Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...ракина. Княгиня-с! Так что вы
думаете выкинул этот Орлов?
Заделался ее амантом!.. И не как-нибудь там скрытно, потихоньку, а
только что в трубы не трубил. Сплетни - на весь Санкт-Петербург. Дошло,
конечно, и до самого графа Шувалова. Гнить бы Григорею где-нито в Сибири,
только и тут грозу пронесло: графа удар хватил, а в январе вовсе приказал
долго жить... Думаете, Орлов пострадал? Как бы не так! Еще и повышение
получил. Нашлись покровители, оценили... Новый генерал-фельдцехмейстер
назначил его в чине капитана цальмейстером - казначеем всего
артиллерийского ведомства. Так что большими деньгами теперь ворочает
Григорей Орлов.
- Вы так говорите, будто он пользуется ими для личных надобностей.
- Нет, зачем же-с! Просто человеку, который при больших деньгах
состоит, веры больше. Раньше он что?
Артиллерийский поручик, жалованье - не бог весть, да его еще и получить
надо: у нас казначейство не шибко спешит. Отцовское именьишко было с
гулькин нос - продали, теперь вот, - кивнул Теплов в сторону карточного
стола, - остатние целковые на попа ставят. На веселую жизнь много денег
надобно. Конечно - долги. А подо что должать? Ну, молод, красив, слава...
Так ведь под славу много не дадут. А вот если за тобой большие деньги
стоят, хотя и казенные, отказу в кредите не будет...
- Вы, я вижу, циник, месье Теплов.
- Нет, господин граф. Я - практик, исхожу из опыта и наблюдения жизни.
А что до Орлова, о нем беспокоиться нечего - везунчик. Впрочем, у них весь
род везучий.
А ведь могло и не быть!..
- Что могло не быть?
- Да всего орловского племени. Дед их только через дерзость свою и
уцелел. Весьма примечательная история.
У них это, можно сказать, семейное предание. Дело было при Петре
Великом, только тогда он еще не был великим-то... Молодой Петр уехал за
границу ума-разума набираться, всю державу оставил на князя-кесаря
Ромодановского. И тут взбунтовались стрельцы. Войско такое тогда было в
России... Но было и другое - сам Петр его учил и с ним учился:
преображенцы, семеновцы и наемные войска. Верные Петру войска разбили
стрельцов, перехватали и на правеж... На пытку, значит. Ромодановский не
только войсками, а и тайным Преображенским приказом ведал. Все через его
руки прошли... А тут сам царь доспел, и полилась кровушка. Боле тыщи голов
полетело с плеч. Санкт-Петербурга еще в заводе не было, в Москве все
происходило. Стон стоит над Красной площадью, рев.
Кто молится, кто плачет, кто криком кричит. И сам царь там же -
смотрит, чтобы какого послабления не вышло.
Подвели к Лобному месту, в черед на плаху, деда нынешних Орловых.
Стрельцу перед ним голову отрубили, она скатилась ему под ноги, мешает
пройти. Он ее ногой в сторонку откатил и шагнул к плахе. Петр это увидел,
крякнул, ткнул перстом: "Этого ко мне!" Преображенцы подхватили
осужденного под руки и - к царю. Царь на него смотрит, он - на царя. "Кто
таков?" - "Иван Орел, сын Никитин". - "Не много ли на себя берешь - Орлом
прозываться?" - "Я себя не прозывал, люди прозвали". - "Почему выю не
гнешь, почему молчишь? Тебя ж на казнь привели?" - "Так, а что мне, выть?
Я не баба". - "Вижу... Ты погляди, князь-кесарь, какова орясина".
Царь всех на голову выше был, а Орел ему не уступит, только
покряжестее. Князь-кесарь, сложив пухлые ручки на брюхе, повел взглядом
из-под приспущенных век.
"Помню, говорит, чертово семя. Даже на дыбе ни разу не ойкнул, только
кряхтит да матерится... Под корень таких надо!" - "Под корень недолго,
жалко, такая порода переведется... Помилую - снова бунтовать будешь?" - "Я
не бунтовал я приказ исполнял". - "Знаем мы вас, послушных... Ко мне
служить пойдешь?" - "Нам все едино - мы люди служивые". - "Отпустите его!
Явишься в Преображенский. Посмотрим, как ты служить умеешь.
Ну, что молчишь?" - "А чего тут говорить? Явлюсь. Как служу - увидишь".
- "Благодарить надо, пес собачий!..
Я тебе жизнь дарую!" - "Ты, царь-батюшка, не лайся.
А жизнь мне не ты дал, она - от бога". Глаза Петра бешено округлились,
щека задергалась. "Пошел прочь!
А то, гляди, передумаю, тогда узнаешь, что от бога, а что от меня..."
Служил Орел Петру верой и правдой. Потом и сын его, не щадя живота, под
Петром воевал. Петр ему за храбрость сам на шею портрет свой повесил на
золотой цепи... Потом нарожал сыновей, и все пошли по родительским стопам,
все пятеро вояки...
- Откуда, - спросил Сен-Жермен, - откуда у Алексея этот ужасный la
balafre? [Рубец (франц.)] После войны с пруссаками?
- Нет, он ведь гвардеец, а гвардия Санкт-Петербурга не покидала. И
рубец этот получен не на поле брани, а в драке. Если Григорей отличился в
Цорндорфской битве, то Алексей отличается в битвах столичных. Можно
сказать, первый дебошир и незакатная звезда санкт-петербургских кабаков...
Я уж говорил, есть такой Шванвич - постоянный Алексея Орлова соперник по
кабацкой части:
кто кого перепьет, кто кого одолеет. Как сойдутся, так и пошло...
Начинают с шуточек, кончают дракой. Вот как-то Шванвич слабину, что ли,
почувствовал, озверел и палашом из-за угла полоснул Орлова. Другой бы от
такого удара богу душу отдал, а этот выжил, только ликом страхолюден стал.
Его все так и зовут Балафре - Рубцованный... Однако не подумайте, господин
граф, что я стараюсь очернить Орловых в глазах ваших. Ни боже мой! По
правдолюбию своему рассказываю, как оно все есть, а хулу возводить - у
меня и мысли такой нету! И за что хулить? Можно только завидовать. Недаром
они кумиры гвардейской молодежи. За что ни возьмутся, во всем первые - что
в службе, что в пирушке, что на охоте...
Что-то они там затихли. Неужто Фортуна отвернулась от Орлова?
- Нет, - сказал граф, - просто банкомет завязал ей глаза.
- Вы шутите, - сказал Теплов. - Не хотите ли взглянуть? Может, и сами
пожелаете поставить?
- Я никогда не играю в карты, - сказал граф. - Игра интересна, если в
ней есть риск, неизвестность. А что же интересного, если все знаешь
наперед?
- Как можно знать все наперед?
- Можно, месье Теплов, можно.
Они поднялись и подошли к играющим. Против банкомета понтировал только
Алексей Орлов. Остальные, утратив деньги или смелость, толпились вокруг,
наблюдая за борьбой титана. Посредине стола возвышалась горка золотых и
серебряных монет.
- Ну, прямо битва Давида с Голиафом, - сказал наблюдавший за игрой
измайловец.
- Кто ж тут Давид? - подхватил Алексей Орлов. - Этот немецкий сморчок,
что ли? Не много ли чести - в Давиды его производить?
- Eine Karte gefalligst? [Желаете карту? (нем.)] - осторожно спросил
банкомет.
Это был аккуратный, чистенький немчик. Роста он был махонького,
сухощавые черты лица мелки, глазки скрывались за стеклами очков. Насколько
он во всем был мелок и щупл, настолько не по росту был пышен в одежде.
Плечи кафтана подложены, огромное накрахмаленное жабо подпирало
подбородок, из кружевных манжет едва выглядывали пальцы. Тщательно завитой
и напудренный парик казался меховой шапкой. Весь вид его свидетельствовал
чрезвычайную аккуратность и добропорядочность.
- Давай! - сказал Алексей.
- Bitte! [Пожалуйста! (нем.)] - ответил банкомет.
Алексей заглянул в карты, на мгновение задумался.
На висках его выступили капельки пота.
- Еще! - Он посмотрел и бросил карты на стол. Банкомет мельком взглянул
на них и, снимая с колоды карту за картой, укладывал их рядком.
- Schlup, - сказал он. - Ihre Karte ist geschlagen [Конец! Ваша карта
бита! (нем.)].
- Ладно, - сказал Алексей и вытряхнул из кошелька последние золотые
монеты. - Давай еще.
- Bitte! - вежливо сказал банкомет и начал сдавать карты.
На этот раз Алексей выиграл, облегченно засмеялся и придвинул к себе
удвоившуюся сумму.
- Погоди, перец, я те сейчас прищемлю! Ну-ка, давай...
- Bitte! - готовно согласился банкомет.
- Простите мое вмешательство, - сказал граф Алексею, - но я должен
предупредить вас: вы играете с шулером.
Банкомет отпрянул от стола, бледные впалые щечки его начали розоветь.
- Это есть Verleumdung! [Клевета! (нем.)] - закричал он высоким
голоском. - Я пуду klagen... Шаловался! Я заяфиль полицай-директор... Герр
барон Корф...
- Цыть! - прикрикнул на него Алексей. - Что, в сам деле жулик? А вы
почем знаете?
- Отверните его манжеты, - сказал граф.
Стоявший по ту сторону стола измайловец схватил
банкомета за правую руку и дернул манжет - из рукава выпали туз червей
и дама треф. В левом рукаве оказались бубновый валет и дама.
- Ах ты гнида! - даже еще не рассердясь, а просто удивленно сказал
Алексей Орлов и поднялся, горой нависая над столом.
Румянец на щек-ах банкомета погас, не сводя глаз с Орлова, он начал
сползать с кресла вниз, под стол.
- Куда? Куда поехал? - закричал Алексей, перегнулся через стол, схватил
банкомета за шиворот и вздернул его кверху. Стол опрокинулся, монеты,
звеня, раскатились по полу.
Банкомет молчал и не сопротивлялся. Он знал, что сейчас его будут бить,
бить жестоко, беспощадно, как ни разу не бивали прежде, но он не мог да и
не хотел сопротивляться этому великану, чтобы не озлобить его еще больше.
И, как схваченный за шиворот шкодливый кот, он висел в воздухе, подогнув
конечности и как бы полумертвый.
- Что ж теперь с ним исделать? - спросил Балафре, обводя всех
бешено-веселым взглядом.
- Может, шандалом его? - раздумчиво посоветовал измайловец. - Как всех
шулеров.
- Шандалом ненароком убить можно. А вдруг у немцев тоже не собачий пар,
а душа? - сказал Орлов. - А? - гаркнул он в ухо немцу и встряхнул его.
Спасая самые чувствительные места, шулер еще больше подогнул ноги и
отчаянно зажмурился. Офицеры вокруг захохотали.
- И что за доблесть такого мозгляка пришибить?!
Нет, - сказал Алексей, - мы с ним по-христиански... Что делает солдат,
когда его вошь нападет? Он ее в щепоть и - на мороз: гуляй, милая!
Он прошагал к низко расположенному венецианскому окну, пнул его ногой.
С треском и звоном окно распахнулось. Орлов, словно куклой, размахнулся
шулером и швырнул его вниз, в снежный сугроб, исполосованный желтыми
потеками.
Раздался пронзительный заячий визг и оборвался.
- Не расшибся? - спросил Теплов.
Алексей высунулся в окно и оглушительно свистнул.
Распластавшаяся на сугробе фигурка поднялась на четвереньки и,
проваливаясь, увязая в сугробе, метнулась в темноту.
Поднимавшийся на крыльцо человек поднял голову и крикнул:
- Кто там озорует?
- Братушка? - обрадованно отозвался Алексей. - Иди скорей сюда!
Наблюдавшие за игрой офицеры подняли опрокинутые стол и кресла, начали
собирать рассыпанные деньги.
Орлов, не считая, рассовывал их по карманам.
Отбросив портьеру, в дверном проеме появился двойник Алексея Орлова.
Двойником он казался только на первый взгляд. Григорий был таким же
рослым, но не столь массивным, стройнее и красивее младшего брата.
- Алешка! - еще с порога воскликнул он. - Ты что это моду новую завел -
человеками кидаться?
- Так он не человек, - смеясь, сказал Алексей, - он шулер.
- А ты его поймал?
- Поймал не я, вот господин... не имею чести...
Григорий Орлов повернулся и увидел графа. Яркоголубые глаза его
распахнулись в радостном удивлении, Сен-Жермен предостерегающе шевельнул
бровью. Как ни малозаметно было это движение, Григорий уловил его и
тотчас, даже без секундной заминки, воскликнул:
- Сударь! Я сердечно тронут вашим участием в судьбе моего брата!..
- Не стоит преувеличивать, - улыбнулся Сен-Жермен, - не столько в
судьбе вашего брата, сколько в судьбе его кошелька.
- Не скажите! Куда как часто честь, а значит, и судьба, зависят от
кошелька... Позвольте, однако, представиться: капитан Григорей Орлов... -
сказал он, кланяясь. - А это мой младший брат Алексей. - Алексей неловко,
словно бодаясь, мотнул головой. - Скажите же, кого мы должны благодарить?
- Меня зовут Сен-Жермен.
- Граф Сен-Жермен, - деликатно уточнил Теплов.
- И вы здесь, Григорей Николаич?
- Как же - свидетель прямо чудодейственного обличения шулера.
- По-видимому, - сказал Сен-Жермен, - месье Теплова вам и следует
благодарить. В свое время мы встречались в Страсбурге, а когда я теперь
приехал в СанктПетербург, где никого не знаю, месье Теплов любезно
согласился быть моим чичероне по вашей столице. Вот привел и сюда... Не
мог же я равнодушно наблюдать, как жулик обманывает доблестного, но
слишком доверчивого офицера...
- Не умаляйте своей заслуги, господин граф! Во всяком случае,наша
благодарность не станет меньше, что бы вы ни сказали... Я просто счастлив
знакомству с вами и даже готов благословлять шулера, из-за которого оно
произошло.
- Я так же рад нашему знакомству, - сказал СенЖермен. - Как раз перед
этим месье Теплов рассказывал о вашем семействе и наилучшим образом
аттестовал его.
- Ваши должники, Григорей Николаич! - сказал Орлов. - Господин граф! Не
сочтите за дерзость... Коли судьба свела нас, прискорбно было бы тотчас и
расстаться... Простите, я попросту, по-солдатски... Для закрепления
знакомства не согласитесь ли отужинать с нами? - Истолковав по-своему
молчание графа, Григорий Орлов замахал рукой: - Нет, нет - не здесь! Как
бы я посмел предлагать вам ужинать в кабаке? Окажите честь пожаловать ко
мне, тут вовсе и не далеко - на Большой Морской... Что ж вы молчите,
Григорей Николаич? Замолвите словечко!
- Отчего бы и нет, господин граф? - сказал Теплов. - Вы интересовались
познакомиться, как живут обитатели столицы нашей. Вот вам и случай...
- Да, Григорей Николаич, - сказал Орлов, - вы ведь не откажетесь с нами?
- Сожалею, - сказал Теплов, - весьма сожалею, однако в себе не волен:
сегодня всенепременно должен быть у его сиятельства. В другой раз, если
пожелаете.
- Всегда рады... Так что ж, не будем терять золотого времени...
Алексей, распорядись каретой. Пожалуйте, господин граф.
Сен-Жермен ответил на поклон Теплова и, сопровождаемый Орловыми, вышел.
В подъезде Григорий Орлов попытался заговорить, граф жестом остановил
его. Только когда карета, гремя железными шинами по булыжнику, отъехала от
аустерии, Сен-Жермен громко, чтобы перекрыть шум, сказал:
- Вы молодец, Грегуар: сразу поняли и ничем не выдали наше прежнее
знакомство. Я не хотел, чтобы в Петербурге знали, что в Кенигсберге я
носил имя португальского негоцианта Аймара.
- Бог мой! Как вы пожелаете, так и будет. Только позвольте мне называть
вас, как и тогда, саго padre? Ведь и с Алексеем сейчас вы поступили, как
добрый, мудрый отец.
- Как хотите, Грегуар. Но сейчас нам лучше помолчать, а то на этой
мостовой мы рискуем откусить себе языки...
6
Постучав молотком в дверь, Григорий конфузливо сказал Сен-Жермену:
- Саго padre, тут у меня старуха живет, мамка моя, теперь вроде
экономки, - всему дому командир. Добрая душа, только очень ворчлива. Если
что-нибудь, вы не обращайте внимания...
- Не беспокойтесь, Грегуар, - ответил граф, - все будет хорошо. Как ее
зовут?
- Домна.
- У вас ведь принято называть еще и по отцу?
- Холопку по отчеству? - удивился Алексей.
- Холопка она для вас. Для меня человек, как все.
За дверью брякнул засов.
- Игнатьевна, Домна Игнатьевна, - поспешно сказал Григорий.
- Ну, явился, не запылился? Позже-то нельзя было? - сказала Домна
Григорию. - А это еще кого на ночь глядя принесло? Люди добрые спят в эту
пору, а не по гостям ходят... Опять, поди, бражничать станете?
- Тише ты, мамушка! Знаешь, что это за человек?
Он нам - как отец родной. Однова меня спас, а сегодня Алешку...
- Добрый вечер, Домна Игнатьевна, - с жестковатой правильностью сказал
по-русски граф. - Я не позволил бы себе приехать, если бы знал, что мое
появление причинит беспокойство хозяйке.
- Кака там хозяйка! - отмахнулась Домна, но голос ее не был уже таким
суровым - столь обходительно баре к ней еще никогда не обращались, а по
отчеству, кроме дворни, никто не называл.
- Разумеется, хозяйка! - подтвердил граф. - Более того... Вы знаете,
что означает ваше имя по-латыни?
Оно означает - "госпожа"!.. Так что каждый раз, когда вас называют по
имени, вас называют госпожой.
- Уж вы скажете! - внезапно заулыбалась, застеснялась Домна и
распахнула дверь. - Проходи, батюшка, в горницу, что тут в прихожей-то
стоять...
Граф и Григорий ушли в гостиную, Алексей нагнулся к уху Домны:
- Гляди, мать: что есть в печи, все на стол мечи, чтобы нам перед
заморским графом не оконфузиться.
- Иди, иди! Учить меня будешь!..
К Домне Игнатьевне вернулась вся ее суровость.
Она прикрыла дверь за Алексеем и через другую ушла в дом.
- Саго padre! - Григорий восхищенно смотрел на графа. - Я просто
поражен! Вы говорите по-русски, как настоящий россиянин.
- Не льстите мне, Грегуар, до этого еще далеко.
В Кенигсберге у меня было слишком мало практики, а язык у вас трудный.
Кроме того, люди из разных мест говорят каждый по-своему...
- Что верно, то верно, - сказал Григорий. - Москвичи нараспев говорят,
акают, волжане, северяне - окают, там цокают, да мало ли еще как...
- Вот-вот! И ко всему еще ужасный французский, который бьет по уху, как
палкой...
- Ничего, понатореем! - сказал Алексей.
- Не сомневаюсь. Но пока иностранцу очень трудно овладеть русским.
Однако ехать в страну, совсем не зная ее языка, все равно, что стать
глухонемым, - увидеть можно много и ничего не понять.
- Вы путешествуете по разным странам и каждый раз изучаете язык?
Сколько же вы их знаете? - спросил Григорий.
- Порядочно. У меня как-то не возникало надобности подсчитывать...
Только прошу вас не разглашать о том, что я понимаю по-русски. Мне так
удобнее.
- Конечно, конечно! - поспешил согласиться Григорий.
Алексей обещание молчать подтвердил по-своему:
оттопырил большой палец и полоснул им по горлу, как ножом.
- Я просто не могу передать, - сказал Григорий, - до чего я рад снова
видеть вас. Вы, как добрый дух, появляетесь именно в тот момент, когда
положение становится невыносимым и безвыходным...
- Вы о шулере? Стоит ли о такой безделице?
- Не скажите, господин граф! - возразил Алексей. - Кабы не вы, я б этой
немчуре все просвистал. А теперь при своих, да еще шулеровы добавились! -
захохотал он. - Небось не пришел свои деньги требовать, перец чертов!
- Дай срок, - сказал Григорий, - еще будут требовать, жаловаться
полицеймейстеру, писать на высочайшее имя... Наползет этой шушвали поболе,
и осмелеют. Еще будут тон задавать.
- Шулера-то?
- Я не про шулеров, про немцев. Голштинцев там и всяких прочих. Только
Елисавет Петровна поразгоняла их...
- Немцев и при ней хватало.
- Не в том суть - не они верховодили! А наследник не успел тетку
схоронить, уже всех из ссылки воротил, кого она сослала. Даже Бирона... А
из Голштинии - прямо наперегонки скачут. Скоро от них продыху не будет.
- Вы не любите немцев, Грегуар? - спросил СенЖермен.
- Не то что не люблю, хоть и любить их вроде не за что... Я просто не
хочу, чтобы меня тянули на немецкий копыл. И никто не хочет. Вот приказано
всей гвардии враз переодеться на прусский лад. Ну и серчает народ,
обижается..
- Как же не обижаться? - подхватил Алексей. - Мундир кургузый, над
задом кончается, будто сорочка у грудника, чтобы не уделался. И все в
обтяжку - тут режет, там жмет. В таких мундирах танцы-баланцы на плацу
выделывать, а не воевать. Летом он тебя душит, зимой выморозит. И портки -
то белые, то желтые...
Прямо не солдаты, а яичница... Глядеть тошно!
- Опять начал горланить, глотка луженая? - сурово сказала Домна,
открывая дверь в ярко освещенную столовую. - Идите к столу, полунощники...
А ты, батюшка, может, руки хочешь ополоснуть? - обратилась она к графу - С
удовольствием, Домна Игнатьевна!
- Тогда пойдем, я там все припасла...
- Слышь, Алешка, - сказал Григорий, - ты бы придержался малость. Что ни
слово, то зад или еще чего помянешь..
- А что?
- Да ведь не в полку с солдатами - с графом говоришь!
- Так а что - граф? Он ведь тоже не носом на стул садится, а этим самым
местом. И все такие слова знает...
- Знает не знает, а придержись. Или иди спать, если без них не можешь.
Тут разговор может всю жизнь решить, а ты с ерундой...
- Ладно, братушка, постараюсь.
В камине пылали короткие поленья, по столовой шел легкий горьковатый
дух горящей березы. Сен-Жермен вытирал руки полотенцем, внимательно слушая
Домну Игнатьевну, рассматривал накрытый стол, и по лицу его было видно;
что все происходящее доставляет ему огромное удовольствие.
- Уж не обессудь, батюшка, - говорила Домна, - убоинки нету. Великий
пост - какая может быть убоина?
Грех!
- Совершенно справедливо, Домна Игнатьевна! - подхватил Сен-Жермен. -
Однако вы, я вижу, такая искусница, что и на постном столе человека
чревоугодником сделаете. Вот, к примеру, что это за рыба такая аппетитная?
- Сижок... Сижок с грибами запеченный, - полыценно улыбнулась Домна. -
Наши чудские сиги очень даже знаменитые против других. Это вот стерлядка
заливная.
А там вон - снетки сушеные. То уже для баловства - заместо семечек.
Некоторые пиво заедают. Да ведь ты, я чай, не станешь лакать эти помои?
- Помилуйте - я ведь не немец!
- Да что вы, сговорились позорить меня? - в сердцах сказал подошедший
Григорий. - Мамушка! Ну разве у графа спрашивают - будет он "лакать" или
нет?! Может, еще спросишь, будет ли он "лопать"?
Старуха поджала губы, искоса поглядела на СенЖермена.
- От слова он не облинял, кусок не отвалился: потому - человеческое
обхождение понимает... И ты от меня сраму еще не терпел, а мне от тебя
доводилось!
Разгневанная Домна пристукнула клюкой и повернулась уходить. Граф
вежливо, но решительно заступил ей дорогу.
- Нет, нет, Домна Игнатьевна, не уходите так! Вы мудрая женщина и все
правильно рассудили. Важен не титул, а человеческое отношение. Ваше ко мне
я очень оценил и прошу вас ни в чем не менять его. А вам, Грегуар,
придется просить прощения у Домны Игнатьевны.
- Да уж вижу, - сказал Григорий. - Ладно, мамушка, не серчай. Снова
невпопад сказал...
Не удостоив его. взглядом, Домна вышла.
- Обиделась, - сказал Алексей. - Ничего, отойдет.
У нее только и света в окошке, что Гришенька...
- Вам, дорогие братья, придется взять на себя мою долю, чтобы она еще
больше не обиделась. Блюда я расхвалил, но у меня нет привычки есть по
ночам.
- Об этом не извольте беспокоиться, господин граф, - подметем без
остатку. После карт я скамейку сжевать могу... Вот какие тому могут быть
причины, господин граф? Выпью - подраться хочется, подерусь - еще выпить
хочется, а в карты сыграю - жрать хочу, будто неделю голодом морили...
- Причина одна, - улыбнулся Сен-Жермен, - вы просто очень здоровый
человек. Постарайтесь таким и остаться.
- А как?
- Не принимайте ничего слишком близко к сердцу.
- Во! Слыхал? - Алексей наставительно поднял палец. - А что я тебе
всегда говорю? Плюнь - обойдется!
- Тебе на все наплевать...
- Не на все, не на все, братушка! На хорошую лошадь я нипочем не плюну.
Хорошая лошадь - дар божий.
А все остальное...
- Небось иначе запоешь, когда тебя наградой или чином обойдут.
- Это уж дудки! Мое мне отдай сполна!
- А вам что-нибудь недодали после войны? Вы ведь в ней не участвовали?
- Мы люди темные, господин граф, однако в дурачки производить нас не
следует. Причиталось не Орлову, Петрову, Сидорову - России. А значит, и
нам - Орловым, Петровым, Сидоровым. Нас без России нету, однако и России
без нас не было бы. Верно я говорю, братушка?
- Браво, месье Алексей! - сказал граф. - Я вижу, Орловы храбры не
только на поле брани, они и в состязании умов способны доблестно оборонять
отечество.
- А вы полагали нас тюхами да матюхами?
Алексей расплылся в своей сдвоенной улыбке - простодушной справа и
ужасающей слева, подмигнул брату и принялся за стерлядь.
- Бог с ними, со словесными турнирами, - сказал Григорий. - Что толку
от словопрений? Не потому я вам так обрадовался, не для того зазвал
сюда... Мне... нам нужна ваша помощь.
- Я рад помочь вам, Грегуар, если смогу.
- Кто же сможет, коли не вы? Я верю в вас, как в бога...
- Не сотвори себе кумира! - улыбнулся Сен-Жермен. - Что же с вами
случилось и что я должен сделать?
- Беда случилась, граф, только не со мной, а со всей державой
Российской...
Граф предостерегающе поднял ладонь.
- Прошу вас не продолжать!
Алексей перестал шумно схлебывать заливное и опустил миску.
- Прошу вас не продолжать, чтобы вы не сказали лишнего и не пожалели об
этом потом. Вы должны знать, что, где бы я ни находился - в европейской
столице, в деревушке парсов или среди туарегов Африки, я соблюдаю закон,
поставленный над собою: ни прямо, ни косвенно не вмешиваться в местные
дела - государственные распри, национальную рознь, соперничество
правителей и прочее. Не потому, что опасаюсь последствий, а потому, что
знаю: любое вмешательство извне бесполезно. Рано или поздно оно будет
преодолено, отброшено внутренними силами, и все возвратится на круги
своя... В истории нельзя забегать вперед, что-то ей подсказывать или
навязывать - это неизбежно заканчивается провалом. И вам, дорогой друг
мой, я готов помогать, но только в ваших личных делах.
- Саго padre, как бы я посмел впутывать вас? Да я и сам не хочу, не
собираюсь... Я только совета прошу...
- Если так, то прежде всего отбросим преувеличения.
Вы говорили о беде для всей державы. Я что-то не слышал ни о каких
несчастьях. Да-да, конечно, умерла императрица. Насколько я мог заметить,
большого горя это не вызвало. У вас появился новый император. Никакого
недовольства, беспорядков не было, наоборот - возле открытых кабаков народ
довольно шумно ликовал.
- Учинить такое ликование проще простого, - сказал Григорий. - Выставь
поболе четвертей пенного, выкати несколько бочек полпива, вот и будут
ликовать, пока все не высосут. А если еще с пуда соли алтын скинуть, тогда
и вовсе удержу от радости не будет: вот, мол, дешевизна пошла. Прямо
райская жизнь... Кто привык богачество полушкой мерять, тому и алтын -
мошна. Суть не в том, как ликовали, суть в том, чему ликовали...
- Во Франции в таких случаях говорят: le roi est rnort, vive le roi!
- Так то - во Франции. Там короли не привозные, своекоштные...
- Допустим, - улыбнулся Се
...Поділитися у соцмережах
