Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...л головой мистер Ган. - It's really fine
[Очень хорошо (англ.)].
Он говорил, хлопотал над леденцами, но взгляд его то и дело возвращался
к Юке, словно она кого-то напоминала ему, или он не понимал, зачем эта
девочка оказалась здесь, и наконец не выдержал:
- May I know your name, please? [Могу ли я узнать ваше имя? (англ.)]
- Он спрашивает, как тебя зовут, - сказал Федор Михайлович.
- Я понимаю, - ответила Юка. - Юлия. My name is Юлия [Мое имя Юля
(англ.)].
- О, Julia! - восхитился мистер Ган. - A most beautiful name! But
where's your Romeo? [О, Юлия! Прекрасное имя! Но где же ваш Ромео?
(англ.)] Антон и Сашко ничего не поняли, Толя понял и покраснел. Юка
засмеялась.
- Еще пока нет.
- Не will be! - убежденно сказал мистер Ган и необычайно серьезно, даже
торжественно добавил: - May all your dreams come true! [Будет! Пусть
осуществятся все ваши мечты! (англ.)] Юка взглянула на Федора Михайловича.
- Он желает, чтобы исполнились все твои мечты, - перевел тот.
- Большое спасибо! - сказала Юка.
- Не иначе, как он в тебя влюбился! - сказал Антон и захохотал.
- Фу, какой ты дурак! - рассердилась Юка и даже покраснела.
Мистер Ган, усмехаясь, покивал головой каким-то своим мыслям, потом
встал на колени, из заднего кармана брюк достал плоскую флягу.
- Shall we have a drink? [Выпьем? (англ.)] - No, thanks, - сказал Федор
Михайлович. - It's too early in the morning [Нет, спасибо. Слишком рано
(англ.)].
- Quite true, - охотно согласился мистер Ган. - All is good... What's
the Russian for... [Это правда. Все хорошо... Как это по-русски? (англ.)]
Во бла-го-вре-мении...
- Oro! - сказал Федор Михайлович. - Откуда вы так хорошо знаете русский
язык?
- Oh, no. It's a very difficult language, but it's a wonderful language
too. As well as the country, as well as its people! A great people and a
great country! [О, нет! Это очень трудный язык. Но и прекрасный язык, как
и страна, как и народ! Великий народ и великая страна! (англ.)] - мистер
Ган, как для объятия, широко развел руки. - МатушкаРус!.. А?
Федор Михайлович, прищурясь, внимательно смотрел на него, ребята не
поняли, что сказал американец, но их озадачило волнение, вдруг
прозвучавшее в его речи.
Мистер Ган, словно устыдясь своего порыва, снова сел как прежде -
опираясь о землю коленями, а седалищем о задники башмаков, и замолчал,
уставясь в землю.
- I say, Mr. Gun, - сказал Федор Михайлович. - I'm sorry, but I think I
must do it anyway. There is a question. I should like to ask you. Who are
you? [Послушайте, мистер Ган. Простите, но я должен сделать это. У меня
есть вопрос, который я хотел бы задать вам. Кто вы?
(англ.)]
- I'm an American citizen. A tourist [Американский гражданин, турист
(англ.)].
- I know, and I ask you again. Who are you? [Я знаю это. И я спрашиваю
- кто вы? (англ.)]
- I don't get you. What d'you mean? [Не понимаю вас. Что вы имеете в
виду? (англ.)]
И без того нависшие брови американца сошлись в сплошную черную полосу.
- Вы прекрасно понимаете, и для полной ясности я предлагаю вам перейти
на родной язык.
Ган, упершись кулаками в колени, резко склонился в сторону Федора
Михайловича, и в то же мгновение Бой вспрянул на передние лапы, Федор
Михайлович поспешно схватил его за холку и с трудом вернул в прежнее
положение.
- Прошу вас не делать резких движений. И тем более не хвататься за
оружие. Бой этого не переносит и может порядком попортить вас.
Мистер Ган не шелохнулся. Он в упор смотрел на Федора Михайловича, лицо
его начало медленно и страшно бледнеть. Ошарашенные ребята не сводили с
него глаз, и им казалось, что вместе с краской из этого еще минуту назад
такого большого и шумного человека вытекает сама жизнь. Губы его стали
пепельно-серыми.
Несколько раз они беззвучно шевельнулись и снова сжались жесткой,
скорбной складкой. Наконец мистер Ган заговорил, но как не похож был этот
хриплый, натужный голос на его прежний...
- У меня нет оружия, я не диверсант, - сказал он. - Я - Ганыка...
Это признание было словно стержнем, на котором он держался, и стоило
ему вырваться, как тело мистера Гана обмякло, обвисло и даже как бы сразу
стало меньше.
В каком-то неожиданно бабьем смятении Юкины ладони взметнулись к щекам.
Ребята растерянно зыркнули на Федора Михайловича и снова уставились на
американца.
- Ганыка? - спросил Федор Михайлович. - Тот самый, помещик?
- Нет, сын. Помещик умер. Давно... - И, глядя исподлобья на Федора
Михайловича, Ганыка спросил: - А вы - агент ка-ге-бе?
- Нет, - сухо ответил Федор Михайлович. - Я лесовод.
- Однако выследили меня?
- Я такими вещами не занимаюсь и вообще о вашем существовании узнал
какой-нибудь час назад.
- Но как вы догадались, что я - русский?
- Вы слишком старательно притворялись. Если у человека болит нога, он,
естественно, хромает. Но если он хромает то на одну, то на другую ногу...
Я плохо знаю английский, русский несколько лучше. Вот своим русским языком
вы себя и выдали. Вы говорили неправильно, но сама эта неправильность была
неправильной. Поляк может сказать "матушка", но англичанин, как и русский,
скажет "матушка" - он привык ставить ударение на первом слоге. "Во
благовремении" даже по слогам иностранец правильно произнести не в
состоянии, он обязательно его исказит, сделает хотя бы одну ошибку. А
"ландрин" выдал вас с головой. До революции некий кустарьлоточник Федор
Ландрин торговал леденцами вразнос, выбился в купцы. Его именем стали
называть леденцы, а так как в России привыкли думать, что все лучшее идет
из-за границы, фамилию купца, которая превратилась в название леденцов,
стали произносить на французский лад - "ландрин". В революцию исчез
Ландрин, слово "ландрин" умерло. Кто мог теперь употребить это слово?
Только коренной русак, но оторванный от стихии русского языка,
сохранивший дореволюционную лексику. И наконец, помимо всего, вы отлично
поняли вопрос, который я задал по-русски. Как видите, все довольно просто.
- О нет, совсем не просто! - сказал мистер Ган, глядя поверх ребячьих
голов.
Над гречишным полем с самолетным гулом барражировали шмели и пчелы, на
скале левого берега медленно покачивались кроны сосен, их прекрасные
двойники струились в речном плесе, беззвучно текли и никуда не могли
утечь, нагретый воздух доносил запахи аира и лещины, и даже неугомонные
лягушки затихли в щемящем душу полуденном покое. И нет покоя только для
него. Изобличен и пойман, как завравшийся мальчишка... Кто этот человек с
канадской собакой? И при чем тут дети?.. Но в конце концов, что,
собственно, произошло? Узнали, что Ган - бывший Ганыка... Ну и что?
Преступления он не совершил, никаких правил не нарушил. Что могут сделать
ему, гражданину USA?
Напряжение, сковавшее мистера Гана, ослабело, голос утратил натужную
хрипотцу. Он говорил по-русски без ошибок, но замедленность и
старательность произношения показывали, что язык этот ему уже нужно
вспоминать.
Утратив напускную оживленность, лицо оказалось значительно старше, чем
виделось прежде, - носо-губные складки резче и глубже, в румянце отчетливо
проступили багровые узелки склеротичных капилляров.
- Остальное - не просто, - согласился Федор Михайлович. - Вот вы
выдаете себя не за того, кем на самом деле являетесь, оказывается, вы не
мистер Ган, а Ганыка...
- Был Ганыка... Отец переменил фамилию, когда принимал американское
гражданство. И не для того, чтобы "замести следы", а потому что ее
сократили сами американцы: вместо двух-трех слогов они всегда предпочитают
произносить один. Так Ганыка превратился в Гана...
- Однако здесь никто не знал этого, а вы не спешили сообщить, играли
роль этакого простоватого малого, рубахи-парня. На самом деле вы, кажется,
не такой уж развеселый балагур... Иными словами, вы притворялись.
- Я не знал, как здесь отнесутся ко мне. Хотя у отца, в сущности, не
было имения, а только тот нелепо большой дом, но все равно считалось -
помещик...
- И вы боялись, что вас, помещика, немедленно поставят к стенке? -
Ганыка пожал плечами. - Для взрослых вы - реликт необратимого прошлого. А
для этих молодых людей, которые на наших глазах могут ежесекундно лопнуть
от неутоленного любопытства, для них вы просто вроде ожившего мамонта или
динозавра...
Юка вспыхнула, Антон заулыбался во весь рот, у Толи порозовели уши, и
только Сашко остался напряженно серьезен. Взгляд Ганыки скользнул по лицам
ребят и снова задержался на Юке.
- Есть другое определение, - сказал Ганыка, - но они не учат Священного
писания и не знают притчи о блудном сыне... С той разницей, что здесь
блудный сын вернулся в отчий дом, где уже никто не ждет его. И где от
самого дома остались одни развалины.
- Блудный сын вернулся открыто, - сказал Федор Михайлович. - А вы
крадучись, аки тать...
- Открыто возвращались знаменитые люди, у них - имена, популярность...
А кто я? Даже отец никогда не занимался политикой. Ни до, ни после
революции... Он был мягкий, даже безвольный и очень добрый человек.
И глубоко несчастный. Он не мог себе простить панического бегства и
часто повторял, что бегут от своей родины трусы или негодяи. Негодяем он
не был... А я... Что ж я?
От политики был еще дальше, чем он. Да и какой может быть политик из
владельца провинциальной drugstore?!
- Drugstore - это, кажется, помесь аптеки с забегаловкой?
- Забегаловкой? - не понял Ганыка.
- Закусочной, кафе...
- Да, да... У вас это считается - капиталист?
- Не знаю, не знаю... Предприниматель, во всяком случае. Чтобы купить
такую аптеку, нужно, наверно, немало денег?
- Я не покупал аптеку. Я учился на фармацевта и зарабатывал себе на
жизнь чем придется. Потом меня взял к себе в помощники владелец
drugstore... Я женился на его дочери, а после смерти тестя стал хозяином
аптеки. Так что, если я капиталист, то не "мульти", а "мини" или даже
"микро"...
- М-да... - сказал Федор Михайлович. - Там, возможно, все ясно, но тут
вокруг вас многовато тайн.
И таинственное или кажущееся таинственным поведение ваше вызвало
изрядное смятение умов.
Брови Ганыки удивленно поднялись.
- Но почему? Разве я делал что-то недозволенное? Ел, спал, ловил рыбу...
- Вот именно - ловили рыбу. Что могли подумать о вас местные жители?
Рыбы в реке нет, а он ловит.
Значит, эта ловля - для отвода глаз? Почему американцу вздумалось
копать червей в руинах, где, как здесь прекрасно знают, червей быть не
может? И вообще - зачем ему черви, если ловит он спиннингом, для которого
никакая наживка не нужна, приманкой служит блесна?
Ганыка покраснел и, пристыженно улыбаясь, поднял руки.
- Сдаюсь, сдаюсь... Только ничего таинственного в моих поступках нет. Я
просто не умею ловить рыбу.
Никогда не ловил и не знаю, как это делается - когда нужны черви, а
когда нет и где их добывают. В Америке их можно купить. Готовых, в
различной фасовке. Но не везти же было червей из одного полушария в другое?
- Вы упустили прекрасную возможность повеселить таможенников... Как бы
там ни было, совершая свои странные поступки, вы не учитывали психологию
ваших бывших земляков. А она отличается, с одной стороны, сугубым
реализмом, житейской практичностью, с другой же стороны - буйной
фантазией, которую не ограничивают не только узкие рамки высшего
образования, но у многих не стеснены даже средним. В силу первой
особенности здешний житель просто не может допустить мысли, что человек
будет что-либо делать, если это не принесет практической пользы, а в силу
второй особенности эта предполагаемая выгода или польза могут приобрести в
его воображении характер самый фантастический - от горшка с червонцами до
миллионов Бегумы или алмазов Великого Могола. Впрочем, о Бегуме и Моголе я
упомянул для красного словца.
- Какие сокровища? Ведь я только червей!..
- Но вы никому этого не сказали. А если б и сказали, вам бы наверняка
не поверили. Правильно, Сашко?
- Точно! - уверенно сказал тот.
- Но почему же, господи боже мой? Ведь я говорю правду!
- Человек создание сложное, очевидной правде он привык не верить и, как
принято у критиков говорить, старается в поступках ближнего отыскать
подтекст - правду, на поверхности не лежащую. Поставьте себя на место
здешнего жителя. Как он будет рассуждать? Из-за океана приехал человек. Не
куда-нибудь, а именно сюда, в Ганыши. Турист? Знаем мы этих туристов! Они
или шпионят, или в Большом театре смотрят "Спящую красавицу". Здесь
шпионить не за кем, "Спящей красавицы"
тоже нет. Значит, у человека есть какая-то своя, тайная цель. Кто же
поверит, что человек ехал на другой коней света только для того, чтобы
пошататься здесь с удочкой? Да он же втирает очки! Или, по-местному
говоря, бреше як собака. Так, Сашко?
- А конечно! - подтвердил Сашко.
- Остальное проще пареной репы: приехал человек и что-то искал в
развалинах. Значит, надо и самим поискать там. С какой стати отдавать
какому-то американцу то, что там скрыто? И нашлись охотники искать то,
чего не прятали... Мне бы хотелось, мистер Ган, поставить все точки над
"i". Если вы не умеете ловить рыбу, зачем вы притворяетесь, что ловите ее?
- Теперь уже незачем притворяться... Меня увезли из России
мальчишкой... Мальчишкой, который очень мало понимал, но, как оказалось,
много запомнил... Я вырос, состарился и вот - поседел, но воспоминания о
родной земле - они до самой смерти терзали моего отца, быть может, и
ускорили его смерть... - за все годы воспоминания не потускнели и не
угасли. И вот почти через пятьдесят лет стала возможной поездка на
родину...
Надо побывать в шкуре эмигранта, чтобы понять, что это значит... -
Голос мистера-Гана подозрительно дрогнул, он отвернулся к гречишному полю
и помолчал. - Встреча с родиной через пятьдесят лет... Быть может, вам
покажется наивным, сентиментальным, но мне нестерпима была мысль о
каких-то свидетелях встречи после стольких лет разлуки. Это не спектакль,
здесь невыносимы зрители. Горькую радость такой встречи нужно пережить в
одиночестве и молчании... Я не знал, разрешат ли мне поехать в родные
места. Но если б удалось, как мог я мотивировать, объяснить желание вдруг
остаться одному, без спутников? И перед самым отъездом меня осенило: что
может быть естественнее желания рыбака остаться одному? Я бросился в шоп и
купил самые современные удочки, как заверил меня владелец шопа.
Он же и объяснил, как надо их забрасывать... Вот и все.
- Вы говорите о встрече с родиной, но вы американский гражданин.
- Это совсем другое... Можно стать гражданином любой страны и не
обрести родины... Вам этого не понять, вы с ней не разлучались. И не дай
вам бог отведать горького хлеба изгнанников.
- Вы верующий?
- Я баллардист.
- Что это значит?
- Есть такое вероучение, - сдержанно ответил мистер Ган. - Вам,
атеисту, это не интересно.
- Интересно, но я не настаиваю, если не хотите об этом. Не пойму только
одного: почему вы говорите об изгнанниках? Вы беглецы, а не изгнанники.
- Так или иначе - песчинки, подхваченные историческим вихрем...
- Не льстите себе. Песчаные вихри, они горы стирают до основания. А
эмигранты - просто песок, просыпавшийся между пальцами истории.
- Важно, что лишились родины... А беглецы или изгнанники - какая
разница?
- Огромная! Изгнанника лишают родины, беглец сам себя лишает ее.
Изгнанники борются, беглецы прячутся за чужим забором и оттуда кукиш кажут
- ага, посмотрим, как вы без нас обойдетесь...
- Вы осуждаете эмиграцию... А ведь право на эмиграцию теперь
общепризнанно, оно даже указано в Декларации прав человека, принятой ООН.
- Вовсе я не осуждаю эмиграцию! По мне, так пускай каждый едет, куда
ему вздумается. Только, если ты ищешь, где тебе лучше, - не корчи из себя
мученика.
Я не умею сочувствовать ловчилам, притворяющимся жертвами, и драпающим
героям.
Мистер Ган прищурился и отрицательно покачал указательным пальцем.
- Вы не есть лесовод! Если вы не ка-ге-бе, то вы - политический
работник. Пропаганда, а?
- Нет, - сказал Федор Михайлович, - я действительно лесовод и не
занимаюсь пропагандой. Но я люблю историю, немножко знаю ее и не выношу,
когда свои промахи и ошибки люди взваливают на историю. История за людей
ничего не делает, они сами делают историю.
И за то, какой они ее сделали, сами и должны отвечать...
- То, что вы говорите, очень интересно, только вряд ли справедливо.
Человек может отвечать за свои поступки, но не за поступки других.
- Должен! Иначе он никогда не будет свободным.
- Какая же свобода в том, чтобы сделать человека ответственным за все?
Он не всегда может ответить сам за себя.
- Пока человек делит мир на "я" и все остальное, он - потенциальный
раб, он одинок и слаб, поэтому обязательно покоряется кому-то, и тут
возможна любая тирания. На этот случай человек придумал множество подлых
оправданий: "моя хата с краю", "сверху виднее", "своя рубашка ближе к
телу" и так далее. А вот когда человек будет чувствовать свою
ответственность за все, он будет поступать по отношению к другим так же,
как к самому себе, делать не потому, что его заставляют или обязывают, а
потому, что сам считает это необходимым для него и для других.
- Так откуда ж то знать, - спросил Сашко, - что для всех хорошо? Каждый
думает, шо он самый разумный, и тянет на свое...
- Чем интеллигентнее человек, тем шире его кругозор, интересы, тем
больше он думает не только о себе, но и о других. Интеллигентность - не
образовательная категория, а нравственная: можно быть очень образованным и
безнравственным человеком. Интеллигентность - это желание и способность
сострадать другим.
- Ну хорошо, - сказала Юка, - насчет будущего я согласна. А прошлое?
Разве мы или кто другой должны отвечать за то, что раньше жили какие-то
люди, чего-то там натворили, а мы за них отвечай... С какой стати?
Разве это справедливо?
- Наверно, все-таки справедливо. Ты ведь не считаешь неправильным, что
потомки пользуются успехами и достижениями своих предков?
- Конечно, они наследуют все лучшее. Например, культуру, искусство.
- А плохое? Кому его отдашь, Камеруну или Бразилии? Оно и хорошо бы
кому-нибудь сплавить, только как? Наследство нераздельно, и хотим мы этого
или не хотим, а приходится нам отвечать за своих предков и иной раз тяжело
платить за грехи отцов.
- Да, да, - сказал мистер Ган. - Это верно. Последующим поколениям
приходится тяжко расплачиваться за легкомыслие и ошибки предков... I'm
sorry, - перебил он сам себя, поворачиваясь к Юке. - Простите! Я давно
хочу спросить: что это у вас за значок?
- Это не значок, а герб. Мне понравился герб над входом в ганыкинский
дом, а Толя... Ой! - спохватилась она и покраснела. - Это же ваш герб.
Толя перерисовал его из гербовника и... Я... я сейчас сниму...
- Нет, нет, - сказал мистер Ган. - Пожалуйста. Для вас ведь это просто
значок, брошка.
- А почему, - сказала Юка, - почему сабли на нем пронзают сердце?
- Не знаю, почему неизвестный предок наш избрал такой герб. Для моего
пращура он оказался пророческим...
- Из-за того проклятья?
- Какого проклятья? - удивился Ган.
- Ну как же... Когда этот ваш... Ну, я не знаю, как называется предок,
который поселился здесь. Он был ужасный негодяй, прямо изверг, всех терзал
и мучил, а потом отнял невесту у своего крепостного. И тогда в грозовую
ночь она на коленях трижды обошла дом, прокляла весь помещичий род до
седьмого колена, а сама бросилась в омут и утонула. И тут началась ужасная
гроза и буря, дом загорелся сразу со всех сторон, помещицу с сыном спасли,
а сам помещик сгорел заживо и его трижды хоронили, потому как земля его не
принимала, выбрасывала из могилы. И с тех пор в каждом поколении
происходили ужасные несчастья, а старший в роде погибал страшной смертью,
когда за ним приходили с того света... Вот! - И Юка обвела всех
торжествующим взглядом.
Антон и Сашко ошарашенно смотрели на нее, у мистера Гана отвисла
челюсть, Толя иронически улыбался, а Федор Михайлович весело хохотал.
- Боже мой! - сказал мистер Ган. - Откуда вы все это взяли? Кто наплел
вам эту дикую чепуху?
- Мне рассказала... Ну, старушка одна.
- Нет! - решительно сказал мистер Ган. - Возможно, это разочарует вас,
но ничего такого не было! Никто не проклинал наш род. Мой пращур не
отнимал чужих невест, и за ним вовсе не приходили с того света...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
"Известно, нет событий без следа:
Прошедшее, прискорбно или мило,
Ни личностям доселе никогда,
Ни нациям с рук даром не сходило".
А. К. ТОЛСТОЙ
1
Из открытого окна тянула резкая струя осенней прохлады, колебала пламя
свечей, но не могла преодолеть их устоявшийся чад. Зябко потирая руки,
король стоял возле камина и поворачивался к огню то одним, то другим боком.
- Нет, - говорил он, раздвигая фалды полукафтана, - я никогда не смогу
понять маркизу. На охоте прохлада неизбежна. Но почему нужно мерзнуть в
собственном дворце? Впрочем, от холода страдаю, кажется, только я, а вам,
граф, все нипочем?
- Здесь совсем не холодно, ваше величество, - сказал высоколобый
мужчина в темно-голубом полукафтане, - напротив, скорее, жарко.
- Ну вот, ну вот - из этого следует, что король избалован, король
изнежен... Хотя так ведь и должно быть? - Граф склонил голову, как бы
соглашаясь. - А вы, я вижу, остаетесь верны себе - закалены, как истый
спартанец, неизменный простой кафтан и все то же странное кольцо?
- Да, ваше величество.
- Вы как-то говорили, кто вам его подарил, но я запамятовал.
- Чандрагупта Викрамадитья, глава великой империи Гупта.
- Почему я о нем ничего не знаю? Где это?
- В Индии, ваше величество.
- Может быть, с его помощью мы сможем вернуть там свои потери?
- Это весьма затруднительно, ваше величество.
- Почему?
- Он умер. И довольно давно: тысячу триста сорок восемь лет назад.
- Как? А кольцо? Вы говорите, он сам подарил вам кольцо. Что же он, с
того света приходил к вам?
- Нет, зачем?! Мы виделись, когда он был жив.
- Вот как? Ха-ха... У вас странный способ шутить, граф. Вы что,
считаете меня дураком?
- Что вы, ваше величество!.. Я просто верю в силу вашего воображения.
Вам достаточно небольшого усилия, и вы прекрасно представите себе, как это
произошло...
- Вы думаете? - Король искоса посмотрел на него. - Хорошо, я как-нибудь
попробую...
Заметив, что опущенные кисти рук побагровели от притока крови, король
поднял их до уровня лица и начал ими потряхивать, сгоняя кровь.
- Чанда... Нет, произнести это немыслимо! Если он был таким великим
правителем, как вы говорите, ему следовало выбрать другое имя. Такое
потомки непременно забудут или переврут, и он перестанет быть великим...
Вообще быть великим - ужасно утомительно. Прежде всего эти проклятые
деньги, которых почему-то всегда мало. Хорошо было Мидасу... Кстати, граф,
вы еще не изобрели способа превращать все в золото? Он бы мне очень
пригодился...
- Это бесполезно, ваше величество. Оттого что у вас будет больше
золота, вы будете не богаче, а беднее...
- То есть как?
- Оно станет дешевле... Представьте, что в стране золота столько же,
сколько, например, железа. Оно не будет иметь никакой цены. Чем бы вы
платили своим поставщикам, слугам? На что содержали армию и флот?
Свой двор, наконец?
- Да! Это было бы ужасно... Нет уж, пусть все остается по-старому. Хотя
иногда это раздражает... Все считают, что у короля денег куры не клюют.
Вот на днях я посадил к себе в коляску герцога Шуазеля и спросил, как он
думает, сколько стоит моя коляска.
Он сказал, что купил бы такую за пять-шесть тысяч ливров, ну а мне, как
королю, очевидно, пришлось заплатить за нее тысяч восемь... Как бы не так!
Тридцать тысяч она стоила для меня! Крадут, крадут чудовищно, и помешать
этому никак нельзя. Вот совсем недавно я узнал... Только прежде скажите,
вы не пишете мемуаров? Или, может быть, собираетесь писать?
- Нет, ваше величество, не пишу и не собираюсь.
- Тогда ничего, тогда можно рассказать... Ужасно боюсь мемуаристов.
Никогда не известно, что о тебе потом напишут. Короли, конечно, - короли,
но они ведь и люди! Мы не можем поминутно изрекать высокопарную чепуху в
назидание потомкам. А проклятые мемуаристы обязательно подслушают,
подсмотрят что-нибудь этакое...
или даже придумают какую-нибудь гадость и сразу - в свой брульон. А
потом? Ведь после смерти даже короли бессильны... Так вот, - но между
нами, граф! - я сам только на днях узнал. Чтобы выносить мою ночную
посуду, в придворном штате состоят два человека. Они одеты в бархат и
вооружены шпагами... Бархат - я еще понимаю, но для чего им шпаги?.. Вы не
знаете? И каждый получает двадцать тысяч ливров! Но ведь столько же
получает и министр... И потом - только это уж совсем между нами! - у меня
теперь случается по два-три дня - ничего... Им же выносить нечего! А
деньги идут.
- Этому легко помочь, ваше величество. Перестаньте ужинать и принимайте
на ночь настойку ревеня.
- Вы думаете?.. Нет, невозможно! Я ведь не могу опубликовать рескрипт -
ужины при дворе отменяются, так как король страдает запорами. Как я буду
выглядеть перед дамами?.. А если не объяснить, все подумают, что я просто
скуп! Хорошенькое дело - войти в историю с таким прозвищем! Был Людовик
Девятый Святой. Это почетно! Был Людовик Десятый Сварливый. Малоприятно,
однако терпимо. Но Людовик Пятнадцатый Скупой?
Скупость - это уже не характер, это порок, не правда ли? Нет, я
предпочитаю более приятные пороки... Или слабости. Например, вкусно
покушать. Кому мешает эта невинная слабость?
Сверкающие белым лаком двери, на которых резные позолоченные амуры
резвились среди цветочных гирлянд, бесшумно распахнулись. В салон вошла
маркиза де Помпадур. Ее роба из бледно-розовой, шитой серебром, тафты,
перехваченная в тонкой, по-девичьи, талии, крупными волнами ниспадала к
парчовым туфелькам с перламутровыми пряжками.
- Ваше величество, - сказала маркиза, склоняясь в реверансе, -
карточная партия составлена и ждет вас.
- Благодарю вас, мой друг, - галантным полупоклоном ответил король. -
Уверен, что она составлена наилучшим образом. Что бы я делал без вас?! Что
бы делала бедная Франция?! Вы видите, граф, - пове
...Поділитися у соцмережах
