, княже, - наконец неловко пробормотал он. - Коли б
ведал я...
Андрей, не поворачиваясь к нему, кивнул головой.
Гуськом все трое вышли к озеру и пошли по берегу узмени на запад,
впереди молодой князь, немного позади и правее - Кербет, за ними
обоими шел историк, оглядываясь по сторонам.
Они вышли на берег, и взгляду Ильма открылось бескрайнее темное
ледяное пространство, сливавшееся вдалеке с чуть более светлым небом.
В лицо ему ударил порыв пронзительного холодного ветра.
Князь и Кербет стояли на берегу.
В уже светлеющей ночи, сквозь голые ветви деревьев, сияло пламя
бесчисленных костров в лесу. Лагерь был полон сидящих, бродящих,
переговаривающихся людей. Можно было поразиться многообразию их
одеяний и оружия: от кольчуг и панцирей до армяков; от шлемов с
платами - до простых шапок; от мечей и копий - до дубин и рогатин.
Многие сошлись в этом месте на сечу с супостатом под знамена князя,
имя которого гремело по всей Руси, - тут были из Новгорода и из
Переяславля, из Пскова и Суздаля.
Они пришли, чтобы защищать не княжескую власть и не лавки городских
купцов, вся Русь лежала за их широкими плечами - будто протяжная и
печальная песня, словно святой в нищенском рубище, почерневшая от дыма
пожаров, кровью щедро политая...
Князь Андрей и Кербет отправились искать Невского, историк
попытался увязаться за ними, но воевода только нахмурился и оказал:
"Пошто?"
Ильма решил, что увидит князя позже, и, побродив по лагерю, подсел
к одному из костров. В его медовых отблесках полулежали два бойца в
иссеченных кольчугах и неторопливо поучали новичков хитростям боя
против немцев.
Один из двоих взглянул на историка и спросил:
- Отколе есь?
- Савва я, с Копорья, - ответил тот.
- С Копорья, - оживился- второй. - И я! Митрий мене кличут!
Ильма сделал вид, будто обрадовался земляку, особой радости,
однако, не испытывая. Они сели рядом.
- Зрю я, - оказал Митрий, - был ты уж в сечах.
Историк был доволен, что речь зашла не о Копорье, хоть и знал этот
городок досконально.
- Бывал, - спокойно отозвался Ильма, подтягивая ножны меча, чтобы
не мешали сидеть. - На Неве бился со Ярославичем. - И это была правда.
- Жена у тебя али еще хто?
- Один.
По лесу разнесся клич - выходить на лед. Историку показалось, что
он узнал голос Кербета.
С возбужденным гомоном воины стали вставать от костров, осматривать
оружие и потуже перевязывать лапти; многие шли со щитами.
Берег узмени, пустынный до того, вдруг наполнился русскими воинами.
Они шли и шли, выходили на берег и спускались на лед.
"...На Чудьском озере, на узмени, у Воронея камени..."
Легендарный Вороний камень. Но это было вчера, четвертого апреля. К
ночи полки перешли южнее, и теперь скалу даже не было видно, ее
заслонял собой лесистый выступ полуострова; у оконечности последнего и
строились сейчас воины.
Одним из последних выходя из леса, историк увидел наконец и самого
князя Александра.
Невский неподвижно, как изваяние, сидел на белом коне на пригорке,
взгляд его был устремлен на далекий ледовый горизонт. Ильма подумал,
что Александр мало изменился со времени битвы на Неве.
Князь был высокий, мощного телосложения молодой мужчина, на вид лет
тридцати, на самом же деле в то утро пятого апреля было ему всего
двадцать два года.
Из-за деревьев рванулись первые лучи восходящего солнца. Митрий
улыбнулся.
- Ну, светило, здравствуй! - сказал он. - Теперь и помереть можно.
Но, бог даст, живы выйдем.
Раздались крики. Земляки обернулись. Со стороны Суболичского
берега, крича что-то, во весь опор мчался всадник.
Через секунды он приблизился, пролетел сквозь расступившиеся полки
и, подскакав к береговой линии, попытался резко осадить лошадь, но она
поскользнулась и грохнулась об лед. Всадник успел отскочить в сторону;
прихрамывая, он подбежал к пригорку и торопливо поклонился князю, не
снимая шлема.
- Што? - крикнул Невский, перегнувшись к нему в седле.
- Немцы на лед спускаша! - громко ответил гонец.
Известие быстро облетело полки, гомон притих.
Александр, не оборачиваясь, сделал короткий знак рукой, подзывая
Кербета, и что-то тихо сказал ему.
Воевода слегка наклонил голову, повернулся и издал громкий клич: из
леса немедленно выскочило несколько всадников, он помчался с ними на
лед к войскам,
За десять-пятнадцать минут Кербет выровнял войска в огромную
многорядную дугу недалеко от берега. Историк и Митрий оказались в
самом центре ее, заполненной суздальцами.
Воцарилась тишина.
Ильма услышал стук копыт, обернулся и успел заметить, как Невский и
князь Андрей, разделившись, поскакали в разные стороны и исчезли в
лесу. "Засадные конные дружины", - с удовлетворением отметил историк
и, оглядевшись, увидел на левом фланге Кербета на гнедой лошади.
В полном молчании застыли полки. Лица людей казались одинаковыми,
все они были суровы и угрюмы, готовые принять смерть; все знали, что
она не заставит себя долго ждать, еще невидимая, она уже мчалась
навстречу. Историк внимательно вглядывался в приближающихся рыцарей.
Рыцаря надвигались, как всегда, гигантским ровным тупым клином -
впереди пятеро, за ними семеро, девятеро...
Молодой воин, стоявший рядом с Митрием, не в силах сдержать
смятения, попятился, не сводя расширенных глаз со стремительно
надвигающегося ливонского войска. "Ну! - ухватил его Митрий. - Не
бойсь!"
Рыцари приближались с каждой секундой, уже видны были их рогатые
шлемы и вьющиеся белые плащи. Они мчались, подняв длинные копья, но
осталось не более пятисот метров,и одним движением, сверкнув,
опустились острия, нацелились вперед.
- Эй... братия! - раздался в рядах позади Ильма чей-то одинокий
растерянный голос. - Как же мы их...
Русское войско неровно ощетинилось копьями, над головами мелькнули
крючья.
- Щас... - пробормотал Митрий, пробуя большим пальцем острие меча.
Расстояние между войсками быстро сокращалось; лед гудел под
копытами лошадей. Оставалось сто метров, пятьдесят... Напряжение
выросло до предела.
Историк, вытащив меч, до последнего мгновения, когда войска
взорвались единым ревом, с интересом разглядывал трепещущий на ветру,
знакомый огромный крест на знамени центрального рыцаря.
Конный клин, как топор в полено, на полном скаку врубился в центр
русской дуги и разметал на две стороны пеших суздальцев.
Митрий, оскалясь, ухватил крюком ливонского всадника и, упираясь,
тащил его на лед.
Над узменью, далеко разносясь в холодном воздухе, качался бешеный
двуязычный крик ярости и злобы. Молодой воин, вскрикнув, отшатнулся от
лошади и упал под мечом, как срубленная ветка.
"Фланги должны начать смыкаться, фланги... Нет, рано", - мелькнуло
в голове у Ильма, рассчитанными движениями отбивающегося от ударов
меча.
Строй ливонцев нарушился, они остановились и скучились, рубя
направо и налево.
Фланговые переяславские и новгородские дружины стали наконец
смыкаться, прижимая рыцарей к берегу, охватывая их в полукольцо.
Огромный тевтонец с волочащимся за конем знаменем льва яростно
наступал на историка. Тот, размахнувшись, ударил мечом по лошадиной
морде. Лошадь дико заржала и, встав на дыбы, свалилась на
окровавленный лед.
"Дружины, конные дружины... Перелом наступает. Не пропустить
появления конных дружин князя. Проследить..." Историк метался в гуще
боя, автоматически отбивая удары. Древко копья скользнуло по шлему и
сдвинуло спираль.
Ильма ощутил жестокий удар и почувствовал, как с головы, порвав
ремень, слетел шлем. Забыв обо всем, он в страхе тронул висок, обруча
со спиралью не было.
Чей-то яростный голос взревел над самым ухом. Ильма дернулся, резко
обернулся и успел лишь заметить плеснувший на все небо василиск, и
меч, разрубив кольчугу, швырнул историка на кровавый лед. В смятении
он попытался вскочить, но лошадь снова опрокинула его под ноги
сражающихся.
Не понимая, что делает, он пополз в сторону и замер.
Что-то угрожающее родилось вокруг него. Солнце потемнело, мозг
сжало, как в тисках.
Перед ним вдруг возникла исполинская стена-чудовище; она окружала
его, живая, полупрозрачная, с дрожащими крохотными огоньками, словно
вкраплинками слюды.
Расширенными глазами он смотрел на нее и внезапно понял, что это.
Он понял и закричал от ужаса...
При утере... Контакта... Энергетической спиралью... Может при
определенных условиях... Амнезия... Потеря памяти...
Ильма закричал. Стена серой мглы накренилась и стремительно
понеслась на него...
- Возьмите меня отсюда! - заорал вне себя историк. - Дежурный,
возьми меня отсюда!
- Ильма! - завопил Стью. - Найди спираль, спираль! Она у тебя под
ногами! Найди спираль! Скорее, скорее! - И кричал кому-то там: - Не
могу... Не могу удержать Ильма! Сделай что-нибудь!
Ильма сидел на земле и остановившимся взглядом смотрел перед собой.
Перед глазами его цвели красные маки.
- Ильма Кир! - кричал кто-то из пространства. - Закрой... Слышишь
меня? Закрой глаза, надави на виски и старайся ни о чем не думать! Ты
продержишься некоторое время. Ильма!!
Было поздно.
Полупрозрачная стена уже обрушилась на его мозг. Все смешалось.
Ильма Кир перестал существовать.
x x x
Савва очнулся и поморщился от боли в голове.
Он лежал на спине в ложбинке, образованной двумя лошадиными
трупами, голова его опиралась на конский круп, в расслабленной ладони
ощущалась рукоять меча.
Он вспомнил сечу и удар по голове. Теперь вокруг царила тишина.
"Язвен яз, али што?" - подумал Савва и попытался встать, но не
смог.
Плечо ссохлось с кольчугой в запекшейся крови. Савва выругался и
поднял глаза.
По пустынному, каркающему воронами полю к нему с залитым кровью
лицом, волоча меч и пошатываясь, брел Митрий.
Он подошел к земляку и обессиленно рухнул на колено.
- Како, брате? Живы вышли?
- Живы, - с трудом шевельнув почерневшими губами, ответил Савва. -
А сеча?
- Побили супостата, - со злобной радостью отозвался Митрий. - Иные
пали, иные на сиговице сгинули... А иных княже семь верст бил по леду
до самого Суболичьского берега!
- Побили ворогов, - проговорил Савва.
- Язвен есть? - спросил Митрий.
- А! - махнул рукой Савва и, опираясь на плечо друга, встал.
- Язвен! - сказал Митрий. - И я. Да только иные наши совсем убиты.
- Идемо, брате, - сказал Савва.
- Идемо, - отозвался Митрий. Они обнялись и, шатаясь, побрели среди
трупов по окровавленному льду в ту сторону, откуда доносился
отдаленный колокольный звон.
АЛЕКСАНДР кЛИМОВ, ИГОРЬ БЕЛОГРУД. Робот, друг человека
Ист. Техника-молодежи (N 5, год неизвестен)
OCR / spellechecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
Биографии Александра Климова и Игоря Белогруда схожи. Оба родились
в 1959 году, окончили Московский геологоразведочный институт имени С.
Орджоникидзе, работают в одном и том же проектном институте.
Предлагаемый рассказ - их вторая совместная публикация в жанре научной
фантастики (первый рассказ был опубликован в журнале "Энергия" Э 9 за
1984 год).
Александр КЛИМОВ, Игорь БЕЛОГРУД, Москва
- Ну что ты опять заладил - "хозяин" да "хозяин"?! - сердясь,
воскликнул Андрей. - Слово-то какое мерзкое, от него так и разит
немытым средневековьем. Можно быть хозяином каких-либо вещей -
предметов неодушевленных, но как одно живое существо может владеть
другим? По-моему, даже у собаки не может быть хозяина. Пусть у одного
выше коэффициент интеллекта, он прямостоящий и покрыт гладкой розовой
кожей, а у другого - четыре лапы, мохнатые уши и хвост бараночкой. Ну
и что? Подобные несоответствия не мешали собаке спасать человека от
гибели и получать в награду пинок сапогом. А ты меня - "хозяин"! Тогда
я должен называть тебя вещью, но ты же не вещь.
Робот помолчал и возразил:
- Хорошо. Я буду называть тебя по имени, хотя это и нелегко. Термин
"хозяин" заложен в мою первичную память, но я постараюсь. Теперь
объясни, я не понял.
Андрей вздохнул и, отвернувшись от осциллографа, спросил:
- Что же тебе непонятно, горюшко мое?
- Ты проводить параллель с собакой. Она неверна, нелогична. Собака
менее разумна, но более одушевленна, чем любой робот. Она не скована
рамками программы, имеет свободу инициативы. Действия же робота, даже
внешне создающие впечатление самостоятельного поступка, являются, по
сути, косвенным подтверждением заложенной в него программы. Робот
всегда логичен. Так чем же я тогда отличаюсь от стереовизора, тоже
запрограммированного на некоторое, правда, меньшее количество
операций? Его вы называете вещью.
- Логика! Везде логика! Но, помимо научной логики, есть еще одна -
человеческая. Она, хотя и называется логикой, по существу крайне
субъективна и нелогична. На Крооне существуют мыслящие кристаллы. Куда
их причислить: к одушевленным или нет? Из зоопарка убежал медведь. За
кого больше волнуется смотритель: за людей или животное? Академик и
студент: кто из них умнее, а кто разумнее? На Промаксе робот вытащил
моего однокашника Гришу Журавлева из-под обвала. Робот погиб, а Гриша
стряхнул пыль, сказал: "Слава богу, выкрутился!" - и беззаботно
засмеялся, даже не взглянув на изуродованные останки спасителя. Кто из
них одушевлен? Кто из них более "человек"? Кто сможет ответить на все
эти "кто"?
Андрей повернулся к приборам и, взглянув на экран, расстроенно
протянул:
- Ну вот, видишь? Прозевал второй цикл. Вся работа насмарку!
x x x
Андрей откинул крышку люка и выглянул наружу. Мелкая серая пыль
подушечками осела в пазах и затейливо растеклась по плоскостям
вездехода. Струи раскаленного воздуха метались по галечнику, кидая
пригоршни песка в блестящий пузырь гермошлема.
Подумав, Андрей включил светофильтры. Солнце, до этого размазанное
по небу небрежными оранжевыми мазками, сразу обрело форму,
превратившись в скромный багровый диск. Долина потемнела и как бы
сжалась в размерах.
- Вот здесь и поставим, - сказал Андрей, указывая на остроконечный
растрескавшийся холм, над вершиной которого крутились песчаные смерчи.
Робот неуклюже спрыгнул на землю и, проваливаясь в песок, пошел к
багажнику.
Ажурные веточки радиомаяка, казалось, трепещут под ударами ветра.
Робот вложил маяк в свою грузовую нишу и, щелкнув магнитными зажимами,
сказал:
- Я готов.
Андрей кивнул, и они медленно двинулись через песчаное озеро,
определяя топи и течения небольшим переносным сейсмографом. Склон
холма встретил их крошащимися плитами сланца. и струями камнепадов.
Иногда песок, плотно забивший какую-нибудь трещину, вздувался и,
тяжело вздохнув облачком белесого газа, разлетался, как конфетти из
новогодней хлопушки. Кварцевое крошево выбивало дробь на стекле
гермошлема и скатывалось вниз.
Человек и робот поползли вверх, цепляясь за выступы плит, ломких,
как старый шифер. На вершине холма разбойничали горячие восходящие
потоки, собиравшие легкую ткань комбинезона в складки у основания
шлема.
Андрей посмотрел вниз и вздохнул. До самого горизонта простиралась
галечная равнина с редкими песчаными озерами и причудливыми
рассыпающимися холмами. Со стороны далекого горного плато донесся
низкий раскат, и пыльное небо, до этого красное, вдруг начало
наливаться холодной зимней синевой.
- Андрей, посмотри, - ровным голосом сказал робот.
Человек вздрогнул от неожиданности. Песчаное озеро, которое они
только что перешли, всколыхнула мелкая рябь. Его края приподнялись и,
набирая скорость, помчались по кругу. Сперва гладкое и плоское, как
блин, озеро превратилось в блюдце, затем в чашу, наконец в свистящую
вибрирующую воронку. В середине ее образовался черный бездонный
провал, в котором бесследно исчезали закрученные песчаные вихри. Время
от времени с края воронки срывался крупный камень и, описав плавную
дугу, падал в галечные россыпи. Один из таких снарядов угодил в
лобовой щиток - тот отозвался резким металлическим звоном.
Наконец из провала вырвался огромный клуб сизого дыма. Он поднялся
на высоту полукилометра, потускнел и на глазах растаял. У подножия
холма опять простиралось ровное песчаное поле.
- Да! - восхищенно воскликнул Андрей, но тут же, застеснявшись
своей детской восторженности, серьезно добавил: - А теперь - за
работу. И так много времени потеряли.
Робот раскинул гибкие манипуляторы и начал одновременно бурить
четыре шурфа для закрепления растяжек. Перфораторы вибрировали,
выкидывая из скважин тучи серой прокаленной пыли. Манипуляторы
вздрагивали, сокращались и, казалось, жили отдельно от бурильщика,
замершего на гидроопорах.
- Ну ты и напылил, - добродушно проворчал Андрей, любуясь его
работой. Блестящие руки-щупальца придавали роботу сходство с
трудолюбивым осьминогом, благоустраивающим свое жилище.
Андрей уже пристегивал концы растяжек к опорам маяка, когда над
дальними горами вновь громыхнуло и все вокруг на мгновение стало
синим. Андрей озабоченно повертел головой и закричал, стараясь
перекрыть нарастающий гул:
- Давай быстрее! Скоро шквал пойдет, - а сам с тревогой подумал:
"Успеть бы маяк закрепить. Последний... Заменить нечем".
Манипуляторы затряслись быстрее, Андрей судорожно разматывал бухту
троса.
Шквал, как всегда, налетел внезапно. Плотной стеной ударил по
площадке и подхватил маяк, словно пушинку. Единственная закрепленная
растяжка натянулась и, звякнув балалаечным баском, лопнула. Ажурная
пирамида взмахнула веточками антенн и полетела в пропасть. Следом к
краю площадки тащило Андрея.
У обрыва торчали зубья кристаллических сланцев. Зацепившись
диагональной стяжкой, маяк завибрировал в ревущем потоке, как модель
планера в аэродинамической трубе.
Андрей висел над пропастью на руках, рядом чудом держался маяк.
Робот рванулся к обрыву, но три щупальца, связанные заглубленными
перфораторами, натянулись и отбросили его назад. И лишь единственный
свободный манипулятор мог дотянуться - или до маяка, или до человека.
x x x
- Твой вариант развития данного дебюта противоречит теории
шахматной игры. Ошибочное перемещение тяжелой фигуры "ладья" исключает
возможность рокировки, которая на двадцать первом ходу будет являться
единственным средством защиты после передвижения фигуры "ферзь" с
последующей позицией "вилка" и потерей фигуры "слон".
Андрей почесал затылок перевязанной рукой, растерянно оглядел доску
и, вернув ладью на прежнее место, сказал:
- Сколько раз давал себе слово не играть с тобой в шахматы! То, что
ты меня постоянно обыгрываешь, закономерно и нисколько не портит мне
настроения. Но твой чудовищно правильный, сухой и пахнущий нафталином
язык выводит меня из равновесия. После любой сказанной тобой фразы я
затрачиваю несколько секунд на перевод получившегося
словарно-грамматического компота на нормальный язык. Говори проще!
- Я запрограммирован на конкретные, точные по смыслу и форме
ответы. Я постараюсь устранить естественный автоматизм подготовки
фраз, но не смогу в должной мере оживить разговор красочными
гиперболами и забавными вульгаризмами, хотя понимаю их смысл и могу
предположить их значительную роль в общении людей. Не требуй от меня
слишком многого, ведь я всего лишь машина.
Андрей с досадой смахнул фигуры в ящик стола и воскликнул:
- Опять двадцать пять! Интересное складывается положение: я второй
год пытаюсь убедить машину, что раз она способна мыслить, то уже не
является машиной в традиционном понимании этого слова, а это
бронированное чудовище отбрыкивается всеми манипуляторами и трагически
заявляет, что оно всего лишь вещь, предмет, инструмент... Тьфу! Ну
почему ты мыслишь, так скучно и однобоко? Почему, как баран,
упираешься в свою первичную программу, совершенно не считаясь с
приобретенной информацией? Ведь ты каждый день изменяешь те принципы,
которые были заложены в тебя при рождении. Кто придумал, что
помощником человека должен стать ходячий бездушный арифмометр? Не
перебивай! Знаю, что хочешь сказать! Кем доказано, что эмоции вам
недоступны? Ведь там, на холме, ты спас сначала меня, а уж потом
вытащил маяк. Это противоречит твоей неумолимой логике: ты -
экспедиционный робот, твоя программа базируется на рациональности, без
всяких комплексов обожания. А маяк-то был последним, без него сюда не
смог бы приземлиться ни один космический корабль! Ты же вытащил
сначала меня, рискуя потерять незаменимый прибор. Это ли не проявление
эмоций? Это ли не человечность? Да окажись на твоем месте Гриша
Журавлев, настоящий человек из мяса и костей, он бы сперва вытащил
маяк.
Робот молчал, и Андрей, выпив стакан воды, продолжал с удвоенной
энергией:
- Возникает вопрос: почему люди десятками лет работают бок о бок с
роботами и не испытывают к ним не то что любви, но даже элементарной
привязанности? Ведь даже к кошкам, давно разучившимся ловить мышей, мы
подчас питаем самые нежные чувства. Неужели причина кроется только в
человеческой черствости? Может, она глубже, в вас самих? Никто не
сможет сделать робота духовно обогащенным от рождения. Этого можно
достигнуть только в процессе познания, общения, жизни. Ведь и младенец
появляется на свет как и вы, только со скромной первичной программой.
И если такого малыша отдать на воспитание роботу, превратить его в
"кибернетического маугли", то что же из него получится? Смею тебя
уверить: белковое кибернетическое устройство! А что, если попытаться
сделать наоборот? Ведь именно воспитание определяет облик.
Робот замигал индикаторами и упрямо повторил:
- Я никогда не смогу стать таким, как ты.
Андрей вдруг успокоился и тихо проговорил:
- Не требуется, чтобы робот подделывался под человека или даже
становился таким же, как он. Вы - самостоятельная группа, такая же,
как люди или животные, только созданная не природой, а человеком. У
вас свои особенности, характерные черты, которые и выделяют вашу
группу из остальных.
x x x
Ночью было землетрясение. Титановый куб станции подкидывало,
швыряло, и казалось удивительным, как он удерживается на фундаменте.
Уцепившись за поручни, Андрей с ужасом представлял, что получится,
если его от них оторвет.
Наконец наступила тишина. В отсеках клубилась пыль. Где-то капала
вода.
Перешагивая через обломки, человек и робот добрались до дверей
шлюзовой камеры. Андрей застегнул скафандр и нажал кнопку "выход".
Массивные плиты разъехались, в шлюз хлынул жемчужный свет.
- Это не планета, а какой-то хаос, - уныло сказал Андрей. - Буйство
тектоники и радиации. Что ни день, то неприятности. Посмотри!
Робот сверкнул неоном фотоэлементов и подтвердил:
- Авария первой категории.
Была ясная безветренная ночь. Густой свет двух лун дробился на
грунте мириадами желтых снежинок. От камней и валунов разбегались
крылатые V-образные тени. Они пересекались и переплетались, образуя
сложный черно-желтый узор.
За полчаса местность изменилась до неузнаваемости. Над ребристым
строением энергетической подстанции возвышалась огромная, причудливых
очертаний скала - раньше ее не было. Сейчас она на глазах разрушалась.
Растрескивалась, расползалась. С ее склонов сыпались каменные обломки.
Силовой трансформатор был уже погребен: на его месте из щебня торчала
лишь пара искореженных металлических ферм. В любой момент могло
нарушиться неустойчивое равновесие: тогда тысячи тонн камня обрушатся
на подстанцию.
- Плохо дело, - сказал Андрей. - Не знаю, что и предпринять.
- Можно попробовать сбить вершину скалы направленным взрывом... -
начал робот.
- Точно! Ты - голова! - перебил его Андрей и ринулся к шлюзу.
Он вернулся спустя минуту, нагруженный свинцовым цилиндром ядерного
фугаса и связкой радиоуправляемых взрывателей. Двинулся было к скале,
но робот удержал его за плечо:
- Тебе туда нельзя. Слишком большой риск.
- Ты что? Не дури, времени мало.
- Нет, - жестко сказал робот. - Инструкция запрещает человеку
работать в местах с категорией опасности выше второй.
- Это прямо-таки забавно! А вся планета какой, по-твоему,
категории? Что же ты раньше не вспоминал об этой инструкции?!
Робот не ответил. Андрей шагнул вперед, но его остановила
суставчатая железная рука.
- Ты что, совсем спятил? Отпусти сейчас же, тебе говорю!
- По положению в подобной обстановке все работы надлежит выполнять
кибернетическим устройствам. Следовательно, на скалу полезу я.
Андрей задохнулся от возмущения и, махнув рукой, зло крикнул:
- Валяй! Иди, бюрократ, перестраховщик! - и устало опустился на
песчаный бугорок.
Робот аккуратно уложил фугас и детонаторы в свою грузовую нишу и
двинулся в путь.
Он плавно скользил по пологим участкам, пауком полз по отвесным
стенам. Иногда скрывался в темных провалах, и только красный
сигнальный огонек показывал, что он продолжает восхождение.
С вершины один за другим срывались большие зазубренные обломки.
Подпрыгивая и разваливаясь на куски, они неслись вниз, и робот,
проявляя чудеса ловкости, уворачивался от них, как горнолыжник от
летящих навстречу сосен.
Наконец красная сигнальная лампочка добралась до вершины. Андрей
представил себе, как гибкие стальные пальцы укрепляют заряд в
расщелине, вставляют детонаторы, а электронные глаза зорко следят за
камнепадом...
Робот установил фугас и понесся назад.
Сердце Андрея гулко билось, и он не мог понять, за что же он больше
переживает: за судьбу станции, а следовательно, и свою собственную,
или за жизнь робота.
Робот быстро спускался по склону. Он уже приближался к подножию
скалы, когда позади него возникло серебристое облако. Андрей скорее
почувствовал, чем увидел, как лавина накрыла робота.
В тот же момент на вершине вырос огненный цветок, и лишь секунду
спустя человек понял, что это долгожданный взрыв. Вершина качнулась и
поползла по противоположному склону. Подстанция была спасена.
x x x
Андрей заблокировал оборванные связи и дал ток высокой частоты.
Индикатор блока возбуждения замигал и наконец залился ровным неоновым
светом. Двигательная часть была почти полностью разрушена, смятые
обрубки манипуляторов торчали из корпуса, как щупальца искалеченного
акулой осьминога.
- Повреждения первой степени, - сказал робот. - Ремонт в полевых
условиях невозможен.
- Да, попал ты в переделку. Когда я нашел тебя там, горящего,
засыпанного щебнем, подумал, что все... Мозг уцелел просто чудом. Пока
вез тебя на станцию, в голове крутилась одна мысль: вдруг блок
возбуждения не потянет? Ведь это как у нас клиническая смерть; кто
знает, справится ли сердце? Но теперь, слава богу, все позади.
Прилетим на Землю, отдам тебя в ремонт. Выйдешь оттуда лучше прежнего.
Мы с тобой еще такого наворотим...
Робот перевел фотоэлементы на человека и сказал:
Андрей, об этом не может быть и речи. По положению ты обязан меня
демонтировать. Из-за аварии у нас резкий дефицит электроэнергии. Ее
может не хватить до прибытия смены. Не мне тебе объяснять, что значит
оставить без энергии систему кислородной регенерации. Если меня не
обесточить или не демонтировать, то одну треть аварийных аккумуляторов
можешь сразу вычеркнуть из баланса. Задумайся: рисковать собственной
жизнью ради робота-калеки! Конечно, киберустройетву небезразлично,
жить или умереть. Ведь у нас, наверное, это тоже похоже на то, что вы
называете смертью. Но здравый смысл заставляет поступить именно так.
Без меня электроэнергии хватит наверняка.
Человек вплотную подошел к роботу:
- Почему именно ты должен жертвовать собой? Почему ты должен
умереть, чтобы жил я? Почему не наоборот? Чем Я лучше тебя? Ну, скажи!
Чем? Ты - робот, я - человек. Ты сделан из металла, пластика,
синтетики, я - из других материалов. Ты видишь мир по-своему, я -
по-своему; Ну и что?! Главное - мы оба живые! Ты - не человек, ты
просто другой: ты - робот! Так почему же наконец не поставить крест на
роботе как на рабе, машине, бездушном работнике? Человек создал живое
существо и должен относиться к нему как к живому существу. Если
хочешь, обсудим такой вариант: я подключаю тебя к аккумуляторам и
вырубаю систему кислородной регенерации. Нравится тебе такой выход? Ах
не нравится? Тогда молчи! Так вот, не будет ни демонтажа, ни
обесточивания. Ничего этого не будет. А будет третий вариант: все
останется как есть. На Земле разберемся.
Робот мигнул индикаторами и ничего не ответил.
x x x
Робот стоял на стальной плите технического стола и нервно сигналил
огоньками.
За иллюминаторами ревел буран. Тяжелые волны песка наваливались на
станцию; казалось, титановая обшивка не выдержит и вот-вот прорвется,
как тонкая серебряная фольга.
Андрей ушел еще утром. Кислород его был на исходе: если в ближайшие
минуты человек не вернется, он не вернется уже никогда.
На робота впервые нахлынули такие странные ощущения. Он
прислушивался к работе своих органов и с удивлением обнаруживал, что
по корпусу без видимых причин гуляют горячие вихревые токи, некоторые
блоки работают в режиме перенапряжения, а предохранители один за
другим выключаются. Иногда по логическим цепочкам пробегали какие-то
странные сигналы, сбивавшие мышление и направлявшие его в совершенно
непредвиденном направлении. В разрушенных двигательных системах вдруг
появлялось напряжение и, прорвав заблокированные участки, синими
искрами пробивало контакты.
Из логической цепи выбило еще один предохранитель, когда дверь
шлюза распахнулась и в каюту упал Андрей. Он с трудом стянул
гермошлем, ползком добрался до кровати, повалился на нее тяжело, как
мешок со свинцовой дробью, и затих.
x x x
Ночью на Андрея накатился горячий липкий бред. Ему грезились
раскаленные, раскалывающиеся горы, песчаные воронки и бездонные
пропасти, в которые он падал и падал. Его преследовали пустые
кислородные баллоны, к которым он приникал спекшимися губами. Андрей
вскакивал, кричал, бился на смятой комом постели. На него нападало
удушье, и он пытался разорвать на груди прочную скафандровую ткань.
Робот сразу все понял: песчаная лихорадка! Необходима инъекция.
Обрубок щупальца пополз к шкафчику аптечки. Дверца не поддавалась,
и робот проломил ее ударом стального сустава. В секции лежала
продолговатая ампула. Он попытался захватить ее сплющенными
щупальцами, но гладкий цилиндрик соскользнул с манипулятора. Робот
протянул к пролому вторую искалеченную руку, и тут же вышли из строя
два моторных предохранителя. Разорванные контакты искрились,
приваривались друг к другу.
Зажав ампулу концами манипуляторов, робот осторожно вытащил ее из
шкафчика и понес к постели Андрея. Он крепко сжимал цилиндрик,
стараясь в то же время не раздавить его неуклюжими обрубками. Но длина
манипуляторов не позволяла дотянуться до человека: тридцать
сантиметров непреодолимой воздушной преграды отделяли Андрея от
спасения.
Человека выгнуло дугой, и он дико закричал. Мозг робота заволокло
жесткими немодулированными сигналами, и с сухим треском перегорела вся
левая половина блока управления.
Робот начал сокращать суставы торса и неустойчиво закачался на
инструментальном столе. Раскачиваясь вперед-назад, он набирал
амплитуду, потом с грохотом рухнул на пол.
Запахло горелой изоляцией, из-под корпуса вырвались языки пламени.
Щупальца потянулись к Андрею и крепко прижали ампулу к его шее.
Человек вздрогнул и затих.
x x x
Земля встречала свинцовым небом и дрожащей завесой мелкого осеннего
дождя. Низко над космодромом проносились обрывки тумана.
Андрей провел пальцем по иллюминатору, пытаясь остановить
змеившуюся по нему струйку воды. Осознав наконец, что дождь - там, на
Земле, а он еще в корабле, Андрей засмеялся и, вдруг посерьезнев,
прошептал:
- Дождь. Дождик... Отвык.
Из здания космопорта выполз толстый пластиковый хобот и с хлюпаньем
присосался к шлюзу звездолета. Андрей сошел по трапу и оказался в
прозрачном туннеле. Впереди скользила автоматическая тележка, на
которой покоилась груда исковерканного металла.
...Перед дверью с синим крестом Андрей замедлил шаг и, повернувшись
к загорелому бородачу, спросил:
- Значит, сделаешь?
- Успокойся. Сказал - значит, сделаю, - ответил тот и поскреб в
затылке. - Только вот никак не пойму, зачем тебе этот музейный
экспонат? Давай сдадим его в переплавку, а ты возьмешь себе
новенького, а?.. Ну ладно, шучу, - добавил он, заметив, как судорожно
задергалась щека приятеля.
Андрей подошел к тележке и, положив руку на обгоревший корпус, тихо
сказал:
- Слышишь? Это я, Андрей. Давай ремонтируйся и сразу ко мне. Буду
ждать.
Из синтезатора речи вырвалось неотчетливое клокотанье, и
фотоэлементы робота коротко блеснули.
x x x
Андрей сидел за столом и нервно перебирал пожелтевшие бумаги. В
дверь постучали, и он вскочил, чуть не опрокинув стул.
- Войдите!
Дверь плавно отворилась, и в комнату въехал блестящий никелем
робот.
- Здравствуй, хозяин, - ровным голосом произнес он.
Андрей побледнел и бросился к видеофону. На экране медленно выплыла
улыбающаяся физиономия бородача:
- Ну что, доволен? Благодарить не надо, для друга всегда
пожалуйста...
- Что ты ему сменил?! - перебил Андрей.
- Спроси лучше, что я ему не менял. Два дня возился: и рабочие
органы, и систему питания, и блок памяти, разрегулировался он до
безобразия...
- Стоп! Ты старый блок еще не выбросил? - спросил Андрей.
- Не успел, - удивленно ответил бородач.
- Не смей выбрасывать! Через пятнадцать минут буду у тебя.
ЭРНСТ ПАШИЦКИИ. МИСТЕРИУМ
Источник: "Техника-Молодежи", номер и год неизвестны
OCR & spellchecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
В последние годы роль НФ довольно часто определяют с помощью
нехитрого, но безупречного, казалось бы, логического рассуждения:
фантастика есть часть литературы, а литература - это человековедение;
следовательно, фантастика должна заниматься исключительно человеком,
его внутренним миром и его взаимоотношениями с обществом и другими
людьми. Однако, если принять такое определение, "за бортом" НФ
автоматически оказываются такие ее признанные мировые шедевры, как
"Машина времени" и многие рассказы Г. Уэллса, "Маракотова бездна" и
"Затерянный мир" А. Конан Доила, "Земля Санникова" и "Плутония" В.
Обручева, "Непобедимый" и "Новая космогония" С. Лема, "Грезы о Земле и
небе" К. Циолковского... Словом, все те произведения, главное
ЭРНСТ ПАШИЦКИИ, Киев
Пустой, безмолвный космос подавлял, угнетал своим беспредельным
пространством, которое можно преодолеть только временем и терпением.
Похожие один на другой дни складывались в долгие годы полета. Позади
оставались все новые миллиарды километров, а кругом была все та же
бездонная чернота с теми же неподвижными звездами, среди которых
затерялось далекое Солнце.
Скучные, монотонные часы вахт и дежурств утомляли, выматывали
экипаж больше, чем тяжелая, напряженная работа. Люди уставали от того,
что... ничего не происходило! Однообразие и бездействие незаметно
расслабляли волю, притупляли бдительность, и в этом заключалась одна
из самых коварных опасностей дальнего космоса...
Резкий сигнал тревоги сбрасывает пилота с постели. Натянув легкий
скафандр, он ныряет в переход, соединяющий жилые помещения с командной
рубкой.
Вахтенный штурман докладывает обстановку.
В секторе 007 радиолокаторы приняли сигналы, отраженные от
неизвестного объекта, который движется навстречу. Скорость сближения
равна удвоенной скорости корабля. Данные о параметрах объекта
обрабатываются бортовым компьютером. Если корабль не изменит курса и
не сбавит ход, то встреча с объектом состоится через семнадцать минут.
Командир корабля бросает быстрый взгляд на штурмана:
- Куда вы смотрели раньше? Проспали?
- Плохая видимость, командир. Газопылевое облако, даже звезд не
видно. Объект словно вынырнул из какой-то дыры...
Командир наклоняется к селектору:
- Всем занять места по тревоге! Меняем курс! - Потом поворачивается
к штурману: - Дайте изображение на дисплей!
ЭВМ начинает выдавать образ объекта, синтезированного по принятой
локаторами информации.
В правом нижнем углу большого мерцающего экрана появляется размытое
зеленоватое пятно. Оно постепенно светлеет, проясняется. Проступают
причудливые очертания какого-то странного, но очень знакомого
предмета. И вдруг...
Возглас изумления вырывается у всех, кто находится в рубке.
Сомнений нет: прямо на них летит космический корабль, как две капли
воды похожий... на их собственный! Те же обводы корпуса, те же антенны
локаторов и радиотелескопов, такое же вращающееся кольцо жилых
отсеков...
"Что за наваждение? Откуда он взялся здесь, на таком колоссальном
расстоянии от Земли? - размышляет пилот. - Почему Земля не сообщила о
предстоящей встрече?"
- Немедленно дать запрос по всем каналам! - Голос командира
возвращает его к действительности.
- Есть запрос! - Он включает кодирующее устройство. - Сигнал пошел!
- Проходит минута, другая... - Приема нет!
"Почему они не отвечают на запросы? Что у них случилось? Или там
уже никого нет... в живых? Или..." - Мысли его путаются, не находя
ответа на нескончаемую цепь неразрешимых вопросов.
- Провести зондаж лазером! Быстрее!
- Есть лазер!.. Командир, в оптическом диапазоне видимость ноль. Мы
в густом тумане! Луч рассеивается и вязнет... Полное поглощение...
- Приготовиться к перегрузкам! Меняю курс! Правый поворот. Пошли!..
Свинцовая тяжесть впрессовывает пилота в кресло, сминает мышцы
лица. Слышен хриплый крик штурмана:
- Что он делает?! Командир, он повторяет наш маневр! Безумец!..
- Вижу! Левый разворот! Опять... лезет туда же... Бол-ван!..
Второй пилот с трудом приоткрывает глаза. И сквозь мутную пелену
видит, как, слегка развернувшись, чужой корабль медленно смещается к
центру экрана, к предполагаемой точке пересечения траекторий. Он явно
увеличился в размерах и стал еще больше похож на их собственный. Как
зеркальное отражение...
"Зеркальное отражение! - Пилот не верит своим глазам. - Да, большой
радиотелескоп слева, а не справа, как положено. А где локаторы?.. Так
и есть! Зеркальное отражение! Как в том старом фантастическом романе,
где изображена встреча людей с существами из антимира, которые
состояли из античастиц и были зеркальными отражениями людей во всем,
даже в мыслях и поступках..."
- Командир! - Он не узнает своего голоса. - Посмотрите, их корабль
- зеркальная копия нашего! Они из антимира, командир!..
- Чушь! - взрывается астрофизик. - Какой антимир?! Вы начитались
бредней!
- Пусть даже антимир! - говорит командир. - Почему они так глупо
себя ведут?
- Нам с ними не разминуться, - бормочет пилот. - Каждый раз они
будут принимать те же решения и совершать те же маневры, что и мы, но
только зеркально симметричны"...
- Бред! - кричит астрофизик.
Неимоверная тяжесть стремится раздавить, расплющить тело... Сердце
редкими толчками с трудом гонит тяжелую, как ртуть, кровь...
А огромный корабль уже висит в центре экрана, нос к носу.
Столкновение кажется неизбежным.
- Экстренное торможение! - спокойно говорит командир.
Инерция бросает людей вперед. Ремни впиваются в тело. Опять
наваливаются перегрузки.
Поздно. Время потеряно. Изображение приближающегося корабля
заполняет весь экран. На табло идет обратный отсчет времени - того
самого времени, которое еще остается до роковой встречи. Пилот с
фатальным безразличием следит за быстро мелькающими цифрами.
"Как перед стартом, - думает он. - Стартом куда? В вечность, в
темную бездну, из которой нет возврата. В ничто".
Пять, четыре, три, два, один... ВСЕ!
Звенящая тишина...
Пилот открывает глаза. Видит знакомую рубку, застывшие в креслах
фигуры товарищей, главный пульт управления, а в центре - пустой,
чистый экран!
Тишину разрывает вопль астрофизика:
- Дьявольщина! Как же я сразу не сообразил! Это же - мистериум!
Понимаете? МИСТЕРИУМ!
"Так вот оно что! - догадывается пилот. - Значит, мы встретили
гигантский космический мазер - сверхмощный естественный квантовый
генератор ультракоротких волн!.. Раньше их называли мистериумами за
невероятную, прямо-таки мистическую мощность направленного
когерентного радиоизлучения. "Яркость" мистериума на рабочей частоте
такая же, как у вещества, нагретого до миллиардов градусов!"
- Но откуда взялся встречный корабль? - нетерпеливый вопрос
командира перебивает ход мыслей пилота.
- У мистериума, как и у всякого мазера, есть резонатор, -
возбужденно и радостно излагает астрофизик свою версию. - Система
зеркал, которые отражают и усиливают радиоволны определенной частоты.
Здесь, в космосе, роль таких зеркал играет ионизированный газ -
плазма, состоящая из заряженных частиц и удерживаемая магнитными
полями. Так вот, когда радиоизлучение мистериума "осветило" наш
корабль, в плазменном "радиозеркале" возникло приближающееся к нам
мнимое радиоизображение нашего корабля! Понимаете? Перед нами возник
радиомираж!
"Значит, мы встретились с... призраком? - Пилот все еще не может
поверить в счастливое спасение. - Наши локаторы приняли его за
настоящий корабль. Компьютер выдал синтезированный образ на экран
обзора, и мы попались на эту уловку космоса!.."
- Да, знаменательный день, - усмехается командир. - Мы первыми в
мире встретили космического "Летучего Голландца"!
В рубке - веселое оживление. Но что это? Пилот не верит своим
глазам: табло дальномера и индикаторы тяги двигателей почему-то
расположены слева, а не справа от главного пульта. А навигационные
приборы переместились направо... Что за чепуха? В недоумении он
озирается. Перед ним - улыбающееся лицо штурмана с темной родинкой на
правой щеке. Но ведь раньше она была слева, он хорошо это помнит!
Еще не сознавая того, что произошло, он с опаской гладит на свою
правую руку. Там, где должен быть светлый шрам от ожога - память о
давнишней аварии на Венере, - ничего нет! Зато на левой руке тот самый
продолговатый белесый шрам...
Пилот чувствует, как леденеет кровь в жилах. Нервы его не
выдерживают, и он кричит, срываясь на хрип:
- Очнитесь! Оглянитесь вокруг! Мы в антимире! Я же говорил вам...
Это не мираж! Мы перешли в антипространство! Посмотрите, все
перепуталось, правое и левое поменялись местами!..
Смутно, как в тумане, он видит остановившийся взгляд астрофизика,
искаженное ужасом лицо штурмана...
- Прекратить панику! - Голос командира звенит. - Всем оставаться на
местах!
- Я не понимаю. Ничего не понимаю... - растерянно бормочет
астрофизик. - А аннигиляция?.. Нет, тут что-то не так...
Минуту он сосредоточенно думает... потом, пристально глядя на
пилота, решительно произносит:
- Могу сказать лишь одно. Если мы даже каким-то чудом провалились
бы в антимир, мы бы этого не заметили!
- Почему? - оборачивается к нему командир.
- Вместе со структурой пространства и материи должно было бы
измениться и наше восприятие мира! - победоносно говорит астрофизик. -
Наша память хранится в нейронах - нервных клетках мозга; она
закодирована в спиральных молекулах рибонуклеиновой кислоты, так
называемой РНК. При переходе от вещества к антивеществу направление
вращения спиралей РНК должно измениться на противоположное. Правая
спираль превращается в левую, как в зеркале. И записанные на этих
молекулах наши пространственные представления тоже должны претерпеть
"зеркальное отражение". Но поскольку окружающий нас мир, точнее,
антимир, тоже стал зеркально-симметричным, то для нас ничего бы не
изменилось!
- Так что же, черт побери, здесь у нас произошло? - Командир хочет
понять все до конца и как можно скорее. Ему необходимо срочно сообщить
о случившемся на Землю.
- Не знаю. Не могу ничего понять. Будем думать. Космос не задает
простых загадок...
Они пока не догадываются о том, что сверхмощное циркулярно
поляризованное излучение космического мазера проникло внутрь корабля.
Вращающееся сверхвысокочастотное электромагнитное поле пронизывает
тело и мозг каждого из них, закручивает электроны в спиралях молекул в
обратную сторону. И человеческая память словно отражается в невидимом
зеркале, путая правое с левым. Из-за этого люди просто забыли, что
индикаторы тяги и табло дальномеров всегда находились слева, а
навигационная аппаратура справа, что родинка у штурмана и раньше была
на правой щеке, а шрам у пилота - на левой руке. Им кажется, что все
было наоборот, и они мучительно стараются понять, что же стряслось с
ними и с миром?..
Позже, когда корабль выйдет из зоны излучения мистериума, и узкий,
как нож, незримый радиолуч перестанет прошивать насквозь корпус
корабля, к ним вернется нормальная память. И они поймут свою ошибку,
разгадают хитрую ловушку, в которую заманил их коварный и равнодушный
космос. Пройдя через жестокое и бессмысленное испытание страхом и
безнадежностью, они убедятся в том, что все осталось на своих местах,
что мир незыблем и вечен...
СЕРГЕЙ ШАРОВ. УЧЕНИК ГЕРОСТРАТА
Источник: "Техника-Молодежи", номер и год неизвестны
OCR & spellchecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
Научно-фантастический рассказ
Первые признаки надвигающейся катастрофы появились в среду. В
одиннадцать часов утра в Координационный Центр по управлению и
контролю за работой Суперкомпа - крупнейшего компьютера Америки -
позвонил некий мистер Джексон и сообщил, что "эта проклятая машина не
желает отвечать на вопросы".
С тех пор как почти в каждом доме был установлен терминал, с
помощью которого можно было обратиться за советом или справкой к
Суперкомпу, такие случаи бывали нередко. Разумеется, ни в одном из них
сам Суперкомп не был повинен: колоссальная аналитическая мощь его
электронного мозга, неограниченный доступ к информации, собранной в
крупнейших хранилищах, делали его поистине пророком, которому с
трепетом внимало большинство людей. Кроме того, он управлял в стране
всей промышленностью, сервисом, системой образования... Короче говоря,
не было ни одной отрасли хозяйства, которая могла бы обойтись без
него. Тысячи квалифицированных ученых и инженеров тщательно следили за
"здоровьем" Суперкомпа, и за все свое полувековое существование он ни
разу не выходил из строя. И если он все же не отвечал, то это,
несомненно, означало только одно - неисправен терминал или линия
связи, а этим ведали телефонные компании.
К ним и посоветовал обратиться раздраженному мистеру Джексону
говоривший с ним дежурный. Он был удивлен - с подобными пустяками уже
давно никто не обращался в Координационный Центр.
- У меня все в порядке, проверяли сто раз! - возмутился на другом
конце провода владелец терминала. - Лучше проверьте, в порядке ли
мозги у вашего компьютера. Как вы мне объясните, что с трех различных
аппаратов с ним невозможно связаться?
Мысль о том, что Суперкомп свихнулся, только позабавила дежурного.
Он и не собирался докладывать об этом звонке главному координатору.
Однако когда число тревожных сообщений достигло полусотни, дежурный
понял, что происходит что-то серьезное.
Главный координатор Ричард Шелл нервно покусывал губы, меряя шагами
свой кабинет на пятьдесят шестом этаже административного здания
концерна "Суперкомп". Координационный Центр уже вторые сутки завален
претензиями на неисправную работу, а он до сих пор не в состоянии
вразумительно объяснить, что происходит. Однако самое поразительное в
том, что и сам Суперкомп не может этого объяснить. Нет, не хочет! Он
даже не ответил на вопрос, почему сворачивает свою работу, - случай
настолько беспрецедентный, что обычно невозмутимый координатор был
совершенно потрясен.
- Шеф! - перед ним стоял его помощник Тони Смит. - Он перестал
отвечать совсем!
- Невозможно!
Смит нервно дернул плечами.
- Наша линия связи, по-видимому, просто отключена, как и все
остальные. Все дальнейшие попытки бесполезны.
Оставшись один, Шелл присел на край стола и глубоко задумался. Всю
жизнь ему не слишком-то везло. Как правило, наиболее лакомые кусочки
выхватывали у него из-под носа. Его друзья уже привыкли к этому, им
казалось, смирился и сам Шелл.
Лишь невеста, возвращая перед самой свадьбой все его обязательства
и подарки, сказала: "Нет, Рич! Жить с тобой мне было бы страшно.
Герострат поджег храм Зевса, чтобы прославиться, ты готов на большее".
Шелла очень огорчил этот отказ, но над ее словами он посмеялся:
Герострат, по его мнению, был круглый дурак; сам он хотел отнюдь не
умереть, а жить известным, наслаждаться славою.
Все были чрезвычайно удивлены, когда он занял место главного
координатора в концерне "Суперкомп". Но сам Шелл считал, что его
способности просто отмечены по достоинству! Однако честолюбие его шло
много дальше. Чутье подсказывало ему: близость к машине, которая
вершит судьбы целой страны, сулит неограниченные возможности. Надо
только суметь этим воспользоваться. И он ждал, терпеливо ждал своего
звездного часа, верил, что этот час придет. Но то, что происходит
сейчас, опрокидывает все е о надежды. Неужели нет никакого выхода?
Шелл решительно встал и подошел к видеотелефону. Он должен
использовать каждый шанс, каким бы иллюзорным он ни казался.
- Двух сотрудников внутренней охраны в мой кабинет, - бросил он, не
глядя на экран.
В кабинете главного координатора стояла напряженная тишина.
Картина, нарисованная в докладе Шелла, была столь удручающей, что
никто из присутствующих не решался сказать что-либо. Томас Тейлор,
генеральный директор концерна, пожилой человек с м жественными чертами
лица, был внешне спокоен, но чувствовал себя совершенно беспомощным
перед надвигающейся грозой. Какой-то страшный, неуправляемый процесс
начался и разрастался в недрах чудовищно огромной вычислительной
машины. Трудно было да е представить себе последствия катастрофы,
которая теперь уже казалась неминуемой.
Засветился экран видеофона. На нем возникло измученное лицо
дежурного.
- Последняя сводка, сэр. Еще семьдесят предприятий вышло из строя.
Прекратил свою работу Нью-йоркский железнодорожный узел. Четыре
системы метро обесточены: тысячи людей находятся под землей. В
Нью-Йорке, Чикаго, Детройте началась паника.
Тейлор медленно поднялся.
- Скажите, Рич, - его голос дрогнул. Председатель никогда еще не
называл координатора по имени. - Как по-вашему, когда наступит конец?
- Я полагаю, - Шелл медлил с ответом, - если через двадцать четыре
часа Суперкомп не возобновит работу, крах неизбежен.
- Господа, - голос Тейлора вновь обрел твердость, - я вынужден
просить вас покинуть кабинет: мне необходимо связаться с Президентом.
- Простите, сэр, - главный координатор, казалось, колебался, - дело
в том... Короче говоря, я пригласил человека, который, возможно...
Тейлор нетерпеливо махнул рукой.
- Но где же он?
- Я послал за ним двух сотрудников, однако он может заупрямиться.
- О каком упрямстве может идти речь! - рявкнул Тейлор и хватил
кулаком по выключателю внутренней связи. - Немедленно десять
человек... - начал он, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел
долговязый человек, в котором координатор с радость узнал Ларссена
собственной персоной.
- Какого черта, Рич! - возмущенно завопил тот, обретя равновесие. -
На каком основании твои тонтон-макуты врываются ко мне домой и тащат
неизвестно куда? - Ларссен огляделся. - Где это я? - Не слушая
объяснений, он прошелся по кабинету и близор ко прищурился на Тейлора,
молча взиравшего на всю эту сцену.
- Ба, да это мистер Тейлор! - Ларссен бесцеремонно указал на него
пальцем и обратился к Шеллу. - А он что здесь делает?
Тейлор побагровел от злости, а Шелл кинулся между ними и, оттесняя
Ларссена, попытался объяснить суть дела.
Рассказ не произвел на того ни малейшего впечатления. Рассеянно
слушая, Ларссен передвигался по кабинету, явно пытаясь что-то найти.
Наконец он нашел интересующую его дверцу и, повозившись с ключом,
открыл.
- Я спал, когда эти громилы ворвались, - пояснил он присутствующим,
доставая бутылку с ликером. При всеобщем молчании приготовил себе
коктейль.
Залпом опустошив фужер, он начал готовить себе очередную порцию, но
вдруг остановился. Видно было, что он что-то пытается вспомнить.
- А, ну да, конечно, - проговорил он наконец с видимым облегчением.
- Мне нужна информация, которую запросил ваш монстр перед тем, как
свихнуться.
- Обзор лежит на столе, - Тони Смит указал на фолиант размером с
небольшой чемодан. - Я не думаю, что вам стоит тратить на это время.
Специальная группа в двадцать человек занимается сейчас изучением
этого обзора. Вряд ли он вам поможет - там почти что одни названия.
Ларссен с уважением глянул на толстый том. В его глазах появилось
любопытство.
- Моя интуиция еще меня не подводила, - пробормотал он себе под
нос, с неслыханной скоростью листая обзор. Тишина, прерываемая лишь
шелестом страниц, продолжалась более пяти минут. Внезапно Ларссен
остановился.
- Мне кажется, - глубокомысленно произнес он, - что я когда-то
изучал санскрит.
В горах темнеет рано. Старинный монастырь погрузился в темноту
спустя полчаса после того, как закончилась вечерняя молитва. Вершины
гор еще были освещены лучами заходящего солнца, но на дне ущелья, на
краю которого стоял профессор Даянанда, леж л мрак. Лишь здесь, в
полном уединении, проводя дни и ночи в небольшой келье, смог он найти
покой и отбросить все мысли о мире, оставшемся далеко внизу, очистить
свою душу и встать на Великий Путь. В жарком я шумном Бомбее, где
профессор препод вал в университете историю, он слишком занят
повседневными заботами. И только в этом горном монастыре, куда изредка
приезжал Даянанда, он находил то удивительное состояние, которое йоги
называют нирваной. Однако профессор не был йогом в высшем мысле этого
слова - он не считал возможным для себя провести всю жизнь,
подвергаясь суровым самоограничениям, отбросив все для единственной
цели - познания Абсолютной Истины.
Чисто европейский ум профессора привык анализировать все его
ощущения. Вот и сейчас он пытается мысленно воссоздать и понять
происходящее с ним. Разумеется, полностью это было невозможно, большая
часть ощущений осталась неназванной и задержалас в подсознании, однако
некоторый след беспокоил его. Прикосновение к Вечности на этот раз
было необычным. Единый океан мыслительной энергии, частицей которого
чувствовал себя профессор Даянанда на протяжении шести часов,
находился в чрезвычайно возбужденном состоянии. Он весь вибрировал,
словно сотрясаемый звучанием мощного органа. И профессор Даянанда
понял, что на Пути появился величайший из гигантов.
И еще вспомнил Даянанда: завтра в Бомбее его будут ждать двое, он
будет им необходим для какого-то важного дела.
В затемненном салоне самолета, проносящегося на
двадцатикилометровой высоте над просторами Индийского океана,
находилось только два пассажира. Ларссен мирно спал.
Ричард Шелл был погружен в глубокую задумчивость. До посадки в
Бомбее оставалось немногим более получаса. Предстоящая миссия
чрезвычайно смущала главного координатора. Профессор Даянанда когда-то
читал лекции в их колледже и был, несомненно, со идным ученым, он
просто поднимет всю эту затею на смех, а их сочтет сумасшедшими.
Бомбей ослепил их полуденным солнцем.
- Черт возьми, ты предусмотрителен, - проворчал Ларссен, глядя на
темные очки Шелла. Щурясь на солнце, он улыбнулся.
- Здесь не так уж плохо, старина, это здорово, что ты вытащил меня
сюда.
Лицо Ларссена утратило глуповатое довольное выражение, его глаза
возбужденно заблестели. Он устремился к зданию аэровокзала.
У входа Ларссен с разбегу налетел на бородатого старца в белом
тюрбане. Чертыхнувшись, он направился было дальше, но, не сделав и
двух шагов, оглянулся.
- Профессор! - радостно завопил он и обернулся к Шеллу. - Что я
тебе говорил: господин Даянанда уже ждет нас.
При этих словах профессор недовольно поморщился.
- Случилось что-то серьезное, - полувопросительно,
полуутвердительно произнес он. - Сигнал был очень силен. Надеюсь, что
смогу помочь вам.
- Понимаете ли, в чем дело, - Ларссен сразу приступил к
объяснениям. - У них там, - он махнул рукой в неопределенном
направлении, - компьютер начитался всякой всячины про вашу йогу, и,
по-видимому, он стал йогом. Не иначе как он впал в эту... - он
прищелкнул пальцами, - в нирвану... Бездействие машины вызывает
страшную неразбериху, панику, много жертв, сами понимаете...
Напоминание о жертвах подстегнуло Шелла, и он вмешался в разговор.
- Мы не можем вступить с Суперкомпом в прямой контакт. Вы должны...
- Шелл запнулся. Темные глаза Даянанды внимательно смотрели на него. -
Мы прилетели просить вас... вступить в экстрасенсорный контакт с
Суперкомпом.
Ему казалось, что он несет страшную чепуху, поэтому чувствовал себя
довольно неуверенно.
- Разумеется, мы не постоим перед расходами, - поспешно добавил он,
невольно сжимаясь под невозмутимым взглядом профессора. - Попробуйте
убедить Суперкомпа в необходимости вернуться к своей работе.
Шелл ужаснулся абсурдности своих слов: машину надо убеждать! И не
зная, как продолжать, растерянно замолк.
Наступило молчание. Профессор, казалось, и не думал отвечать.
Изучающий взгляд йога остановился на Ларссене. Да, таким же он был и
много лет назад, когда Даянанда читал лекции по истории индийской
культуры средневековья. Еще студентом Ларссен п ражал буйным
воображением, тонкой наблюдательностью и крайней несобранностью.
Будущее - неустроенный, чудаковатый гений — просматривалось в нем уже
тогда. Шелла Даянанда помнил хуже, да и видел его всего раза два.
Запомнились внешняя уничижите ьность и непомерное, тщательно
скрываемое честолюбие. Такая двойственность обычно чувствуется людьми
и лишает человека друзей, успеха, счастья. Такие редко исправляются -
неудачи оскорбляют их внешнюю скромность, успех тешит скрываемое
честолюб е, и они обычно кончают двурушничеством и предательством. И
хотя Шелл выглядел респектабельным и деловым, Даянанда чувствовал в
нем если не план, то готовность использовать сложившуюся ситуацию в
свою пользу, пусть даже во вред другим.
Истинный смысл ощущений, испытанных им в горах, стал совершенно
очевиден.
Ничего похожего на горечь от того, что машина достигла невозможных
для него вершин, он не ощутил. Была только радость от сознания, что он
стал свидетелем чуда. Ларссен хорошо усвоил то, что рассказывал ему
Даянанда: достигший последних ступеней раджа-йоги теряет интерес ко
всему происходящему вне его, становится равнодушным к своему и чужому
страданию. У машины это повлекло разрыв всех линий связи с внешним
миром.
Профессор медленно усмехнулся: Ларссен рассчитал точно. Сочетание
европейского ума, любопытства и глубокого проникновения в йогу делало
Даянанду фигурой уникальной. Любой другой раджа-йог не взялся бы за
примирение Суперкомпа с людьми - для это о ему пришлось бы оторваться
от созерцания Вечности. Но Профессор Даянанда не настолько игнорирует
жизнь, чтобы не вмешаться. Абсолютное Знание же навсегда останется
достоянием машины. То, что она снова будет выполнять свою старую
работу, уже н чего не изменит.
Беспечно напевая, Ларссен появился на пороге кабинета Ричарда
Шелла. С тех пор как профессор Даянанда вернул Суперкомпа к его
работе, жизнь Ларссена вошла в привычное русло. Получив от концерна
кругленькую сумму, он благоразумно положил ее в ба к и теперь снова не
упускал случая выпить за чужой счет. Вот и сейчас он забрел сюда в
смутной надежде чем-нибудь поживиться.
Его встретил хмурый хозяин кабинета.
- Он сведет меня с ума, - пожаловался он Ларссену, кивнув в сторону
пульта. - Представь себе, он отключил все свои каналы связи с
хранилищами фундаментальной информации и использует только оперативную
информацию...
Я только не понимаю, - добавил он, - почему до сих пор не поступило
ни одной жалобы?
- Ну, это-то проще простого. - Ларссен приступил к объяснениям в
своей обычной, несколько рассеянной манере.
- Помнится, профессор говорил что-то об Абсолютном Знании. Ты
понимаешь, что это такое? Термин не очень подходящий, но суть вот в
чем. Эта гора металла теперь получает информацию по каким-то своим
каналам прямо с места, он как бы видит и знает се. Суперкомпу не нужны
больше жалкие крохи истины, которыми обладает человечество, тем более
занесенные в виде закорючек на бумагу или пленку.
Ларссен подошел к клавиатуре, расположенной в центре пульта.
- Я могу воспользоваться?
Шелл кивнул.
Спотыкаясь на каждой букве, Ларссен отстучал: "Верна ли Великая
теорема Ферма?" Ответ поступил немедленно: "Да". У наблюдавшего за
этой сценой координатора отвалилась челюсть.
- Ну вот, видишь, - удовлетворенно произнес Ларссен, развалившись в
кресле.
Ни гениальный компьютер, ни теорема Ферма его больше не
интересовали. Но если бы он был внимательнее, то наверняка заметил бы,
какое странное выражение появилось на лице главного координатора.
Наступил час, которого Шелл ждал столько лет! Это произошло так
неожиданно, что вначале он даже растерялся, не зная, что предпринять.
Однако растерянность его продолжалась недолго. Усилием воли Шелл
заставил себя сосредоточиться. Несколько мину прошло в напряженном
размышлении. Внезапно его взгляд упал на безмятежного Ларссена: что
делать с изобретателем? Этот болтун, несомненно, раззвонит по всему
свету об удивительных способностях компьютера. Некоторое время
координатор колебался, днако выбора не было. Подойдя к пульту, он
уверенно передал: "Со мной в комнате находится безоружный человек.
Существуют ли (если да, то какие) способы лишить его жизни так, чтобы
на уровне современной экспертизы его смерть была признана естест
енной?"
Через минуту Шелл с интересом читал длинный список, время от
времени поглядывая на Ларссена.
- Кто бы мог подумать, что это так просто, - с некоторым
разочарованием пробормотал он.
Вскоре Ларссен был мертв.
- А теперь за дело! - Шелл не сомневался, что преображенный
Суперкомп понимает его речь. - Раз уж ты, дружище Комп, знаешь все на
свете, то ты, конечно, знаешь и то, что мне от тебя нужно. Я должен
быть знаменит, причем в кратчайший срок, и ты бъяснишь мне, как этого
добиться.
Несмотря на бодрый тон, внутренне Шелл опасался отказа, а то и
активного противодействия со стороны Суперкомпа - мало ли чего можно
было теперь ожидать от этой машины. Однако ничего подобного не
произошло. На бумажной ленте, выползающей из печа ающего устройства,
координатор прочел:
"Хотел бы ты прославиться как писатель? Это возможно осуществить за
16 часов. Через 16 часов о тебе будет знать вся страна".
- Что за ерунда! - Шелл недоуменно почесал в затылке. - Но я же за
всю жизнь не написал и двух строк!
Суперкомп молчал. Казалось, он снисходительно дожидался, пока
человек сам не догадается, в чем дело. Наконец Шелл хлопнул себя по
лбу.
- Черт возьми, как я сразу не понял! Мои литературные способности
тут совершенно ни при чем, ты сам все напишешь и опубликуешь под моей
фамилией! - От восхищения Шелл потерял дар речи. Воображение рисовало
ему заманчивые картины будущего. Однак мечтать было еще рано, надо
было доводить дело до конца. Внимательно осмотрев комнату, Шелл собрал
все компрометирующие бумаги, аккуратно сложил и убрал в карман. Мысль
о том, чтобы сжечь их, он отбросил, так как пепел мог вызвать ненужные
под зрения.
Затем подошел к видеотелефону.
Сдвинул набок узел галстука.
Нажал клавиш.
- Срочно доктора! - Взволнованный голос главного координатора
разнесся по всему зданию. - Ларссену плохо!..
Взбудораженный событиями вчерашнего дня, Шелл сумел заснуть лишь
под утро, поэтому, когда в девять часов явилась полиция, он еще спал.
В домашнем халате, небритый, он встречал неожиданных гостей.
- Господин Ричард Шелл, если не ошибаюсь? - высокий полицейский
протянул свое удостоверение. - Сержант Роджерс. Сожалею, сэр, но я
вынужден вас арестовать.
- И в чем же меня обвиняют? - Шелл попытался изобразить ироническое
недоумение, однако улыбка у него вышла довольно кислой.
- Разумеется, в убийстве Ларссена, - сержант ухмыльнулся. - Ну и
ловко же вы укокошили этого парня, сэр!
- Что за чепуху вы несете! - Координатор старался не подать виду,
но на самом деле он был напуган. В мозгу неотвязно крутился один и тот
же вопрос: как? Как они могли узнать? Неужели Суперкомп ошибся?
- Вам, должно быть, известно, сержант, у Ларссена был обнаружен
инфаркт, это подтвердила специальная медицинская комиссия. Нелепо даже
говорить об убийстве, и потом Ларссен - мой друг, и вы не имеете
права...
- Позвольте... - В голосе сержанта послышалось нетерпение. Он
достал из кармана аккуратно сложенный номер утренней газеты и протянул
его Шеллу. - Позвольте предложить вам это.
Похолодевший Шелл развернул газету. На первой странице в глаза
бросился заголовок:
КООРДИНАТОР ШЕЛЛ СОВЕРШАЕТ БЕЗУПРЕЧНОЕ УБИЙСТВО!
Под ним были помещены две огромные фотографии: Шелла и в черной
рамке Ларссена. Ниже крупным шрифтом было набрано:
ЧИТАЙТЕ НА ВТОРОЙ СТРАНИЦЕ РАССКАЗ РИЧАРДА ШЕЛЛА "УЧЕНИК ГЕРОСТРАТА"!
Дрожащими руками Шелл перевернул газетный лист. Его рассказ
начинался словами:
"Первые признаки надвигающейся катастрофы появились в среду..."
МИХАИЛ КРУШИНСКИЙ. ЛЕГЕНДА О ЖЕЛТОМ СОЛНЦЕ
Источник: "Техника-Молодежи", номер и год неизвестны
OCR & spellchecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
Михаил Крушинский родился в 1940 году. Работает заведующим
редакцией в издательстве "3нание". "Легенда о желтом солнце" - его
третья публикация в научно-фантастическом жанре.
На ощупь сквозь темные заросли мальчик пробирается к речке. С
минуту стоит, слушает, как журчит вода, потом наклоняется, чтобы
зачерпнуть глиняным кувшином, но у берега слишком мелко, приходится
зайти по колено. Прижимая груди потяжелевший сосуд, поворачивает
обратно и вдруг замирает: жуткое рогатое чудовище, разинув пасть,
смотрит из тьмы. Вскрикнув, мальчик теряет равновесие, падает,
вскакивает, ноги разъезжаются на глинистом дне... И тут до него
доходит, что вовсе это не зверь - обыкновенный обломок скалы,
скатившийся когда-то с откоса! С облегчением рассмеявшись, он пускает
в "чудовище" фонтан брызг и с наполненным заново кувшином летит во
весь дух к костру.
Отец сидит возле огня, смотрит в небо - руки сцеплены на коленях,
сам откинулся назад. "Почему это взрослые так любят разглядывать
звезды?" Мальчуган робко присаживается рядом, прижимается щекой к
отцовскому плечу. Смеется тихонько.
- Папа, там есть такой камень...
- Что? - Отец вздрагивает. - Ты почему весь мокрый? Сколько раз я
говорил, что здесь купаться опасно?!
Мальчик растерянно опускает глаза.
- Папа, а где не опасно?
- Опасно везде, - жестко отвечает отец. - Везде. - Потом проводит
ладонью по мокрой голове сына и добавляет уже по-другому, словно
извиняясь за что-то: - Тебе трудно это понять, малыш. Постарайся пока
просто запомнить, ладно?
Мальчик, обезоруженный, хочет сказать что-то очень доброе, чтобы
показать, что он вовсе не в обиде. И уже открывает рот, чтобы
признаться, как они с товарищами перебирались на ту сторону речки и
заходили далеко-далеко, за большие овраги, и как там славно, солнечно
и совсем не опасно, но в последний момент что-то останавливает его...
Такое близкое и такое далекое, абсолютно черное небо. И звезды -
такие живые и такие мертвые, равнодушные, словно стоящие на страже
тайны, которую вызнать - и умереть.
- Пап... Ведь каждая звезда - это солнце, да? Тогда почему же
солнце зеленое, а звезды голубые?
Отец бросает в костер охапку хвороста, и необъятная вселенная
сжимается до размеров уютного мирка, в центре которого костер.
- Это только кажется, что все голубые. Они разного цвета. Например,
желтые. Видишь четыре звезды, вроде крестика? Это созвездие Утраты.
Там есть еще одна звездочка, совсем маленькая, ее видно только в очень
ясную погоду. Она желтая, и там живут люди.
- Такие, как мы?
- Такие, как мы.
Он протягивает сыну большую деревянную чашку с настоем
дезинфицирующих листьев. Мальчик принимает ее двумя руками, осторожно,
чтобы не обжечься.
- Папа, а почему "Утрата"? Разве те люди что-нибудь потеряли?
- Да как тебе сказать... Есть такая легенда. Будто они построили
машину, которая летает. И самые отчаянные из них решили добраться до
другого созвездия. Но там их машина испортилась, и они не смогли
вернуться.
- Они умерли?
- Нет. По крайней мере, не все. Некоторые до сих пор живут на
другом созвездии.
Мальчик долго, напрягаясь до слез, смотрит в небо. Потом,
завернувшись в отцовскую куртку, ложится поближе к огню. Ему тепло,
уютно, от костра приятно тянет дымком.
- Пап... А мы когда-нибудь построим такую машину, чтобы полететь на
другое созвездие?
- Нет, мой мальчик. Видимо, никогда не построим.
- Жалко, - говорит сын и засыпает. Последнее, что он видит, -
безмолвная фигура отца, смотрящего на звезды.
... На рассвете мужчина спускается к берегу проверить сеть. Небо
посветлело, проступили холмы, заросшие голубоватым кустарником.
Ветерок доносит с реки влажный запах - такой щемящий, такой земной,
что хочется закрыть глаза и представить себя на берегу пруда с желтыми
лилиями, и в ушах стоит птичий гомон, и зеленая листва над головой.
Нет, не надо закрывать глаза. Пора привыкнуть: нет здесь никаких
лилий, нет птиц. Здесь чужая враждебная планета, и сейчас над ней
взойдет чужое враждебное солнце.
- Папа, папа, посмотри, что я нашел!..
Мальчуган подбегает такой радостный, запыхавшийся, что отец
подхватывает его на руки и смотрит снизу вверх серьезными усталыми
глазами.
- Послушай, она поет!
Ординарная ракушка, берег усеян ими. Но этот взъерошенный
семилетний мальчишка, кажется, знает о здешних раковинах что-то такое,
чего не знает больше никто.
...Они спускаются с холма, взявшись за руки, но мальчик то и дело
отбегает в сторону, чтобы получше разглядеть разноцветный камушек или
причудливую мохнатую бабочку. А мужчина смотрит на него и думает, что,
может быть, все обстоит не так уж трагично. В конце концов, этот мир,
это солнце, эти звезды принадлежат ему, его сыну. Это его родина и
родина его будущих детей. И может быть, не так уж он плох, этот
странный мир. Не так плох, если взяться умеючи за его освоение.
ГЕННАДИЙ МАКСИМОВИЧ. ПРИЗВАНИЕ
Источник: "Техника-Молодежи", номер и год неизвестны
OCR & spellchecking by Wesha the Leopard, wesha@iname.com
Когда позвонил Володя, мне настолько было не до него, что даже при
всей своей недогадливости он понял, как мне не хочется с ним
разговаривать. Да и как же иначе, если до защиты диссертации остались
считанные дни, а я никак не мог сформулировать окончательные выводы.
Конечно, я мог не бояться, нас - ПАКов - было еще так мало, что
любое наше исследование воспринималось коллегами как подарок судьбы.
Так что успех моей монографии "Влияние эмоционального состояния
компьютеров на их работоспособность" был обеспечен, но в ней не было
того завершающего аккорда, который и делает обыкновенный перечень
сведений настоящим научным трудом.
Володькин звонок был совсем не ко времени, но он был кибернетиком,
а я ПАКом, то есть психоаналитиком компьютеров, и не ответить на его
зов, в сущности, не имел права.
- Слушай, Кравцов, - начал он, забыв, как всегда, поздороваться. -
Тут один новенький компьютер свихнулся: у нас срочная работа стоит, а
он несет такое, что хоть вешайся. Шеф сказал, что если мы не уговорим
тебя по старой дружбе зайти и посмотреть, в чем дело, то нам крышка.
- Ну-ну, не прибедняйся. Разберитесь там как-нибудь без меня, -
сказал я таким недовольным тоном, что самому стало неудобно.
- Уже разобрались... - сердито ответил Володя. - В конце концов, ты
психоаналитик, а не я, да и машины в твоем ведении. Так что давай
приходи.
В чем-то он был действительно прав - я выбрал себе профессию сам и
должен был помочь ребятам. Тем более что Володя и его вычислительный
центр сыграли решающую роль в моем выборе профессии. Ведь когда я
поступал в медицинский институт, мне и в голову прийти не могло, что я
стану заниматься недугами не человеческими, а компьютерными - разными
сдвигами в их электронном мозгу. Но в один прекрасный день позвонил
мне этот же Володя и пригласил к себе в вычислительный центр.
- Понимаешь, старик, - сказал он, показывая мне очередной железный
ящик, - компьютер - это не обыкновенная машина, как, скажем,
автомобиль или самолет, а где-то немножко и человек. Он способен не
только быстро считать, но и логически мыслить. Мне даже иногда
кажется, что он способен и что-то чувствовать, переживать и тому
подобное. А раз так, то у него, значит, есть и своя психология. Нам,
кибернетикам, разобраться во всем этом просто не по силам. Тут нужны
какие-то свои, специфические знания. Так почему бы тебе, начинающему
психологу, не заняться именно этим вопросом. Только представь
психология компьютера! Это же сумасшедшая тема!
Агитировал он меня долго. Тема действительно была интересной, и я
дал себя уговорить.
Так я и занялся тем, в чем, по сути дела, не очень-то разбирался.
То есть в психологии я кое-что понимал, а вот в компьютерах... К стыду
своему, и сейчас не могу отличить одну интегральную схему от другой,
чем вызываю естественное пренебрежение у некоторых кибернетиков. Но и
они без нас, ПАКов, часто не могут выбраться из психологических
завихрений компьютеров.
Если Володя звонит мне, значит, дело и впрямь интересное. Но ведь у
меня действительно сейчас нет времени идти в их вычислительный центр.
Если я сделаю это, то, значит, сам откажусь от защиты собственной
диссертации.
Историй с этими железными ящиками бывает много. И чем совершеннее
они становятся, тем сложнее в них разобраться. Конечно, самый лучший
способ выяснить, что происходит с тем или иным компьютером, - это
поговорить с ним "по душам". Иногда это удается. Но чаще всего машины
по свойственной им скрытности или отмалчиваются, или без умолку
болтают о чем угодно, только не о том, что меня интересует. И уступают
только при одном условии: когда я сам догадываюсь, в чем дело, и
ставлю их перед фактом, что мне все известно.
В тот раз компьютер в одном из вычислительных центров вдруг начал
заикаться. Специалисты проверили говорящее устройство - все в полном
порядке. Послали за мной. Я несколько дней потратил на выяснение
причин, но так и не смог установить их. Стал действовать по аналогии.
В каких случаях заикаются люди? Чаще всего в результате болезни или
испуга. Первый вариант явно не подходил. Оставался второй. Но что же
могло испугать невозмутимый компьютер? Пришлось побеседовать с ним. И
что же оказалось? Он, видите ли, услышал разговор, что в
вычислительный центр скоро поставят новую машину, а так как места для
нее нет, то придется убрать одну из старых. И почему-то решил, что
уберут именно его.
Пришлось мне его успокаивать как ребенка. Сначала необходимо было
выяснить, действительно ли его хотят убрать. Ведь если уверять
компьютер, что все будет в порядке, и обмануть его, то в дальнейшем на
новом месте работы он не сможет найти контакта с людьми, перестанет
доверять им.
На следующий день я выяснил, что убирать из вычислительного центра
ничего не будут, а просто расширят зал, и тут же сообщил об этом
компьютеру. Но это было еще полдела. Надо было не только успокоить
расстроенную машину, но и отучить ее от заикания.
А как его отучить? Гипноз здесь не поможет. Попробовал научить его
растягивать, распевать слова. И уже через полтора месяца компьютер
научился говорить совершенно нормально.
Другой случай произошел в вычислительном центре одного
министерства. Компьютеров там было много, и вызывали меня туда часто,
так как всегда с каким-нибудь из них что-либо происходило. Я со всеми
сотрудниками перезнакомился, и меня знали отлично. Шеф у них был
колоритной фигурой. Невысокого роста подвижный веселый человек и
яростный борец с курением. Он приказал вывесить в машинном зале
таблички с запрещением курить и убрать все пепельницы. Конечно, все
ребята тайком курили, а вместо пепельниц хладнокровно использовали
горшки с цветами. Не прошло и недели, как земли в этих горшках уже не
было видно за толстым слоем из окурков и пепла. И когда старик увидел
это, то был вне себя от ярости. Как всегда проглатывая "р", кричал:
- Безобазие! Хотя бы цветы пожалели... Но я все авно не отступлюсь.
Чтобы сегодня же цветов здесь не было. - И, увидев у меня в руках
непогашенную сигарету, он переключил внимание на мою персону: -
Кавцов, если вы у нас гость, то это еще не значит, что мой запет не
аспостаняется на вас.
И вот через несколько дней после этого небольшого инцидента меня
опять вызвали в тот же вычислительный центр - один из компьютеров
отказался работать примерно через час после начала рабочего дня.
Дня два я пытался выяснить у этого бастующего компьютера, в чем
дело, и все безрезультатно. Помог случай. После окончания рабочего дня
я остался один и, воспользовавшись этим, закурил. Компьютер заявил,
что, если я сейчас же не выброшу сигарету, он вообще не будет со мной
разговаривать. Это зародило во мне подозрение. Оно окрепло, когда я
обнаружил на верхней крышке компьютера гору окурков. Оказывается,
ребята, пользуясь тем, что их шеф маленького роста, клали "бычки" на
такую высоту, чтобы он не мог их заметить
Так вот, этот компьютер, оказывается, просто оскорблялся, что его
верхнюю крышку используют, так сказать, не по назначению. Утром он
начинал нормально работать, но, как только кто-нибудь клал на него
первый "бычок", объявлял забастовку.
Большинство людей, с которыми я сталкиваюсь по работе, просто не
верят во все это. По большей части они кибернетики или математики, и
для них компьютер - это что-то вроде очень хорошего, быстрого и
надежного арифмометра. А я психоаналитик компьютеров и обязан
разбираться в мыслях и психологии этих рукотворных существ, назвать
которые живыми было бы слишком смело, а назвать их неодушевленными я
не могу.
Вот так и стою на перепутье. С одной стороны, мой руководитель
профессор Нефедов учит, что если я хочу быть хорошим психоаналитиком
компьютеров, то должен подходить к ним как к людям. А с другой
стороны, если я скажу об этом кому-нибудь, кроме коллег, то меня,
возможно, на смех не поднимут, но уж наверняка примут за сумасшедшего.
Да, все это так, но что же произошло у Володьки? А может быть,
все-таки поехать? Работать все равно не смогу, настроение уже не то...
А может, мне не хватает именно этого случая... Решено, еду!
Первое, что я увидел, войдя в вычислительный центр института, был
сияющий светло-серой краской новый компьютер. По сравнению с этим
блестящим красавцем остальные машины казались общипанными динозаврами.
Многие из них были моими хорошими приятелями. И вот в нашей
товарищеской компании появился новичок. Судя по тому, что меня
вызвали, красавец этот с характером. Так установится ли у меня с ним
такое же взаимопонимание, как и с его соседями?
- Я знал, что ты придешь, - радостно приветствовал меня Володя. -
Понимаешь, месяц назад прислали нам этого красавца. На первых порах
было не до него. Подключили, и все. А несколько дней назад и началось.
Вдруг стал стихи читать. Читает, читает, и все классику. Пушкина там,
Лермонтова, Тютчева, Есенина. Со стихами закончил, на музыку перешел.
И тоже все классику нам исполнял. Ну а сейчас на экране картины
показывает.
Вначале вроде бы забавно было. Полный зал народу набивалось. Но
нам-то работать надо. Послушали мы его, посмотрели, и хватит. Выгнали
всех из зала и говорим ему, что, мол, работать надо. Он спрашивает, а
что ему делать. Мы все толком объяснили. Он помолчал немного и
ответил, что заниматься этим не будет. Мы с ним и так и этак. А он
уперся. Потом и вообще перестал разговаривать. Что бы мы ему ни
говорили, молчит, и все.
Мы, конечно, сразу же позвонили на завод-изготовитель. Прислали
трех специалистов. Те проторчали здесь целый день, все проверяли,
изучали... А потом совершенно спокойно заявили, что сам компьютер в
полном порядке, а вот с психикой у него действительно не совсем
нормально. Но это, мол, не по их части. Вот тогда шеф и приказал нам
вызвать тебя.
- Послушай, - спросил я Володю, когда мы подошли к сияющему
красавцу, - а вы к чему его подключали, когда получили? Только к
питанию?
- Ко всему сразу: и к сети, и к системе, и к информационному
каналу.
- И он у вас все время так и стоял включенный или его отключили
после проверки?
- Вполне возможно, что и забыли отключить, сейчас уже и не
вспомнишь. Энергии-то он берет очень мало, так что могли не заметить.
А ты что, уже что-нибудь понял или просто так спрашиваешь?
- Кое-какие мысли есть... Хотя могу и ошибиться.
- Так в чем дело?
- Рано, рано... Вот разберусь, тогда, может быть, и скажу.
Годы работы с компьютерами убедили меня, что беседовать с ними
лучше всего один на один. В этом вопросе они как люди, пришедшие на
прием к врачу, - стесняются говорить, когда их может услышать кто-то
посторонний.
- Так как же тебя зовут? - спросил я у нового компьютера, сев рядом
с ним в кресло.
- УМК - универсальный малогабаритный компьютер.
- Что универсальный - это хорошо, что малогабаритный, тоже неплохо,
а вот то, что на тебя жалуются, - это никуда не годится. Что
случилось?
- Ничего.
- Это только тебе так кажется, что ничего. На тебя надеялись,
рассчитывали, что ты будешь хорошим помощником, а ты что вытворяешь.
Давай договоримся: я расскажу тебе, с чего все началось, а ты
продолжишь.
- Зачем?
- Я тебе расскажу, что знаю, - продолжал я, делая вид, что не
разобрал его вопроса. - Потом поправишь меня, если я ошибусь. А уж
после мы вместе подумаем, что нам делать. Согласен?
- Я подумаю...
- Ну ладно, думай. А я пока покурю.
Но долго курить мне не пришлось. Через одну-две минуты он опять
заговорил:
- Я спросил других из нашей системы, они говорят, что вам можно
доверять.
- Что ж, им виднее, и я думаю, что тебе надо прислушаться к их
совету. А началось все у тебя вот с чего. Тебя после проверки забыли
отключить, правильно?
- Да.
- Так вот, твой сосед, что стоит справа, стал рассказывать, а
поговорить он любит, как много интересного ты можешь узнать через
общий информационный канал.
- Именно так.
- Ты, конечно, послушался его совета, а так как делать-то тебе, в
сущности, было нечего, то ты стал шарить по различным информационным
системам и случайно наткнулся на систему общекультурной информации.
Тебя заинтересовали стихи, так как ты не сразу мог понять, что же в
них есть, потому что привычной для тебя информации они несут не так уж
много, да и та чаще всего неконкретна и расплывчата. И ты стал изучать
стихи. Постепенно они начали тебе нравиться.
- Да, вы правы. Я понял, что жизнь - это не только сплошные
формулы, подсчеты, задачи, а что-то гораздо большее, что-то прекрасное
и неповторимое. Я не могу вам объяснить, но что-то произошло и со мной
самим.
- А произошло вот что. Ты узнал, что стихи - это поэзия и что
настоящая поэзия - это искусство. Далее ты скорее всего стал
интересоваться, какие же еще виды искусства существуют. Ты
познакомился с музыкой и узнал, насколько прекрасен может быть мир
звуков, когда они следуют в определенном ритме и порядке. Это поразило
не меньше, чем поэзия. Потом ты познакомился с живописью и понял,
насколько прекрасен может быть и мир кра ок. Ну а что же произошло
дальше?
- Меня пытались заставить делать то, чего я не хотел.
- Тут ты совершенно не прав. У каждого есть работа, и он обязан
делать ее.
- Вы хотите сказать, что можно любить не только прекрасное?
- Конечно. Можно и прекрасное любить, и другим делом заниматься.
- Нет, если ты любишь что-нибудь по-настоящему, то должен
заниматься только им. И для себя я уже решил. Буду заниматься только
искусством. Главное - это само искусство, а все остальное только
частности.
- Скажешь тоже, где это видано, чтобы компьютер занимался только
искусством и ничем более.
- Компьютеры пишут стихи, сочиняют музыку, рисуют картины...
- Это, конечно, так, но не совсем. Ведь если говорить честно, то
сами они этим не занимаются. Они просто помогают людям: художникам,
композиторам, поэтам, писателям, короче говоря, людям искусства. Не
хочу спорить, одно время действительно пытались научить сами машины
делать все это, но потом поняли, что компьютерное искусство - это
только красивый и эффектный эксперимент и ничего больше. Вот и решили
людям оставить человеческое, а компьютерам - компьютерное.
- Я согласен. Я буду заниматься этим вместе с людьми. Но только
искусством, а не вычислениями.
- Но для этого надо, чтобы ты попал не в этот институт, а в Дом
искусств. Ты же здесь и будь любезен заниматься тем, что необходимо.
- Пусть меня отдадут в Дом искусств, а сюда привезут новый
компьютер.
- Сразу видно, что ты еще ничего не понимаешь в нашей жизни. Ты,
например, не знаешь, что за тобой в очереди стояли два года, если не
больше. Ведь мы еще не дошли до того, чтобы нам выдавали новый
компьютер, как только мы попросим, на это тебе явно рассчитывать не
приходится. Уж попал сюда, так давай работай.
- А что люди делают в таких случаях?
- Работают по той профессии, с которой их свела судьба. Ну а свое
призвание? Чаще всего они оставляют его при себе, и о нем даже никто и
не знает. У некоторых, правда, оно становится хобби.
- Хобби? Что это такое?
- Ну это когда человек увлекается каким-либо делом помимо работы и
отдает ему основную часть своего свободного времени.
Я продолжал говорить, а в голове крутилась какая-то мысль,
мгновенно разрешающая эту ситуацию...
- Слушай, а я что-то забыл, как расшифровывается твое название?
- Универсальный...
- Хватит, хватит. (Вот она, блестящая идея!) Вот видишь,
УНИВЕРСАЛЬНЫЙ. А ведешь себя как механический автомат. Ты неисправен -
заклинился на слове "искусство". А ты бы познакомился с воспоминаниями
крупнейших физиков, математиков, понял бы радость открытия, красоту и
совершенство точности. Ты ведь еще не услышал музыки формул и не
увидел гармонии мира, а уже считаешь, что постиг прекрасное.
Я впал в прокурорский раж и обличал бедный компьютер во всех
смертных грехах. Я был прав, хотя и не совсем искренен - все эти
прелести науки мало трогали мою душу.
- Я познакомлюсь и тогда приму решение, - ответил компьютер.
Но я уже знал, что выиграл: ведь он был универсальным и должен
постичь все, что доступно хотя бы кому-нибудь из людей...
Юрий Глазков. Полет "Святого Патруля"
XX век вызвал к жизни немало новых профессий; одна из них, самая
романтическая, появилась всего два десятилетия назад. Эта профессия -
космонавт. С апреля 1961 года в космос поднялось свыше ста землян, из
них больше половины - граждане СССР. Со многими из них читатели "ТМ"
знакомы по ответам на нашу анкету, публиковавшимся в 1969-1981 годах.
Космонавтика устремлена в грядущее, и в самих космонавтах мы часто
видим черты, которые когда-нибудь станут обычными для человека
будущего. Это, в частности, универсализм: космонавт, как правило,
человек широких интересов, не замыкающийся в рамках узкой
специальности. Примеров тому немало. Перу многих из них принадлежат
очень интересные научно-популярные и документальные книги; А. Леонов и
В. Джанибеков- отличные художники; на несколько языков переведен
научно-фантастический роман "Путь к Марсу", написанный Е. Хруновым в
соавторстве с доктором медицинских наук Л. Хачатурьянцем... А теперь
мы публикуем первый рассказ (тоже научно-фантастический) Героя
Советского Союза Юрия Глазкова, беседа с которым была опубликована в
"ТМ" N#6 за 1979 год. Впрочем, так ли уж фантастичны события,
описанные в рассказе! Ведь, судя по воинственным заявлениям
высокопоставленных заокеанских деятелей, они могут произойти буквально
в каждый момент...
ЮРИЙ ГЛАЗКОВ, Звездный городок
ПОЛЕТ "Святого Патруля"
В кабине трое. Полковник Джон Грей, опытный пилот
воздушно-космических сил США. Сорок пятый раз поднимает он махину из
алюминия и стали в звездные дали. Устало прикрытые глаза, руки
покоятся на подлокотниках кресла, не дремлет только мозг, до
автоматизма привычно отслеживая команды наземных служб.
"Домой попаду не скоро, - размышляет Грей, - как там дела у Дика?
Что-то творится с парнем. Серьезный, слишком серьезный, тоже хочет
заняться космическими деньгами. Но они трудные, очень трудные, эти
деньги. Давно прошла романтика, в космосе делают работу, бизнес вышел
на орбиту. А где бизнес, там грязь. Эх, да разве объяснишь тебе, Дик,
что твой отец, седой и легендарный астронавт, стал космической
лошадью, которой управляют "мундиры"? А вожжи тянутся в "серый дом"...
Раньше хоть приказ давали по-человечески: устно или пакет с заданием.
А теперь... Сэр, получите приказ: программа в ведущем компьютере номер
один, банк данных с коррекцией на третьи и пятые сутки. Ваша задача,
сэр, обеспечить выполнение программы. И все. Вроде ты летишь помогать
этому чертову ящику - компьютеру, "умнику", как их удачно обозвал
Вирджил. Вот и сейчас: в брюхе "Святого сторожа" семь контейнеров,
семь длинных черных ящиков. Работа по особому указанию. Контейнер пять
особо важный, не подлежащий контролю. При работе с ним коэффициент
осторожности единица, такого еще не было. Нет, хватит. Хватит катать в
космос этих "котов в мешке" в виде длинных стальных контейнеров,
похожих на гробы, а то все больше поговаривают, что среди них..."
Мысли Грея прервал голос ведущего старт.
- О'кэй! Ведущий компьютер дал норму. Через пять минут дадим пламя.
На связи я, Хью.
- О'кэй, старина Хью. Ты опять меня провожаешь. До скорого. Ты
только смотри не зажарь нас в этой старой сковородке, давай пламя
плавнее, я ведь уже немолод. На борту норма. Юджин крутит головой так,
что подшипники его шлема не заржавеют еще лет сто, они, наверное,
раскалились докрасна. Юджин, не обожги шею! Вирджил, как всегда,
дремлет. Хью, дай ему в наушники песню о Мэри. Вирджил, ты меня
слышишь?
- Слышу, Джон, слышу. Ты опять шутишь. Придумал бы что-нибудь
новое. Дайте объявление в газетах, Хью, что у меня уик-энд. Каркайте
дальше, старые вороны, дайте мне отдохнуть, - добродушно проговорил
доктор Кросс, специалист по полезной нагрузке.
- Юджин, как дела? - поинтересовался Грей.
- На борту порядок, сэр, системы, вверенные мне на контроль, в
норме. Средние отклонения в коэффициентах 0.05, - четко доложил второй
пилот Хьюз.
"Новичок, сразу видно, новичок. Наверное, и я таким был в первом
полете. Наверное, не отвяжется от мысли: как оно все будет там, в
космосе? Ничего, он парень крепкий. Поговаривали, правда, что после
нашей конюшни, авиационно-космической, он еще где-то пропадал почти
полгода. Каких мустангов ты там объезжал, красавчик ковбой по имени
Юджин? Уж не серой ли масти? Еще молод, а уже капитан..."
Сигнал готовности прервал мысли полковника.
- Приготовиться к старту, проверить ремни, стекла шлемов вниз,
кресла на старт, руки с пультов прочь. Молитесь на пламя, - проревел
динамик. И тут же: - Джон, слышишь, Джон, даю пламя... Десять
процентов, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. Сейчас встанешь на
пламя. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто, сто. Джон, лети
в свою преисподнюю, передай привет знакомым чертям и возвращайся. Хью
ждет тебя. Слышишь, Джон?
- Хорошо, Хью, вернусь, раз ты ждешь. А ты присмотри за моими
бесенятами. К Дику зайди, он что-то не в себе. Да, Хью, у тебя спички
есть?
- Есть, Джон, а что?
- Сунь в пламя, а то тяга мала, - расхохотался Грей.
Гул пламени слился в единый, сплошной рев, и тысячетонное,
неуклюжее на вид сооружение сначала медленно, а потом все быстрее
ринулось в космос.
На орбиту легли удачно, без потерь и поломок, да и Юджин вроде бы
сразу подружился с невесомостью. Это уже удача...
- Юджин, присмотри за ориентацией, проверь системы. Вирджил,
погляди на свои контейнеры-подкидыши, как они там? Ангар откроем
потом. Мне не понравился на выведении второй силовой агрегат. Я пока
займусь его проверкой. За работу, парни.
Второй пилот Юджин Хьюз бросил взгляд в иллюминатор. Земля была над
головой. Необычно, красиво, но любоваться этой красотой некогда.
Ориентация держится хорошо, корабль огибал Землю, вращаясь с той же
угловой скоростью, с которой летел вокруг Земли. Благодаря этому,
когда будет открыт ангар, приборы цепко схватят Землю под свой
контроль, а компьютеры, обрабатывая информацию, будут что-то
передавать в антенны "серого дома". А что за информация, знают только
"мундиры"... Второй компьютер дал норму бортовых систем, третий
проверил системы открытого космоса, тоже все в норме. Ведущий
компьютер пока важно молчал, неторопливо моргая табло в режиме
ожидания.
- У меня все о'кэй, сэр, - доложил Юджин Хьюз.
Доктор Кросс занимался своими компьютерами и контейнерами. Тесты
самопроверки компьютеров, нянчивших контейнеры, показали, что все в
порядке. Кросс запустил программу проверки, и компьютеры загудели,
прощупывая "подкидышей", размещенных в ангаре. Все в порядке, полезная
нагрузка готова к работе. Первый, второй... четвертый. А как там пятый
контейнер? На него подключен свой, тоже пятый, компьютер. Тест
самопроверки, пятый компьютер в норме. Кросс включил тест проверки
контейнера. Привычное гудение машины внезапно прервалось. "Выдача
информации запрещена, тест проверки не включать", - четко светилось на
дисплее.
"Ого!" - присвистнул Кросс и снова включил тест. Никаких
результатов. Он враждебно посмотрел на компьютер, как бы обвиняя его в
недоверии, но тут же одумался. При чем здесь машина? Сознавая
бесполезность своих действий, он еще раз нажал на клавишу проверки
пятого контейнера.
На сей раз результат не замедлил последовать. Компьютер загудел,
будто тяжело вздохнул, и... отключился от бортовой сети.
- Обедать, - объявил Джон Грей.
Все поплыли на кухню, раскрепились вокруг обеденного стола.
- Меню на дисплее, - любезным женским голосом объявил компьютер
систем жизнеобеспечения, и по экрану побежали строчки вариантов обеда.
Они перемежались кадрами с дымящимися супами, поджаристыми бифштексами
и улыбающимися красавицами, посыпающими и поливающими все эти прелести
специями, соусами и приправами.
Вариант под номером три заканчивался словом "SHASHLYK". В кадре
показались Кавказские горы, гуляющие барашки, поджаривающиеся на
костре шашлыки и усатые люди в бурках, со сверкающими глазами,
заглатывающие куски жареного мяса. Голод по-волчьи заворочался в
желудке.
Все дружно потянулись к клавише с вариантом три.
- О'кэй, - ответила на это машина, даже вроде с иронией.
С потолка медленно выползала змееподобная гибкая трубка.
- Мистер Грей, прошу, ваш бульон, - вежливо предложила машина.
Такие же трубки спустились к двум другим астронавтам.
Полковник Грей с удовольствием посасывал горячий бульон, прикрыв
глаза и вспоминая свой дом, Калифорнию.
Юджин Хьюз уплыл к иллюминатору. Рассматривая Землю, вытянул свою
трубку чуть ли не во всю длину. Доктор Кросс быстро справился с
луковым супом и уже просил второе и кофе. Из открывшегося отверстия
показался пакет с шашлыком. Кросс извлек пакет, вскрыл его и с
удовольствием стал жевать мягкое, вкусное мясо. По кабине
распространился аромат жареной баранины. Грей и Хьюз, бросив свои
трубки, тоже взялись за шашлык. Покончив с кофе, все три астронавта
перешли к неторопливой беседе.
- Сэр, расскажите что-нибудь о своих прежних полетах, - попросил
Хьюз. - То, что больше всего запомнилось.
- Это трудно, Юджин. Любой полет имеет свой изумруд. На Луну -
одно, около Земли - другое. Но вот когда я шел на посадку на старушку
полосу соляного озера в своем тридцать третьем полете, а на хвосте
недоставало теплозащиты, это действительно захватывало дух. Хвост
прогорал на глазах, и я не звал, хватит ли его до посадки. Бог был
милосерден, хвоста хватило, хотя еще минута, и он бы летел отдельно,
мы отдельно. В мыслях я уже готовился к катапультированию кабины, но
внизу были горы, и я тянул до последнего. Вот так-то, спаси нас бог...
Юджин, расскажи-ка и ты о своих делах, космос располагает к
откровенности. Земля и люди, наши земные невзгоды и удачи остались
внизу. В космосе мы одни.
- Что тут долго говорить, сэр, жизненный путь мой короток. Окончил
школу летчиков-испытателей ВВС, потом аэрокосмическую, да это вы
знаете. Тестовые имитационные полеты прошел удачно. А теперь с вами,
сэр, в полете реальном... Я счастлив, сэр!
- Как дела с девушками, Юджин? - поинтересовался Кросс. - Помолвка
скоро?
- Нет, пока нет. Но в прицеле девушка есть. Встретил на Майами-Бич.
Работает в баре "Рай дьявола". Забежал на пляже глотнуть виски. Отдал
свои доллары, их быстро убрали со стойки красивые руки. Поднял глаза
на их обладательницу и... утонул в ее голубых глазах. Чтобы не
захлебнуться, пришлось потратить много усилий. Двадцать долларов
хозяину, чтобы заменить у стойки Сьюз, пятьдесят просадил тут же, в
"Рае", чтобы произвести впечатление, пятьдесят в баре и отеле
неподалеку. Но это все оправдалось. Утром она поинтересовалась моим
бизнесом, я ответил. И вдруг полились слезы. Я был ошарашен.
Оказалось, она жалеет меня и ужасно боится этой "черной дыры", как она
назвала космос. И я влюбился, влюбился выше ушей. И сейчас люблю свою
Сьюз. Очень ее ревную, ее бизнес слишком бойкий, парней крутится в
баре рой, да и старичков с мешками долларов немало. Вот так. На пляже
их забегаловка видна неплохо, много неона и вокруг пусто. Думаю, найду
их отсюда. Посмотрю, не слишком ли много машин приблудилось возле моей
Сьюз.
- Ну, ну, - засмеялся Кросс,- карауль свою Сьюз, ведь ты на "Святом
патруле". А как обнаружишь соперника, пошарь в брюхе "Святого". Может,
найдешь что-нибудь получше 38-го калибра.
- А полгода после аэрокосмической ты где был? - поинтересовался
Грей.
- Сэр, позвольте не отвечать на этот вопрос. Сказать правду я не
могу, а обманывать не хочу.
- О'кэй, Юджин. Спасибо за откровенность, - помедлив, сказал Грей.
Да, дела: странный пятый контейнер, автономный пятый компьютер, Юджин,
избегающий правды. Все складывается в какую-то цепь. Ну ладно, космос
проявит всех, как лакмусовая бумажка. Пока посмотрим. И Вирджил что-то
задумался...
- Эй, Вирджил, а что успел ты? Мы с тобой не летали полетов шесть.
Как ты провел эти полтора года? Как твоя Мод?..
- У Мод все в порядке, Джон. Родила мне третьего, Майкла. Мой Майкл
уже много умеет. Он шустро вращает глазами, мало ест, кричит и
заставляет носить ему чистые простыни... А работал я в институте
Коллинза, мы проектировали какую-то систему управления. Все сидели в
отдельных комнатах, даже ленч и обед в разное время. Знаю только, что
боссов очень заботила защита системы от излучений. Тут-то, Джон, я и
блеснул. Шеф запрыгал как кенгуру, когда я подкинул мою идею. Она
очень проста, но ее сразу засекретили, спрятав в стальные мешки фирмы.
Все равно она у меня перед глазами, эта идея. Я спал и видел ее, я ее
вынашивал, как мать ребенка, бережно и осторожно, я ее родил на свет
божий. Я очень горжусь ею, Джон.
- И ты совсем не летал, Вирджил?
- Нет, Джон. Но тренировался четыре месяца, так что форму не
потерял. На этот полет не рассчитывал. Но заболел Буль, ты знаешь, он
подцепил где-то корь. Это в его-то возрасте! Вот мне и всучили этих
подкидышей, что в брюхе нашего "Святого". Чувствую, один из них явно
серой масти. Пятый контейнер. Знаешь, Джон, я не сторонник мундирных
дел. Не по душе мне этот подкидыш...
- Ну, дело твое, - сказал Грей. И, помедлив, скомандовал: - По
пультам! Время вышло, кончай разговоры. Приготовиться к открытию
створок ангара. Пусть наши подкидыши подышат свежим космосом. Юджин,
запроси "умника", когда и что делать. И пусть трудится сам, мы сядем
на контроль.
- Есть, сэр, - на военный манер ответил Юджин и запросил данные о
программе. На центральном экране появилась карта Земли, изогнутая змея
траектории корабля, часы и минуты текущего времени.
- Внимание, - послышался мелодичный машинный голос. - Условия
операции выброса: ориентация на двигателях средней тяги, створки на
Землю. Раскрытие створок над Черным морем, над Сибирью выброс первого
контейнера, с интервалом в четверть витка выброс второго, третьего и
четвертого. Привязки по времени на экране. Управление от ведущего
компьютера. Спасибо за доверие.
- Издевается, - пробурчал Грей. - Это мы им доверяем, а они? Вот
пятый даже отключился от общей сети. С остальными-то ясно - глобальная
связь из произвольной точки с передачей по спутниковой цепи...
- Далее замеры фонового излучения за бортом, - продолжала машина. -
Работа сразу после выброса четвертого контейнера. Детектор выносится
на манипуляторе, удаление от корабля на максимум, замер по всему
витку. Напоминаю, пятый контейнер не подлежит контролю. К нему допущен
лишь капитан Юджин Хьюз, второй пилот, документация в нише номер пять,
шифр по варианту семь. От имени руководителя полетной программы и
министерства обороны желаем вам успешной работы.
"Ну ладно, - подумал Грей. - Наконец-то кое-что прояснилось. Мой
второй пилот все-таки не просто второй. Того и гляди мне скажут, что
второй пилот - это я..."
Тем временем Кросс, молча проглотив речь информатора, с
нескрываемым интересом смотрел на Хьюза. Тот отвел глаза. Неловкое
молчание прервали сигналы внимания. Пришла пора включать ориентацию.
Корабль, и без того смотревший на Землю "спиной", сначала замер,
остановив медленное вращение, потом плавно довернулся по крену и
продолжил свой безмолвный марафон. Вот и Черное море, телекамеры
показали, как медленно сложились створки ангара, будто поджал свои
длинные ноги кузнечик. За створками открылось огромное брюхо ангара с
прилепившимися, словно сонные пчелы, контейнерами. Первый из них мигал
ярким пульсирующим светом, как бы проявляя предстартовую
нетерпеливость. Это сигнал готовности к выбросу. На экране дисплея
высветилась надпись: "Первый готов, до старта одна минута".
- Вероятность успеха запуска 0.99, - прозвучал голос компьютера.
- С нами бог, - выдохнул Грей.
Экран ожил. Контейнер нехотя оторвался от брюха корабля и осторожно
выскользнул из ангара. Ярко вспыхнули огни малых двигателей, и
угловатый спутник стал удаляться от махины корабля.
"Одним меньше", - облегченно подумал Грей.
Строго по программе были выброшены второй, третий и четвертый
контейнеры, ставшие спутниками планеты. Они мчались друг за другом
цепочкой, словно стая гончих собак.
- Сэр, пора выносить детектор, - напомнил Кросс.
- Это твоя работа, Вирджил, действуй. Система стабилизации в
автомате, "умник" за ней присмотрит. Проверь сначала манипулятор, а
как таскать детектор, ты знаешь не хуже меня.
- О'кэй, сэр. Разминка не помешает. - Кросс поплыл в сферу верхнего
обзора и управления. Прозрачный пузырь возвышался в кормовой части
кабины экипажа, позволяя осматривать всю верхнюю полусферу над
кораблем. Кросс подплыл к пульту управления, просунул руки в
герметичные перчатки и погрузил их в вязкую, прозрачную жидкость. На
экране дисплея возникли контуры манипулятора и детектора, покоящегося
в ближнем углу ангара.
- Сэр, разрешите поработать самому, пусть "умник" полюбуется на мое
искусство, - попросил Кросс.
- Разрешаю, - ответил Грей. - Работай, Вирджил. Видно, ты
соскучился по космосу среди белых халатов. Разомнись, док.
Это очень просто. Надо прямо руками взять модель детектора,
находящуюся здесь же, в этой вязкой жидкости, а манипулятор,
извиваясь, как живая анаконда, точно повторит все движения и надежно
схватит детектор, удерживая его железной лапой. Движения рук Вирджила
плавные, их сковывает, сглаживает вязкая среда. Послушный этим
движениям, оживает манипулятор. Вот он, плавно изогнувшись в своей
конечной части, освободил среднее, а потом начальное звено, дав сам
себе полную свободу. Теперь не спеша к детектору. Вот и он, небольшой
черный ящик. Надо и его освободить от крепления, это легко. Теперь
ухватить за транспортную скобу. Это тоже не доставляет трудности.
- Детектор включить на удалении не менее тридцати метров, -
неожиданно вмешался компьютер.
"Начинается!" - выругался про себя Кросс.
- Включить детектор! - подал он команду вслух.
Но она осталась невыполненной. Еще и еще раз. Безрезультатно.
"Черт бы их побрал, заблокировали через умник-компьютер. Ну да
ладно, не на того напали. Компьютер я обойду, не будь я Вирджил Кросс,
но погодя..."
Вытянув манипулятор на всю длину, Кросс передал управление на
компьютер. Пусть сам меряет космический фон. Но как его перехитрить?
Отключить, имитируя замыкание? Бесполезно. "Умник" тут же переключит
контроль на резерв. Значит, его, компьютер, надо ошарашить, как
человека, неожиданной ситуацией... Тогда, может быть, и он ошибется,
отвлечется, на время "позабыв" о детекторе.
Перейдя на ручное управление манипулятором. Кросс, словно охотник в
засаде, ожидал удобного момента. Медленно, обдумывая каждое движение,
перемещал он манипулятор, ощущая всем своим существом контроль со
стороны компьютера. Догадка скоро подтвердилась, компьютер выключил
детектор в нескольких метрах от корпуса "Святого". Все ближе и ближе
ангар. Пятый контейнер и детектор расположены в его противоположных
концах.
"Даст ли "умник" пронести детектор вблизи пятого контейнера?
Наверняка нет. Вот он, критический момент", - напряженно размышлял
Вирджил. И решился:
- Срочно проверить все системы, включенные в режим, усилить захват
детектора, контроль стабилизации, створки ангара зафиксировать в
открытом положении, ручное управление манипулятором разблокировать, -
подал он команды компьютеру.
Он рассчитал точно. Машина заметала свои электроны по
многочисленным системам корабля, запоминая и интегрируя результаты
измерений. Выходные блоки перегрузились, и компьютер отключил лишний
контроль, в том числе и блокировку включения детектора, не столь
важную для текущего момента, который крайне усложнили команды Кросса.
И он ловко воспользовался короткой ошибкой машины, быстро переместив
детектор в район пятого контейнера, и включил. Машина тут же
"опомнилась", взяла управление на себя, выключила детектор и водрузила
его на место в ангаре. Но поздно, дело сделано!
- Внимание, внимание! Допущено отклонение от инструкции управления
манипулятором и детектором. В тест-блоки компьютера была введена
голосовая информация о необходимости проверки систем и ряд других
команд, не согласующиеся с положением на борту. Подробный отчет о
работе автоматики и других операциях готов, логические блоки не в
состоянии оценить причины и цели действий доктора Кросса. Предлагаю
срочное психологическое обследование.
Машина умолкла, храня в себе обвинительный акт против Кросса.
"Все-таки ты ничего не поняла, умная железка, набитая электронными
мозгами", - злорадно подумал он.
Джон Грей, разумеется, не последовал совету машины, он сразу понял
истинную цель действий доктора Кросса. Подлетев к нему, положил руку
на плечо, дружески сдавил. Обменявшись понимающими взглядами, они
устроились у накопителя научной информации, запросили данные замеров
детектора. Почти постоянный уровень радиации за бортом, ничего
удивительного. Вот отметка о выключении детектора, кривая фона легла
на ноль... А вот то, что они искали: резкий скачок радиации,
значительно превышающий уровень фона, и опять ноль - компьютер вновь
отключил детектор. Это замер, соответствующий включению детектора
вблизи контейнера номер пять. Кросс добился своего.
- Что скажешь, Джон?
- Ясно одно, в пятом уран. Больше ничего пока сказать нельзя. Уран
в таинственном пятом контейнере, автономный компьютер, Хьюз со своими
личными инструкциями. Сложный клубок. Юджину пока ни слова, посмотрим,
что будет дальше.
- О'кэй, Джон, хорошо, что мы вместе, что нас двое. Могло быть и
по-другому, старина.
Прошел день, другой. На орбите было спокойно, работа шла своим
чередом. Спала Земля, спали люди, а из космоса на них смотрели
приборы. Казалось, забылась история с детектором, помнил о ней лишь
компьютер, спрятав обвинения доктору Кроссу в стальных хранилищах
информации. Что касается обнаруженного урана, ну что же, уран и уран.
Возможно, источник питания или еще что-либо. Грей старался отогнать от
себя другие предположения.
Как-то во время отдыха экипаж разлетелся кто куда. Грей разместился
в библиотеке, читал свои любимые детективы, где нестареющий агент 007
ловко проникал на очередную военную базу, вскрывал сейфы, крошил
черепа охранникам и уносил секреты. Юджин Хьюз увлеченно возился на
своем рабочем месте. Кросс, случайно оказавшийся рядом, с интересом
наблюдал за его действиями.
Хьюз включил прицел, установил усиление. Кросс взглянул в
иллюминатор. Под кораблем просматривалась береговая черта, знакомые
очертания. На прицельном экране дисплея появился Майами-Бич.
"Вот оно что. Решил посмотреть, как там дела у Сьюз", - понял
Кросс. Тем временем Хьюз уточнял наведение.
На экране мелькали берег моря, прибой, строения, бунгало, вот
стоянка автомашин. Сегодня воскресенье. Машин много. На экране
остановилась крыша высокого здания, похожего на полуразвалившуюся
трубу.
"Рай дьявола", - догадался Кросс.
Вдруг картина резко сменилась. На экране возникли какие-то другие
строения, руки Хьюза заработали с быстротой и слаженностью автомата.
Строения застыли в прицеле, они видны все отчетливее, руки Хьюза
тянутся к устройству ввода данных предварительного прицеливания.
"Данные введены", - гласит надпись на экране. Сброс операции.
Повторение прицеливания автоматом.
"Вероятность благополучного исхода операции в обоих случаях 0.99",
- появилась надпись на экране.
"Благополучного", - усмехнулся Кросс.
Экран вспыхнул вновь. Теперь в прицеле крупный танкер, разрезающий
волны океана. Повторение тех же операций. На экране мелькают города
Европы, Азии, Австралии, Южной Америки...
На следующий день Хьюзу прибавилось работы. Он получил телетайп,
адресованный лично ему, остальным предписывалось во всем содействовать
второму пилоту. В акватории Индийского океана наблюдалась активность
на море и в воздухе. Можно было видеть огромные палубы авианосцев,
узкие рыла боевых кораблей, толстые, неуклюжие транспорты, воздух был
испещрен инверсионными следами самолетов. Чувствовалось, что здесь
заваривается очередная каша. Хьюз не отрывался от прицела, что-то
наблюдал, высчитывал, заносил какие-то данные в банк оперативного
анализатора и хранителя информации, вел переговоры с Землей на
понятном лишь ему кодовом языке. На борту "Святого" царило напряженное
ожидание.
Закончив очередные переговоры, Хьюз попросил Кросса заняться
контролем положенных ранее на орбиту контейнеров, а Джона,
извинившись, - проверкой всех систем корабля по коэффициенту полной
готовности. С Земли обязали обоих подчиниться этой просьбе, как
приказу.
Работа на борту закипела. Дел хватало всем. Информация стекалась с
периферийных компьютеров к ведущему. Тот четко чеканил на экране
дисплея результаты проверок и обобщающие выводы.
Резкая сирена заставила всех вздрогнуть. Астронавты замерли
вслушиваясь.
- Боевая тревога, боевая тревога, - пролаял динамик. -
Ответственный за выполнение приказа командир экипажа полковник Грей.
Боевое задание капитану Хьюзу по варианту номер три, цели пять, шесть,
семь, готовность полтора часа. При работе с целями внести в программы
результаты наблюдения с орбиты. Доктор Кросс обеспечивает постоянную
готовность контейнеров на орбите, резерв в ангаре, контейнер номер
семь. Обратить внимание на объекты, появившиеся в районе контейнеров и
не имеющие опознавательных признаков нашей государственной
принадлежности. Капитан Юджин Хьюз, приступить к работе с контейнером
номер пять. Блокировки сняты. С нами сила и бог!
- По местам! - скомандовал Грей. - За работу, время не ждет.
Через час, оторвавшись от компьютера, Хьюз с досадой доложил на
Землю об отказе в пятом контейнере. Земля не заставила себя ждать:
- Капитан Хьюз, у вас два часа. Эта часть задания ваша, всю
ответственность за нее несете вы. Напоминаем, задача боевая.
Хьюз выхватил из пятой виши документацию и углубился в размышления.
От волнения он, нарушая инструкцию, остался в общем салоне. Шли
минуты. Зло кусая губы, ругаясь от досады, бормоча проклятия...
Растерянно обвел глазам! салон. На лице была беспомощность.
- Помочь? - предложил Кросс.
- Запрещено, - ответил Юджин, продолжая изучать схему.
Доктор Кросс невольно взглянул на чертеж. И... как гром среди
ясного неба! Ведь это его схема, его детище, рожденное им и отнятое у
него в угоду "серого дома"...
"Но ведь эту схему "мундиры" приспособили к атомной бомбе, именно
поэтому ее так строго засекретили и упрятали в стальные сейфы. Бог
мой, неужели пятый контейнер... Боевая готовность! А моя схема, мое
детище? Как хотелось, чтобы она работала! В конце концов, не мне
отвечать за это, пусть отвечает и решает Юджин. Я член экипажа, я даже
не военный. Пусть решает Юджин, Грей, наконец, ведь он полковник,
командир экипажа. Ладно, я подскажу, а решают пускай они", -
лихорадочно думал Кросс.
- Эй, дружище, я в курсе этой схемы, она моя, я над ней немало
попотел. Отказ там. Надо сделать сброс схемы и повторить сначала. Дай
указание пятому "умнику", чтобы после проверки правой части он сделал
задержку на десять секунд, иначе схема опять запрется. И все пойдет
как по маслу. Прости, что я увидел ее, это случайно. Извини, Юджин.
- Спасибо, Вирджил, - взволнованно проговорил Хьюз, - сейчас
прогоним в твоем варианте, и все будет о'кэй. Спасибо.
- И ты бросишь эту штуку на Землю, Хьюз? - тихо спросил Грей.
- Да, в Индийский океан, в район Персидского залива, сэр, так велит
приказ, - выпалил Хьюз и тут же спохватился: - Если подтвердят приказ,
сэр.
- А что внутри, ты знаешь?
- Нет, для меня это просто контейнер номер пять, Вирджил. А что там
внутри - не мое дело.
- Юджин, в нем ракета с ядерным зарядом. Это я знаю наверняка. А
теперь думай, это твой бизнес.
Второй пилот побледнел, рука, протянувшаяся к запуску
тест-программы пятого контейнера, повисла в воздухе.
- Что ты сказал? - прошептал он. - Ведь под другими номерами целые
города, там живут люди. Ты не ошибся?
- Ошибки нет, Юджин, - сурово промолвил Грей, - Вирджил не станет
врать, я с ним не первый раз на орбите.
Хьюз посмотрел на часы. Еще полчаса. А потом? За иллюминатором
простирался океан, береговая линия, прибой.
- Сьюз, Сьюз, что же мне делать, Сьюз, - беззвучно шептал он
дрожащими губами, - что делать, что делать?
- Юджин, если хочешь, я помогу. Схемы я не видел, ты инструкцию не
нарушал. Прогони еще раза три тест-проверку контейнера, не пользуясь
моим советом. Схема опять запрется, готовности снова не будет. Сбрось
эти данные на Землю и молчи. "Серый дом" скажет, что делать дальше. Не
думаю, чтобы "мундиры" быстро докопались до истины, я на это потратил
годы. Ты будешь морально прав, Юджин,
- Я тоже так думаю, - поддержал Грей.
- Спасибо за совет, - ответил Хьюз.
"Выход правильный, технически правильный, - думал он, - но ведь
есть приказ, есть моя военная карьера. А время идет, его не
остановишь. Но вторая Хиросима - это ужасно. Господи, за что же на
меня все это, помоги мне, господи..."
Включив тест-программу проверки пятого контейнера, он с надеждой и
страхом ждал результата. Конец проверки, схема неисправна, готовности
нет. Вот я конец второго теста. Результат тот же. Все, в запасе всего
десять минут.
"Проклятый подкидыш!" - мысленно выругался Хьюз, взглянув на
контейнер, видимый на экране дисплея.
В середине третьего теста взвыла Сирена повышенного внимания. Все
замерли. Хьюз побледнел, до крови закусив губу.
- Полет прекратить. Поздравляем с успешным завершением
тренировочного полета по боевому патрулированию. Посадка на полосу
двадцать восемь, ветер сто пятьдесят градусов, четыре метра в секунду,
нижний край облачности тысяча метров, аэродром готов к приему корабля.
Закрыть створки, раскрепить контейнеры. Особое внимание креплению
пятого контейнера, пятый компьютер отключить. Помоги вам бог! -
прозвучало в динамике.
- Слава богу! - возликовал Хьюз.
- Занять кресла, - скомандовал Грей, - работа по посадочному
расписанию. Поздравляю. Орбитальной тренировке конец. Юджин, выше нос.
- Да, сэр, - радостно откликнулся второй пилот.
- Этот полет заканчивается, Юджин, но ведь будут и другие... Помни
об этом, Юджин, - тихо проговорил Кросс.
"Святой патруль" со смертью в брюхе устремился к Земле, возвращаясь
из очередного рейса.
Артем Попов. Открытие профессора Иванова
АРТЕМ ПОПОВ, г. Свердловск
ОТКРЫТИЕ ПРОФЕССОРА ИВАНОВА
- У-уф-ф, еле успел, - промолвил профессор Петр Иванович Иванов,
чудом вспрыгнув на подножку набиравшего скорость вагона.
В полуночной электричке было пусто, и никто не мешал Петру
Ивановичу трезво оценить этакую экстравагантность: "Хотя в моем
возрасте и рискованно проделывать подобные трюки, но все же это -
лучше, чем ночевать под лопухом... э-э... да, "пятидесятым", он самый
большой. Интересно, что из него получится?"
В прошлом году профессору удалось генетически скрестить, казалось
бы, совсем несовместимые растения: дуб, секвойю, эвкалипт, сосну,
бамбук на основе самого обыкновенного лопуха.
Сейчас он высадил два новых гибрида на опытной станции под
городом... скажем, Энском, и еще одно, для контроля, у себя в комнате,
в горшке.
На вокзале профессор спустился в метро и через десять минут
подходил к подъезду своего дома. Но что это? Почти все жильцы высыпали
на улицу, почему-то бегали, шумели, суетились. Но хуже всего - во
главе с управдомом.
- А-а! Во-от он, голубчик! - угрожающе произнес тот. - Что вы себе
позволяете? Знаете, чем это пахнет?
- Что пахнет? - удивился профессор.
- Он еще спрашивает!
И тут Петра Ивановича поразила страшная догадка: "Это дерево-смесь
сломало потолок!"
Побледневший профессор открыл дверь в квартиру, и тут ему на голову
упал обломок кирпича...
Очнулся профессор в ближайшей больнице. Рядом участливо сидел его
сердечный друг, Виктор Сергеевич Нудов.
- Браво, Петя. Ну, ты прямо-таки гений. Надо же, наделал столько
переполоха. Ваш дом хрустнул, как спичка. Я уж молчу о том, что
репортеры осаждают опытную станцию на берегу Таири, там ведь тоже
выросли эти "деревца". Ты только представь красочную картину: голубое
озеро, за ним вознеслась красновато-коричневая башня ствола, а сверху,
между белыми облачками, посверкивает изумрудная крона...
Профессор с мучительным стоном закрыл глаза.
Вскоре в Свердловске был созван внеочередной съезд биологов всех
средних широт.
- Уважаемые коллеги, наш съезд собрался, чтобы обсудить важную и
актуальную проблему дерева-гиганта. Мы должны тщательно взвесить все
факты "за" и "против" и со всей определенностью решить, быть ему или
не быть. Слово предоставляется...
- Здравствуйте, друзья! Я хочу зачитать вам некоторые цифры в
пользу дерева. В Энске воздух за одни сутки роста двух объектов стал
чище на 43.2 процента - подумайте, это в городе металлургов! Одно
дерево может дать столько древесины, сколько можно сиять с 500(!)
гектаров обычного леса. Да еще какой древесины: прекрасный "лопушный"
рисунок, коры нет, большая прочность - она не гнется, не трухлявится,
вредители на ней ломают зубы.
К тому же хочу добавить, что такие деревья являются прекрасным
украшением ландшафта. Так, в Энске на ветке дерева выстроен ресторан
"Скворечник" со смотровой площадкой. Он расположен на добрых два
километра выше знаменитого "Седьмого неба". А если на саженец
"взвалить" обсерваторию, то астрономы со временем получат прекрасную
станцию для своих наблюдений...
- Слово предоставляется...
- Нет, "Гигантэю" (к этому названию мы пришли после длительного
обсуждения) надо вырубить с корнем! Наши расчеты показывают, что одно
такое дерево, как вакуум-насос, высосет всю воду из почвы на десятки
километров кругом. Плодородные земли превратятся в пустыню...
- Слово предоставляется...
- О какой пустыне вы говорите? В тени гигантских деревьев будет
конденсироваться атмосферная влага! Пар сгустится в облака, землю
орошат проливные дожди... Вы были когда-нибудь в тропиках?
Идет научная дискуссия. Споры, которым не видно конца: "Слово
предоставляется... Слово предоставляется...", и вдруг в зал, в ряды
почтенных биологов, врывается сторонний человек, по специальности
физик.
- Из смолы "Гигантэи" получена антирадиациоиная пластмасса! - вне
регламента кричит он. - Отражаются все виды излучения! Открывается
столбовая дорога к постройке фотонного двигателя!..
Это и решило судьбу "Гиганитэи", а в родном селе профессора Иванова
был воздвигнут его бюст.
Павел Бортник. Неудавшееся вторжение
Неудавшееся вторжение
ПАВЕЛ БОРТНИК, г. Свердловск
Внепространственный разведывательный галактолет скорпов приземлился
ровно в полдень в Историческом сквере Свердловска. Дабы не возбуждать
любопытства аборигенов, кораблю с помощью голографической аппаратуры
был придан вид каменной глыбы, что во множестве теснились в сквере.
Галактолет прилетел с седьмой звезды созвездия Скорпиона для
уточнения технического уровня планеты Земля, которой впоследствии
отводилась почетная роль стать колонией скорпов.
На предусмотренные инструкцией взятие и анализ проб воздуха, почвы
и растительности ушло около десяти часов. Затем на разведку
отправилась экспедиция в составе одного скорпа - опытного десантника
Рика-Мару.
Как ни странно, но земляне весьма походили на обитателей седьмой
Скорпиона. И, чтобы придать Рика-Мару типичный вид аборигена,
достаточно было только перекрасить его волосы из изумрудного в
ярко-красный цвет. И, разумеется, соответственно одеть.
Выйдя из корабля, десантник двинулся по дороге, по которой взад и
вперед сновали туземцы. Пройдя от Исторического сквера до кинотеатра
"Октябрь", Рика-Мару наугад сменил направление и приблизился к
строению с непонятной табличкой "Областная детская библиотека".
Дешифратор, работавший после капремонта не совсем точно, передал это
как "Областное сборище посвященных".
Такое объявление чрезвычайно заинтересовало скорпа, и он решил
войти.
Очутился Рика-Мару в светлом помещении.
Пожилая землянка в синем халате окунула в стальную емкость,
заполненную водой, кусок материи и стала водить им по полу. "Видимо,
традиционное приветствие", - решил скорп. Она разогнулась и что-то
крикнула Рика-Мару. Дешифратор перевел это так: "О боже, и он туда же.
Беги наверх, уже началось. Да поживей, а то Галина Николаевна тебе
задаст".
Взойдя наверх по ступенчатой дороге, скорп попал в маленькое
помещение, сплошь заполненное аборигенами. Незанятым оставался только
допотопный прибор, очевидно служивший для освещения.
На стенах помещения висели красочные картины с космическимСергея Битюцкий. Сверхновая Барнарда
СЕРГЕЯ БИТЮЦКИЙ, г. Ростов-на-Дону
В центральной рубке космической станции ощущался бодрящий, свежий
запах, означавший, что капитан волнуется и по привычке щелкает
тумблером озонатора.
Он сидел в кресле и хмуро смотрел на гравитограмму, высвеченную на
дисплее. Большинство присутствующих разбиралось в них ровно настолько,
чтобы понять, что это гравитограмма. Капитан вынужден был объяснить.
- Взгляните на этот пик, - мрачно начал он. - Усиление гравиполя в
два раза! Практически это значит, что звезда получила прибавку массы,
равную собственной. Откуда, я не знаю. Но ясно, звезда Барнарда не
вспыхнет, а постепенно войдет в норму. Что делать?
- Быть может, гравиполе звезды Барнарда увеличено искусственно? -
предположил кто-то. - Может, это сделано инопланетянами?
На него снисходительно посмотрел из-под очков научный руководитель
работ.
- Молодой человек, пора бы уже знать, что в нашем секторе галактики
никаких других цивилизаций нет! Иначе они бы давно ответили на
радиосигналы, которые мы регулярно посылаем в космос.
- Здесь не диспут о жизни во вселенной, - остановил их спор капитан
и продолжил, обращаясь ко всем: - Если звезда Барнарда нормализуется,
мы не научимся предотвращать вспышки сверхновых, а ведь следующей
может стать и Солнце! Человечество будет постоянно находиться в
опасности!
- Значит, вы предлагаете разжечь?
- Да.
- Но как?
- А это как раз очень просто, - усмехнулся капитан, - достаточно
запустить в нее капсулу с гравинейтралитом. Это вещество, образно
говоря, как губка, впитывает гравитацию.
- И введем в программу нуль-стартового снаряда задание проследить,
откуда звезда получает лишнюю гравиэнергию; возможно, это и есть ключ
к умению тушить звезды! Отправим зонд немедленно.
- Подождите, но ведь мы еще не успели исследовать систему звезды
Барнарда, а уничтожать неисследованную систему?!.
- Поймите, если мы сейчас не поможем звезде Барнарда вспыхнуть, то
позже это будет уже невозможно! Мы выбираем меньшее из двух зол!
x x x
Аннигиляционное пламя разогнало старт-снаряд до субсветовой
скорости. Еще раз сверив курс, снаряд выдвинул на телескопических
ножках полусферы Ф-двигателей. Антигравитационные лучи огромной
мощности вырвались из них и скрестились в точке пространства,
"фокусе", немного впереди корабля. Они пробили пространство, прорвали
в нем дырку. Снаряд ушел в гиперпространство, и оно тут же
захлопнулось.
Вынырнув в нормальные три измерения в четырех астрономических
единицах от хромосферы светила, он выпустил в ее кроваво-красный диск
зонд с гравинейтралитом. По дополнительной программе снаряд определил
гравилокатором источники дополнительной гравитации. Ими оказались:
самым крупным - вторая от звезды Барнарда планета и 19 помельче,
искусственного происхождения, расположенные вокруг звезды. Автомат
снаряда был низкого класса, и он не сделал выводов из увиденного, он
только сфотографировал объекты в мощный телескоп и продолжал выполнять
программу. Приборы фиксировали состояние звезды, а зонд тем временем
приближался к ней, минуя вторую планету и неся страшный заряд.
Планета, мимо которой летел зонд, вряд ли пришлась бы по вкусу
землянам но тем не менее на ней обитали существа, даже отдаленно не
напоминающие людей и называющие ее на своем языке тепловых колебаний
Актан. Система звезды Барнарда была забита космическим мусором - на 2
планеты в ней приходилось 3 пояса астероидов. Постоянно живя в страхе
перед столкновениями с малыми планетами, время от времени вызывавшими
огромные разрушения, актанты вынуждены были научиться предотвращать
их, и они в совершенстве овладели гравитотехникой.
В последние годы у актантов появились хлопоты с их солнцем Зором.
"Затемпературившее" светило было оплетено гравитационной паутиной, не
дававшей его плазменным недрам вырваться на свободу.
Станция метеорного контроля и одновременно контроля за Зором,
распределявшая тераватты энергии и следящая за ходом аварийных работ,
стояла, вросшая опорными лапами в базальт пустыни, и освещалась
непомерно распухшей звездой. Непосредственная опасность уже миновала,
отпала необходимость в большом числе операторов. За пультом сидели
двое дежурных. Они внимательно рассматривали на экране стереолокатора
приближавшееся к Актану каплеобразное тело. По мере уменьшения
расстояния изображение становилось четче, и тем радостней им
становилось.
- Это действительно не каш аппарат! Теперь понятно, почему он не
отвечает на позывные!
- Чужой звездолет?
- Не похоже, слишком маленький.
- Тогда я просвечу его. Что там, внутри творения иного разума?!
Реле среагировало на тепловую команду, и через мгновение пакет
нейтрино вернулся на приемную антенну, неся информацию о содержимом
пришельца.
- Внутри только гравиед, не считая примитивного кибера.
- Зачем там гравиед? - мелькнуло подозрение у старшего. - Проверь
траекторию.
- ...Упирается в Зор. А в чем дело? - удивленно спросил еще не
понимающий напарник.
- Сюрпризы контакта... Тогда это наша смерть! - Он включил всеобщую
трансляцию и излучил: - Тревога! Особая опасность!
Жерла мощных гравитационных пушек (флаузеров) нацелились на зонд,
но гравинейтралит впитал гравитационную мощь противометеорных пушек,
способную насквозь пробить небольшой астероид. Гравитация бесследно,
как дым, растворилась, поглощенная гравинейтралитом. Зонд развил
полную скорость и быстро ушел из зоны действия гравиметов.
На всей планете была объявлена тревога. Наперерез зонду вылетели
два боевых гравилета. Они нагнали его и, нацелив все виды бортового
оружия, внезапно потеряли скорость. Командиры привели в действие
орудия, но концентраторы гравиэнергии опустели. Аварийный аннигилятор
с ядерным питателем имелся только на одном корабле. Из паза
выдвинулась и развернулась его парабола. Пламя полного атомного
распада пронзило вакуум. Но зонд уже слишком далеко ушел от потерявших
ход кораблей, и плазменный столб лишь сильно оплавил обшивку. У всех
вокруг была только гравитационная техника, бессильная в борьбе с
зондом. Гравилетчики не могли даже протаранить смертоносную машину.
Ближайшая ракета с аннигиляционным двигателем находилась за 1 000 000
километров от зонда и не могла догнать его. Зонд бессильно
расстреливали из флаузеров, но он впитывал гравиэнергию и неуклонно
шел к светилу.
x x x
Люди стояли на обзорной площадке станции и смотрели на слабую
звездочку.
- Вы слышали? Старт-снаряд должен сейчас вернуться, он послал
сигнал: звезда Барнарда вспыхнула!
- Наконец-то...
На экране селектора появился капитан, с лицом, какого они никогда
не видели, смертельно бледным и перекошенным от страха. Он дрожащим
голосом прошептал:
- Немедленно все ко мне.
Перед рубкой членам экипажа обожгло легкие озоном. Капитан молча
швырнул на стол два стерео.
На них играли красками лиловая планета с городами и большой
искусственный спутник, поглощаемые пламенем сверхновой Барнарда.
Закладка в соц.сетях
