Жанр: Электронное издание
Ustin-18
...а
смотрела им вслед, а потом снова глянула на продюсера.
- Паш, - говорил он грубо, - ты где? Ты бы хоть вышел, а то тут твою духовную подругу
чуть не забили до смерти два каких-то урода! Давай, жду. Мне некогда, ты же знаешь!
Нет. Нет. Нет. Давай!
"Нет, - подумала Люсинда. - Я женщина "нет". Есть женщины "да", а я женщина "нет".
Скрученные струны на развалившейся гитаре цеплялись за вылезший из куртки
синтепон. В боку саднило, и губа была сильно разбита, или ей это только кажется?
Из подъезда вышел Добровольский, кстати, довольно быстро вышел, и лицо у него
стало странное. Зачем же он велел тому, другому, чтобы он ее вез, если сам поехал домой?
- Здрасти, - сказала Добровольскому вежливая Люсинда.
Павел Петрович посмотрел на продюсера вопросительно. Тот покрутил бритой башкой
и пожал плечами.
- Пошли, - обратился к ней Добровольский. - Я вам дам болеутоляющее.
- Нет, - отказалась Люсинда. - Мне надо домой. На поезде.
- Ну да, - Добровольский кивнул. - Поедете. Все вместе поедем.
От того, что все кончилось, и еще от того, что они все так или иначе принимали ее за
сумасшедшую провинциальную дуру, она вдруг оскорбилась.
Может, она и сумасшедшая, может, и провинциальная, но уж точно не дура! И не
позволит им всем так с собой обращаться!
Даже не кивнув Феде, она зашла в подъезд, волоча свою гитару, и стала тяжело
подниматься по лестнице. Добровольский нагнал ее у самой двери в тети-Верочкину
квартиру.
- Пойдемте к нам! - настойчиво предложил он. Под словом "нам" он имел в виду себя и
Липу, как будто та была его женой. - У нас вам будет лучше.
- Не-е, - протянула Люсинда. - Мне домой. Липе привет передавайте.
Павлу Петровичу некогда было заниматься ее душевным состоянием.
Драма близилась к развязке, и он, ненавидевший драматургию, мечтал, чтобы развязка
прошла как можно тише и незаметнее.
- Люся, - сказал Добровольский, быстро соображая, что она, пожалуй, вполне может
помочь ему ускорить эту такую вожделенную развязку, - вы не выполните одну мою
просьбу?
- Чего?
- Я поднимусь на свою площадку, а вы позвоните, пожалуйста, вот в эту квартиру и
попросите валенки.
- Зачем?..
- Ну, скажите, что на вас напали хулиганы, вы отбивались, порвали ботинки, чтонибудь
эдакое. Хорошо? Попробуете?
Она пожала плечами. Валенки так валенки. Ей все равно. Ее ждет город Ростов и
теплоход на пристани.
Она нажала на кнопку - Добровольский едва успел унести ноги - и поговорила очень
коротко. Он услышал, как дверь захлопнулась и проскрежетали замки. Люсинда, умница,
не стала призывать его к себе, вниз, а тяжело зашаркала по лестнице на второй этаж.
Человек, наблюдавший за ней из-за двери, ничего не смог бы заподозрить, даже если и
видел драку в окно.
Ох, как Добровольский не любил драматических финалов!
- Ну что?
- Нету валенок.
- Так я и думал, - быстро сказал он. - Ну, вот вам и решение головоломки. Может, всетаки
к нам, Люся?
- А, нет, нет! Мне надо... домой. Липе привет!
- Передам.
Некогда ему было, не до нее.
Весь остаток дня он занимался финалом драмы, а когда вечером Олимпиада
спустилась к Люсинде, той не было дома.
Ее не было на следующее утро, и к ночи она не появилась. Люсинда пропала.
- Хорошо, - страдальческим голосом сказала Олимпиада, - хорошо, допустим. Но ты-то
откуда это взял?!
- Из компьютера, - ответил Добровольский терпеливо. Они объяснялись уже почти час.
- Помнишь, я посылал запрос помощнику?
- Но для того, чтобы послать запрос на конкретного человека, его нужно в чем-то
подозревать! В чем ты подозревал его?
- Во-первых, я тебе уже говорил, он каждый вечер был дома и ни разу не вышел на шум.
Я знал это, потому что его мотоцикл стоял возле твоей машины каждый вечер, а по утрам
его не было, и еще потому, что пару раз я проверил его окна, и там горел свет. Во-вторых,
он случайно обмолвился о том, что продает квартиру. Помнишь, когда подрались соседи и
писатель?
- Помню, конечно!
- Мне это показалось очень подозрительным.
- Почему?!
- Потому что мы все в тот момент думали только о том, что опять случилось нечто
страшное, а он сказал первое, что пришло ему в голову, когда Люся спросила, почему его
так долго не видно. Как правило, если человек говорит что-то неожиданное для себя, он
говорит правду. Он и сказал правду. Его не волновали ничьи смерти, его волновала
продажа квартиры.
- Да какая продажа, Павел? - спросила Олимпиада, которая никак не хотела верить в
то, что все эти ужасы творил конкретный человек, у него есть имя, лицо, и вообще он свой
в доску, привычный сосед, нормальный парень! - Какая продажа, когда наш дом ни по
каким документам не проходит и не проходил никогда?! Господи, да мы сами крышу
крыли прошлой весной! А ты говоришь - продажа! Для того чтобы продать, нужно кучу
бумаг оформить, тысячу, миллион! А если он... занимался всяким беззаконием, ему
продавать вообще не с руки, зачем ему лишние проверки?!
- Продавать можно разными способами, - терпеливо объяснял Добровольский. -
Именно ты живешь в этой стране, а не я, и все равно я знаю, что с девяностых годов еще
остались всякие мелкие риелторские конторы, которые продают и покупают квартиры
исключительно по поддельным документам или вообще без них! Думаю, что он так ее и
продавал... левым способом, да?
Олимпиада уныло пожала плечами.
- Уверен, что в солидную контору он не пошел, а кто-нибудь из подельников подыскал
ему нечто подходящее, где ему точно не задали бы никаких лишних вопросов. Наверняка у
них есть на примете пара-тройка таких контор, где можно без проблем прикупить
комнатку или две с "серыми" документами. Учитывая род их деятельности!.. А ему как
раз срочно нужно было переехать, учитывая, что дом так и не был взорван, а Племянников
умер!
- Зачем взрывать дом?
- Липа, - сказал Добровольский. - Они занимались даже не пособничеством
терроризму, они, собственно, и есть террористы. Племянников изготовлял устройства и
передавал их посредникам, а Володя заказывал дяде Гоше новые. Я был уверен, что
заказчик - кто-то из своих, потому что чужих здесь не бывает, а дядя Гоша жил очень
замкнуто. Он даже писателя привлек - вместо себя возить готовую продукцию! Когда
Володя об этом узнал, он от Племянникова избавился. Хотел избавиться так, чтобы не
осталось следов, и у него не вышло: он хоть и разбирается в проводах, но все же
недостаточно для того, чтобы все грамотно и правильно взорвалось и именно в
подходящее время! Он раскроил Племянникову череп ударом молотка, привязал ему на
живот взрывчатку, вытащил его из своей квартиры, протащил по площадке, благо тут идти
два шага, и был уверен, что по утреннему времени его никто не заметит! Его никто и не
заметил. Он прислонил тело к твоей двери - на пять минут или около того.
- Почему к моей?! Откуда он знал, что мы выйдем?!
- Оттуда, что он вас слышал. Точно так же, как я слышал, что в квартире Племянникова
кто-то разговаривал утром в ту же субботу. Двери рассохшиеся, слышимость отличная. Я
думаю, что все соседи, кто еще жив, в курсе, как ты вопишь, когда тебя щекочут.
- Павел!
Добровольский уткнулся в свою кофейную чашку, - Павел, я хочу услышать
продолжение.
- Разве?
- Да, - настаивала Олимпиада. - Совершенно точно.
- Володя рассчитывал, что труп упадет, как только откроется дверь, и все здесь взлетит
на воздух. Весь дом, понимаешь? Раз-два и готово, никаких следов. Даже если
компетентные органы и нашли бы на месте взрыва следы лаборатории, все равно доказать
Володину причастность или просто заподозрить его в том, что он заказывал
Племянникову устройства, было бы невозможно! Кстати, вполне вероятно, что и искать
никто ничего не стал бы! Дом старый, жильцов мало, написали бы в протоколе "взрыв
бытового газа", и все. - Добровольский помолчал. - Хотя мне идея со взрывом
представляется малоэффективной и какой-то слишком... прямолинейной. Думаю, Володя
решил его устроить, потому что запаниковал, когда узнал про писателя. Видимо, его
хозяева - люди весьма серьезные, за те промахи, которые допустил слесарь, они бы
Володю вашего на разноцветные ленты порезали. А так... концы в воду. Причем сразу все
концы и в очень мутную воду.
- Но ведь все погибли бы, - дрожащим голосом произнесла Олимпиада Владимировна.
- Даже кот Василий. Если не от взрыва, так под завалами. Дом стоит обособленно,
спасатели приехали бы не сразу. За нами стройка, мало ли что там, на стройке, грохочет!
А он... он знал, что сейчас рванет, вышел из подъезда, сел на мотоцикл и уехал?!
- Боюсь, что да.
Олимпиада помолчала, пораженная глубиной человеческого свинства, которая
внезапно открылась перед ней. Свинства и наплевательства.
- Да, но почему он прислонил труп к моей двери, а не к парамоновской?!
- Потому что он слышал ваши разговоры в прихожей и понимал, что твоя дверь
откроется первой. Ничья жизнь его не волновала. Он заметал следы.
- А все-таки зачем он его убил?
Добровольский пожал плечами:
- Нужно спросить у фээсбэшников. Наверняка они уже знают. Сколько прошло после
ареста? Сутки? - Он посмотрел на часы. - Ну, почти сутки. Лично я почти уверен, что изза
того, что Племянников втянул в схему Женю, а это было опасно. Племянников просто
слесарь-умелец, прельстившийся легкими, с его точки зрения, деньгами. Думаю, Володя
ему так и объяснил, когда предлагал выгодный бизнес. Ты ни при чем, говорил он. Твое
дело маленькое, проводки да гайки-болтики.
- Откуда ты знаешь?
- Правила никогда не меняются, - сказал Добровольский и почесал за ухом кота
Василия, который тарахтел у него на коленях так, что дребезжала серебряная ложечка в
сахарнице. - Удавы всегда говорят одно и то же, а кролики всегда на это попадаются. В
распоряжении Племянникова было то самое помещение, в котором мы застряли. Я думаю,
что оно было изначально - недаром мы первым делом обнаружили самогонный аппарат,
который не могла найти твоя бабушка! Видимо, слесарь использовал его как такую...
потайную кладовку или что-то в этом роде. Володя, видимо, про это помещение знал и
быстро придумал, как хорошо можно там устроиться. Сейчас я не могу ответить на
вопрос, как давно ваш дядя Гоша занимался изготовлением взрывных устройств. Об этом
тоже следует спросить ФСБ.
- Я спрошу при случае, - вставила язвительная Олимпиада, но Добровольский ее тона
не принял.
- Думаю, что не слишком давно, но и не недавно - год, чуть больше, чуть меньше.
- Почему год?
- Потому что все оборудование у него относительно новое. Даже стулья и столы. Кроме
того, год назад его сын еще не ушел в армию, правильно я понимаю? Вряд ли Володя
решился бы привлечь к такому
опасному делу человека, у которого есть сын, и этот сын в любой момент может оказаться
в курсе дела! То, что на него работали они оба, маловероятно.
- Почему?
Добровольский вздохнул:
- Ну, хотя бы потому, что в лаборатории мы нашли следы присутствия только одного
человека - одна чашка, один стул и так далее.
- Но как?! - вдруг громко спросила Олимпиада и расширила глаза. - Как же так?! Вот
ты живешь себе, живешь, работаешь слесарем, во всяком оборудовании разбираешься, и
тут приходит к тебе такой Володя и говорит - а не хочешь ли теперь за деньги делать
взрывные устройства, чтобы людей убивать?! И человек соглашается?! Вот просто так
берет и соглашается?! Да?!
- Не совсем так, - сказал Добровольский мягко. - Есть определенные правила, я тебе
уже говорил про кроликов и удавов. Есть правила... подбора и вербовки контингента и
агентуры. Кого за деньги, кого по идеологическим соображениям, кого как. Я уверен, что
Володя присматривался к Племянникову не один год, пока наконец не решил, что можно
брать его... как это говорится? Брать за жабры, я вспомнил.
- Вот именно, - горестно согласилась Олимпиада, - за жабры. Мы не люди. Мы
лягушки. Нам ни до чего нет дела.
- Быть может, ему как раз было дело, этому слесарю. Может, он не хотел умереть с
криком "Аллах акбар!", но очень любил деньги и ему нравилось копаться в проводах. Мы
же не знаем.
Они помолчали.
- Зато я знаю совершенно точно, - продолжал Добровольский, - что несколько лет
назад в оперативных разведданных была информация о том, что следует обращать особо
пристальное внимание на одиноких молодых женщин, в особенности тех, кто вырос в
детдоме и у кого нет родных, но у которых есть дети, больных онкологическими
заболеваниями в последней стадии.
- Господи, - выговорил Олимпиада. - Зачем?!
- Затем, что за деньги они могут согласиться на многое. За деньги, которые после их
смерти получат их дети. А смерть неминуема что так, что эдак. Им нет смысла держаться
за жизнь, они все равно умирают. И никто из тех, кто жив и здоров, не может понять до
конца, что именно они чувствуют и думают, когда так медленно и мучительно умирают.
А вербовальщики им говорят - вы умрете быстро и без мучений, и за очень большие
деньги, которые обеспечат вашим детям безбедное будущее.
- Это не может служить им оправданием!
- А я никого и не оправдываю, - сказал Добровольский. - Я просто утверждаю, что мы
не можем судить о том, из-за чего Племянников решился на такое... страшное дело. Не
можем, потому что не знаем.
- Он не был одинокой женщиной с онкологией в последней стадии.
- Вот именно.
- А откуда ты знаешь о разведданных? Ты все-таки комбриг? Или комдив?
- Я заручился поддержкой ваших компетентных органов и просмотрел кое-какие
материалы. Наспех, конечно, а я очень не люблю работать наспех! Я попросил...
придержать расследование. Попросил несколько дней на то, чтобы разобраться
самостоятельно. Конечно, никто не дал бы мне никаких официальных полномочий, да и
времени у меня было в обрез, потому что слишком задерживать расследование такого
громкого дела русская прокуратура ни за что не стала бы, но за меня просила генеральный
прокурор Женевы, кроме того, у меня есть некоторые заслуги, в том числе и перед
Россией. Мне казалось, что в одиночку будет быстрее и надежней разобраться. Так оно и
вышло. ФСБ, начав разрабатывать дом и всех соседей, неизбежно спугнула бы Володю,
который и так сильно нервничал. Он просто исчез бы, и никто и никогда его не нашел бы,
а о том, что я веду... расследование внутри дома, - Добровольский улыбнулся, - он не знал,
конечно. Потому и возвращался каждый день домой и даже сказал нам, что продает
квартиру.
- Но ты же так переживал, что нас застукают! - сказала Олимпиада с отвращением. -
Ты говорил, что не хочешь провести остаток дней в русской тюрьме, помнишь, в
лаборатории слесаря?
- Я врал, - заявил Добровольский самодовольно. - Я не хотел, чтобы ты знала тоже. Я
был уверен, что, как только узнаешь ты, узнает и Люся, и дальше информация начнет
распространяться бесконтрольно и стихийно.
- То есть нас не могли схватить в квартире дяди Гоши и отволочь в тюрьму?
- Теоретически могли. Практически вряд ли.
- Только попробуй еще сказать, что у тебя был с собой мобильный и ты заставил меня
лезть на крышу, только чтобы проверить, смогу ли я сдавать нормы ГТО!
- Мобильного не было, - признался Добровольский. - И я боялся, что преступник
вернется с пистолетом, а мы в мышеловке, без света и оружия. Застрелить нас было бы
просто, проще не придумаешь. Вот пистолета я на самом деле очень боялся. Больше всего
в тот момент. Ты молодец, зачем тебе нормы ГТО, ты и так вылезла! Кстати, откуда ты
знаешь про ГТО? Ты же еще маленькая! Это мы в школе сдавали, а ты не могла ничего
такого сдавать!
- От бабушки, - огрызнулась Олимпиада. - Она сдавала. На золотой значок. И сдала!
Она мне его даже показывала, и он до сих пор у меня лежит в шкатулке.
Добровольский взял ее руку и поцеловал. Ему нравилось целовать ее руку - тонкие
косточки, нежная кожа, узкое запястье.
- Не отвлекай меня, Павел!
- Как это? Почему?
Сдвинув брови, она думала.
- Хорошо, а Племянников?
- А что Племянников? Он оборудовал себе лабораторию и зажил королем. Он делал
любимое дело и получал за него деньги. Последствия его не интересовали, да он их и не
представлял. На "Рижской" после взрыва он, скорее всего, не был. На "Пушкинской" тоже
вряд ли.
Олимпиада горестно кивнула.
Вот так всегда. Люди есть люди, и испортил их не только квартирный вопрос, но еще и
неразборчивость в средствах. И жажда наживы, и нечистоплотность. Добровольский тем
временем продолжал:
- Володя пришел к нему в субботу утром, они повздорили, а потом он позвал Гошу к
себе, скорее всего, сказал, что для него есть задание. Володя был главный, понимаешь?
Племянников оделся, спустился в Володину квартиру, и тот его убил. Вероятнее всего,
Володя попросил его захватить с собой уже готовое взрывное устройство, из тех, что
смертники носят на поясе. Думаю, что под каким-то предлогом он заставил
Племянникова его собрать, так, чтобы оно было готово... к работе. Все дальнейшее ты
знаешь. Потом Володя немного остыл и подумал, что, раз уж дом все равно не рухнул, нет
никакого резона исчезать сразу после взрыва, да и подозрительно это - был человек и нет
его. Он решил, что под шумок можно и квартирку продать, пусть вполцены, по дешевке, а
не просто исчезнуть! Он сообщил нам об этом на лестнице, когда все дрались. Я послал
его фото помощнику, и мне пришел ответ, что его давно разыскивают российские власти
и именно за торговлю взрывчатыми веществами. Он был засвечен абсолютно везде, как я
и предполагал. Его арестовали быстро и тихо.
- А Красин-то тут при чем?! - крикнула Олимпиада Владимировна. - Он тоже
террорист?!
- Нет. Он из семьи бывших владельцев этого дома и вбил себе в голову, что здание - его
собственность и, если он отправит на тот свет всех соседей, ему удастся выгодно его
продать. Так выгодно, что он станет миллионером.
- Чушь! - опять закричала Олимпиада. - Чушь, чушь!
- Нет, почему же? По телевизору он каждый день смотрит сюжеты о том, как
владельцам в бывших социалистических странах возвращают их бывшую
капиталистическую собственность. Быть может, он решил, что точно так же сможет ее
вернуть. А может быть, ему кто-то подсказал, да еще довольно настоятельно подсказал.
- Кто мог ему подсказать?!
- Какой-нибудь застройщик, мечтающий получить этот кусок земли. Ведь вашего дома
нет ни на картах, ни в документах. Дом-призрак, и все люди в нем призраки. Ты тоже
призрак. Липа.
- Я не призрак! - с досадой возразила Олимпиада. - Люська призрак, она пропала, а не
я! И я не понимаю, как можно так хладнокровно убивать людей! Ну, ладно террористы,
они все подонки, но Владлен Филиппович ведь не... не...
- Не кто? Не террорист? Не подонок? Я не знаю, кто он, Липа, по своей сути, но он
убийца. Он убил Парамоновых. После взрыва он решил, что пора действовать и...
- Почему именно после взрыва?
- Потому что он хотел представить дело так, будто сумасшедший писатель убивает всех
своих соседей, так как окончательно утратил рассудок из-за своего неопубликованного
романа.
- То есть взрыв не имеет отношения к остальным... убийствам?
- Нет. Не имеет. Взрыв положил им начало, как ты знаешь, - Добровольский
улыбнулся, а кот Василий замер, будто в ожидании чего-то важного, - взрывом открыло
ящик Пандоры, и оттуда вырвались не болезни, а грехи. Все восемьдесят.
- Их всего семь, - возразила Олимпиада.
- По-моему, гораздо больше. Итак, ваша милиция мне не мешала, и я быстро выяснил,
что на крыше, когда упал Парамонов, были валенки, кеды и рифленые ботинки самого
Парамонова. Я подозревал, что это владелец кедов столкнул Парамонова, но потом
передумал.
- Почему?
- Потому что в квартире Племянникова я увидел валенки, и никаких ботинок. Так не
бывает. Хотя бы две пары обуви у человека есть всегда. И я решил, что в ботинках, уже
после смерти Племянникова, ушел тот, кто столкнул Парамонова с крыши и кто наблюдал
за мной. Он тихонько отклеил бумажку, вошел в квартиру, переобулся и спустился вниз.
Это совершенно точно был Красин.
- Ну почему?!
- Липа, во-первых, на лестнице, когда собрались все соседи, он был в плаще, а сейчас
еще очень холодно! Он не мог пойти в плаще на работу, он замерз бы по дороге до смерти,
как наполеоновские солдаты на Смоленской дороге. Он сказал, что пришел с работы, а на
самом деле пришел с крыши, где пробыл всего пять минут. Пока я там лазил, он вернулся
к Племянникову, потому что квартира покойного - это последнее место, где его стали бы
искать. Никто не прячется в опечатанной квартире! А у него были ключи - вы все даете
свои ключи тем соседям, с которыми больше дружите! Ключи, по всей видимости,
остались с незапамятных времен, когда Племянников еще никак не был связан с
террористами и не делал никаких взрывных устройств, а потом слесарь про них просто
позабыл. Красин снял свои валенки, надел ботинки дяди Гоши и спустился вниз. Рядом с
валенками он ставил свой портфель. Помнишь, мы видели странную прямоугольную
отметину на полу?
Липа не помнила отметины, но Добровольскому поверила. Раз говорит, что была,
значит, так и есть!
- Кроме того, Люся сказала, что Красин появился на втором этаже, когда она пряталась
от Ашота в твоей квартире. Ей показалось, что он спускался сверху. Что он там делал,
наверху? Откуда шел? Он шел из квартиры Племянникова после того, как нас там
захлопнул. Все очень просто. Но тут я начал подозревать Ашота и про Красина снова не
подумал. Вернее, я думал, но не так детально, как мне бы хотелось!
- Но все-таки ты догадался.
- Я догадался бы раньше, если бы послушал, что говорит писатель Женя, но я не слушал
его. Поначалу я думал, что он сумасшедший, а потом что он как раз и есть главарь и
начальник дяди Гоши. Я видел его в Шереметьеве, когда в этот раз прилетел в Москву, и
очень хорошо его запомнил. Я был уверен, что его присутствие в аэропорту как-то связано
со мной и с последующими убийствами, а это не так. В аэропорту он "наблюдал жизнь".
- Что он там делал? - оторопело спросила Олимпиада.
- Наблюдал жизнь. - Добровольский усмехнулся. - Это он сам мне так сказал. Искал
типажи и рассматривал калейдоскопы вокзальных сценок. Ему бы не романы, а поэмы
писать! То, что я его видел, меня сбило с толку, я все время думал, как бы все это связать с
моей личной работой, и никак не мог! И не нужно было связывать, а я пытался! Женя с
самого начала завывал, что все дело в романе, а Люся как-то сказала, что Красин его
читал, она сама видела, как Женя давал ему рукопись! А я про роман забыл.
- При чем здесь роман?!
- Там тоже все начинается со взрыва, и именно после взрыва, свидетелем которого
становится бедный инженер, он и решает убить своего квартирного хозяина. Он
сбрасывает его с крыши, но тот чудом остается жив. Тогда он предпринимает попытку его
повесить, но ему что-то мешает. После этого он травит его газом на кухне. Все как у нас.
Даже совпадает, через сколько дней совершается следующее убийство. Красин просто
действовал в полном соответствии с романом, только и всего. Ему не понадобилось
маскировать убийства под самоубийства, ему нужно было лишь слегка подтолкнуть
следствие в направлении романа, и значит, автора. Мол, как в романе, так и в
действительности. Бедный Женя чуть с ума не сошел, решил, что все дело именно в его
"шедевре", что его литературный талант выпустил на свободу всех монстров подсознания,
или как там говорится! То есть он тоже был на крыше, подтверждал свои догадки, и
решил, что Красин и есть посланец ада, или мессия.
- Он что, ненормальный?
Добровольский пожал плечами.
- Да нет. Просто... впечатлительный, как все писатели. Красин под шумок увел у него
роман и подбросил в квартиру Люсиндиной тетки, которую отравил газом. После такой
неопровержимой улики - роман на месте преступления! - не осталось бы никаких
сомнений, что это дело рук сумасшедшего автора! Если бы мы проболтали еще минут
двадцать, тетю твоей подруги уже не откачали бы. Жильцов осталось бы всего ничего, и
вскоре дом принадлежал бы Красину, так он думал! Он собирался продать его какимнибудь
черным застройщикам, решил, что на обеспеченную старость на Карибах ему
хватит, а уж покупатели придумали бы, как оформить документы на дом-призрак. Я
подозревал Олежку, пока не понял, что он просто... не слишком умный мальчик, и еще
Ашота, который пробыл у гадалки всего пять минут. Но Ашоту Парамонова никогда не
открыла бы дверь, а она открыла ее по собственному желанию.
- Господи, - пробормотала Олимпиада. - Господи боже мой! И еще Люська пропала!
- Корсаков мне звонил и спрашивал, как ее найти, - сказал Добровольский. - Ты не
знаешь ее ростовского адреса?
- Откуда?!
И они помолчали.
- Неужели все кончилось? - спросила Олимпиада задумчиво. - Ты уверен?
- Если бы мне не помогала русская полиция, все окончилось бы куда как менее
благополучно! Нас бы точно забрали, когда Красин позвонил в милицию и сказал, что
террористы - это мы.
- А он звонил?
- Конечно. И был удивлен, что лейтенант приехал, а в квартиру Племянникова не
пошел.
Добровольский встал и подошел к окну.
- Весна, - произнес он, - совсем весна. Ты поедешь со мной в Женеву?
- Конечно.
- Вот и отлично.
Все было сказано, и не нужно было других слов, и все закончилось, и больше не
повторится. Грехи - все восемьдесят - опять оказались под замком до той поры, пока ктонибудь,
неосмотрительно или по злому умыслу, не выпустит их на свободу.
Это было похоже на возвращение спартанского воина - Липа когда-то ей читала, - не
со щитом, а на щите. Она тогда не поняла, и Липа ей объяснила.
Воин мог вернуться только победителем или мертвым.
Победителем - значит, со щитом.
Мертвым - значит, на щите.
Она была мертвым воином, щит вывалился из рук. Она так долго и с таким
напряжением держала его, из последних сил держала - и не удержала.
Поражение было таким окончательным и бесповоротным, что иногда она щипала себя
за руку, чтобы проверить, умерла или все-таки еще нет.
Поезд покачивало, колеса стучали успокоительно - ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду, - и в такт
им билось сердце.
Еще совсем недавно Люсинда Окорокова мечтала поехать куда-нибудь на поезде и
ехать долго-долго, далеко-далеко. Где-то виденное или запомненное путешествие это
представля
Закладка в соц.сетях
