Жанр: Электронное издание
Ustin-18
... много красивых и умных слов.
Он вообще был ученый кот и знал толк в жизни.
- Спасибо за чай, - поблагодарила Олимпиада, и Добровольский понял, что она
расстроена. Все это читалось на ее лице так легко, как на книжной странице. - Мы
должны уходить.
- Последний вопрос, - сказал Павел Петрович, и она посмотрела на него с надеждой.
Никаких надежд, мысленно приказал ей Добровольский.
Я все вижу.
Я все знаю.
Ты умненькая, воспитанная, начитанная, славная внучка Анастасии Николаевны,
которая работала в Ленинке, и скрасила моему деду жизнь, когда мы все бросили его
одного. Ты мне подходишь, если не по возрасту, то по воспитанию. Хотя и по возрасту
подходишь тоже, потому что мне, в силу взрослости моей, глубоко наплевать на многое,
на твоего кавалера, к примеру. Я знаю, что уведу тебя от него в два счета. Нет, на счет
"раз". Тебе будет со мной головокружительно интересно, и мне, скорее всего, будет
интересно с тобой - вон ты какая, стойкая, справедливая, благодарная! И именно поэтому
- стоп. Никаких надежд. Никакого будущего.
Я больше не попаду в ситуацию, когда от меня ничего не зависит, и я больше никогда
не буду отвечать ни за кого, кроме себя.
И за тебя не буду.
- Последний вопрос у меня к вам, Люся, - сказал Павел Петрович довольно холодно изза
собственных мыслей. - Когда мы встретили вас на лестнице после того, как упал
Парамонов, вы держались за щеку. Кто вас ударил?
Она так перепугалась, что Павел Петрович решил - сейчас кинется бежать, упадет и
расшибется. В квартире было тесновато.
- Я?.. - пробормотала Люсинда. - Я?! Ударить?! Меня? Никто... Никто меня не ударял,
что вы!
- Люся, у вас на щеке отпечаталась пятерня. Вы прикрывали щеку рукой. Кто вас
ударил?
- Я... мне домой... мне домой надо... там тетя Верочка одна... я...
И она на самом деле кинулась, затопала, Добровольский неожиданно быстро двинулся
за ней, даже Василия в кресло уронил.
Олимпиада рванулась было следом, но Добровольский ее моментально остановил,
даже не словами, а взглядом, которого она послушалась.
- Ну и что это такое? - спросила Олимпиада у Василия, когда он уселся, очень
недовольный, и встопорщил усы. - Кто ее ударил?
В это время вернулся Добровольский.
- Я не знаю, - ответил он на вопрос, заданный коту. - Кажется, я ее расстроил.
- Да уж, - согласилась Олимпиада. - Мне нужно ее успокоить.
- Она убежала домой, - рассеянно сказал Добровольский. - Я не уверен, что вы вообще
должны с ней разговаривать об этом.
Олимпиада посмотрела - сидит себе в кресле, гладит кота, будь он неладен, вид
загадочный у обоих.
- Может, вы ошиблись? - спросила она сердито. - Я что-то ничего не заметила такого,
что было бы похоже на пощечину!
- Это потому, что вы были заняты совсем другим. И я не ошибся, иначе ваша подруга
так не испугалась бы. Сказала бы, что это чепуха, и все.
Олимпиада помолчала. Он был прав.
- И я так и не понял, что она делала на площадке между первым и вторым этажом.
- Она же вам рассказала! Она вышла потому, что услышала шум на улице!
- И вместо улицы помчалась наверх? Ведь живет она на первом этаже, правильно?
Олимпиада растерялась.
- Ну... да.
- И как она могла услышать шум на улице, если у них в квартире вовсю орал телевизор,
а на окнах, как только что было сказано, ставни?
- У них не ставни, - все так же растерянно пояснила Олимпиада, - у них... щиты такие,
изнутри задвигаются.
- Если щиты были задвинуты, она не услышала бы даже ядерного взрыва. Не то что
падения нашего Парамонова. Зачем она вышла на лестницу? Как оказалась между
этажами? Кто ее ударил?
- Люся ни в чем не может быть замешана, - твердо сказала Олимпиада. - Я ее знаю, она
отличный человек!
- Возможно. Но она может быть замешана во что-то другое, о чем мы пока даже не
догадываемся.
- Бросьте! Во что она может быть замешана?
Добровольский пожал плечами.
- Я должна идти, - высокомерно сказала Олимпиада. Высокомерие от того, что он ее
расстроил. - Доброй ночи.
Он вышел ее проводить и подождал, пока она закроет дверь. Потом некоторое время
подумал на площадке.
Нет никаких данных, вот в чем основная проблема! А если их нет, значит, нужно их
добыть!
Добровольский вернулся к себе, вошел в прихожую, но дверь закрывать не стал.
Олимпиада Владимировна, приникшая к "глазку" в своей квартире, не пропускала ни
одного его движения.
Он вышел через пару секунд в перчатках, но без куртки и с маленькой сумочкой под
мышкой, похожей на косметичку. Деловито запер дверь и стал подниматься по лестнице
на третий этаж.
Вид у него был совершенно безмятежный.
Олимпиада подождала-подождала, но он не возвращался. Тогда она сходила
посмотреть на Олежку - тот спал, рот был по-прежнему открыт. Она постояла над ним,
размышляя, и вернулась в прихожую. Кое-как засунула ноги в туфли, натянула перчатки,
подумала, стащила туфли и, роняя вещи, выгребла из шкафчика кроссовки - чтоб не
топать!..
Добровольский решил, что он один такой умный. Он думает, что его одного интересует
вопрос "собственной безопасности". Он считает, что один способен делать выводы -
посмотрим!..
Олимпиада Владимировна потопала ногой, проверяя, удобно ли наделась кроссовка,
сдернула кожаную курточку и осторожненько выбралась за дверь.
На площадке горел яркий свет, и у кого-то из соседей бубнил телевизор - Парамонова,
что ли, смотрит?..
Олимпиада вдруг подумала, как ей, должно быть, грустно.
С Парамоновым они были прекрасной парой - ругались, чуть не дрались и при этом
были полными единомышленниками во всем, даже в том, что касалось бдительности в
отношении подозрительной Люсинды Окороковой. У них было полное родство душ, они и
говорили одинаково! Олимпиада совсем не помнила их молодыми и иногда думала, что
они так и родились - он в подтяжках и майке, она в бигуди и спортивном костюме. Теперь
Парамонова осталась одна - да еще старая, облезлая, толстая, скандальная собака
Тамерлан! Как ей жить?.. Что делать?..
Никаких звуков не доносилось с третьего этажа, но сосед ушел именно туда, и
Олимпиада стала осторожно подниматься.
Здесь было тускло, и от тусклости сразу стало неуютно и страшно так, что она
остановилась в нерешительности - не вернуться ли? - и разумно пообещала себе, что
вернется при первой же опасности, а пока никакой опасности нет.
Она просто постоит и посмотрит. Понаблюдает и поймет. Поймет, куда ушел сосед.
Дверь на чердак была закрыта на висячий замок. Стараясь не дышать. Олимпиада
потрогала его - заперт. Значит, на чердаке Добровольского нет. Где он может быть, если
квартир всего две, одна, опечатанная, дяди Гоши Племянникова, а вторая бородатого
писателя Жени?
Олимпиада постояла, размышляя, потом подкралась к двери в квартиру гения русской
прозы и прислушалась. Ничего не было слышно, ни звука. Может, он спит или его нет
дома?
Но куда делся Добровольский?! Не вылетел же в трубу, как черт в произведении
Николая Васильевича Гоголя "Ночь перед Рождеством"! Впрочем, и трубы-то никакой
поблизости не было.
Хоть Олимпиада Владимировна и презирала детективы, но все же знала, что если
остается одна-единственная возможность, то, какой бы невероятной она ни была, это и
есть правильный ответ.
Осталась одна-единственная возможность - квартира дяди Гоши Племянникова.
Она подошла к двери, сунула ухо почти в щель и прислушалась. Оттуда тоже не
доносилось никаких звуков - да и как они могли доноситься, если там никого нет и быть
не может?!
Пока она совала ухо, прядь волос упала ей на нос, и Олимпиада, скосив глаза, подула
вверх, чтобы сдуть прядь. От ее дыхания зашелестела и отлепилась от косяка бумажка с
фиолетовой печатью. Олимпиада от неожиданности подалась назад, замерла, а потом
легонько поддела бумажку пальцем. И впрямь не приклеена!
Тогда она толкнула дверь внутрь, уверенная, что та не откроется, но дверь открылась!
Хуже того, в глубине квартиры, за поворотом узкого коридорчика, горел неровный
свет, как будто в подземелье, где гномы пересчитывали содержимое своих сундуков!
Олимпиаде стало страшно.
Здесь нет никаких гномов, строго сказала она себе и осторожно, по шажочку,
двинулась в квартиру. Третий этаж, какие гномы!
Теперь ей уже казалось, что и воздух здесь холодный и влажный, могильный какой-то
воздух, и неспроста он такой!.. Может, где-то здесь бродит душа слесаря дяди Гоши,
обратившаяся в привидение!
В глубине квартиры раздался шорох, показавшийся ей шелестом крыльев летучих
мышей в подземелье, потом что-то заскрежетало - может, цепи на истлевших костях
скелета?!
Олимпиада потрясла головой.
Никаких костей. Никаких скелетов. Просто квартира покойного слесаря.
Ей очень захотелось вернуться. У нее Олежка, мать и Марина Петровна на работе.
Отсюда, из этой квартиры, казалось, что ее жизнь прекрасна и все еще впереди, да и то,
что позади, чудесно, волшебно!..
Зачем ее сюда понесло?!
Шаги. Олимпиада в панике отступила назад и вбок и прижала уши, как заяц,
настигнутый собакой, которому некуда больше бежать и жизнь которого больше ничего
не стоит.
В конце коридора показался Добровольский, поглядел на нее, хмыкнул и покрутил
головой.
- Вот я не угадал, - сказал он негромко и как-то очень прозаично. - Я был уверен, что
ты сидишь дома, пьешь кофе и страдаешь.
Олимпиада перевела дух.
- Почему страдаю? - спросила она немного дрожащим, но все же очень деловым
голосом, будто в этом было все дело.
Добровольский еще посмотрел на нее и вздохнул:
- Из-за меня, конечно, - сказал он совершенно серьезно, - из-за кого же еще тебе
страдать?
Это была крошечная проверка, маленький экзамен себе - ошибся или нет? - и
оказалось, что не ошибся.
Олимпиада Владимировна не стала возмущенно отнекиваться и горделиво заявлять,
что она о нем думать не думает и вообще знать его не желает. Олимпиада Владимировна
подошла, серьезно посмотрела на него и спросила:
- Откуда ты знаешь, что я страдаю?
- У тебя на лице написано, - объяснил Добровольский, и она взяла себя за щеки, словно
на ощупь проверяя, нет ли на них надписей.
На этом с личной частью было покончено, и началась деловая.
- Зачем тебе понадобилось в эту квартиру?
- Когда я поднимался на чердак, эта дверь была открыта. Я подумал, что, раз кто-то ее
уже открывал, открою и я.
- Зачем?
- Вот и я не понимаю - зачем. Однако совершенно очевидно, что кто-то из соседей был
здесь, когда Парамонов упал с крыши. Стой тихо и не мешай мне.
- Да я и не мешаю, - пробормотала Олимпиада.
У самой двери стояли валенки, и Добровольский, неожиданно заинтересовавшись,
зачем-то по очереди приподнял их, сначала один, а потом другой. Присел на корточки и
внимательно изучил прямоугольный отпечаток в пыли, похоже, туда ставили нечто не
слишком большое, с твердыми краями. Тут он отчего-то хмыкнул, поднялся с корточек и
ушел в комнату, и Олимпиада, боязливо оглянувшись по сторонам, вошла за ним и
остановилась на пороге.
Когда-то она была здесь, сто лет назад, и смутно вспоминала продавленную тахтюшку
с вылезшим зеленым ворсом, рядом телевизор "Темп", напротив посудный шкаф с
приоткрытой дверцей, коричневый стол, который задумывался как полированный, но со
временем, когда сошел лак, превратился в ободранный деревянный, застланный газетами.
На газетах стояла сковорода с кособокой ручкой, а рядом еще паяльник на подставке. Ни
книг, ни кассет, ничего, что свидетельствовало бы о том, что хозяину была интересна
жизнь, которая идет за стенами этой комнаты.
Олимпиада побывала здесь раз или два, когда еще бабушка была "старостой" вместо
гадалки Любы и приходила за деньгами на какие-то общественные нужды. Кроме того,
бабушка, как участковый оперуполномоченный Анискин, задалась целью всенепременно
найти самогонный аппарат. Было известно, что в доме балуются самогонкой, - тогда
спиртного в Москве было вовсе не купить, а от мужичков попахивало, и на первомайские
праздники, которые отмечали во дворе, на врытом в землю столе под липами, ничейная
баба Фима выставила целую бутыль самогона, но где взяла, не призналась даже в
подпитии.
Олимпиадина бабушка спиртное на дух не переносила и мечтала аппарат извести, но
так его и не нашла.
Добровольский тем временем осмотрел стол, даже газеты поднял, по очереди
понажимал на подушки с зеленым ворсом, залез в шкаф и долго в нем копался.
- Здесь ничего нет, - сказал он, вынырнул из шкафа и притворил створку. Она
немедленно отворилась с тихим стариковским скрипом. - То есть совсем ничего.
- Как? А вот... вещи...
- Вещи ни при чем. Он ведь должен был чем-то заниматься, ну, хоть кроссворды
отгадывать, а здесь нет ничего. Даже газеты, - он кивнул на стол, - трехлетней давности!
- Ну и что? Может, он ничем и не занимался. Может, он день и ночь телевизор
смотрел!
- Откуда?
- Что - откуда?
- Откуда он смотрел телевизор, из посудного шкафа? Или сидя на полу? Ты обрати
внимание, как мебель стоит!
Олимпиада обратила.
Действительно - телевизор стоял в изголовье тахты и напротив посудного шкафа, а
стол оказывался вообще за углом! Непонятно.
- А в той комнате жил его сын?
- Наверное.
Добровольский протиснулся мимо нее, слегка задев ее пузом - все-таки он был очень
здоровый! - и открыл дверь в соседнюю комнату. Свет он не зажигал, горела только
слабая лампочка в коридоре, и его тень, огромная, неуклюжая, бесшумно прошла по
стене, как в кошмаре.
Олимпиада опять прижала уши.
Перчатки мешали ей, и она потянула одну, чтобы снять, но Добровольский
прикрикнул, чтобы не смела, и она не стала снимать.
Дверь в ту комнату открывалась плохо, мешал диван, стоявший вплотную к двери. Еще
там были гардероб, небольшой компьютерный столик, полочка с книгами - детективы,
конечно, поняла Олимпиада, когда всмотрелась, - стопка журналов в углу и на вбитом в
стену гвоздике боксерские перчатки.
Добровольский осмотрелся, присел и потрогал пол.
- Сюда вообще сто лет никто не входил, - сказал он, - сплошная пыль.
- Люся говорила, что она здесь несколько раз убиралась, дядя Гоша ее приглашал.
- Она у всех убирается?
- У меня не убирается. Я сама.
- Понятно. - Добровольский поднялся, отряхнул руки и спросил рассеянно:
- Она хорошо поет?
Олимпиада от такого простого и хорошего вопроса взбодрилась и сразу обрела почву
под ногами:
- Я не знаю, хорошо или плохо! Стихи, которые она сочиняет, ужасные.
- А музыка?
Олимпиада пожала плечами:
- Не могу сказать. Я, когда слышу эти ее опусы, выхожу из себя и уже не понимаю,
хорошие они или плохие.
Он открыл дверцы шкафа и внимательно изучал содержимое:
- Если она еще не рассталась с мечтой о большой сцене, значит, ей нужны деньги.
Логично?
- Она тут ни при чем, - быстро заявила Олимпиада. - Какие еще деньги?! И как на
убийстве Парамонова, к примеру, можно нажиться?!
- Я пока не знаю.
- А на убийстве дяди Гоши?! И откуда у нее взрывчатка?! И вообще... это плохая мысль!
- Может, и плохая мысль. Но зато хороший вопрос, откуда взрывчатка. Самый лучший.
Он говорил рассеянно, словно сам с собой, а Олимпиада уже кипела от возмущения:
как можно таким равнодушным голосом выспрашивать про Люсинду и подозревать, что
та могла быть хоть в чем-то замешана?!
- Странно. Ни в этой комнате, ни в той, ни в прихожей нет ни одной пары ботинок, ты
обратила внимание?
- Н-нет.
- Зато у входной двери стоят ваши любимые валенки, которые есть у всех в этом доме.
А ботинок нет.
- Ну и что?
- Это странно, - почти по слогам повторил Добровольский и добавил:
- А у вашей гадалки-старосты нет дубликатов ключей?
- Нет, - огрызнулась Олимпиада. - У нас же не коммунальная квартира! Мои ключи
есть у Люси, на всякий случай. А больше я не знаю.
- Понятно.
Добровольский закрыл шкаф и еще раз огляделся.
В квартире не было ничего, что говорило бы о жизни хозяев. Даже пустых бутылок не
было, как будто покойник, перед тем как стать оным, аккуратно собрал их и вынес.
И это было очень подозрительно. Если человек не засекреченный шпион и не
занимается серьезной конспирацией, значит, в его жилье должно быть что-то,
свидетельствующее о пристрастиях, наклонностях и хоть каких-нибудь жизненных
интересах.
Добровольский знал это точно.
Олимпиада смотрела на него и ждала. Чего?.. По-видимому, чудес. По-видимому, того,
что сейчас он достанет портсигар, эффектно закурит, выдохнет дым, посмотрит в потолок
и скажет, что слесаря дядю Гошу убил... бродяга. Так всегда бывает в третьесортных
детективах, когда автор не знает, кто убил и зачем. Тогда на горизонте появляется бомж,
на которого списывают все грехи!
Добровольский не стал закуривать и ни слова не сказал про бродягу. Он думал, куда бы
ему еще заглянуть, и заглянул в стенной шкаф. Там тоже не обнаружилось ничего
особенного.
- У нас в доме когда-то самогон гнали, - неизвестно зачем сообщила Олимпиада
Владимировна. - Бабушка дядю Гошу подозревала и мечтала найти аппарат. Мы пришли
сюда, я на диване сидела, и она тоже все по сторонам посматривала, даже на кухню
ходила под каким-то предлогом. И ничего не нашла.
- Нет? - переспросил Добровольский задумчиво. - Любопытно.
Что-то странное было в этом самом стенном шкафу, что-то не правильное, только он
никак не мог сообразить, что именно. Он закрыл дверцы и внимательно осмотрел его
снаружи. Ничего особенного, шкаф как шкаф, встроен в стену по старинке - в стене
углубление, и в нем шкаф.
Ничего подозрительного. Ничего.
Он присел и посмотрел снизу вверх, а потом опять открыл дверцы. Еще посмотрел и
тихонько хмыкнул.
- Что там такое?
- Ты видела когда-нибудь, чтобы в шкафу были следы от ботинок? А самих ботинок не
было? Только валенки да и те не в шкафу, а на полу в прихожей?
- Как?!
- Посмотри сама.
Невесть откуда он извлек узкий и длинный фонарик, который загорелся очень ярким и
острым, как лезвие ножа, светом. Свет упал на пол, рассек его пополам. Днище шкафа
было исчерчено какими-то следами, как будто по нему и впрямь ходили в ботинках.
- Зачем ходить... в шкафу?!
- Липа, сколько квартир на третьем этаже? - Добровольский просто так спросил, он и
сам отлично знал, но ему нужно было, чтобы она подтвердила. В горле и еще чуть-чуть
пониже сильно похолодело, как всегда бывало, когда на него сваливались правильные
догадки, и от этого холода он говорил хрипло.
- Две, - тут же отозвалась она. - Эта и Женина. Он пишет романы, я тебе говорила.
Добровольский протиснулся в шкаф и теперь там шумно пыхтел.
- Липа, ты когда-нибудь видела шкафы, в которых нет полок?
- Чего... нет?
- Полок. Только крючки на стенах, а полок никаких нет. Спрашивается, зачем шкаф, в
который ничего нельзя положить?
В эту секунду вдруг что-то произошло.
Добровольский вместе с фонариком упал носом вперед. Олимпиада взвизгнула, что-то
заскрежетало, и задняя стена шкафа исчезла, словно ее и не было. Вместо нее образовался
узкий темный проход.
Потайной лаз?!
- Але? - глупо проблеяла Олимпиада, которая внезапно позабыла, как зовут
Добровольского. - Але! Ты... здесь?
Было так страшно, что хотелось кричать, но она изо всех сил старалась держаться.
- Я упал, - издалека сказал Добровольский сердитым голосом. - Здесь ступенька.
Подожди, я свет зажгу.
Как будто приглашал ее к себе на кухню!
Опять какая-то возня, шевеление внутри густой черноты, куда не проникал ни один
луч, и тусклый свет лампочки не проникал тоже - стекался к проходу, а дальше не шел!
- Я боюсь, - прошептала Олимпиада. - Я очень боюсь.
- Не бойся.
Тут вдруг сухо щелкнуло, и потайной ход озарился ярким, привычным, ободряющим
светом. И оказалось, что за бронированной дверью шкафа нет никакого потайного хода,
зато есть комната, довольно большая. С одной стороны на металлическую махину были
прикреплены доски и наклеены выцветшие обои, а с другой она была монументальной и
прочной, как броня.
- Пролезай сюда, - велел Добровольский. - Не бойся.
Олимпиада Владимировна шагнула и чуть не упала. Он поддержал ее под локоть.
- Я же тебе говорил, ступенька!
Олимпиада оглядывалась в изумлении.
Потайная комната была большая, квадратная и без окон. Потолка тоже не было,
комната упиралась прямо в крышу, были видны балки.
Когда Олимпиада была маленькой, она очень хотела найти клад и была совершенно
уверена, что найдет его, стоит только поискать получше - мало ли тайников спрятано за
старыми стенами. Клад она не нашла и тайников никаких тогда не обнаружила, а
оказывается - вот он, тайник, да еще какой! Чердак у них в доме и впрямь был какой-то
однобокий, маленький, слева много места, а справа почти нет, глухая стена. Оказывается,
вот оно, продолжение чердака, то, что было за стенкой, потому и потолки здесь такие
высокие! Вряд ли нынче кто-нибудь сможет ответить на вопрос, зачем строители,
возводившие в начале двадцатого века их дом, оставили глухой высоченный "карман" без
дверей и окон, как пить дать не было в те времена всесильной БТИ, проводившей
"замеры" и бравшей на учет каждый метр! Может, здесь жил банкир, собиравшийся
поставить "несгораемые шкафы" с ассигнациями и банковскими билетами? Или фотограф
из ателье на Покровке, проявлявший в полной темноте свои пластины? Непонятно,
непонятно, но вот же она, потайная комната, попасть в которую можно только из шкафа,
как в кино!..
Добровольский посмотрел на нее.
- Вот здесь он и жил, а там у него просто так... декорации.
Олимпиада все оглядывалась. Под потолком горела мощная лампа без абажура,
заливала все помещение яростным электрическим огнем. Здесь был огромный плоский
телевизор, несколько открытых полок с наваленным инструментом, проводами и еще чемто
непонятным, два стола, побольше и поменьше, тоже заваленные и заставленные
аппаратурой. Еще какие-то коробки, ящики и даже сейф, похожий на танк, в зеленой
броне.
- Что это такое?! - спросила Олимпиада у Добровольского, словно это он тут жил. - Что
это за комната?!
Добровольский не ответил. Он ходил вдоль стен, что-то рассматривал, брал в руки и
опять отставлял, и снова рассматривал. Он даже потыкал пальцем в какую-то емкость,
потом понюхал его и попробовал на вкус!..
Олимпиада была потрясена. Она никогда не видела потайных комнат, и, по идее, такие
должны принадлежать неким романтическим персонажам, загадочным и странным, вроде
Брэда Питта из фильма "Знакомьтесь, Джо Блэк", а уж никак не дяде Гоше Племянникову.
Или, может, это комната его сына? Но ведь и в его сыне не было ничего загадочного и
романтического, так, обыкновенный оболтус, ничего особенного, как сказала бы Люсинда
Окорокова!
Здесь даже чайник был - цивилизованный электрический чайник, и банка хорошего
кофе, и чистые чашки на отдельной полке, и коричневый сахар. Дядя Гоша Племянников
пил хороший кофе с коричневым сахаром?!
Добровольский громко хмыкнул, и Олимпиада на него оглянулась. Он вытащил из-под
верстака какую-то кривую блестящую трубу и потряс ею.
- Вот твой самогонный аппарат. Права была Настасья Николаевна, которая считала,
что самогон происходит именно из этой квартиры! Только твоя бабушка ничего не знала
про потайную комнату.
- Что это значит? - строго спросила Олимпиада, как будто она была общественницей
Парамоновой. - Что тут происходит?
Добровольский затолкал трубу обратно под верстак, подошел к столу и ткнул пальцем
в белый порошок.
- Знаешь, что это такое?
- Кокаин? - проявила смекалку Олимпиада, вооруженная знаниями о том, что нынче
все повально и повсеместно заняты подпольным производством и торговлей
наркотиками.
Добровольский покачал головой.
- Это взрывчатка, - подумал и добавил:
- Мне нужно поговорить с твоим кавалером. Он сейчас у тебя?
Парамонова смотрела телевизор. Шел уже десятый час, и нужно было ложиться спать,
да и по телевизору ничего хорошего не показывали. Парамонова любила настоящие,
правдивые кинофильмы, например "Радость и слезы", это тот, где Хуан-Антонио не
узнает свою дочь Фелицию-Круазетту, а она влюблена в дона Марио, который на самом
деле ее брат, но она об этом не догадывается, потому что Марио еще в младенчестве
украли, а их мать Сесилия потеряла память. "Слон" тоже ничего, про шаха, который на
самом деле был английский дворянин, но его родители оба потеряли память, и негодная
кормилица Ханума продала его в рабство отцу нынешнего правителя, Ишид-Бею, а у того
не было детей. То есть он не знал, что у него есть сын, потому что мачеха его третьей
жены Биль-Ба-Шют скрыла от него рождение Фархада, а потом он ослеп и не мог
признать своего сына, потому что единственной особой приметой у того была фамильная
родинка на шее, но Ишид-Бей был слеп и не мог увидеть родинку! А Фархад все это время
думал, что он раб, хотя воспитывали его как самого настоящего вельможу и он даже
учился в Англии, и его собственная двоюродная сестра не узнала его, когда встретила на
балу. И он тоже ее не узнал, а когда она в него влюбилась, решил бежать из-под гнета
Ишид-Бея, но опоздал. Его короновали, а он мечтал соединиться со своей возлюбленной,
несмотря на то, что она к тому времени уже упала с лошади и тоже потеряла память и
никак не могла вспомнить, от кого она родила своего малютку!
Парамонова смотрела какую-то передачу, вовсе не такую интересную, как кино,
маялась, но спать не ложилась.
Тамерлан прерывисто и хрипло дышал под креслом. Он был слишком толстый, на руки
его взять просто невозможно. Он толстый и старый, с бельмом на глазу, и теперь
Парамоновой казалось, что он очень похож на ее покойного мужа, хотя на самом деле
Тамерлан напоминал сардельку на тоненьких ножках.
Парамоновой было грустно. Теперь ей почти всегда было грустно, и поговорить не с
кем, и
поругаться всласть тоже не с кем. По привычке она еще то и дело поминала покойника,
когда обнаруживала не вынесенный мусор, носки под диваном или пачку папирос,
затолканную за цветочный горшок.
- Ах ты ирод! - громко говорила тогда Парамонова, позабыв, что "ирода" уже
похоронили. - Ах ты паршивец! Сколько раз тебе было говорено, чтоб не совал папиросы
за цветы, а он все сует и сует!..
Тут она вспоминала, что "паршивец" помер, заливалась слезами, не слишком долгими,
и садилась смотреть "Радость и слезы", "Девичье сердце" или "Измена и предатель
...Закладка в соц.сетях
